1. Повышение хочешь?


— Виктория Александровна, задержитесь на пару минут, — строго и официально просит наш новый генеральный директор.

Я сижу и не шевелюсь.

И не моргаю.

И не дышу.

Смотрю перед собой, сцепив ладони под столешницей.

Этого просто не может быть. наш новый генеральный просто однофамилец того, кто мне тридцать лет сниться в кошмарах.

Да, просто так совпало: одинаковая фамилия, одинаковое имя, одинаковое отчество.

И одинаковый маленький шрам от удара камня на виске. Он едва заметен, но я его вижу.

Главы отделов с вежливыми прощаниями расходятся. Мужчины жмут руку новому генеральному директору, женщины кокетливо улыбаются и обещают удивить его новыми рекордами.

А еще благодарят за то, что он спас нашу компанию от банкротства.

Да лучше бы банкротство и безработица, чем опять сидеть в одном помещении с тем, кто доводил меня до истерик и из-за кого я люто возненавидела школу.

Нет, это всё же не тот Соколов.

Тот Соколов должен был в итоге сгнить в тюрьме или помереть в очередной драке за гаражами.

— Хорошего вам дня, Демьян Аркадьевич, — лучезарно улыбается главная бухгалтерша Золотова Диана Михайловна и исчезает за стеклянной матовой дверью.

В конференц-зале остаемся только я и он: он в кресле у скругленного торца длинного овального стола, а почти напротив. Сижу по левую сторону у дальнего окна.

Во мне просыпается давно забытый страх. Ледяными камешками заполняет желудок до самого горла.

Я чувствую его взгляд на своем профиле. Постукивает пальцами по столешнице и выдает:

— Выдыхай, а то ты сейчас копыта откинешь, Горошкина.

Я медленно поворачиваю лицо к моему мучителю из прошлого и хочу сказать, что нам стоит вернуться к обсуждению рабочих моментов, но Соколов не позволяет мне и слова сказать.

— Горошкина, это же ты? — усмехается новый генеральный директор.

Всё-таки он. Соколов Демьян. Организатор всех жестоких кровавых драк после школы, страх учителей и мой личный палач.

Я так и не знаю чем я провинилась перед ним в конце девятого класса, что в десятом и одиннадцатом он устроил мне самый настоящий ад, о котором я до сих пор со слезами вспоминаю.

Мне так жалко ту испуганную тихую отличницу Горошкину, которой я была, что каждый раз от бессилия перед прошлым становится горько.

Никто меня тогда не защитил от Соколова и его своры.

— Да уж, Горошкина, — хмыкает, — Время тебя совсем не пощадило.

Окидывает меня разочарованным взглядом и вновь смотрит в глаза:

— Почему ни на одной встрече одноклассников не была?

В карих глазах вспыхивают знакомые злые огоньки ненависти.

— У вас будут ко мне вопросы как главному специалисту делопроизводства? — стараюсь говорить спокойно и отстраненно, но когда на носу поправляю очки, пальцы дрожат.

— Уверен, — поддается в мою сторону, — ты сейчас разревёшься и уволишься, Горошкина. Ты такой же нюней и осталась?

— Емельянова, — тихо поправляю я Соколова, — не Горошкина, а Емельянова.

— Только не говори, что тебя такую еще кто-то замуж взял?

Глаза начинает жечь.

Неужели я и в сорок семь лет расплачусь перед мерзавцем Соколовым, которого время тоже коснулось сединой на висках?

Когда он прищуривается в ожидании, то в уголках глаз морщины становятся отчетливее и глубже и из-за этого в нем будто становится еще больше угрозы и опасности.

Да, замуж меня взял милый и скромный парень Емельянов Николай, с которым мы познакомились на втором курсе в библиотеке.

Но он умер. Пять лет назад от лейкоза.

Я — вдова.

Я думала, что пережила смерть мужа, но слова Соколова пробили мой панцирь, и я опять вспомнила моего Коленьку, который оставил меня.

— Демьян Аркадьевич, — медленно проговариваю я и сжимаю кулаки под столешницей до боли в костяшках, — моя личная жизнь…

— Дай угадаю, — Соколову всё равно на мои попытки образумить его, — вышла замуж за какого-нибудь слюнтяя.

Я не разревусь.

И я не сбегу.

И тем более не стану увольняться.

А иначе Соколов будет прав: я осталась всё той же нюней, которую можно опять довести до истерики от скуки и посмеяться.

— Мой муж был достойным человеком…

— Был? — Соколов перебивает меня и хмыкает. — Помер, что ли? Не выдержал такого счастья как ты, Горошкина?

Чудовище. Он как был чудовищем так им и остался.

Годы не воспитали в нём мудрости. Не исправили его жестокость. Не научили сочувствию.

Он всё такой же козёл, которого я всё также хочу бить по голове чем-нибудь тяжелым.

Ненавижу его, и эта ненависть жила со мной все эти годы. Сейчас она опять разгорается с новой силой вместе с обидой, которая вот-вот польется из меня ручейками слёз.

— Пять минут, — Соколов смотрит на массивные наручные часы на запястье, резко одернув манжет белой рубашки с платиновой квадратной запонкой, — ты уже продержалась без слёз, Горошкина, пять минут.

На безымянном пальце вспыхивает золотой искрой кольцо. Вот так сюрприз. Соколов женат?

ЖЕНАТ?!

Серьезно?! Кто-то вышел за него замуж? Или он заставил? Наверное, заставил угрозами и шантажом. Бедная женщина его жена.

Демьян поднимает на меня насмешливый тёмный взгляд:

— Ты удивляешь, Горошкина.

И вот теперь он смеётся, раскачиваясь в кресле. Раньше раскачивался на школьном стуле, а теперь в кожаном кресле.

Только смех стал ниже и с глубокой хрипотцой, которая поднимается будто аж из легких.

— Вопросы ко мне, как к главному специалисту делопроизводства будут?

Соколов резко перестаёт смеяться. Не моргая смотрит на меня исподлобья, и сейчас я могу его сравнить лишь с бешеным бойцовским псом псом за секунду до атаки.

Разорвёт на части.

Этот взгляд меня преследовал в кошмарах все эти годы.

— Повышение хочешь? — неожиданно спрашивает Соколов.





2. ЧТО?!


Я на секунду теряю дар речи.

Я ожидала чего угодно, но не предложение повышения.

— А куда вы денете Варвару Михайловну? — задаю я вопрос.

— Какую еще Варвару Михайловну? — вскидывает бровь Соколов.

— Начальницу отдела делопроизводства, — неуверенно говорю я. — Если мы говорим про мое повышение, то… я, выходит, займу место Варвары Михайловны…

— Господи, Горошкина, ты всё так же мямлишь, — Соколов цыкает и сердито откидывается на спинку кресла и резко повышает голос. — Ты можешь прямо ответить на вопрос?!

Я вздрагиваю, а он опять смеётся. Ему весело. Он опять издевается и ловит от моих неконтролируемых реакций садистское удовольствие.

— Допустим, я хочу повышение, — отвечаю я.

Чёрт!

Он подцепил меня на крючок. Мастерски вынудил принять правила его игры, итог которой я не могу предугадать.

— Как думаешь, что я потребую? — с ухмылкой спрашивает.

И у меня тут же в голове всплывают все эти сюжеты с начальниками и подчиненными, в которых уже на первых страницах творится такое непотребство, что при чтении краснеют даже самые смелые и отвязные женщины.

Короче, я краснею.

Наверное, Соколов этого и добивался, потому что он хмыкает.

— Я думаю, что ты не угадала в своих предположениях, Горошкина, — цыкает Демьян и медленно поднимается из кресла.

Похрустывает шейными позвонками и со вздохом распрямляет плечи:

— Я жду, когда вы проясните ситуацию.

Обходит переговорочный стол, шагает мимо стульев в направлении меня. Походка вальяжная, расслабленная и уверенная. Соколов из тех, кто никогда не суетится и торопится.

Даже из комнаты, охваченной пожаром, он выйдет неспешно и самодовольно, а огонь подождёт, пока Соколов не покинет помещение.

Вот он подходит и резко за спинку разворачивает мой стул в свою сторону. Наклоняется, опершись руками о подлокотники и заглядывает в глаза.

Терпкий густой парфюм с нотками острого мускуса накрывает меня мощной волной. Я задерживаю дыхание.

Лицо Демьяна близко.

Если бы сейчас кто-нибудь зашел, то подумал бы, что босс решил поцеловать подчиненную, но у Соколова никогда таких намерений не было и не будет.

Он всегда нарушал мои личные границы тем своими физическим присутствием.

Дергал за волосы, толкал, когда проходил мимо, зажимал в углу, чтобы налепит жвачку на волосы, душил, если я пыталась дать сдачи, а однажды плюнул мне в лицо и дал звонкую пощечину, когда я попыталась в отчаянии пнуть его между ног.

И это была такая пощечина, что звон в ушах стоял несколько дней.

Тогда я поняла, что давать сдачи себе дороже.

— Помнишь моего отца? — спрашивает он строго и прищуривается.

В его дыхании улавливаю нотки кофе и мятного леденца, и меня опять память отшвыривает, как он нахально чавкал жвачкой мне в лицо и говорил “Чо опять развесила нюни, горошкина? Сопли подбери и домашку мне сделай.”

— Какая же ты тугодумка, Горошкина, — Демьян тяжело вздыхает. — Ладно я повторю вопрос. отца моего помнишь?

— Не особо.

Пару раз отец Демьяна появлялся в школе после кровавых и жестоких драк сына, в которых он бессовестно ломал носы, выбивал зубы и как-то раз в девятом классе помочился на избитого одиннадцатиклассника, который посмел его на перемене толкнул.

Его отец в своих визитах в школу тоже отличался агрессивностью, наглостью и кричал директору, что его сын растёт нормальным мужиков среди соплежуев.

А мать Демьяна… была тихой, незаметной и всегда за сына извинялась, но по итогу Соколов продолжал буйствовать и держать в страхе всю школу.

Его хотели перевести, но его отец явился в последний раз в школу, заперся на несколько часов с директором в кабинете. После вопрос о переводе Соколова Демьяна не поднимался.

Мои одноклассники шёпотом делились, что папа Демьяна устроил пытки директору. Лично я верила.

— У него сегодня юбилей, — Демьян зевает и садится на соседний стул. — Ему будет восемьдесят.

— Поздравляю, — отстраненно заявляю я и смотрю перед собой.

— У него беда с головой, — потягивается. — Причём очень серьезные.

— Я не удивлена, — тихо отвечаю я под нос.

За моим шёпотом следует тишина. Я чувствую на моём профиле пристальный взгляд карих, почти черных глаз.

— А ещё он умирает, — мрачно добавляет Демьян.

Я вздрагиваю и поворачиваю лицо к Соколову. Неужели я сейчас увижу в его глазах человеческую скорбь и страх перед потерей близкого человека, но… нет.

Нет в его злых глазах скорби.

— Он меня уже достал, Горошкина, — кривит губы. — там него уже не мозги, а протухшее желе, но у него сегодня день рождения. Последнее день рождение и моему брату с его тупой женой пришла идея отпраздновать это день рождения в семейном кругу. Порадовать старика…

— А я думаю… что это очень мило… и грустно…

Демьян расплывается в жуткой и зловещей улыбке, от которой по спине прокатывается ледяной озноб. Понимаю, что мне стоило молчать.

Я не моргаю.

— Я так и думал, — он смеется, обнажая белые зубы. — Это же, можно сказать, божье провидение, Горошкина, что в этой шарашке, — он обводит взглядом переговорную и вновь смотрит на меня, — работаешь именно ты.

— Я еще ничего не понимаю, Демьян… — пауза и добавляю его отчество, что очертить наши деловые отношения, — Аркадьевич.

— Сегодня вечером ты сыграешь для моего отца его жену, — он хмыкает, — сыграешь для него мою маму.

Поперхнувшись собственными слюнями, я кашляю и сиплю:

— Что?!





3. Сыночку по корзиночкам


— У вас один типаж тихой и мягкой овцы, — поясняет Соколов Демьян и смотрит на меня не моргает. — А отец сейчас начал по ней скучать. Понимаешь? Никакого юбилея не выйдет, если сегодня рядом не будет его жены. Он будет орать, кидаться едой и требовать, чтобы немедленно привели его Марину. Будут попытки сбежать, но бегать он уже не умеет, поэтому раз за разом он начнёт падать из инвалидного кресла и с матами и угрозами ползти на поиски моей матери.

Я не дышу.

Не моргаю.

Не шевелюсь.

Демьян рассказывает сейчас мне какой-то ужастик с безумным стариком, который лишь перед смертью понял, что любил свою тихую овцу-жену.

Или я опять ошибаюсь?

— А зачем он хочет искать твою маму?

— Чтобы придушить, — Демьян прищуривается, — за то, что посмела сбежать.

— А она сбежала?

— Это официальная версия, Горошкина, — усмехается, а потом резко мрачнеет, — но ты не отвлекайся. Я не хочу опять видеть весь этот цирк и я не хочу, чтобы мои дети и мои внуки, тоже были свидетелем того, как обосратый дед в маразме, обещает всех порешить, если ему не приведут его Мариночку. Это всё же вопрос уважения, Горошкина. Понимаешь?

Я лишь сглатываю.

— Нет, не понимаешь, — разочарованно качает головой. — Вот и мама моя тоже многого не понимала. Я же говорю, — он откидывается, — вы похожи. Ты отлично справишься с этой ролью.

Он серьёзен.

Это не шутка.

Демьян предлагает мне сыграть на юбилее для отца его маму. Это не розыгрыш.

— Это будет моим подарком для папули перед его скорой смертью, — Демьян сидит широко расставив ноги. — Ты же, добрая душа, должна понимать как важно успокоить сердце сумасшедшего старика. Ты подаришь ему… — зловещая пауза, — прощение от жены.

Я всё ещё не могу моргнуть. В горле пересохло, а в кабинете стало будто холоднее.

— Хотя я сам в прощение не верю, — Демьян пожимает плечами, — но хочу себе немного упростить сегодняшний вечер.

— Это какой-то абсурд. А как же другие? Они…

— Я думаю им очень понравится идея порадовать старика, который скоро отойдёт в мир иной. Все хотят свою совесть заткнуть и вину заглушить.

— Это неправильно, — подытоживаю я и бесшумно поднимаюсь, — я не могу.

Чую, что я зря отказываю Соколову Демьяну. Он может сейчас затаить на меня зло и даже если я уволюсь, то я всё равно пожалею.

Не смогу найти работу. Это урод устроит мне травлю уже на профессиональном поприще за то, что не вписалась в его планы подарить отцу вечер с женой, которая по официальной версии сбежала.

А не по официальной?

— Простите, Демьян Аркадьевич… но я не смогу…

Он смотрит на меня снизу вверх, немного прищурившись.

Сейчас, вероятно, он начнёт закидывать меня угрозами и устроит шантаж, ведь он всегда так со мной поступал.

Не дала списать контрольную, то жди потом на голове тарелку горохового супа из столовки.

Но Демьян неожиданно широко улыбается:

— Понял, — улыбка становится еще шире, — найду другую жертвенную овцу на сегодня. Позвоню в театральное агентство. Там за деньги для папули устроят настоящее шоу. Можешь идти.

Я застываю. В сомнении вглядываюсь в глаз Соколово, выискивая в них злую обиду и предостережение, что если я сейчас выйду, то пожалею.

Но ничего не нахожу. Глаза холодные и пустые.

— Правда, могу идти?

— Иди, — кивает.

Осторожно подхватываю с пола мою сумочку. Двигаюсь медленно, будто перед голодным хищником, которого не хочу провоцировать на агрессию и жестокую атаку.

Вешаю сумку на плечо, медленно разворачиваюсь на носках туфель и иду по направлению матовой стеклянной двери.

— Горошкина.

Резко останавливаюсь у двери и оглядываюсь.

Демьян усмехается.

— Всё-таки ты так и осталась Горошкиной, раз так и отзываешься на Горошкину. Никакая ты не Емельянова.

Подловил.

Поджимаю губы, нажимаю на ручку двери и выхожу без прощаний. Несколько шагов. Колени дрожат, ноги почти не держат, а на тело наваливается тяжелая слабость.

Понимаю, что до лифта не дойду, поэтому на выдохе приваливаюсь в коридоре спиной к холодной стене.

Делаю глубокий вдох и закрываю глаза.

Напоминаю себе, что я уже давно не забитая школьница, а взрослая женщина, которая пережила смерть любимого мужа.

В сумочке вибрирует телефон.

Не открывая глаз, лезу внутрь, нащупываю смартфон и через секунду прикладываю его к уху.

Тихо говорю:

— Слушаю.

— Мам, — испуганный голос моего сына Бориса.

Ему двадцать пять и он себя до сих пор ищет в жизни.

Несколько раз поступал в университет. Сначала на архитектора, потом он решил быть юристом, а затем его привлекла сфера программирования.

Мне с ним было тяжело пока его отец болел, а после смерти и похорон я боялась, что сын совсем с катушек слетит.

— Мам…

Я резко распахиваю глаза. Чую в голосе Бориса настоящий и не наигранный страх. Отталкиваюсь от стены спиной и спрашиваю:

— Что случилось?

— Дай сюда, — раздается вместо голоса сына мужской грубый тембр, — привет, мамочка.

— Кто это?

— Тот, кому твой сыночка-корзиночка задолжал, — мрачно отвечает незнакомец. — и твой сыночка-корзиночка сказал, что ты деньги найдёшь.

Из переговорной выходит Соколов и неторопливо проходит мимо. Меня не замечает, смотрит на экран своего смартфона, а там — какая-то блондинка с голыми прелестями.

Провожаю его загнанным взглядом.

— Ну что, мамочка, денюжки найдёшь? Хотя выбора-то у тебя нет, а то получишь сыночку в корзиночке по частям. В одной очень большой корзиночке, а то он у тебя разожрался, свинота.





4. Опытная женщина


Стою в комнате отдыха у кулера с водой и в очередной раз набираю номер сына, но он в очередной раз мне не отвечает.

Холодные руки дрожат, на лбу выступила испарина, и я всё никак не могу выровнять дыхание.

Прячу телефон в карман пиджака и делаю глоток холодной воды из пластикового стаканчика. Вода обжигает ледяным спазмом пищевод.

Во что вляпался мой Борис? Во что?!

— Виктория Александровна!

Резко с хрустом сжимаю стаканчик, и вода выплескивается на пол.

— Виктория Александровна!

Я напряженно оглядываюсь. Ко мне подходит младший менеджер Влада из моего отдела. Улыбается.

Ей двадцать пять, полненькая, хорошенькая блондинка с ангельскими голубыми глазами, курносым носиком и пухлыми губами, которые она сегодня покрыла прозрачным блеском.

— Вот вы где! — щебечет она, тоже подходит к кулеру, выхватывает из стопки новенький ребристый стаканчик из белого пластика, наливает воды на треть и разворачивается ко мне с хитрющей улыбкой. — О чем вы беседовали с нашим новым генеральным директором? Чего хотел от вас этот седой красавчик?

Моего сына обещали по частям сложить в большую корзину, и я буду вынуждена просить помощи у другого чудовища, которого я ненавижу всей мой маленькой и слабой душой.

— Да, так… — отмахиваюсь я, пытаясь придать голосу безразличие. — Ничего интересного. Реструктуризация отдела.

Влада подозрительно прищуривается. Её пухлые губы складываются в обиженную линию.

— А почему он с вами обсуждал реструктуризацию нашего отдела, а не с нашей Варварой Михайловной? — в её голосе проскальзывают ядовитые нотки. — Она ведь у нас начальница отдела, не вы… Хотя вы давном етите на её место… Верно?

— Демьян Александрович это обсудит и с Варварой Михайловной, — терпеливо вздыхаю я.

Выкидываю пустой стаканчик в урну под раковиной. Пластик глухо стукает о металлическое дно. Хочу выйти, но любопытная и наглая Влада хватает меня за предплечье. Её пальцы цепкие и теплые.

Она подается вперед, и я чувствую терпковатый запах её духов.

— Ну скажите же, — переходит на восторженный шепот, — красавчик, да? — она расплывается в хищной, голодной улыбке. — Он такой… такой… матерый мужик… Аж мурашки…

— Влада, староват он для тебя, — тихо отвечаю я, пытаясь высвободить руку. — Он тебе в отцы годится.

— Ну и что? — Влада не теряется, её ничего совершенно не смущаетв моих словах. — Да и зрелые мужики, такие как наш Демьян Аркадьевич, — она подмигивает мне, словно мы заговорщицы, — как хорошее, дорогое, выдержанное вино. И со мной все девочки согласны, все на него глаз положили.

Она издает короткий смешок, делает новый глоток воды, смеется и прикрывает пухлой рукой губы.

— Лишь бы не передрались мы, — игриво добавляет она, блестя глазами.

Я смотрю на неё и проваливаюсь в прошлое. В школе все девчонки тащились от Соколова Демьяна: и в нашем классе, и в параллельном, и в младших классах.

Даже ходили слухи, что молодая учительница рисования была в него влюблена, когда мы заканчивали одиннадцатый класс.

А я его боялась. Боялась до дрожи в коленях, до ледяного пота на спине. Он был жестоким монстром, который унижал меня пощечинами, плевками в лицо, подножками и глумливым смехом.

— Жаль только, что женат, — говорю я, надеясь остудить пыл Влады. — Неужели никто из вас не приметил кольцо на пальце?

Влада замирает с поднесенным ко рту стаканчиком. В её ангельских глазах вспыхивает неподдельное разочарование, а затем она медленно и недоверчиво моргает и как-то вся сникает.

Влада вздыхает, залпом выпивает остатки воды, зло сминает стаканчик и швыряет в мусорку. Промахивается. Стаканчик падает на пол. Влада даже не наклоняется.

— А чего ты хотела? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Мужики в его возрасте обычно женаты.

Влада оглядывается на меня через плечо. Её взгляд скользит по моему лицу, задерживается на глазах.

— А ты смотри-ка, всё успела разглядеть, — тянет она с какой-то новой, изучающей интонацией. — Знаете, куда смотреть, да? Какая опытная женщина…

Я пожимаю плечами и выхожу из комнаты отдыха.

Иду по коридору. Ноги ватные, внутри противная пустота и страх, который выедает все остальные чувства. Кусаю губы до боли, щелкаю суставами пальцев.

Единственный, кто мне сейчас может помочь… это Демьян. Мысль дикая, абсурдная. Мой личный палач должен стать моим спасителем.

Меня предупредили, чтобы я даже не думала обращаться в полицию, а то моему сыну отрежут сначала уши, а потом пальцы.

Лифт поднимается медленно, с противным гудением. На табло загорается пятнадцатый этаж. Двери бесшумно разъезжаются, и я попадаю в пустую приемную.

Растерянно оглядываюсь по сторонам в поисках Лизы. Но нигде её не нахожу. Стол секретаря пуст, монитор погашен.

Делаю шаг.

И слышу, как из-за приоткрытой двери кабинета Демьяна доносится приглушенный и смущенный смех Лизы.

— Демьян Аркадьевич, пустите… Мне надо вернуться…

— Ох, если бы я знал, что здесь такая девочка работает… — низко рычит ей в ответ Демьян с бархатистыми нотками, — то я бы раньше купил эту богадельню… Так, Лизонька, — урчит он, как большой сытый кот, — покажи, что у тебя под блузочкой. Не стесняйся, малая, кусаться не буду… может быть…

Лиза опять смеется, а потом следует сдавленный и чуть удивленный стон.

Похоже, Демьян её всё же укусил.

Мне бы уйти. Дождаться, когда Демьян «покусает» и «полижет» Лизу во всех местах.

Я не могу ждать. Там моему сынку готовятся уши отрезать с пальцами.

Решительно шагаю к приоткрытой двери и одним возмущенным рывком распахиваю её настежь.

На выдохе громко говорю:

— Демьян Аркадьевич! Мы должны вернуться к нашему… рабочему разговору!





5. Мой сын в беде…


Лиза сидит на коленях у Демьяна.

Верхние пуговицы её блузки расстёгнуты, и я вижу край кружевного бюстгальтера. Её волосы растрёпаныю. Нюдовая помада на её губах безнадёжно смазана, контур поплыл, и я понимаю, что Демьян успел её засосал. Смачно, глубоко, по-хозяйски.

Его правая рука скрыта под тканью блузки, и я вижу, как очертания его пальцев жадно и крепко сжимают правое “яблочко” Лизы.

Вторая рука Демьяна спокойно и тяжело покоится на её бедре.

Господи.

Этот козёл не изменился. Совсем.

Сколько раз в школе я заставала его за тем же самым? Десятки раз. Он зажимал девчонок в пустых классах, в раздевалке, библиотеке, под лестницей…

И после таких случайных встреч мне всегда крупно прилетало.

Потому что я, как он сам выражался, портила ему весь кайф своей унылой рожей.

Я смотрю на него и сжимаю холодную металлическую ручку двери. В висках пульсирует кровь.

Он медленно переводит на меня взгляд. Тяжёлый, тёмный. Веки чуть прищурены, ноздри раздуваются, а уголки губ дёргаются в едва сдерживаемой ярости.

Лиза вздрагивает, чувствуя мой взгляд. Она пытается приподняться с колен босса, дёргается в сторону, но Демьян одним резким движением возвращает её на место. Его рука уже не лежит на бедре, а сжимает его.

— Я тебя не отпускал, — глухо, почти рычит он, глядя при этом прямо на меня.

Лиза замирает. Её лицо вспыхивает густым, болезненным румянцем, она отворачивается, пряча глаза, и я вижу, как дрожат её ресницы.

— Горошкина, — медленно, по слогам выплёвывает он мою фамилию, и его взгляд становится абсолютно пустым и холодным. — Закрой дверь с той стороны. Ты отвлекаешь меня от обсуждения с моим новым секретарём о её прямых обязанностях.

— Но ведь Емельянова...

Демьян прищуривается ещё сильнее, на скулах играют желваки, и он цедит сквозь крепко стиснутые зубы, не сводя с меня глаз:

— Для меня она всегда будет Горошкиной.

От его слов по моим плечам, груди, спине бегут холодные мурашки и оставляют после себя липкий озноб. Я сглатываю вязкую слюну.

Я почти готова бежать. Прямо сейчас. Не оборачиваясь. Если я для него навсегда останусь Горошкиной... то бедная я, но мой сын в большой беде.

Я делаю шаг вперёд, захожу в кабинет и закрываю за собой дверь.

— Я никуда не уйду, — говорю тихо, но твёрдо, глядя прямо в потемневшие глаза Демьяна. В горле моментально пересыхает. — Это вопрос жизни и смерти.

Демьян смотрит на меня несколько секунд. Потом он медленно, с ленивой грацией вытягивает руку из декольте Лизы. Та вздрагивает, торопливо, трясущимися пальцами начинает застёгивать пуговицы. Демьян собственнически хлопает её по бедру и заглядывает в её раскрасневшееся, смущённое лицо.

— Сбегай, милая, сделай мне кофе.

Лиза торопливо кивает, вскакивает с его колен и на носочках, суетливо поправляя узкую юбку на бёдрах, бежит к двери. На бегу она кидает на меня быстрый взгляд и закусывает губу.

Мы остаёмся одни.

Демьян вальяжно откидывается на спинку кожаного кресла и неторопливо ноги на полированную столешницу.

— У тебя пять минут на вопрос жизни и смерти, — говорит он, поигрывая запонкой из белого золта на манжете. — Даже любопытно, что у тебя стряслось, Горошкина, за эти полчаса.

Я делаю шаг к его столу, и моя решительность даёт трещину. Голос мой вздрагивает, предательски срываясь на сиплый шёпот.

— Мне... мне не нужно повышение. — Я сглатываю, — мне нужны деньги.

— Как тривиально, Горошкина, — он недовольно кривится, — деньги всем нужны…

Поможет ли он мне?

Не знаю, но кредит мне не одобрят, ведь после смерти моего мужа я по уши в долгах. Я хотела спасти Николая, но иногда даже деньги бессильны перед жестокой смертью.

— Мой сын в беде…

— Господи, ты ещё и сына родила, — Демьян вскидывает бровь, — Горошкина, даже думать не хочу, кто у тебя там в итоге получился…

Меня начинает тошнить.

Но мне не к кому идти. Не к кому.

Проклятье! В мою жизнь опять вернулся страх и липкая беспомощность.

— И сколько? — коротко спрашивает Демьян.

— Десять… десять миллионов рублей…





6. Я пришла к самому дьяволу


— Десять миллионов? — спокойно переспрашивает Демьян.

А мне от его спокойствия становится ещё страшнее. Если Соколов не удивляется, то дело — дрянь.

Я медленно киваю. Мне кажется, что от перенапряжения даже хрустят мои шейные позвонки.

Демьян продолжает раскачиваться в кожаном кресле. Он не сводит с меня тяжёлого и изучающего взгляда.

В его карих глазах горят дьявольские искорки, и я не могу понять — смеётся он надо мной или прикидывает, как выгоднее использовать моё отчаяние.

Мне в его кабинете жутко неуютно.

Белые стены, белая мебель, белый кожаный диван у стены.

Даже стеллажи с папками — и те белые, матовые. Ни одной лишней детали, ни одной фотографии на столе, ни одного сувенира. Только ноутбук.

Мне кажется, что я попала в операционную или в морг и Демьян отлично в этот холодный интерьер вписался.

Демьян резко подаётся в мою сторону и встаёт. Кресло скрипит.

Я дёргаюсь всем телом и отступаю на шаг назад.

Демьян коротко и презрително хмыкает.

Выходит из-за стола и начинает расхаживать вокруг меня. Медленно, вальяжно, заложив руки в карманы идеально сидящих брюк.

Я чувствую его взгляд кожей: он разглядывает меня с головы до ног, будто какую-то рабыню на невольничьем рынке. Оценивает товар. Прикидывает цену.

— Наличными запросили? — спрашивает он, останавливаясь у меня за спиной.

Я торопливо качаю головой. Оглядываюсь через плечо. Он стоит в полуметре от меня и прищуривается. Я почти не дышу.

— Мне дали инструкцию, — с усилием выталкиваю я воздух из лёгких.

Лезу трясущимися пальцами в карман пиджака. Выуживаю мятый, сложенный вчетверо листочек. Протягиваю его Демьяну. Рука дрожит в воздухе, и я ненавижу себя за эту дрожь.

Он же всё видит и наслаждается каждой секундой моего страха и обречённости.

— Несколько криптосчето, — говорю сипло, не узнавая собственный голос. — Заппросили сумму частями на разные счета.

Демьян выхватывает листок из моих пальцев. Бумага тихо шуршит, когда он раскрывает её. Он недовольно и коротко выдыхает

Он делает ещё один шаг ко мне.

Я неосознанно, машинально пячусь от него к столу. Демьян поднимает взгляд от бумажки. Несколько секунд испытующе смотрит на меня исподлобья.

А потом скалится в улыбке:

— Боишься, Горошкина?

Я не осознаю своих реакций. Просто коротко киваю и замираю.

— Это ты правильно делаешь, — скалится он ещё шире. Мне кажется, что сейчас он вопьётся мне в горло, как голодный вампир. — Всё-таки в школе я тебя научил страху, да?

— Научил, Демьян, — едва слышно признаюсь я.

И прикусываю язык. Отвожу взгляд.

Я назвала его только по имени без отчества и вышло слишком интимно, слишком покорно… слишком по-горошкински.

В ушах шумит кровь.

Демьян ещё несколько секунд изучает моё лицо. Я чувствую его липкий и осязаемый взгляд на своих щеках, на губах, на шее. Потом он возвращается к инстуркции, которую я торопливо записала со слов незнакомца, обещавшего убить моего сына.

— Ох уж эти технологии, — вздыхает он и складывает листок обратно вчетверо. — Напридумывали всякого дерьма лишнего… Раньше в сумках возили выкупы, а сейчас… крипта…

Я смотрю на его руки. Крупные, сильные, с коротко подстриженными ногтями и четкими суставами. На фалангах растут седые волоски.

— В театральном агентстве за то, чтобы сыграть мою мамулю перед моим папулей в маразме, — Демьян прячет инструкцию в карман брюк. — Просят за три часа пятьдесят тысяч.

Я перевожу на него отчаянный взгляд.

— За три пятьдесят тысяч, — повторяет он и расплывается в жуткой, надменной улыбке. — И я уверен, что если я накину несчатсной актрисульке ещё тысяч пятьдесят, то она согласится даже переспать с моим отцом. Итого, — он клонит голову немного набок, — за подарок папуле с расширенными услугами — сто тысяч.

Усмехается невесело и разочарованно.

— А ты, — он вновь подаётся в мою сторону, и его лицо теперь очень близко к моему, — ты, Горошкина, себя оценила в десять мультов.

Я вижу каждую тонкую морщинку в уголках его глаз, каждую пору на лбу.

— Вот это у тебя самомнение, Горошкина, — он издаёт короткий смешок. — Вроде бы скромница и серая мышь в уродливых очёчках, а запросы…

— Демьян, — всхлипываю я обречённо и перебиваю его. Глаза начинает жечь, но слёз нет. — Они его убьют. У тебя же у самого дети есть и внуки.

Демьян кривится, словно я сказала какую-то глупость.

— Мои дети знают, — выдыхает он мне прямо в лицо. Я чувствую тепло его дыхания, и меня подташнивает от запаха ментола. — Что если они встрянут в подобную историю, то я их потом сам расчленю и скормлю бездомным собакам. Мои дети знают, что вот так меня позорить нельзя.

— Мне больше не к кому обратиться, Демьян, — шепчу я сипло. Голос срывается, превращаясь в хрип. — Я пришла к самому дьяволу.

О резко отстраняется. Отходит на несколько шагов и встаёт у панорамного окна, за которым грустит пасмурный день.

Демьян стоит, сунув руки в карманы брюк, и задумчиво смотрит поверх высоток. Свет из окна падает на его профиль, очерчивает резкую линию челюсти, тени под скулами и глазами, седину на висках.

Слишком опасно он затих. Понимаю, что я серьёзно встряла со своей просьбой помочь мне с деньгами.

— Демьян, — повторяю я его имя как заклинание.

Как молитву. Как проклятие. Как предсмертное последнее слово.

— На колени, — коротко приказывает он и даже не смотрит на меня. — Повторять не буду.





7. Утомила меня


скатываются две крупные горячие слезы унижения.

Во мне не осталось ни капли гордости.

Я прекрасно знала, что Демьян за десять миллионов будет унижать и давить меня. Знала и все равно пришла. Так что, нечего удивляться его приказу.

Демьян стоит у окна и продолжает смотреть на пасмурное небо. Спина прямая, руки в карманах. Даже не оборачивается.

Делаю глубокий вдох и выдох, а затем медленно опускаюсь на колени.

Сначала опираюсь на правое колено. Потом опускаю левое, а Демьян так на меня и не смотрит.

Молчу. Смотрю на его широкую прямую спину и жду приговора. Ниже падать мне некуда.

Оказывается, в школе я не достигла дна. Достигла дна я сейчас спустя тридцать лет. Он добился своего. Окончательно лишил меня достоинства.

По лицу катятся новые слезы, и Демьян наконец оглядывается. Хмурится и выдерживает паузу в несколько бесконечных секунд, наслаждаясь моим унижением. Я вижу это в его глазах, в том, как чуть дрогнули ноздри, как приподнялся уголок рта.

А затем неторопливо подходит. Останавливается в шаге от меня.

Я смотрю на его туфли. Черные, дорогие, с отполированным носком. На них нет ни пылинки.

— На меня смотри, — следует тихий приказ.

Я сглатываю и медленно поднимаю лицо.

Наши взгляды встречаются.

Демьян криво усмехается левым уголком рта. Прищуривается, как тогда, в школе, перед тем, как толкнуть в стену и сказать, что я шмара позорная.

— А теперь умоляй меня, Горошкина.

Я знала, что иду просить помощь у дьявола. Знала.

Выдыхаю через нос и дрожащим голосом говорю:

— Я умоляю тебя, Демьян...

Не моргаю и взгляда не отвожу.

— Спаси моего сына.

И в этот момент дверь в кабинет открывается. Лиза заходит с подносом в руках. На подносе дымится чашка кофе, запах которого заполняет кабинет. Она замирает на пороге, настороженно смотрит в мою сторону.

Я не дергаюсь. Не пытаюсь встать, ведь уже поздно дергаться и поздно прятаться.

Лиза переводит взгляд на Демьяна, потом опять на меня. Ее пухлые губы приоткрываются. Глаза расширяются.

— Неси сюда, — властным жестом Демьян подзывает ее к себе.

Он не сводит с меня взгляда.

Лиза на носочках, тихо на цыпочках подплывает к нему. Я слышу только легкий шелест ее юбки. Она вновь кидает на меня растерянный и испуганный взгляд и протягивает поднос Демьяну.

Тот ловко подхватывает чашку за фарфоровое ушко. Делает глоток кофе, продолжая внимательно вглядываться в мои глаза.

Лиза задерживается на секунду, а затем так же бесшумно исчезает за дверью. Она своей женской чуйкой понимает: сейчас лучше не вклиниваться между нами.

Но я знаю, что теперь по офису пойдут слухи. Лиза не сможет сдержать язык. Конечно, воспользуется этой ситуацией, чтобы мне отомстить за то, что я застукала ее на коленях Демьяна.

Мне все равно.

— Запомни этот момент, Горошкина, — Демьян делает еще глоток кофе. — И вспомни о нем, когда увидишь сына.

Он вальяжно проходит к столу, опускается в кресло. Откидывается на спинку, закидывает ногу на ногу. Чашка в его руке кажется игрушечной. Она слишком маленькая для его крупных ладоней.

Я закрываю глаза.

— Денег я тебе не дам.

Я распахиваю глаза. Возмущенно смотрю на него и не могу ни слова сказать. Только задыхаюсь.

— Я в игры с шантажом не играю, — поясняет он строго. — Я найду твоего сына. И найду того, кто решил поиграть в мамкиных гангстеров. Найду. Но ни копейки не дам.

Он прищуривается с хищной угрозой.

— Я не тот, кто разбрасывается деньгами.

Я поднимаюсь на ноги

Ноги затекли, колени ноют. Движение выходит неловким, дерганым. Когда делаю разъяренный шаг, то спотыкаюсь о собственные туфли, но не падаю. Ловлю равновесие в последний момент.

Хоть за это спасибо.

— Должны же быть хоть какие-то границы твоего козлячества! — рявкаю я на Демьяна, забыв, кто он такой. Забыв все. Забыв, что нас связывает. Забыв страх.

— Я тебе сказал. Я найду твоего сына.

Демьян со стуком отставляет чашку на стол,но не рассчитывает силу. Часть кофе выплескивается через край. Темная жидкость растекается по белой столешнице.

Я понимаю: он в сильном гневе.

— Найди живым, — выдыхаю я судорожно, вглядываясь в его черные глаза. Воздух застревает в горле. — Ты должен найти его живым.

— Я найду его живым, — Демьян кивает.

— И невредимым, — шепчу я.

Демьян не сводит с меня глаз.

— Найду целым и невредимым. Обвяжу ленточкой и вручу тебе в твои заботливые ручки.

На меня резко накатывает волна слабости.

Такая сильная, что ведет в сторону. Пол уходит из-под ног. Я пошатываюсь, отступаю, отворачиваюсь от Демьяна и закрываю нижнюю часть лица дрожащей ладонью.

— А ты готовься, Горошкина, радовать сегодня вечером моего отца-маразматика, — Демьян недовольно вздыхает. — Я попрошу жену, чтобы приехала и ввела тебя в курс дела.

Застываю. Резко оборачиваюсь.

— Жену?

— Именно, — Демьян равнодушно и отстраненно кивает. — Она тебя подготовит к сегодняшнему вечеру. — А теперь иди. Ты меня утомила.

Я стою. Ноги не слушаются.

— Иди, Горошкина, — повторяет он жестче.

Я делаю шаг к двери.

— И позови Лизу обратно, — безразлично говорит мне в спину. — Мы с ней не закончили.





8. Безупречная


Варвара Михайловна, начальница отдела, что-то бубнит себе под нос, перебирая бумаги. Влада красит губы перед маленьким зеркальцем, то и дело бросая на меня колючие взгляды.

Остальные сотрудники отдела делают вид, что работают. Кто-то шелестит отчётами, кто-то клацает мышкой и грустно смотрит в экран.

Я вдруг отчётливо слышу чёткий и беспощадный звук каблуков за дверью нашего кабинета. Это зловещее цоканье приближается.

Я замираю.

Дверь в наш отдел распахивается без стука и входит она… жена Демьяна.

Я понимаю это сразу без лишних вариантов и без сомнений.

Она входит так, будто это не отдел делопроизводства средней руки, а её личная гостиная.

Будто она здесь хозяйка. Владелица. Императрица. Римская рабовладелица, заглянувшая проверить своих рабов.

В нашем кабинете мгновенно становится тесно. Воздух будто густеет от её присутствия.

Она останавливается на пороге. Медленно, по-хозяйски окидывает помещение взглядом. Скользит глазами по моим коллегам, по стопкам бумаг, по пыльным фикусам на подоконниках. Брезгливо кривит губы.

И я не могу отвести от неё взгляд.

Она потрясающая. Нет, не так… Она — безупречная.

Светлые, пшеничные волосы собраны в тугой, идеально гладкий пучок на затылке. Ни одного выбившегося локона, ни одной неровности, ни одной торчаще волосинки. Лицо с правильными, чёткими пропорциями: точеный нос, высокие скулы, чёткая линия челюсти. Ни единого изъяна на коже.

Тон — едва заметный, будто его и нет, только подчёркивает естественную бархатистость кожи. Ресницы чуть тронуты тушью.

Глаза — серые и абсолютно равнодушные.

На ней строгий, но очень женственный брючный костюм цвета темный беж. Пиджак с широкими, чуть завышенными плечиками сидит идеально, подчёркивая тонкую талию. Рукава небрежно закатаны, открывая изящные запястья. На правом надет внушительный золотой браслет-цепь.

Он тяжёлый, массивный, но на её руке смотрится изысканным украшением, а не кандалами.

Она делает несколько шагов вглубь кабинета.

Каблуки её туфель вновь отбивают четкий стук.

Наш отдел замирает.

Сотрудники переглядываются в полном недоумении. Кто-то перестаёт дышать. Влада застыла с открытым тюбиком помады. Варвара Михайловна замирает за своим столом в конце кабинета.

Гостья останавливается ровно посередине кабинета. Делает зловещую паузу, обводя всех ледяным взглядом и строго командует:

— Все немедленно встали и вышли.

Тишина.

Никто не шевелится.

Она вновь медленно и внимательно проходит взглядом по лицам сотрудников.

— Кроме... — она делает паузу и чеканит, — Горошкиной. Кто из вас Горошкина?

Наташа, одна из наших менеджеров, тихо, растерянно шепчет:

— У нас нет Горошкиной...

Её взгляд продолжает скользить по лицам и вдруг наши глаза встречаются.

— Я Горошкина, — говорю с напряжением в голосе. — В девичестве.

Она смотрит на меня ещё несколько секунд. Оценивает.

— Ну вот, — она переводит взгляд на остальных и делает небрежный жест рукой, будто отгоняет мух. — Все, кроме тебя, быстро вышли. В темпе.

Варвара Михайловна привстаёт со своего места. Её лицо наливается румянцем гнева. Она строго щурится на гостью:

— А вы, простите, кто?

Жена демьяна делает ещё несколько медленных, грациозных шагов. Поворачивается к Варваре Михайловне. Смотрит на неё сверху вниз.

— Я, милочка, — в её голосе проскальзывают нескрываемые нотки презрения к Варваре Миахйловне, — жена вашего нового генерального директора.

Варвара Михайловна открывает рот, но гостья не даёт ей и слова сказать. Она поднимает изысканный, ухоженный палец и грозит им моей начальнице.

— И я не советую со мной сейчас спорить и действовать мне на нервы. Я такое не прощаю.

Повисает тяжёлая пауза.

Варвара Михайловна багровеет ещё сильнее. Я вижу, как у неё дёргается глаз. Она хватает со стола папку, сжимает её так, что бумаги жалобно хрустят.

— Не, ну это уже совсем хамство, — бурчит она себе под нос, но достаточно громко, чтобы все слышали. Она распрямляется во весь свой невеликий рост. Бросает злой, испепеляющий взгляд в мою сторону.

— То сначала меня подсидеть хотят и с этим самым генеральным директором секретничают против меня, — шипит она, — а теперь из моего же отдела меня и выгоняют!

Она торопливо семенит к выходу, на ходу одёргивая ворот своей цветастой блузки. Остальные сотрудники молча, как нашкодившие школьники, встают из-за столов и покорно тянутся за начальницей.

Влада на выходе тайком оборачивается на жену Демьяна. В её взгляде вспыхивает зависть и восхищение.

Дверь закрывается. Мы остаёмся одни с той, кто родила демьяну детей..

— Что же, давай посмотрим на тебя, — говорит она с негодующей усталостью.





9. Сюрприз


Сижу, молчу и не спускаю взгляда с жены Демьяна. Пытаюсь прочитать её, что за человек передо мной. По её внешнему виду, по её ауре, по этой королевской я делаю неутешительные выводы.

Ко мне заявилась не добрая, милая женщина, с которой я могла бы подружиться за чашкой чая. Ко мне явилась высокомерная, холодная стерва, которая, вероятно, за всю свою сознательную жизнь сожрала не одного врага.

Хотя чему я удивляюсь?

Только такая могла выжить рядом с Демьяном. Только такая могла сохранить разум и твёрдую память будучи в браке с моральным инвалидом.

Как говорится, в волчьей стае выживают только волки.

Жена демьяна делает несколько уверенных шагов к моему столу. Останавливается. Окидывает меня изучающим, пристальным взглядом. С головы до ног. Медленно, будто я экспонат в музее. она тоже сейчас читает меня и тоже, наверное, делает неутешительные для себя выводы.

Она скрещивает руки на груди. Поджимает губы. Несколько секунд молчит и приказывает:

— Поднимись, будь добра. Хочу на тебя посмотреть со всех сторон.

Для убедительности она делает ленивый, небрежный жест ладонью, показывая, что я должна встать и покрутиться. Золотой браслет на ее запястье красиво играет желтыми переливами.

Во мне закипает глухое раздражение, но я его сглатываю. Напоминаю себе: она жена Демьяна и она пришла помочь мне сегодня спасти сына.

— Меня зовут Вика, — говорю я, поднимаясь на ноги.

Она щурится и снисходительно хмыкает.

— Вот честно, — мне глубоко фиолетово, как тебя зовут. Да и сегодня ты для меня не Вика, а Марина. И даже... — она криво усмехается, — мама.

Я выхожу из-за стола. Встаю перед ней. Медленно, чувствуя себя полной дурой, поворачиваюсь вокруг своей оси.

Она смотрит. Оценивает и молчит.

Я заканчиваю оборот и вновь смотрю в её равнодушные серые глаза.

— Если я для вас сегодня мама, — тихо спрашиваю я, — то мне бы, наверное, стоило знать, кто вы для меня.

Она медленно, с лёгким недовольством моргает.

— Дашуля, — цедит она сквозь зубы. — Я для Марины была Дашулей.

В её глазах на мгновение вспыхивает резкое отвращение, которое чувствую кожей.

— А Демьян Аркадьевич? — решаюсь спросить я тихо. — Кем он для мамы был?

— Демьян Аркадьевич, — она усмехается, и в этой усмешке проскальзывает женская ревность, — был для неё Чертёнком.

Я недоверчиво пересматриваю:

— Чертёнок? Так его называла мама?

— Да.

Она медленно кивает, не сводя с меня внимательного взгляда.

— Чёртёнок и Дёмушка, — добавляет она. И поднимает указательный палец вверх. — Но важно… Дёмушкой он был только в те моменты, когда она злилась на него или обижалась.

Я мысленно примеряю эти ласковое “Чертёнок” и “Дёмушка” к тому чудовищу, которое тридцать лет назад плевало мне в лицо и давало пощёчины. К тому, кто сегодня приказал мне встать на колени.

Хотя...

Я прикусываю губу и отвожу взгляд. Я тоже грешила ласковыми прозвищами для сына. Боренька. Боська. Мой маленький зайчик, сыночек… А сыночек встрял в какую-то криминальную историю.

— Там ещё будет Глебушка и Адамушка, — устало вздыхает Дарья.

Я вопросительно смотрю на неё.

— Младшие братья Демьяна, — поясняет она. — Глеб и Адам.

Точно. У Демьяна же было два младших брата, но я мало что о них слышала и знала. Глеб вроде учился на класс младше нас, а Адам ходил в другую школу.

— Поняла? — Дарья смотрит на меня испытующе.

— Да, — киваю я.

Она неторопливо обходит меня по кругу. Вновь встаёт напротив. Протягивает руку к моему лицу и бесцеремонно снимает очки.

Я промаргиваюсь, жмурюсь от непривычки, а потом открываю глаза.

Жена Демьяна приближает своё идеальное лицо к моему. Её глаза сканируют каждую мою чёрточку, каждую морщинку, каждую пору на лице.

— Есть что-то общее с Мариной, — задумчиво хмыкает она. — Не скажу, что внешне вы похожи. Но... — она прищуривается, — настроение от тебя похожее. Как от Марины.

Она возвращает мне очки. Я нацепляю их обратно, чувствуя себя голой без них.

Дарья постукивает пальцем по подбородку, продолжая разглядывать меня.

— Знаешь, — говорит она задумчиво, — я таких женщин не особо люблю.

Она прищуривается. И выдаёт:

— Марину хоть и все считали милой и ласковой дурочкой, — её голос становится чуть тише, интимнее, — но дурочкой она никогда не была.

Пауза.

— Марина была та ещё стерва.

Она цыкает и безо всякого стеснения, выдвигает из-за соседнего стола крутящееся кресло. Плюхается в него. Закидывает ногу на ногу и смотрит на меня снизу вверх, презрительно и оценивающе.

— Милая, добрая, слезливая, — Дарья расплывается в зловещей улыбке, — а вертела Аркадием направо и налево.

Она делает паузу, смакуя следующую фразу:

— Милая наивная овечка женила на себе льва.

Я молчу. Перевариваю информацию.

— Ну... — мой голос звучит неуверенно даже для меня самой, — может быть, он её заставил? Вынудил?

Дарья холодно смеётся.

— Да я тебя умоляю, — отмахивается она. — Такие мужчины, как Аркадий, прекрасно знают, на каких женщинах выгодно жениться. И прекрасно осознают, какие женщины укрепят их семью и благополучие.

Она качает головой. Серьёзно, без тени улыбки.

— Нет. Аркадий не заставлял Марину быть его женой.

Она кривится. В её голосе проскальзывают неприязненные нотки:

— Но она мастерски играла бедную и жертвенную овцу, которую все кругом обижали.

Цокает языком.

— А потом и вовсе сбежала. Десять лет назад.

Она неодобрительно поджимает губы.

— Сбежала в тот момент, когда Аркадий был особенно слаб и уязвим. Когда ему врачи поставили нехороший диагноз. И смысл этого побега на старости лет? Напоследок решила подгадить мужу и детям и вновь быть бедной несчастной. И если никто не понял этого, то цель была одна, — она мрачно прищуривается, — рассорить сыновей с отцом. Наказать его, унизить…

Я слушаю и у меня начинают волосы шевелиться от этой семейки.

Я замираю.

— У них, конечно, были своеобразные отношения, — Дарья вздыхает и начинает медленно покачиваться в кресле.

Туда-сюда. Туда-сюда.

Я возвращаюсь за свой стол, сажусь. Открываю ежедневник и машинально рисую на полях какую-то схему “Доминант-жертва-месть”.

— Попробую объяснить, — говорит Дарья.

Я поднимаю напряжённый взгляд и задерживаю дыхание.

— Аркадий, конечно, в маразме, — она чеканит слова, будто читает лекцию, — но он скучает не просто по бабе-мямле рядом. Он скучает по этим извращенным токсичным отношениям, где он через унижение и власть сам приходит к подчинению женщине.

Я едва слышно, растерянно выдыхаю:

— Всё очень сложно и запутано.

— Ну, элементарно, моя дорогая, — фыркает Даша. — В громкой ссоре раз в месяц придушил, накричал, дал пощечину… она испугалась, расплакалась, убежала, а потом он, например, ночью, когда она заснула, сидит перед кроватью на коленях и целует ее ладони.

— Я… не знаю, что сказать… кроме того, что это страшно…

— Марине нравилась эта игра, — Даша прищуривается, — она прожила с Аркадием до шестидесяти пяти лет.

— Но в шестьдесят пять лет сбежала? — сглатываю я и вспоминаю слова Демьяна, — по официальной версии, а не по официальной?

— Есть только версия о том, что Марина сбежала, — строго отрезает Дарья. — Поняла.

Мне остается только кивнуть. Закрываю ежедневник. Дарья вдруг резко распрямляется в кресле. Смотрит на меня напряжённо, прищурившись.

— Значит, Горошкина в девичестве... — тянет она задумчиво. — Что-то знакомое...

И вдруг её глаза расширяются.

— Ты что, — она не моргает, — его одноклассница?

Я молчу дальше.

— Да, — она медленно кивает собственным мыслям. — В школьном альбоме Демьяна... да-да...

Она прищуривается ещё сильнее, и мне становится морозно.

— Это твоя фотография на школьной виньетке была зачеркнута...

В её взгляде вспыхивает холодное предостережение и жгучее подозрение.

— Вот так сюрприз, — выдыхает она.





10. Жуть


И вновь я в переговорной.

Только теперь я сижу во главе длинного стола. Стеклянная столешница холодит локти, а кресло кажется слишком глубоким и неудобным.

Рядом со мной стоит Дарья. От нее пахнет холодной роскошью: свежий ландыш и тонкие нотки влажного камня.

Её отстранённый взгляд устремлен на мужчину, который сидит по левую сторону от меня.

Он почти копия Демьяна. Почти.

Тот же разворот плеч, та же массивная фигура в идеально сидящем пиджаке, но лицо чуть мягче: овал плавный и спокойный.

В нём нет той хищной, звериной заточенности, которая есть в Демьяне. Он красивый, и эта красота флегматичная и породистая. Седины в темных коротких волосах не так много, только виски тронуты серебром.

Это Глеб. Средний из трёх братьев.

— Спасибо, что приехали, — произносит Дарья, и её голос сочится наигранной вежливостью. — Я сама немного в шоке.

Глеб на меня не смотрит. Его взгляд направлен на потолок из белой матовой плитки. Он сердито, с хрустом, поправляет ворот белой рубашки и раздражённо разминает шейные позвонки. Я слышу сухой щелчок.

Я сглатываю вязкую слюну и сама не узнаю свой голос, когда тихо, почти про себя, говорю:

— Глебушка…

Я же должна уже вживаться в роль трёх сыновей. Господи, я-то с одним сыном не справилась, а тут сразу трое.

Медленно Глеб поворачивает ко мне лицо. Его глаза, тоже карие, но чуть светлее чем у Демьяна и без дьявольского огонька, с угрозой прищуриваются, но в этом взгляде нет ненависти.

Только холодное недоумение.

— Милый, — раздается тихий, мягкий шепот справа от Глеба.

Женщина, которая сидит рядом с ним, касается его руки. Её пальцы тонкие, унизанные массивными кольцами, ложатся на его запястье:

— Так тебя мама называла.

Это Анастасия. Жена Глеба.

Ей тоже за сорок. Рыжеватые волосы уложены в лёгкие, небрежные локоны, которые падают на плечи. Они переливаются медью и золотом под светом ламп.

У неё светлая, чуть прозрачная кожа, а на переносице и скулах проступают легкие, бледные веснушки. Она совсем не похожа на Дарью. В ней нет ледяной скульптурности. Она кажется… живой и испуганной?

Или она только играет? Я тут никому не верю.

Глеб криво усмехается, но руку не убирает. Наоборот, накрывает ладонь жены своей. Жест собственнический и… защищающий.

— Мама, — цедит он мне сквозь зубы и криво усмехается.

Я чувствую, как под его взглядом у меня немеют кончики пальцев. Холодок пробегает по спине, но я заставляю себя улыбнуться слабо и вымученно. Так, как, наверное, улыбалась его мать, когда её обижали сыновья или муж.

— Сынок, — выдыхаю я.

Глеб проводит свободной рукой по лицу от лба до подбородка, будто стирает неприятное видение.

Фыркает и вновь демонстративно переводит взгляд на потолок.

— Жуть какая, — бормочет он себе под нос.

— Я напоминаю, что это была твоя идея, — подаёт мрачный голос Демьян.

Вздрагиваю всем телом.

Демьян замер у окна переговорной тёмной и зловещей тенью на фоне свинцового неба. Он стоит неподвижно.

— Демьян, — терпеливо, но с нарастающей досадой в голосе, говорит Глеб, продолжая буравить недобрым взглядом потолок. — Когда я говорил, что день рождения отца нужно встретить в семейном кругу, то я не подразумевал…

— А ещё… — Демьян перебивает брата. Медленно, с расстановкой выдыхает Демьян через нос. — Ты сказал: тебе жаль, что с нами опять не будет мамы.

— Ты, — голос Глеба вибрирует сталью, — как всегда, етить тебя за ногу, Демьян, понимаешь всё слишком буквально.

Он медленно оглядывается на спину брата. В его голосе проскальзывает горькая усмешка:

— Или это твоя очередная наглая и бессовестная провокация?

Демьян медленно оборачивается через плечо. Хмурится. Его брови сходятся на переносице, делая взгляд ещё тяжелее и угрюмее.

— Ты просто в следующий раз будешь следить за языком, — тихо, почти ласково заявляет он. — Ты мне обрисовал проблему, и я эту проблему решил.

Он резко, размашисто вскидывает в мою сторону руку. Платиновая запонка вспыхивает холодной искрой, а стискиваю зубы. В этот раз я уже не дёргаюсь от его окрика.

— Ты хотел мамку на дне рождения отца, — чеканит Демьян. — Вот она! Чем она тебе не нравится?!





11. Заинтриговал


Воздух в переговорной начинает искрить от нарастающего напряжения и мужского тестостерона. Я мгновенно улавливаю терпкие едкие нотки агрессии.

Демьян же в свое время выдрессировал во мне чутье на его злость и враждебность, и сейчас я понимаю — пахнет жареным.

— Да не обрисовывал я тебе, мать твою, — Глеб медленно, с угрожающей грацией поднимается со своего кресла, которое облегченно скрипит, — Никакой проблемы! — Голос Глеба набирает силу, разносится под высоким потолком басом. — Ты эту проблему сам придумал! Как обычно!

Настя закусывает губы, её пальцы судорожно сжимают ремешок сумочки. Она переводит испуганный взгляд с мужа на Демьяна и обратно. И все она какая-то слишком театральная в своей милой и трогательной боязливости перед мужской ссорой.

Или я ошибаюсь?

— Я просто вспомнил о нашей матери! — Глеб делает шаг от стола к Демьяну. — Просто её вспомнил!

— Ну и зря, что вспомнил, — клокочет Демьян. Голос его звучит глухо, с вибрацией, что поднимается из самой глубины лёгких.

Он тоже медленно разворачивается всем корпусом к брату, вынимает руки из карманов. Прищуривается. В этот момент он пугающе похож на ощетинившегося волка перед атакой.

— Я вам вечно сопли подтирал, подтирал и подтирал, когда вы ныли! — каждое слово падает бьет по барабанным перепонкам. — И ты опять разнылся! И я, опять я, решил утереть тебе сопли и нашему папочке сопли!

Дарья флегматично наблюдает за этой перепалкой, скрестив руки на груди. В её глазах читается лишь лёгкое любопытство.

Я под столешницей сжимаю кулаки. В горле пересохло. Настя замерла и боится дышать.

— Ты посмотри-ка, — Глеб широко и размашисто разводит руки в стороны и зло и прерывисто смеётся, — ты у нас, оказывается, великий подтиратель соплей?!

— Ну-ка, повтори, — тихо просит Демьян.

Глеб делает напряжённый, пружинистый шаг к брату. Между ними сейчас не больше трёх метров. Я вижу, как напряглись мышцы на шее Глеба, как побелели костяшки сжатых в кулаки рук Демьяна.

Нить натянута до предела. Сейчас лопнет. Они подерутся, и это будет оченб жестокая и кровавая драка.

Я не осознаю, что делаю. Тело срабатывает быстрее разума.

Я резко вскидываю голову в сторону Демьяна и Глеба, громко и хлёстко хлопаю ладонью по столешнице.

Боль отдаёт в запястье. Слишком сильно ударила.

— Мальчики! — мой голос срывается на воспитательный материнский крик. — Хватит ссориться!

Резко воцаряется тишина.

Демьян и Глеб замирают. Медленно они поворачивают ко мне удивлённые лица, и в их взглядах я вижу одинаковое, почти детское изумление.

Они прищуриваются на меня. Мое сердце подпрыгивает и учащает бег.

Я чувствую, как кровь приливает к щекам. Под прямыми взглядами Демьяна и Глеба я вновь чувствую себя слабой тихоней.

— Не хочу этого говорить, — лениво нарушает тишину Дарья, поправляя золотой браслет на запястье. Он тихо звенит. — Но… она справится.

Я сглатываю. Перевожу взгляд на Демьяна. Я, что, жду от него похвалы? Одобрения?

Демьян смотрит на меня пару бесконечных секунд. Потом его губы кривятся в улыбке.

— Вот это, Горошкина, — хмыкает он, и в его голосе проскальзывает удивление, — и правда было жутко. Папуля оценит наш подарок.

— А мне просто любопытно, чем всё это закончится, — усмехается Дарья рядом со мной. Она тоже смотрит на Демьяна, и в её глазах впервые за всё время появляется живой блеск. — Я была настроена скептически, Дем, но теперь мне стало любопытно.

Демьян, не глядя больше на брата, шагает к выходу.

Когда он равняется с Дарье, происходит нечто, отчего у меня перехватывает дыхание.

Демьян приобнимает её за плечи своей огромной рукой и целует в висок. Коротко и почти невесомо, но в этом жесте столько ленивой, привычной нежности, что у меня внутри всё вспыхивает острым возмущением.

Оказывается, он может быть и таким?! Беззаботно ласковым?! Лениво нежным?!

— А твое любопытство должно меня насторожить? — шепотом спрашивает Демьян, касаясь губами виска Дарьи

— Возможно, — хмыкает она и легко, по-хозяйски приглаживает его безупречно уложенные седые волосы на затылке. — Давно ты так меня не интриговал.





12. Ох, зря...


Стою перед зеркалом и не узнаю себя.

Строгое платье-футляр из тонкой шерсти цвета пыльной розы облегает фигуру, заканчивается ровно на колене. Ткань мягкая и плотная.

Дарья появляется в отражении у меня за спиной. Поправляет нитку жемчуга на моей шее. Прохладные, тяжелые бусины скользят по ключицам

В уши она уже вставила серьги — тоже жемчужные, каплевидные. Они слегка покачиваются от каждого моего робкого движения.

Волосы убраны в легкий, небрежный пучок на макушке. Несколько прядей выпущены на свободу. Они касаются висков, щекочут кожу.

— Неплохо, — Дарья отступает на шаг, окидывает меня оценивающим взглядом.

— Причёска… — возражаю, — не слишком ли молодежная для женщины… сколько ей сейчас должно быть? Семьдесят пять?

— Марина никто не была бабкой, — Дарья пожимает плечами. — и элегантность не знает возраста. Это, может, в твоём мире нищих женщины после пятидесяти стригутся коротко, одеваются в жуткие дешёвые цветастые мешки и кутаются в старые шали.

Ксюша, помощница Дарьи, возится с косметичкой на журнальном столике. Ей лет двадцать пять, может, меньше. Худенькая, вертлявая, с коротким каре пепельного цвета. Она накрасила меня по старому фото матери Демьяна.

Она убирает косметику и молча выходит из комнаты отдыха.

Я вновь смотрю в зеркало. Смотрю долго, вглядываясь в каждую черту.

Я узнаю себя и не узнаю одновременно.

— Придется очки снять, — Дарья подходит вплотную. От нее пахнет холодной роскошью и уверенностью. — Дорогуша.

Она быстро и беспардно снимает очки.

Я жмурюсь. Мир вокруг расплывается в цветные пятна. Очертания теряют четкость, превращаются в акварельные разводы.

Дарья лезет в карман своего пиджака и остает два блистера с контактными линзами.

— Знаешь, мам, это очень странно, — раздается низкий, чуть насмешливый голос.

Это Арсений, сын Демьяна.

Он стоит у дверей комнаты отдыха. Ему двадцать пять лет. Высокий, широкоплечий, в серой рубашке с короткими и светлых брюках. На руках он держит полуторогодовалую девочку в желтом платьице с пышными зелеными рюшами.

— Все вопросы к отцу, — фыркает Дарья. Оглядывается на сына. — Это его идея.

Девочка на его руках задумчиво ковыряется в носу и не спускает с меня взгляда.

— Папа серьезно хочет, чтобы я называл эту женщину бабулей? — голос Арсения звучит ровно, без эмоций.

Он хмурится. В нем все же больше материнской холодной красоты и высокомерия, чем хищной агрессии отца, но в линии носа, в скулах и углах челюсти я узнаю Демьяна.

А вот и сам Демьян возвращается в комнату отдыха вместе с внуком Аркадием, которому ходил и показывал свои владения. Все умилялись внуку Демьяна, а он на них смотрел с угрюмой молчаливостью.

Да, мальчик был назван в честь отца Демьяна.

Аркаше четыре года. Темноволосый и насупленного мальчик. Одет в милые вельветовые штанишки приятного горчичного оттенка и бледно зеленую рубашку. Он сердито смотрит себе под ноги.

Я отворачиваюсь к зеркалу. Вскрываю блистеры, выуживаю линзы, которые через несколько секунд прилипают к глазному яблоку. Я промаргиваюсь несколько раз и мир обретает резкость.

— Твой папа опять ругается, — вздыхает Демьяна.

Он говорит с мальчиком, и в его тоне проскальзывают непривычные, почти нежные нотки.

Я смотрю в отражение. Демьян стоит у входа, держит мальчика за руку и смотрит на него сверху вниз. Мальчишка поднимает сердитую мордашку.

— Ты точно мне построишь дом на дереве? — спрашивает он угрюмо.

Демьян расплывается в улыбке. Он садится на корточки перед внуком. Пиджак натягивается на плечах, брюки — на бедрах.

Огромный, матерый, седой хищник сидит на корточках перед четырёхлетним пацаном и улыбается, как ребенок.

— Только не я построю, а профессионалы своего дела… Понимаешь? Я делаю деньги, а кто-то за эти деньги построит тебе шикарный дом на дереве, — Демьян прищуривается, — но сначала ты должен выполнить свою часть сделки, Аркаша.

Он что, и с внуками заключает сделки?! Вот же… Рано я решила умиляться его дедовской любви к внуку!

Мальчик шмыгает носом. Сопит. Медленно, очень медленно разворачивается в мою сторону. Смотрит исподлобья. Точно так же его дед смотрел на меня тридцать лет назад, перед тем как толкнуть в стену и плюнуть в лицо.

У меня внутри все леденеет.

А потом Аркаша срывается с места.

— Бабуля! — орет он на всю комнату. — Бабуля-а-а!

Он врезается в меня на полном ходу. Обхватывает руками мои ноги, утыкается лицом в нижнюю часть ребер. Я не знаю, что делать.

Руки замирают с пустыми блистерами из-под линз. Я смотрю сверху вниз на черную макушку, на вихрастый затылок, на маленькие уши.

— Бабуля, — мычит Аркаша, не отлипая от меня.

Дарья смотрит на Демьяна. В пальцах она все еще держит мои очки Ее лицо — идеальная маска, но я успеваю уловить в её глазах темную искру.

Это чистая, холодная, женская ревность.

— Но, бабуля, здесь я, — говорит она Демьяну. Голос ровный, но в нем проскальзывают иголочки. — А она… пра-бабуля.

Она ревнует! И я должна испугаться этой ревности, ведь я не хочу враждовать с Дарьей, но… я чувствую женское удовлетворение, будто Даша стала для меня противником.

И чтобу усугубить ситуацию, я опускаю руку на голову Аркаши. Волосы у него мягкие и шелковистые.Я глажу его по макушке.

— Ты же мой хороший, — говорю я ласково.

Ох, зря я сейчас дразню Дарью.





13. В шоке


— Прабабуля, — вновь поправляет Дарья внука.

Она смотрит на Аркашу, который всё ещё вцепился в мою ногу В её серых глазах горит холодное предостережение. Она ревнует.

И это так дико, так нелепо для её роли холодной стервы, что я едва сдерживаю нервную усмешку.

Аркаша неохотно отрывает раскрасневшееся лицо от меня. Медленно, с хмурым и серьёзным видом, оглядывается на Дарью.

— Говорить «прабабуля» слишком сложно и долго, — заявляет он очень по-взрослому.

Кожей чувствую, как напряжение в комнате становится осязаемым. Ужин еще впереди, а обстановочка уже накаляется.

Девочка на руках у Арсения наконец-то оживает. Она протягивает ко мне пухлую ручку, растопырив пальчики, и требовательно говорит:

— Ба!

— Всё верно, Ариша, — Демьян хмыкает. — Сегодня это твоя ба. Печально, что ты настоящую мою мать не видела, а она тебя, но что ж поделать.

Я смотрю на эту маленькую ладошку. Я вспоминаю Борьку в этом возрасте. Точно так же тянулся ко мне, точно так же требовал внимания и защиты, а я не уберегла. Не смогла защитить.

Арсений мрачно переводит взгляд на мать.

— Мам, — в его голосе сквозит ледяная вежливость и плохо скрываемое раздражение. — Останови отца. Это уже переходит все границы.

— Видишь, сынок, в чём дело? — Демьян неторопливо поднимается с корточек. Он проходит мимо Арсения, даже не взглянув на него, и уверенно шагает ко мне. — У Аркаши будет дом на дереве. — Он с лёгкостью подхватывает внука на руки, и Аркаша тут же собственнически обвивает руками его шею. — А у твоей мамы будет новая клиника. Я бессовестно всех подкупил.

Демьян встаёт напротив меня. Он щурится, вглядываясь в мои глаза с каким-то новым, пугающим интересом:

— Поэтому я очень люблю сделки. Они урощают жизнь.

— Как и дьявол, — говорю я вслух.

— Горошкина, — Демьян хмыкает, — сколько в тебе драматизма. В школе это было простительно, а сейчас ты уже взрослая тётка. Приземлись и успокойся.

Несколько секунд молчания, которое нарушает сын Демьяна.

— Ну, раз я сегодня должен называть незнакомую мне тётку бабулей... — Арсений поудобнее перехватывает дочку.

Арина, не получив моего внимания, обиженно сопит.

Арсений сверлит Демьяна тяжёлым взглядом:

— То покажи, папа, мне мастер-класс. У тебя-то самого выйдет назвать чужую женщину родной мамой? Язык-то повернется?

Демьян молчит. Медлит. Он продолжает цепко, неотрывно смотреть мне в глаза.

Я должна играть свою роль. Я должна спасти Борьку.

— Сынок, — говорю я, и мой голос звучит с ласковой укоризной. — Ты опять с Сеней поссорился? Что вы опять не поделили?

Я смотрю прямо в глаза Демьяну. Крылья его носа напряжённо вздрагивают. Он прищуривается ещё сильнее. На скулах играют желваки.

Не спуская с меня этого странного, тяжёлого взгляда, он обращается к Дарье:

— Ты Алёне всё разъяснила?

— Разъяснила, — Дарья с тихим, почти неслышным стуком откладывает мои очки на консоль перед зеркалом. — Она сказала, что уже прямо на ужин заедет. И там же, на ужине, лично познакомится… с фальшивой бабулей.

— Это ваша дочка? — Я всё же решаюсь разорвать этот зрительный контакт. Перевожу взгляд на Дарью.

Та задумчиво кивает.

— Ну, с ней проблем не будет, ты не переживай. Она не особо на семейных празднествах как-то активно участвует. Отсидит положенный час и уезжает. — Дарья кривит губы. — Отбывает повинность. С тобой в лишние диалоги вступать не будет.

— Да я бы, знаете ли, тоже вот этот семейный ужин с удовольствием пропустил, — недовольно заявляет Арсений.

Арина тем временем начинает жамкать отца за ухо.

Демьян резко поворачивает к нему голову. Движение хищное, мгновенное. Он одёргивает сына ледяным тоном, не терпящим возражений:

— Потерпишь ради наследства!

— Дёмушка, — говорю я.

Я вспоминаю слова Дарьи о том, что «Дёмушкой» он бывал только тогда, когда мать на него обижалась.

— Не кричи на Сеню. Ты меня расстраиваешь.

Демьян снова смотрит на меня.

И теперь его ноздри не просто вздрагивают. Они раздуваются, как у разъярённого быка, готового к атаке.

Арсений шокированно моргает, прижимает дочку к себе покрепче и шепчет ей в ушко:

— Вот наша мама обалдеет, Ариша… Она и так нашу семейку называет чокнутой, а сегодня мы точно возьмем первенство в категории “мы все здесь тронулись умом”.

Аришка печально вздыхает, выпячивает нижнюю губу и сочувствующе обнимает отца за шею.

— Дем, — Дарья нарушает милую идиллию, и в её голосе впервые проскальзывает неуверенность. Она смотрит на мужа, и я слышу в её шепоте надежду. — Может быть, это и правда плохая идея?

Она боится. Она боится этого ужина. Она начала опасаться меня. Холодная стерва теряет власть над ситуацией.

Лицо Демьяна медленно растягивается в жуткой, зловещей и торжествующей улыбке.

— Нет, — говорит он, не сводя с меня глаз. — Это отличная идея.

Он вновь переводит взгляд на Арсения, покрепче прижимая к себе насупленного и молчаливого Аркашу.

— Бабушку повезёшь ты, — Он кидает на меня быстрый, оценивающий взгляд. — А твоего сына, Горошкина, мои люди вытащат уже к ночи.

Сердце перестаёт стучать на несколько бесконечных секунд. Руки немеют, кровь отливает от лица, и я чувствую, как подмышками выступает липкий, холодный пот.

— Ты его нашёл?

Демьян самодовольно вскидывает бровь. В его глазах пляшут дьявольские искорки.

— А ты во мне сомневалась?

Дарья переводит хмурый взгляд с меня на Демьяна и обратно. В её глазах вспыхивает женская растерянность, которая мгновенно сменяется гневом.

— Бабуля злится, — громким шёпотом сообщает Аркаша Демьяну на ухо. — Та бабуля, за которую ты не подаришь дом на дереве. Бабуля-просто-так.

Ресницы Дарьи вздрагивают.

Она приглаживает волосы на виске. Разворачивается и шагает прочь. Выходит. Демьян провожает ее удивленным взглядом, и зачем-то шепчу:

— Иди за ней.

— Зачем? — недоуменно спрашивает Демьян.

— Затем, что она обиделась, — говорю тише и пристально вглядываюсь в его глаза. — Иди и побудь рядом.

— Успею я побыть рядом.

— Да что ты за человек такой? — охаю я. — Столько лет быть мужем и не понимать элементарных вещей… Ладно в школе, — возвращаю ему его слова о школе, — ты мало, что понимал… но сейчас…

Сердито забираю молчаливого Аркашу из рук Демьяна.

— Тебе-то какое дело? — спрашивает Демьян, и я понимаю, что он полный дурак без сердца и мозгов.

— Ужин, Демьян, — зло поддаюсь в его сторону. Аркаша обнимает меня за шею и зло сопит в щёку, — он и от твоей жены зависит. Я — просто декорация для твоего папы-маразматика, а она… часть вашей семьи..

Демьян медленно моргает, хмурится и говорит:

— А это резонно, согласен, Горошкина.

Он выходит, а его сын в угрюмом молчании смотрит на меня, а затем заявляет:

— Я в шоке.

— Дедуля никого не слушает, — Аркаша хмурится на меня, — а тебя послушал… Значит, — он тяжело вздыхает, — и мне тебя придётся слушаться?

— Я в шоке во второй раз.





14. Помнишь?


Я выхожу из лифта на подземную парковку из второго лифта.

Дарья идет впереди. Я вижу ее прямую спину, идеальную осанку, высокомерный изгиб шеи. Каблуки ее туфель ровно и ритмично цокают по серому бетону — ровно, ритмично, без единой запинки. Она не оборачивается.

В груди разгорается глухое, горячее раздражение.

Я не люблю, когда женщины капризничают. Дарья это знает, а я побешал за ней, как провинившийся мальчишка.

Мои шаги тяжелые и гулкие. Я догоняю ее у ряда пустых машин. Черный внедорожник, серый седан, белая электрокар…

— Какая муха тебя укусила, Дарья? — спрашиваю я в спину жены.

Она не оглядывается. Только грациозно и плавно пожимает плечами:

— Я с твоей Горошкиной закончила, — голос ровный, без эмоций. — Теперь мне нужно вернуться домой, привести себя в порядок перед ужином с твоим отцом.

Она продолжает идти. Я тоже иду, но теперь мы рядом. Она не смотрит на меня.

— Даша, — голос выходит жестче, чем я планировал. — Ты можешь мне пообещать, что будешь на ужине хорошей девочкой?

Она резко останавливается. Я тоже торможу, в шаге от нее. Взгляд у нее серый, прозрачный и опасный. Если бы он мог быть лезвием, она бы сейчас перерезала мне горло.

— Демьян, — ее голос тихий, почти ласковый. — Оставь, пожалуйста, всех этих «хороших девочек» для своих потаскух.

Она разворачивается всем телом ко мне. Теперь мы стоим друг напротив друга, и я вижу каждую деталь ее лица: идеальную кожу без единого изъяна, тонкие морщинки в уголках глаз, четкую линию губ и едва заметную родинку на подбородке.

— Не смей меня так называть, — чеканит она. — Я тебе не шлюха. Я — жена.

Мне хочется усмехнуться, но я сдерживаюсь.

— Ладно, — киваю. Соглашаюсь, хотя внутри все кипит. — Это была моя ошибка.

Она не отводит взгляда.

— Забыл, что ты не любишь нежности, — добавляю я, и в голосе проскальзывает усмешка, которую я не смог спрятать.

Дарья делает шаг ко мне. Теперь между нами меньше полуметра.

— Это не нежности, — поправляет она. — Это пошлости.

— Ты че так завелась? — спрашиваю я, и шутливость из моего голоса испаряется. Я смотрю на нее в упор, давая понять, что терпение начинает заканчиваться. — Из-за моей новой секретарши?

Я прищуриваюсь, глядя на Дарью. Она стоит неподвижно, только пальцы чуть сжимаются на ремешке сумки.

— Да сколько у тебя таких было? — она хмыкает, дергает надменно плечом. — Там счет уже пошел даже не на десятки, а на сотни.

Пауза.

— Дело не в твоей секретарше, — Дарья смотрит мне прямо в глаза.

Я не отвечаю. Молча смотрю на нее, пытаясь понять, что на самом деле происходит.

Дарью никогда не волновали мои шлюхи. С первого года нашего брака она не проявляла ни малейшего интереса к моим загулам. Ей было все равно. Ведь в браке со мной она искала не мою верность.

И не любовь, и не близость.

Мы позволяли себе быть физически единым целым только тогда, когда стоял вопрос о рождении детей. Она и я согласились, что в браке у нас должно родиться двое — мальчик и девочка. И как только родилась дочка, наши унылые коитусы были окончены.

Никто из нас особо не расстроился. Таков был наш брак. Таковы были договоренности. Я добирал свое на стороне.

А Дарья... Дарья из тех женщин, которые совершенно не заинтересованы в горизонтальных игрищах под одеялом. Она фригидная. Она, как сказала однажды, не видит никакого смысла во всех этих неуклюжих и неловких телодвижениях, кроме как рождения детей.

— Меня волнует не твои одноразовые шлюшки, Демьян, — она подается ко мне ближе и почти ласково улыбается.

— Тогда объясни.

— Тогда кто тебя волнует? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Меня волнует твоя Горошкина, — ее пальцы касаются лацканов моего пиджака.

Она расплывается в жуткой предостерегающей улыбке.

Ее руки поднимаются выше, ложатся мне на плечи. Мне кажется, они невероятно тяжелые, хотя на вид — изящные, аристократичные, с длинными пальцами и идеальным маникюром.

— Демьян, — она подается ближе, и я чувствую ее дыхание на своей щеке. Терпкое, с нотками кофе. — Ты мне не обещал верности и любви. Этого всего мне и не было нужно, но ты обещал, что всегда будешь моим мужем.

Она улыбается еще шире. На грани безумия.

— Помнишь?





15. Идеальная жена


Я смотрю в серые глаза моей жены. Они сейчас не просто холодные… Они мертвые. И я вспоминаю слова отца, что самая опасная женщина эта та, которая не умеет любить.

— Обещал, — подтверждаю я. Голос звучит ровно, без тени сомнения. — И я от своих слов не отказываюсь. Я не приемлю разводов.

— Демьян, — она почти шепчет, и ее губы оказываются в паре сантиметров от моих. — Я с тебя спущу три шкуры, если ты решишь развестись со мной ради Горошкиной.

Я приподнимаю брови. Медленно моргаю.

— Ты что за чушь несешь, Даша?

Она не отстраняется. Улыбка превращается в оскал.

— Хотя, — голос становится вкрадчивым. — Может быть, мне стоит подумать о цене нашего будущего развода? Подумать, что попросить у тебя, если ты вздумаешь нарушить свое слово.

Моя жена готова меня продать мне самому. Везде ищет выгоду. В любой ситуации видит шанс. Всегда мыслит прагматично и практично.

Я смотрю на нее несколько секунд. А потом начинаю смеяться.

Смех вырывается из груди сам, громкий, раскатистый. Он летит к бетонному потолку, ударяется о стены, возвращается эхом, множится.

Дарья не двигается. Стоит, положив руки мне на плечи, и ждет.ьЯ резко замолкаю. Выдерживаю несколько секунд тишины.

— Даша, — говорю я тихо, почти ласково. — Даже тогда, когда я был влюблен в Горошкину, я и не думал на ней жениться….

Она не моргает. Её руки опускаются вновь к лацканам моего пиджака и стискивают их

— Потому что ты знал, — заканчивает она за меня. Голос твердый, без тени сомнения. — Какой должна быть твоя идеальная жена.

Она с угрозой прищуривается, и ее пальцы сильнее сжимают ткань моего пиджака.

— Вот и не забывай об этом, Демьян.

— А ты не разочаровывай меня, Даша, — отвечаю глухо. — Такими истериками. Они тебя совершенно не красят.

Она медленно кивает. Опускает руки с моих плеч.

— Согласна, — Она наклоняется и целует меня в щеку. Коротко, сухо, без всякой нежности. — Что-то я вспылила.

Отстраняется. Смотрит на меня сдержанно, почти равнодушно. По-хозяйски, привычным жестом поправляет лацканы моего пиджака:

— Ты ведь не дурак, Дем, и, конечно же, понимаешь, что твоя Горошкина как была замухрышкой, так ею и осталась. Но теперь... — она делает паузу, и в ее голосе появляются едва заметные нотки презрения, — еще и постарела.

Она разворачивается и шагает по парковке мимо пустых машин. Каблуки снова цокают ровно, ритмично. Спина прямая, плечи расправлены.

Я смотрю ей вслед. Ничего не чувствую.

И зачем я сорвался и побежал за ней? Я же этого не хотел.

Мама говорила, что я должен был жениться по любви. Только любовь может заставить таких, как я, почувствовать себя живым, а Даша... Даша закончила мою полную метаморфозу в бессовестную скотину.

Мама сама не смогла исправить отца. Не смогла. И меня не исправить. Да я и не ищу исправления. Не жду перевоспитания. Не жажду чудес.

— Дем, ты со мной поедешь? — Дарья оглядывается через плечо. В ее голосе — легкая насмешка. — Или сделаешь второй заход со своей новой хорошенькой секретаршей,а то тебе опять, похоже, стоит сбросить стресс и напряжение.

— Ты у меня такая заботливая, — хмыкаю я.

Столько лет прожил без женской любви и прожил неплохо. В моей семье не было громких скандалов, оскорблений, драк и глубоких обид с глупыми попытками сбежать в ночи и криками о помощи.

Я, как отец, за все эти годы ни разу не гонялся по городу в поисках придурочной зарёванной жены-истерички, никогда не ползал на коленях, вымаливая прощения.

Никогда у постели жены не рыдал, а потом с этим же крокодиловыми слезами не заползал к ней под одеяло, чтобы завершить ссору плотскими утехами.

Жена меня никогда не пыталась из-за великой изварщённой любви исправлять и воспитывать. Она никогда собой не жертвовала, а я этого и не требовал и не ждал. Она не верила в сказку, что чудовище может превратиться в принца и не обижалась на меня за то, что я не могу быть тем, кем я не могу быть.

Но я мог бы повторить сценарий моего отца с Горошкиной.

Вот с ней я бы познал все прелести принуждения, истерик, приступов вины и её великого прощения с жертвенной любовью.

Она бы убегала, я бы возвращал…

Пришёл бы я к счастью и умиротворению?

Мой отец не пришёл.

— Дем, ты чего задумался? — спрашивает Дарья.

Я сделал правильный выбор, но… почему меня сейчас начинает подташнивать? Почему я чувствую себя идиотом, который вместо золота за все эти годы накопил мешок говна? Почему меня начинает потрясывать глубокой неприязнью к этому уродливому миру, с которым я пришёл к согласию.

Горошкина.

Как только она вернулась, так и меня начало опять потряхивать рядом с ней, но я же уже не подросток.

Я сделал в своей время правильный выбор и я его должен отстоять. Отстоять и доказать глупой Горошкиной, что чудовище Соколов доволен своей жизнью. Что любовь в его жизни ничего не значит.

— Ой, ладно, — вздыхает Дарья, — оставлю тебя наедине, Дем. Мне пора. Мне надо еще к косметологу успеть до всего этого цирка.





16. Кто это хоть был?


Я выглядываю в окно машины, и у меня перехватывает дыхание.

Машина медленно, словно нехотя, подъезжает к особняку из белого камня. И в лучах заходящего августовского солнца, и он кажется мне не домом, а мавзолеем. Памятником чьей-то ненасытной гордыне.

До тошноты помпезно.

Колонны — массивные с затейливыми капителями, Арочные окна — высокие, стрельчатые, с тяжёлыми деревянными рамами, за которыми угадываются тяжелые бархатные шторы. Огромная мраморная лестница, ступени которой расходятся веером в обе стороны.

Всё вокруг утопает в зелени. Аккуратно постриженные кусты самшита образуют геометрические узоры по обе стороны от дороги. Тисовые деревья выстроились ровными рядами, их тёмные кроны почти смыкаются над головой, создавая тенистую аллею. Газоны — идеальные, изумрудные, будто каждый травинку здесь укладывали пинцетом.

Вот как, оказывается, живёт та самая новая русская аристократия, которая поднялась в своё время на сомнительных схемах, на насилии и на криминале.

Цена этой белой мраморной роскоши — кровь, слёзы и страх.

На задних сиденьях, в детских креслах, затихли Аркаша и Ариша. Даже они чувствуют напряжение, повисшее в салоне. Аркаша насупился, смотрит в окно и что-то бубнит себе под нос. Аришка сосредоточенно тискает плюшевого мишку.

Я сижу на переднем сиденье, рядом с Арсением, который лениво проворачивает руль.

Тоже молчу.

В груди нарастает тревога.

Я провожу кончиками пальцев по жемчужинам на шее. Они гладкие, прохладные, скользят под пальцами, и это движение немного успокаивает.

— Значит, вы с папой были одноклассниками, — наконец нарушает тишину Арсений.

Его голос звучит напряжённо и ждёт ответа.

Я смотрю вперёд на мраморное крыльцо, которое неумолимо приближается..

На массивные двери, которые начинают медленно открываться.

Из высоких дверей выходит молодая блондинка.. Её волосы светлые, почти белые, струятся по плечам мягкими волнами. Она нервно поправляет подол своего шифонового нежно-розового платья. Оно почти прозрачное на плечах, а летящая юбкой красиво и романтичноколышется от каждого движения.

Она торопливо спускается по ступеням. Поднимает руку, машет нам. В её жесте я улавливаю отчаянную радость, будто она встречает не родственников, а спасителей.

— Да, — выдыхаю я. — И твой папа был тем ещё говнюком.

с заднего сиденья раздаётся сердитый, звонкий голос:

— Я расскажу дедушке, что ты назвала его говнюком!

Я медленно оглядываюсь на маленького Аркашу. Он сидит, насупившись, в своём кресле, руки скрестил на груди, а в его карих глазах загораются знакомые злые огоньки, которые он унаследовал от дедули.

Чистая, искренняя, детская угроза.

Я смотрю на него несколько секунд, а потом сдержанно улыбаюсь. Краем губ. Осторожно, чтобы он не принял это за насмешку.

— Вот знаешь, — говорю я и прищуриваюсь, — дедушка твой, конечно, был говнюком.

Аркаша замирает. Глаза у него становятся огромными.

— Но никогда, — я делаю паузу, — никогда не был ябедой.

Бедный Аркаша. Его лицо вытягивается, как возмущённо распахиваются его карие глаза, как в растерянности приоткрывается рот. Он хочет что-то сказать, но не может подобрать слов.

А рядом, в соседнем кресле, Аришка удивленно смотрит на брата и смеётся над его растерянным видом.

Я снова поворачиваюсь вперёд. Поправляю на коленях подол платья.

— Это я была в школе ябедой, — вздыхаю я, — и мне за это не раз прилетало от твоего дедушки.

Аркаша молчит. Я чувствую его не по-детски тяжелый взгляд на своём затылке.

Машина останавливается перед мраморным крыльцом.

— Папа тоже не особо любил вспоминать школьные годы, — вдруг говорит Арсений. — Мало, что рассказывал.

— Странно, — хмыкаю, — твой папа хорошо так повеселился в школе.

Машина останавливается перед мраморным крыльцом.

— Бабушка говорила, что он в школе был такой бешеный, потому что… — Арсений заглушает мотор и отстёгивает ремень безопасности. По-доброму усмехается, — в кого-то влюбился, но его отвергли.

Я аж крякаю от неожиданности и кашляю. Прикрываю пальцами губы:

— И кому ж так не повезло? — сипло спрашиваю я. — Я, что, самое интересное в школе пропустила?

Арсений кидает на меня какой-то странный взгляд, который я никак не могу описать. В нем и удивление, и сомнение и недоверчивость с растерянностью. Почему он так на меня посмотрел?

Хотя кто же этих Соколовых поймёт?

— Что-то я не верю, — с сомнением качаю головой, — если бы в школе кто-то его отверг, то он бы заставил эту несчастную быть его подружкой, а потом бы после школы бы еще и женился, чтобы окончательно испортить бедняжке всю её жизнь.

— Ну либо в папе победил его прагматизм, — Арсений приглаживает волосы и открывает дверь машины. Вновь смотрит на меня. — Он умеет не только веселиться и пугать девочек, но и оценивать риски с точки зрения выгоды и практичности. Вероятно, его влюбленностье ему была невыгодна.

— Мне теперь любопытно, — хмурюсь я, — кто это хоть был?





17. Вы уж постарайтесь.


— Кто это хоть был?

Арсений не овтечает на мой вопрос и выходит из машины. Он поправляет рубашку, одёргивает пиджак и расправляет плечи.

Женщина в розовом шифоновом платье подбегает к нему. Я вижу, как она обхватывает его за шею, целует в щеку. Что-то быстро, взволнованно шепчет ему на ухо. Арсений кивает, что-то отвечает, но я не слышу.

Блондинка обходит машину, открывает заднюю боковую дверь. Наклоняется к Аришке, что-то нежно воркует, осторожно освобождает её из плена ремней.

Арсений тем временем занимается Аркадием. Открывает дверь с другой стороны, отстёгивает мальчика. Аркаша выбирается наружу молча и хмуро.

Что ж, я теперь знаю, каким Демьян был в четыре года.

Я выхожу из машины. Ноги чуть подкашиваются. Я опираюсь рукой на дверцу, делаю глубокий вдох. Воздух здесь пахнет иначе: влажная земля, цветы, трава и вода из круглых многоярусных фонтанов, что стоят по обе стороны от подъездной дороги.

Кончиками пальцев проверяю целостность причёски. Волосы на месте, пучок не растрепался, пряди у висков лежат, как их уложили.

Женщина в розовом шифоновом платье, подхватив Аришку на руки, делает шаг ко мне и напряжённо улыбается.

— Я Ида. Жена Арсения.

Она делает шаг ближе. Я чувствую запах её духов — свежий, с нотками фруктов и зеленого чая. Она вглядывается в мои глаза.

Лицо у Иды немного вытянутое, но не грубое. Черты лица аристократичные и плавные: тонкий нос, высокий лоб, чёткая линия скул. Ей, наверное, лет двадцать пять, но сейчас, в этом нервном напряжении, она выглядит старше.

Она держит Аришку на одной руке, а второй касается моего плеча.

В её глазах вспыхивает женская усталость.

— И я буду только рада, — говорит она тихо. Её пальцы сильнее сжимают моё плечо. — если вы хотя бы на этот вечер станете нянькой для этого жуткого старика.

Я не знаю, что ответить.

— Я с ним сейчас провела десять минут один на один, — она говорит почти беззвучно, — и меня уже всю трясёт.

— Всё настолько плохо? — спрашиваю я.

— Он до деменции был козлом, — Ида говорит тише, и в её голосе я слышу открытое раздражение. — А сейчас...

Она зло раздувает ноздри. Её серые глаза сужаются.

— Сейчас он главный козёл в этой вселенной.

— Понятно... — я перехожу на испуганный шёпот. — Лишь бы он поверил, что я — его Марина.

Ида с сочувствием смотрит на меня:

— Вы уж постарайтесь.

С другой стороны машины раздаётся громкий топот.

Аркаша, этот маленький чертёнок, громко топая ботиночками, оббегает машину.

Он останавливается передо мной. Вскидывает лицо. Смотрит исподлобья и шипит:

— Я не ябеда. Тебе понятно?!

После этого разворачивается на пятках. Шагает к крыльцу. Поднимается на несколько ступеней, и его ботинки звонко, сердито стучат уже по мрамору. Он останавливается. Оглядывается на меня.

Прищуривается.

И с угрозой, по слогам, говорит:

— Ба-бу-ля.

Ида вздыхает. Прижимает Аришку к себе крепче.

— Сыночек, — обращается она к Аркаше, и в её голосе я слышу усталую мольбу, — а поздороваться с мамой? Обнять маму? Сказать, что очень скучал по маме?

— Не хочу, — Аркаша вскидывает в мою сторону руку, тычет пальцем, и я вижу, как дрожит его маленькая ладошка от злости. — Потому что она меня сильно разозлила. Сильно!

— И всё-таки, — говорю я, немного хмурясь, — ябеда.

Аркаша замирает.

Его лицо краснеет. Глаза расширяются.

— А вот и нет! — срывается он на крик. Голос звенит, эхом отлетает от мраморных стен. — Если я ябеда, то ты... ты... — он судорожно ищет слово, самое обидное, самое страшное, — ты дура!

Ида закрывает глаза на секунду.

А потом она поворачивается к молчаливому Арсению и говорит, не скрывая горечи:

— Я не должна была соглашаться называть нашего сына в честь твоего деда.

Она качает головой, поправляет Аришку на руке, и та начинает хныкать, чувствуя напряжение матери.

— И почему я согласилась?

Арсений молчит. Стоит, сунув руки в карманы брюк, и смотрит куда-то в сторону на фонтаны и на идеальные газоны.

— Наверное, потому, что мой отец помог твоему брату выкупить землю в Арсеньевке, — наконец говорит он.

Голос у него ровный, без эмоций.

— Или, может быть, потому, что он погасил долги твоей матери.

Ида вздрагивает. Прижимает к себе Аришку, и та уже не хнычет. Она затихает, чувствуя, что сейчас не время для капризов.

— Хватит, — шепчет Ида. — Это был риторический вопрос. Он не требовал ответа.

— Бабуля! — требовательно кричит Аркаша с верхней ступеньки.

Он разворачивается к нам всем корпусом, зло подбоченивается

— Ну что ты там стоишь?

Он протягивает ко мне руку. Ладошка маленькая, пальцы растопырены. И недовольно вздыхает, как взрослый, которому надоело ждать.

— Пойдём, я отведу тебя к твоему любимому-прелюбимому дедуле.





18. Я вот точно умный


— Идём, — повторяет в очередной раз приказ Аркаша.

В том, как его детская спина напряжена, как его плечи развернуты и как он пытается идти твердо и стремительно, я узнаю Демьяна.

Он копирует деда, но движения у него пока неловкие и детские, но это высокомерие Демьяна и его агрессия уже узнается.

Коридор второго этажа встречает нас гнетущим пафосным полумраком. Лепнина на потолке, изящный барельеф танцующими нимфами на стене перед лестницей, тяжелые дубовые двери с бронзовыми ручками… Всё здесь кричит о власти.

Мы останавливаемся перед высокими двойными дверями из темного дерева. Аркаша наконец отпускает мою руку. Я машинально начинаю похрустывать пальцами, борясь желанием развернуться и броситься прочь.

— Боишься? — Аркаша оглядывается.

Маленький демонёнок.

— Нет, не боюсь. Я взрослая тётя и ничего не боюсь, — шёпотом отвечаю я.

— Врёшь.

Он подходит к правой двери, встает на цыпочки, двумя маленькими ладошками наваливается на бронзовую ручку.

Аркаша пыхтит. Дверь поддается нехотя, с достоинством, но он все же распахивает ее ровно настолько, чтобы в проем мог протиснуться взрослый человек.

— Взрослые много врут, — заявляет Аркаша и деловито возвращается ко мне.

Он берет меня за руку.

— А дети сейчас думают, что они умнее взрослых, — говорю я.

Аркаша поднимает на меня своё сердитое и недовольное лицо. Не знаю почему, но он меня совершенно не отталкивает своей детской угрюмостью и не пугает.

Вот такой он странный мальчишка-злюка.

Задумываюсь. А если бы я Демьяна знала в таком нежном возрасте?

— Я вот точно умный, — кривит лицо Аркаша.

Опять тянет меня за собой, а я пытаюсь представить Демьяна маленьким.

Аркаша меня тянет за собой. Мы переступаем порог библиотеки, и первое, что бросается в глаза — это книжные шкафы от пола до потолка. Бесконечные ряды корешков в кожаных переплетах очаровывают и пугают. Кто в этом доме столько читал?

Вряд ли Демьян.

По центру библиотеки стоит диванчик. Бархатный с обивкой цвета запекшейся крови. На нем неподвижно, как изваяние, сидит старик.

Я замираю. Аркаша рядом со мной тоже замирает, но в его позе нет ни капли страха. Только напряженное ожидание.

Старик одет в твидовый костюм-тройку из благородной серой шерсти. Руки в пигментных пятнах лежат на бедрах. Пальцы длинные, с узловатыми суставами и седыми волосками на фалангах. Он смотрит невидящим, мутным взглядом на верхние полки книжного шкафа напротив.

Глубокие залысины обнажают высокий, властный лоб, седые волосы зачесаны назад, но в их густоте все еще угадывается былая сила и тестостерон. Кустистые седые брови сдвинуты к переносице, тонкие губы зло поджаты, образуя жесткую, брезгливую складку.

Острый, хищный нос, волевой подбородок и тяжелая челюсть. Возраст наложил на это лицо свой отпечаток — глубокие морщины прорезали щеки и лоб, кожа обвисла у шеи, но суть осталась прежней. В каждой линии лица угадывается угрюмая, мрачная и высокомерная властность, которая не спрашивает, а приказывает.

Боже мой. Теперь я знаю, как будет выглядеть Демьян через тридцать пять лет.

Вместе с Аркашей мы приближаемся к диванчику.

Старик не обращает на нас никакого внимания. Он продолжает сверлить взглядом корешки книг, и я вижу, как под его сведенными бровями чуть заметно дергается веко. Он физически здесь, но в этой комнате нет его сознания. Оно где-то далеко.

Я медленно опускаюсь на диван рядом рядом с отцом Демьяна. Спину держу прямой и руки кладу на колени. Я ничего не говорю, потому что я не знаю, что мне говорить моему “мужу понарошку”.

Аркаша выходит вперед. Он встает прямо перед дедом, ноги на ширине плеч, руки в боки. Вскидывает подбородок и смотрит на старика снизу вверх с мальчишеским вызовом и упрямой дерзостью.

Аркадий-старший медленно медленно моргает. Его тяжелые веки опускаются и поднимаются, и на секунду мне кажется, что его взгляд проясняется, фокусируясь на правнуке.

— Демьян, вид у тебя такой… — хрипло говорит дед, и в голосе его звучит странная, механическая интонация, — будто ты опять нашкодил. Что на это раз?

Старик не узнает правнука. Он видит сына. Он видит маленького Демьяна. Мне резко становится грустно и жалко злого старика.

Аркаша щурится.

— Я — не Демьян, — чеканит он по слогам, выделяя каждую букву. — Я — Ар-ка-ша.





19. Где ты была?


— Это я Аркаша, мелкий ты паразит, — дед подаётся вперёд, — а ты Демьян, — немощной ярости поднимает голос, — или ты своё имя забыл, бестолочь?!

Обычные дети на громкую агрессию от старшего поколения реагируют испугом или слезами, но не Аркаша-младший.

— Это ты бестолочь, — заявляет он деду.

Нет в нём страха перед прадедом. Ни капельки.

— Опять дерзишь отцу? — Аркадий-старший хмурится.

Аркаша-младший переводит на меня взгляд, в котором я читаю, что теперь мой выход и что мне не надо бояться того, что старик не признает во мне фальшивку.

В очередной раз удивляюсь тому, сколько в маленьком мальчике взрослой серьёзности и деловитости.

— А ну, на меня смотри, — глухо приказывает Аркадий-старший правнуку, — на отца смотри, когда он с тобой разговоаривает.

— А я не буду, — упрямо парирует Аркаша

А потом он показывает язык прадеду и корчит рожу. Затем, зло топая ногами, выходит из библиотеки. Двери остаются приоткрытыми, и я слышу, как его шаги стремительно удаляются по коридору, стихая в глубине дома.

— Я запомню, — едва слышно бурчит Аркадий рядом, — такого ремня всыплю, что сидеть не сможешь неделю. Хотя… — цыкает, — не поможет, но это хорошо… хорошо, да… вырастет мужик с яйцами, а не сопливая цаца…

Акрадий ещё что-то бубнит себе под нос, а потом наступает тишина.

Аркадий-старший вновь отрешенно смотрит на верхние полки. Его взгляд снова становится блеклым, мутным, стеклянным. Он не замечает меня. Совсем.

Я для него не существую, и это меня пугает. Он действительно маразматик, и это страшно. Страшно по-человечески. Сильный, мощный мужик, который в прошлом сколотил состояние и добился уважения среди таких же опасных людей, превратился в старика, который не узнает правнука.

На глазах проступают слёзы.

Я сижу рядом, чувствуя, и от тела Аркадия исходит сухое, нездоровое тепло. Слышу его тяжелое, шумное дыхание.

Я должна начать говорить. Должна привлечь его внимание, разыграть покорность и должна стать его женой на несколько часов.

Но я не могу.

Мне одновременно страшно и грустно. Я сегодня увидела три возраста мужчины. Нежное детство, зрелость и старость, а дальше… дальше забвение.

Тишина затягивается, и слёзы вот-вот готовы сорваться с ресниц.

И вдруг старик шевелится.

— Можно поинтересоваться, моя дорогая, — произносит он ровно, безэмоционально, не глядя на меня.

Голос его звучит глухо, и он продолжает мрачно сверлить взглядом корешки книг на верхней полке.

Пауза. Мое сердце пропускает удар. Аркадий заговорил, первый акт спектакля начинается.

— Где тебя черти носили? — Аркадий медленно разворачивается ко мне всем корпусом.

Я слышу как похрустывают его суставы.

Я не шевелюсь. Его угрюмый и властный взгляд направлен на мой профиль. Я сжимаю на коленях кулаки и выдыхаю.

— Ты, что, оглохла, Марина? — спрашивает Аркадий-старший. — Мне вопрос повторить?

Лучше бы он не признал во мне Марину. Лучше бы прогнал меня с криками, что я подлая и наглая самозванка.

Сантиметр за сантиметром я поворачиваю лицо к Аркадию. Теперь в его глазах нет никакой мутности. Там горит чистый мужской гнев. У меня аж дыхание перехватывает.

— Привет, любимый… — сдавленно говорю я.

Может, мое тихое приветствие с ласковым обращением к вредному старику, его растрогает? Затронет его старое и сухое сердце?

— На вопрос ответишь? — Смотрит исподлобья. — Где ты была, дорогуша?





20. Ты меня за дурака держишь?


— Где ты была? — повторяет Аркадий по слогам, и в его голосе появляется стальная твёрдость.

Я начинаю судорожно соображать, лихорадочно перебираю варианты в голове. Где могла быть жена старика, чей мозг плавится в маразме? Что заставит его поверить? Что успокоит?

— Я гуляла, — тихо и покорно отвечаю я.

Главное — не психовать и будить в этом дряхлом и умирающем диком звере ярость и ревность. Я тут для того, чтобы он был спокоен и умиротворен.

Седые кустистые брови Аркадия медленно приподнимаются. Я задерживаю дыхание на несколько бесконечных секунд. Поверил ли?

Боже, как же он и Демьян сейчас похожи. Тот же хищный прищур, то же предостерегающее движение бровей, тот же опасный изгиб губ и та же аура напряжения.

— Гуляла? — недоверчиво переспрашивает Аркадий.

Я медленно киваю. Один раз. Коротко. Боюсь, что любое лишнее движение спровоцирует его.

Он подается в мою сторону, и я чувствую, как от него исходит острый, едкий запах лекарств, смешанный с чем-то сладковатым. Это запах старости и слабости.

— И где же ты, моя дорогая женушка, — он хмурится, и складки на его лбу становятся глубже, — так долго гуляла?

— В саду, — торопливо отвечаю я. — Я была в саду.

Это конечно забавно. Его старый, больной мозг не узнает правнука, но помнит то, что жену давно не видел. Аркадий чувствовал ее отсутствие даже сквозь пелену безумия.

— Это же ты сколько гуляла в саду…— Аркадий дрожащей рукой задирает край рукава пиджака.

Открывает наручные часы на строгом кожаном ремешке. Он смотрит на циферблат, щурится, пытаясь разглядеть цифры. Хмурится еще сильнее. Пальцы его подрагивают, часы поблескивают тусклым золотом в полумраке библиотеки.

Аркадий не понимает, сколько сейчас времени. Стрелки для него — просто бессмысленные черточки на круге и они ему ни о чём не говорят.

Он раздраженно одергивает край рукава, резко, с каким-то детским, беспомощным гневом, и гавкает:

— Ты очень долго гуляла в саду!

Его голос срывается на хрип, и я слышу, как в его груди клокочет и булькает.

— Я заблудилась, милый, — отвечаю еще тише.

Я пытаюсь преодолеть испуг. Напоминаю себе, что я тут ради сына.

Медленно протягиваю к его руке безумного старика ладонь.

Я хочу коснуться его и успокоить. Стать для него Мариной, которая пришла простить и пожалеть.

Мои пальцы почти касаются его узловатой кисти.

Аркадий резко и неожиданно дергается всем телом. как если бы его ударило током. Из его горла вырывается глухой, хриплый звук — что-то между кашлем и рыком.

Он вскидывает руку.

Я делаю быстрый, судорожный вдох.

Его узловатые, крепкие пальцы смыкаются на моей шее.

Я не успеваю отшатнуться. Не успеваю ничего сделать. Я только чувствую, как его жесткие, сухие, с выступающими суставами пальцы впиваются в кожу под подбородком. Я на инстинктах хватаюсь за его предплечье, сжимаю ткань пиджака, и с ужасом понимаю, что силы в этом тщедушном и больном теле осталось гораздо больше, чем кажется.

Он не душит меня. Пальцы не перекрывают дыхание, не сдавливают горло. Они просто держат. Дышать дышу, но не смогу вырваться.

— Ты меня за дурака держишь, Мариша? — со лживой лаской шепчет Аркадий.

Он приближает ко мне свое лицо. Его мутные, с пожелтевшими белками глаза смотрят на меня в упор.

— Гуляла в саду и заблудилась? — он зло и криво усмехается. — Ты же знаешь, Марина, — он щурится, и морщины вокруг его глаз собираются в глубокие, жесткие лучи, — я же знаю, когда ты мне врешь и ты сейчас мне бессовестно лжёшь, глядя в мои глаза.

Его пальцы не сильно, но предупреждающе сжимаются.

— Где ты была? — повторяет он вопрос.

Я не знаю, что ответить. Вероятно, любой мой ответ ему не понравится. Он не поверит ни одному оправданию и ни одному слову.

Его мозг скис, но он нутром чует подвох во мне, но понять, что со мной не атк, он не в силах.

— Папа.

Я слышу ровный и спокойный голос Демьяна.

Боковым зрением вижу в дверях его фигуру. Он стоит в проеме дверей. Следует напряженная, бесконечная пауза.

— Отпусти маму, — говорит Демьян. — Что у вас опять стряслось? На этот раз вы почему ссоритесь?





21. Справилась


Аркадий медленно поворачивает голову к Демьяну. Его пальцы на моей шее не разжимаются.

Не выпускает, будто боится, что я сбегу, а я… сбегу! К чёрту этого бешеного старика и его детей с внуками!

А потом я вспоминаю, ради чего я согласилась на весь этот маскарад. Вспоминаю сына Борю и его испуганный тихий голос.

Аркадий-старший смотрит на Демьяна долго, изучающе, и я вижу, как в его мутных глазах что-то меняется.

— Вернулся извиниться? — прищуривается.

— За что? — Демьян вскидывает бровь и проходит в библиотеку.

Садится на подлокотник пустого кресла напротив нас.

— За то, что ты, говнюк мелкий, назвал меня бестолочью.

Аркадия-старшего совсем не смущает того, что Демьян из маленького мальчика вымахал в седовласого насмешливого мужика.

— Когда я успел? — спрашивает Демьян.

— Три минуты назад, — хрипло отвечаю я и напоминаю Демьяну о своем затруднительном положении с цепкой рукой на шее.

— Если назвал, то заслужил, — Демьян пожимает плечами и не спускает внимательного взгляда с отца. — Пап, ты тему не переводи. Маму отпусти и объясни, что происходит?

Аркадий медлит, но я чувствую, как его рука вздрагивает под пристальным взглядом Демьяна и как слабеют старческие пальцы. Я лишний раз не дёргаюсь.

— Твоя мать опять меня за идиота держит, — обиженно жалуется Аркадий сыну и убирает руку с моей шеи. — Говорит, гуляла… — делает злую паузу, а после повышает голос, — да кто гуляет в саду столько времени?! И кто, скажи мне на милость, умудряется в саду заблудиться?! Что за бред?!

— Ты на прошлой неделе потерялся на втором этаже своего же дома, — Демьян не моргает.

Следует долгое и напряжённое молчание. Аркадий-старший смотрит на Демьяна с возмущенным прищуром, раздраженно жует тонкие морщинистые губы в попытке найти правильные слова для того, чтобы оспорить сына, но по итогу он рявкает:

— Опять дерзишь?!

Демьян тяжело вздыхает, и я неожиданно вижу в нём уставшего, но преданого сына, который никогда и ни за что не бросит отца, каким бы он вредным и мерзким ни был.

Они — сомнительные люди, которых я бы даже назвала, плохими и злыми, но между ними я чувствую невероятно крепкую отцовско-сыновью связь на уровне глубинных инстинктов.

Я знаю много хороших людей, которые беспомощно ненавидели своих старых немощных и безумных родителей, но в Демьяне нет даже раздражения к чокнутому отцу.

Я пугаюсь этой стороны Демьяна сильнее его агрессивности, потому что… это слишком человечно для него.

Я могу его принимать беспринципным жестоким чудовищем, но видеть в нём терпеливого сына… это выше моих сил. Слишком горько для той Горошкиной, для которой он стал олицетворением девичьей ненависти и страха.

— Знаешь что? — Аркадий неловкой дрожащими руками одергивает лацканы пиджака и гордо приподнимает подбородок. — Я всё равно преподам урок твоей маме.

— Поделись, — уголки губ Демьяна дергают в заинтересованной ухмылке.

А сейчас он явно наслаждается моей беспомощностью, ведь я пугаюсь угроз чокнутого старика.

— Раз ты у нас такая дурочка, — Аркадий-старший разворачивается ко мне и смотрит на меня с высокомерной снисходительностью, — то у меня есть решение, — он делает зловещую паузу, — я к чертям собачьим снесу этот уродский сад, выкорчую каждый кустик, сравняю и останется только поле.

Я слушаю и не моргаю.

— А это поле огорожу трехметровым забором, — продолжает Аркадий-старший. — И теперь когда ты будешь выходить гулять, то тебе просто будет негде заблудиться.

Я медленно выдыхаю. Что я могу сказать. Решение Аркадия не лишено логики и смысла.

— Ты меня поняла? — подытоживает свои угрозы Аркадий.

— Поняла, — киваю. — Жаль, конечно, — вздыхаю и продолжаю играть свою роль, — я так любила этот сад.

— Теперь полюбишь и футбольное поле, — фыркает Аркадий.

Опирается одной рукой о подлокотник и медленно встает. Слышу как громко щёлкают его колени. Аркадий немного кривится, но Демьян не предпринимает попыток помочь отцу, потому что не хочет напоминать ему о его немощности.

И раз Демьян сидит, то и я сижу.

Аркадий делает несколько шагов, останавливается и оглядывается. Несколько секунд смотрит на меня в молчании, и опять едва сдерживаю слёзы от жалости к умирающему льву, но этот морщинистый лев отказывается даже от молчаливой жалости:

— Что-то ты, Мариша, в саду веса, что ли, прибавила?

Я теряюсь от его слов, а Демьян молчит.

— На хомяка стала смахивать. Щеки наела. И, спрашивается, чем ты там в саду баловалась?

А потом медленно шагает к дверям библиотек, тяжело шаркая ногами. Мы с Демьяном провожаем его напряжёнными взглядами. Старик выходит, и мы с Демьяном остаёмся один на один.

Мурашки по коже.

— Справилась, — говорит Демьян и лезет в карман брюк.





22. Ой ли?


— А раз ты справилась, то заслужила награду.

— Я тебе собака, что ли? — зло шепчу я. — Лучше уж хомяком быть.

Демьян игнорирует моё возмущение, касается экрана смартфона и поворачивает его в мою сторону.

На экране — мой сын. Бледный, осунувшийся и испуганный. Мужская рука с черными волосами на фалангах даёт Борису легкий, но унизительный подзатыльник:

— Маме привет передай, а то она волнуется. Бессовестный ты сын, Боря. Так и знай.

По голосу, по насмешливой манере разговора я понимаю, что это совсем не тот, кто мне звонил и требовал выкуп.

Это человек Демьяна. Ведь если кто и сможет работать на него, то только такой же глумливый чёрт.

— Мам, привет… — растерянно шепчет Боря и шмыгает совсем по-детски. Потом переводит взгляд на того, кто остался за кадром.

А я не моргаю.

Демьян выключает запись и внимательно следит за моей реакцией, как голодный тигр за мышкой.

Первой моей реакцией могли бы быть слёзы, а потом истеричные и громкие вопросы о сыне.

Получил ли мой сынок какие-то увечия?

Что за мужик моему золотку дал подзатыльник и как он посмел?!

Где сейчас мой Борис?!

Но я делаю медленный вдох и выдох, складываю дрожащие руки на коленях и сглатываю. Я помню, что демьян обещал мне вернуть сына целого и невредимого, а значит материнская истерика будет лишней.

Зачем в пустую раздражать того, кто не любит все эти бабские эмоции?

— Что, Горошкина, даже слезу не пустишь? — Демьян удивленно приподнимает бровь.

— Нет, — тихо отвечаю. — Живой и хорошо.

Демьян прищуривается в попытке угадать мои реальные эмоции, и хочет что-то сказать, но когда он открывает рот, то двери распахиваются и в библиотеку заходит молодой мужчина с басовитым возгласом:

— Демьян, там отец ругается с садовниками и требует, чтобы они начали выдергивать акации… — тяжело и возмущенно вздыхает, — чтобы якобы мама там больше не терялась! Говорит, мама вернулась…

А потом он резко замолкает, заметив меня. Медленно разворачивается в мою сторону.

Брюнет. Ему лет сорок, и это возраст зрелой, опасной силы, а не увядания. Ни одной серебряной нити в смоляной глади волос. Они небрежно зачесаны назад. Лоб высокий с одной едва заметной линией морщины.

Гладко выбрит до синевы, что подчеркивает его безжалостно резкий овал с мощной мужественной линией подбородка и челюсти. Скулы — высокие, рельефные.

Он не двигается, но его поза сейчас кричит мне о скрытом хищном напряжении. Одет в костюм из темно-серой шерсти, который идеально сидит на его фигуре. На шее повязан нейтральный темный галстук.

На его сильной шее жестко обозначается кадык.

— Всё верно, мама вернулась, но только на сегодня, — тянет Демьян, и я слышу в его голосе искреннее, почти мальчишеское раздражение. — Я же тебя предупредил.

— Я думал, это шутка, — мужчина продолжает смотреть на меня.

Я понимаю, что это младший сын Аркадия и Мариши. Адам.

Задерживаю дыхание.

Я вот одного сына родила, а тут Марина трёх! И самых настоящих хищников, глядя на которых перехватывает дыхание. То ли от страха, то ли от восхищения.

Теперь я знаю, что значит, когда люди говорят «сразу чувствуется порода».

— Я так редко шучу, что можно сказать… — Демьян цыкает, — никогда не шучу.

— И отец поверил? — спрашивает Адам, не сводя с меня мрачного взгляда.

— Поверил, — говорю я. — Только сказал, что я потолстела.

— Ты правда покрупнее мамы, — Адам окидывает меня изучающим взглядом.

Вот так сразу на «ты» без лишних прелюдий.

Но я не обижаюсь. Это же Соколовы.

— Я не одобряю всего этого, — Адам наконец смотрит на Демьяна. — Тебе никто не давал глумиться над нашим отцом и тем более мамой.

— Да мне насрать, одобряешь ты или нет, — Демьян с вызовом скрещивает руки на груди. — Ты прекрасно знаешь, что я тебя вообще серьезно не могу воспринимать. Ты для меня как был малышом в обоссаных штанишках, так им и остался.

Адам медленно моргает, переводит взгляд в сторону окна, медленно вздыхает и проводит ладонью по волосам.

— Одно радует, Демьян, — Адма вновь смотрит на брата, — что ты эти обоссаные штанишки и стирал тогда. Вот я совсем не помню, как обмочился, но помню тебя с тазиком.

— И такое было? — я не могу никак сдержать в себе тихий вопрос.

Теперь Демьян и Адам смотрят на меня. Видимо, поняли, что расслабились и сболтнули лишнего о своём детстве, в котором один обмочился, а второй стирал мокрые штанишки.

Это слишком мило, и я в это совсем не верю.

— В свое оправдание скажу, что меня отец заставил, — Демьян хмыкает.

— А я ничего не скажу. Я был в том возрасте, когда было можно…

— Да ни черта подобного, — демьян качает головой.

— Скорее бы этот ужин уже прошёл, — Адам разворачивается и шагает к дверям библиотеки.

— Кстати, за столом, — Демьян теперь обращается ко мне, — обязательно начни разговор о том, что Адаму пора жениться.

— Ответ будет прежним, — Адам выходит из библиотеки.

— Поэтому ты и останешься для меня малышом! — рявкает Демьян вслед младшему брату. — Не мужик ты, пока не женишься и детей не родишь!

— Я пока не встретил ту самую! — с пренебрежительным смехом отвечает ему Адам из коридора. — Я романтик, знаешь ли!

Демьян хмурится на двери библиотеки, а после так возмущенно смотрит на меня, что я на секунду верю, что я должна обязательно убедить Адама на женитьбу.

— Ему уже сорокет, — говорит Демьян, позабыв, что я Горошкина, которую он люто ненавидел. — Это уже слабоумие, а не романтика.

— Ну, может, он правда ещё не встретил ту самую…

— Господи, — хмыкает Демьян и поднимается с подлокотника кресла, — продолжение рода, ответственность за семью ничего общего не имеет с той самой, Горошкина. Пока он ждёт ту самую, то та самая уже вышла замуж и нарожала детей-дебилов.

Я молчу, потому что опять слышу в голосе Демьяна те раздражённые нотки, которые предупреждают меня, чтобы я не вякала.

— Тебе ладно, простительно верить в эту чушь, — Демьян одёргивает рукава рубашки, — ты всегда была не в себе, — он переводит на меня тяжелый взгляд, — а покойный муженёк, поди, и подкармливал эту твою женскую шизофернию, что ты та самая…

Вот тут я не выдерживаю. Он не имеет никакого права говорить в таком тоне о моём покойном муже!

— Верно, я и была для него той самой, а он для меня тем самым! — говорю я слишком визгливо. — Тебе-то с твоими меркантильными взглядами на жизнь этого не понять!

— А ну, пасть закрыла, — резко и тихо говорит Демьян и делает шаг ко мне.

Ну вот, старый Демьян вернулся. Вот теперь он для меня привычен и понятен.

— Не смей на меня повышать тон в отцовском доме, — подходит и наклоняется. Глаза горят яростью. — Твой тот самый подох, сгнил в могиле. Сына нормально воспитать не смог, тебя оставил с долгами и кредитами. Что тебе дало это то самое?

— Счастье, — шепчу я, и на глазах выступают слёзы.

— Как-то ты на счастливую не похожа, Горошкина.

— Да и ты тоже какой-то по жизни не радостный, Демьян, — говорю тише.

— Я себя хотя бы не обманываю.

— Ой ли? — спрашиваю я и прикусываю кончик языка до острой боли.

Даже я сейчас поняла, что перешла грань дозволенного, но поздно. Остаётся лишь ждать ответ Демьяна. Надеюсь, он перерос пощёчины и плевки в лицо.

А потом я думаю, что этот бешеный мужик может мне нос откусить, потому что его лицо слишком близко к моему.

— Горошкина, я уже счастлив от того, что ты стояла передо мной на коленях, — говорит Демьян, вглядываясь в мои глаза.

Меня начинает трясти.

— Пап! — доносится из коридора девичий голос. — Я приехала! Мама отправила отчитаться тебе и показаться, что я оделась в этот раз прилично!

Демьян с ухмылкой распрямляется и вальяжно разворачивается к дверям.

— Пап, и эта вся ерунда с подставной бабушкой не шутка? — двери в библиотеку вновь открываются.





23. Ёжик


Дочери Демьяна Алёне лет двадцать, не больше. Высокая, стройная, с той особой кошачьей независимой грацией, которую я уже успела возненавидеть в Дарье.

Светлые волосы коротко и небрежно подстрижены под мальчика. Никаких локонов, никакой женственной укладки. Это вызов, протест и свобода.

На ней тёмные узкие брюки, подчёркивающие длинные стройные ноги, и простая белая рубашка с короткими рукавами и воротником-стоечкой. Никаких рюшей, никаких украшений. Только в ушах вспыхивают аккуратные золотые сердечки, единственная уступка девчачьей игривости, и надо сказать именно они и завершают ее образ трогательной дерзости.

Я смотрю на неё и не могу отвести глаз.

Это молодая копия Дарьи. Те же точеные скулы, тот же изящный нос с едва заметной горбинкой, те же серые, прозрачные глаза, в которых сейчас плещется плохо скрываемое раздражение.

Только в отличие от матери, в ней нет ледяного спокойствия и выверенной годами сдержанности. Эмоции бьют через край: гнев, недоверие, упрямство. Всё это горит в её взгляде, в том, как она сжимает челюсти, как раздуваются её тонкие ноздри. Очень эмоциональная девочка.

Я не вижу в ней Демьяна. Совсем. Ни единой чёрточки. Будто природа решила пошутить и создала идеальную копию Дарьи, только живую.

Алёна останавливается в нескольких шагах от меня. Её взгляд медленно скользит по моему лицу, по жемчужным бусам на шее, по платью цвета пыльной розы, по рукам, сцепленным на коленях.

Она хмурится. В серых глазах вспыхивает что-то похожее на тревогу, смешанную с брезгливым любопытством.

— Да уж, — выдыхает она наконец. Голос у неё звонкий, с лёгкой дерзкой хрипотцой. — Слишком уж похоже.

Она оглядывается на Демьяна, тот лишь пожимает плечами. Лениво, равнодушно.

— Пап, это какое-то извращенство, если честно, — Алёна разворачивается к нему всем корпусом. Руки она скрещивает на груди, подбородок вскидывает.

Поза — сплошной протест.

Я задерживаю дыхание. Сейчас Демьян взорвётся. Сейчас он рявкнет на неё, поставит на место, заставит заткнуться. Я слишком хорошо помню, как он реагирует на любое неподчинение. Помню его холодную ярость, его уничтожающий взгляд, его тихий, но полный угрозы голос.

Но Демьян не взрывается.

Он смотрит на дочь, не мигая. В его карих глазах ленивое любопытство, будто он наблюдает за котёнком, который смешно топорщит шерсть и пытается казаться большим и страшным.

— А я твоего мнения не спрашивал, — говорит он ровно.

Алёна не сдаётся. Она делает шаг к отцу, и я вижу, как напрягаются её плечи под тонкой тканью рубашки.

— А ты, пап, представь такую ситуацию, — она прищуривается, и в этом прищуре я вдруг узнаю Демьяна. В том, как она сужает глаза, как чуть наклоняет голову набок. — Что однажды ты будешь таким же, как наш придурочный дед, а я решу вместо мамы подсунуть тебе какую-нибудь чужую тётку.

Демьян медленно подходит к дочери. Он останавливается вплотную, возвышаясь над Алёной, и заглядывает в её лицо. Его большая ладонь ложится на её щёку. Жест нежный, осторожный.

Я перестаю дышать.

— Не хочу тебя расстраивать, доченька, — голос Демьяна звучит мягко и с бархатистой хрипотцой, которую я никогда раньше не слышала. — Но, во-первых, вряд ли твоя мама куда-то денется от меня. А во-вторых...

Он делает паузу. Уголки его губ дёргаются в жутковатой, зловещей улыбке.

— Это только у неё есть шансы дожить до таких лет. Так что если ты и будешь в своё время готовить подарки, то только для мамы.

Алёна хмурится сильнее. Я вижу, как под её светлой кожей на скулах проступает румянец с трудом сдерживаемого гнева.

— Хорошо, — с вызовом отвечает она. — Представь ситуацию, как я готовлю маме подарок в лице незнакомого дядьки. Как привожу на её юбилей чужого дядьку, который играет для неё тебя. Что бы ты тогда сказал?

Демьян не убирает ладонь с её щеки. Его большой палец медленно, почти невесомо гладит её скулу.

— И опять я не хочу тебя расстраивать, моя милая, — он наклоняется чуть ближе, и его глаза вспыхивают тем самым дьявольским огоньком, от которого у меня по спине бегут мурашки, — не думаю, что тебе придётся искать для мамы мою молодую копию, потому что она будет бабкой с острым умом и твёрдой памятью. Она будет помнить о моих похоронах и будет наслаждаться каждой минутой своего вдовства.

Алёна резко и хлёстко отмахивается от его руки. Её движение можно назвать детским в своей непосредственности.

— Вот! — она подаётся к отцу и щурится, копируя его позу, — а потом ты спрашиваешь, почему я не хочу с вами видеться, общаться и проводить время!

Она выдерживает паузу.

— Вы все тут чокнутые, папа.

Я задерживаю дыхание. Закусываю кончик языка до острой боли. Сейчас он точно сорвётся. Сейчас она получит. Я готовлюсь кинуться на её защиту, хотя понимаю, что против Демьяна у меня нет ни единого шанса, но я не могу позволить, чтобы и его родная дочь пострадала от его жестокости.

А Демьян тихо, ласково и беззаботно смеётся над злостью дочери, которая сердито раздувает ноздри и сверлит его испепеляющим взглядом. И в этом смехе есть только отцовская любовь.

Демьян приближает своё лицо к лицу дочери. Алёна уже идёт красными пятнами. Гнев душит её, заставляет сжимать кулаки, но она не отступает. Смотрит на отца исподлобья, взглядом, полным детской обиды и взрослого упрямства.

— Фыр-фыр-фыр, — шепчет Демьян, и его глаза сияют, — мой маленький злой ёжик.

Мой маленький злой ёжик?!

Мой Демьян…

Тот Демьян, которого я знаю, никогда бы так не сказал! Да как такое возможно?! Что за раздвоение личности?!

— Ёжик? — едва слышно спрашиваю я.





24. Давно не "шешнадцать"


— Короче, я тут на час, а дальше я сваливаю, — Алёна разводит руки в стороны.

— Ты, главное, дедушку обними, — отвечает Демьян. Кивает на меня. — Бабушку можно и не обнимать, так уж и быть.

— Он меня сейчас пугает, — Алёна фыркает.

— Не будь такой бессердечной.

А потом он улыбается. Широко, по-отцовски, по-доброму. Морщинки в уголках его глаз становятся глубже, на щеках проступают едва заметные ямочки, а я никогда раньше их не видела.

Весь его облик матёрого, седого и опасного хищника вдруг преображается. Передо мной не чудовище, а любящий и терпеливый отец, готовый вынести любые капризы своей девочки.

У меня чуть челюсть на пол не падает.

Я смотрю на Демьяна и не узнаю его. Совсем. Будто кто-то сорвал маску и показал мне то, чего я никогда не должна была увидеть. То, что переворачивает всё моё представление о нём с ног на голову. То, от чего в груди разгорается глухая, жгучая, невыносимая обида.

И ярость.

— А теперь обними и папулю… — Демьян с хитрой улыбкой протягивает руки к Алёне.

— Да ты достал меня! — несдержанно и громко рявкает та.

С детским упрямством и капризами она отталкивает хохочущего Демьяна от себя.

В этот момент я ненавижу Демьяна.

В этот момент я ненавижу его дочь, за то, что она и знать не знает, каким её папа может быть.

А я зная. А я ведь тоже была девочкой…

Алёна разворачивается на носках своих чёрных балеток и зло шагает к дверям библиотеки. Её спина прямая, плечи расправлены, короткие волосы топорщатся на затылке. Она уже у двери, уже берётся за бронзовую ручку, но вдруг резко останавливается.

Оглядывается на меня.

В её серых глазах вспыхивает что-то сложное. Смесь любопытства, неприязни и детской боли.

— Мы, кстати, с бабушкой друг друга недолюбливали, — говорит она ровно, почти безэмоционально.

Я не могу сдержать тихого вопроса:

— Почему?

Алёна поджимает губы. Выдерживает зловещую паузу. Я вижу, как дёргается жилка на её шее, как пальцы сильнее сжимают дверную ручку.

— Потому что я была, по её мнению, слишком громкой и грубой для девочки, — наконец отвечает она. Голос её дрожит от плохо скрываемой обиды. — Потому что не любила косы. Потому что не любила кукол. Потому что любила играть с мальчишками. Потому что лезла во взрослые разговоры.

Она делает шаг ко мне. Всего один, но в этом движении столько гнева, столько накопившейся за годы боли, что я невольно отшатываюсь к спинке дивана.

— Потому что я была неправильной девочкой! — рычит она.

А потом вздрагивает. Моргает и осознаёт, что на диване в библиотеке сидит не её бабушка. Не та женщина, которая годами пыталась переделать её, втиснуть в рамки, сломать под себя. Она смотрит на постороннюю, чужую женщину.

Алёна промаргивается. Проводит ладонью по своим коротким волосам, взъерошивая их ещё сильнее. Бурчит тихо:

— Это полный пипец…

Выходит из библиотеки, с силой захлопнув за собой тяжёлую дверь.

Я несколько секунд смотрю на закрытую дверь.

А потом перевожу взгляд на Демьяна.

Он стоит у окна. Свет закатного солнца падает на его лицо, очерчивает резкую линию челюсти, серебрит седину на висках, зажигает золотые искры в карих глазах. Я не узнаю этого человека.

— Да, мама часто пыталась её воспитывать, — говорит Демьян, не глядя на меня. Его голос звучит задумчиво, почти меланхолично. Он прячет руки в карманы брюк и перекатывается с пяток на носки — туда-сюда, туда-сюда. — Поэтому ты за столом придумай, к чему прикопаться.

Он делает паузу и поясняет:

— Ну, чтобы отец подхватил и тоже начал Алёнку воспитывать. Это для него будет отдельное удовольствие.

Я не могу сдержать слов. Они вырываются из меня сами. Эта тихая, ошарашенная и полная недоверия фраза срывается с губ с отчаянным принятием:

— Ты её любишь.

Демьян медленно поворачивает голову в мою сторону. Его бровь приподнимается в недоумении.

— Конечно, люблю, — отвечает он так, будто это самая очевидная вещь в мире. — Она же моя дочь.

Я настолько растеряна, что даже забываю закрыть рот. Так и сижу на диване, приоткрыв губы, и смотрю на него, не моргая. В моей голове не укладывается.

Тот, кто годами унижал меня, кто доводил до истерик, кто плевал мне в лицо и давал пощёчины, кто заставлял стоять на коленях... Он способен на такую любовь? На такую нежность? На такое терпение?

— И она, конечно, этим пользуется, — добавляет Демьян недовольно и снова смотрит на дверь библиотеки, будто Алёна притаилась за ней и подслушивает. — Но… грань не переходит.

— А что для тебя грань? — сглатываю я.

— Влезть, например, в долги, — Демьян вновь смотрит на меня холодно и брезгливо, — быть воровкой, лгуньей или… — прищуривается, — заставить меня унижаться перед другими людьми. Мне ни за одного моего ребёнка не было стыдно, Горошкина, а вот тебе, вероятно, не раз приходилось краснеть за сына. И не раз ты унижалась. И ведь ты продолжаешь унижаться.

— Вот как? — выдыхаю я. — С сыном-то моим всё понятно, Демьян, и с тем, что я проиграла, как мать. Меня волнует сейчас другое.

— И что же? Что тебя может сейчас волновать сильнее, чем сыночка-корзиночка?

Я медленно поднимаюсь с дивана. Ноги ватные, не слушаются. В висках шумит кровь. Я не могу себя контролировать.

Мной сейчас управляет не нынешняя я — Емельянова Виктория, вдова, мать, главный специалист делопроизводства.

Мной управляет… глупая, испуганная девятиклассница Горошкина Вика, которая в своё время натерпелась такого ужаса и говна от Демьяна, что ночами не спала, боялась идти в школу, вздрагивала от каждого окрика и до сих пор помнит, как жгло щёку от его пощечины.

Это она сейчас захватывает моё тело. Это она делает шаг к удивлённому Демьяну. Это она сжимает кулаки до боли в суставах и чувствует, как по венам растекается чистая, незамутнённая, детская ярость.

— Ах ты, говнюк такой, — прерывисто шепчу я.

Демьян хмурится. Он не понимает перемену моего настроения.

— А если... — мой голос срывается на сиплый шёпот. Я делаю ещё шаг. Теперь между нами меньше метра. — А если бы кто-то с твоей дочерью в школе поступал так, как поступал ты со мной?

Он молчит. Смотрит на меня. Его глаза темнеют, но я не могу остановиться.

— А если бы твою дочь таскали за волосы? — прерывисто шепчу. — Если ей давали пощёчины? Плевали в лицо?

Я не замечаю, как оказываюсь вплотную к нему. Моё лицо запрокинуто, я смотрю в его карие глаза и вижу, как резко расширяются его зрачки.

— Ты думал о том, — выдыхаю я ему прямо в лицо, и мой голос дрожит от бешенства, — что в жизни твоей дочери мог быть урод, который получал кайф от её слёз?

— Я бы попросил тебя сейчас сбавить обороты, — глухо отвечает Демьян.

— А то что? — я даже от внезапной смелости привстаю на цыпочки, чтобы наши лица были ещё ближе друг к другу. — Опять схватишь за волосы, опять плюнешь в лицо?

— Горошкина, ты и сейчас совсем берегов не чувствуешь, да? — шепчет Демьян и моргает.

А зрачки его продолжают расширяться.

— Какие ещё берега я должна чувствовать?

— Такие, что мне уже не шешнадцать, Горошкина, — Демьян прищуривается, — и теперь я в курсе, что мне нужно от девочек.

— А поконкретнее, Соколов? — я тоже перехожу на фамилию.

— Совершу акт насильственного соития, Горошкина, — медленно проговаривает Демьян. — Поэтому медленно без лишних движений отошла от меня. Ты же потом в дурку попадёшь.

Я моргаю один раз, потом второй и медленно опускаюсь с цыпочек на пятки.

— Радует, что с возрастом у тебя хоть немного начали работать мозги, — Демьян усмехается и, одёрнув манжеты рубашки, выходит из библиотеки.

— Ты сдержался, — слышу тихий голос Дарьи за дверью.

— Даша, я тебя очень прошу, — угрюмо отвечает ей Демьян, — не надо сейчас меня покусывать.

Шаги Демьяна затихают и в библиотеку заходит вальяжная Дарья.

— Так вот какие у вас отношения были, — она расплывается в ехидной улыбке. — Садист и мазохистка?





25. Братья


ДЕМЬЯН

Я стою в коридоре, уперев лоб в холодную стену, и медленно выдыхаю через нос.

Пульс барабанит в висках, а в штанах до сих пор давит так, что больно делать шаг.

Проклятая Горошкина. В мои сорок шесть она опять смогла выбить из меня того дикого, бешеного пацана, который тридцать лет назад не мог справиться с собственным телом при одном её взгляде.

Я слышу, как где-то на первом этаже орёт отец, требуя немедленно выкорчевать «эти чёртовы кусты и мерзкие деревья, в которых моя тупая жена опять потеряется».

Садовники что-то лепечут в ответ и не знают, как успокоить придурочного старика.

Я отталкиваюсь от стены и одёргиваю ворот рубашки.

— Дрянь! — рычу я себе под нос и толкаю тяжёлую дубовую дверь бильярдной.

Моя рука сама собой, без всякого приказа от мозга, с размаху впечатывается в дверной косяк. Костяшки пальцев обжигает болью. Кожа на сгибах побелела, а потом начала наливаться красным.

— Кто это тебя так завёл?

Я резко вскидываю голову.

У окна, в тени тяжёлой бархатной серой портьеры , стоит Глеб. Он опирается плечом о массивный резной наличник и смотрит на меня.

Глеб стоит неподвижно. На нём тёмно-синий костюм, который сидит идеально, подчёркивая широкие плечи и узкие бёдра. Девочки его любили за его аристократичную сдержанную статность, загадочную молчаливость и мрачный взгляд.

Седины в его волосах меньше, чем у меня, только виски тронуты серебром.

Смотрит на меня с каким-то мрачным, напряжённым любопытством.

— Завали варежку, Глеб, — огрызаюсь я и прохожу к бильярдному столу.

Нервно одёргиваю ворот рубашки. Пальцы всё ещё горят после удара о косяк, и я сжимаю и разжимаю кулак, разгоняя кровь.

Глеб хмыкает.

— Я эту фразу от тебя не слышал, — он прищуривается и улыбается левым уголком рта, — наверное, со школы.

Я опираюсь руками о бортик бильярдного стола. Зелёное сукно перед глазами — ровное, без единой ворсинки. Не понимаю, зачем отцу бильярдная комната, когда он сам никогда не играл в бильярд.

Я поднимаю взгляд на брата.

Глеб не шевелится. Он всё так же стоит у окна, скрестив руки на груди, и щурится на меня в ожидании. В его позе чую глубокое и болезненное напряжение. Я чувствую его на уровне инстинктов, на уровне одной крови, текущей в наших жилах.

Я почувствовал это ещё в офисе, когда привёл Горошкину и представил её как «нашу маму на вечер».

Мы давно научились вежливо игнорировать друг друга. Сдержанные приветственные кивки, дежурные вопросы о делах, редкие семейные ужины, где мы сидим по разные стороны стола и почти не разговариваем.

Сегодня эта линия поведения нарушена. Глеб цепляется за меня. Он стоит и смотрит на меня, и в его взгляде вижу вызов и мужское желание поговорить по душам.

Ведь мы братья. Ведь если у кого и искать поддержку, то только у родного человека, поэтому и я не ухожу. Мне ведь тоже сейчас важно хоть с кем-то поделиться своим безумием.

Мы так себе друг для друга братья, но в редкие моменты мы всё же сталкиваемся на несколько минут, чтобы обменяться своими демонами. Это, конечно, может перерасти в драку, но… сейчас я готов и подраться.

— Жену ты никогда не называл дрянью, — Глеб щурится сильнее. Морщинки в уголках его глаз становятся глубже, резче. — Да и для остальных женщин ты обычно используешь совсем другие слова.

— Ну, раз у нас тут разговор зашёл о жёнах, — я растягиваю губы в улыбке, — то ты, похоже, тут от своей благоверной прячешься.

В глазах Глеба пробегает тёмная искра. Он медленно моргает, и его челюсти сжимаются так, что на скулах проступают желваки.

Я попал в самое яблочко.

Как интересно. У Глеба проблемы с его рыжей лисичкой Настей.

Вот он женился по великой любви и ради неё готов был бросить всё — бизнес, семью, отца. Он тогда, двадцать два года назад, стоял передо мной и отцом и говорил: «Я женюсь на ней. Мне плевать, что вы против. Мне плевать, что она из простой семьи. Я люблю её».

Отец тогда вздохнул и заявил: «Жизнь тебя накажет, Глебушка, за такую категоричность. Она всегда наказывает тех, кто громко кричит. Рано или поздно.»

А я тогда посмеялся над влюблённым идиотом с горящими глазами и сказал: «Обещаю на твою лису не прыгать, а на остальное мне насрать».

Обещание я сдержал. Настю не воспринимаю, как женщину.

И вот, он стоит передо мной и что-то любви-то я не вижу. Папа был прав? Жизнь начала наказывать Глеба за его слова о великой любви?

— А ты прячешься от бывшей одноклассницы, — Глеб отталкивается от окна и медленно, вразвалочку, подходит к противоположному торцу бильярдного стола.

Он останавливается ровно напротив меня, кладёт ладони на бортик и копирует мою позу. Теперь нас разделяет только зелёное сукно и латунные лузы.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня.

— Прячусь, потому что могу её опять обидеть, — честно признаюсь я.

Глебу я никогда не мог лгать. Не знаю, почему. Этот тихушник всегда вытягивал из меня все секреты. Он и первым узнал о моей влюбленности к Горошкину, а нас тогда подслушивала мама… и, короче, потом она любила надо мной подшучивать.

— А ты, Глебушка, почему прячешься от своей бесконенчо любимой жены?

Он не моргает. Смотрит мне прямо в глаза, и я вижу, как его зрачки медленно расширяются.

— Я не прячусь, — говорит он ровно.. — Я взял небольшую передышку.

— Хорошо, — я расплываюсь в улыбке. — Для чего тебе эта передышка?

Я тоже жду от него правды. Это у нас такая игра. Я ему секрет рассказываю, а потом он, а затем — драка.

Глеб выдерживает долгую паузу.

— Иначе я просто сорвусь и уеду, — наконец отвечает Глеб.

Под его спокойной честностью таится такое бурлящее мужское отчаяние, такой гнев, такая боль, что у меня перехватывает дыхание.

— И куда ты собрался, братишка?

Он криво усмехается.

— К чужой жене.





26. Кого?


ДЕМЬЯН

К чужой жене?

В бильярдной повисает тишина. Я не шевелюсь. Не моргаю. Смотрю на своего брата и не узнаю его.

Глеб — приличный семьянин. Глеб — тот, кто женился по любви. Глеб — тот, кто двадцать лет смотрел на свою рыжую лисичку так, будто она — единственная женщина во вселенной.

Он никогда, ни разу, даже в шутку, даже в пьяном угаре не говорил о других женщинах. Или… я совсем не знаю родного брата?

Говорит, что хочет сбежать к чужой жене? Что за бред?! Он, конечно, тихушник, но… такого я не ожидал.

На эти несколько секунд я напрочь забываю о Горошкиной. Поэтому спасибо брату за это.

— И у меня вопрос к тебе, Демьян, — Глеб не моргает. — Наш отец в силах пережить разводы сыновей?

Я медленно выпрямляюсь. Ладони отрываются от бортика, оставляя на лакированном дереве едва заметные влажные следы.

— Разводы? — тихо спрашиваю я. — Почему во множественном числе.

Глеб смотрит на меня. Не моргает, и мне от его немигающего взгляда становится не по себе. Холодок пробегает по спине, оседает холодной испариной.

— Я думаю, что ты тоже скоро разведёшься, — говорит он.

— С чего ты взял?

Он медленно пожимает плечами.

— Предчувствие такое.

— В жопу засунь своё предчувствие, — я подаюсь в его сторону, вглядываясь в его обречённые глаза. Бортик стола врезается в бёдра. — Я не тот, кто разводится.

— Так и я тоже так думал, — Глеб слабо улыбается, — а теперь хочу быть с другой.

Он замолкает. Смотрит на меня, и в его глазах появляется странное выражение. Глеб реально меня сейчас пугает.

Господи, почему мы не можем просто спокойно отметить юбилей нашего отца, как нормальные люди? Да что с нами со всеми не так?!

— И знаешь, Демьян, — его голос становится тише, интимнее, — я теперь тебя даже зауважал.

Он сглатывает.

— Ты хотел быть с другой. Ты любил другую. Но... — он делает паузу, и в его глазах вспыхивает что-то почти благоговейное признание, — ты сделал свой выбор и этому выбору ты следовал неукоснительно тридцать лет.

— И это был правильный выбор, — глухо отвечаю я.

— Так я и не спорю, — Глеб не отводит взгляда. — Я тоже знаю, как надо поступить правильно. В этом-то и проблема. Я знаю, как будет правильно для всех. для меня, для Насти, для нашего сына и для… неё…

— Вот и хорош ныть, Глебушка.

Я придаю голосу презрительную твёрдость, когда он падал и разбивал коленки, а я говорил: «Вставай и не ной, придурок». После первой драки, когда ему серьезно наваляли толпой я тоже сказал «Сопли не размазывай. Надо было звать меня.»

Шагаю к двери. Спасибо брату. Спасибо.

Он отрезвил меня. Напомнил, что я свою жизнь направил по правильному и единственно-истинному пути.

Я сделал выбор, когда встретил Дарью. Я тгда понял: вот она, идеальная жена. Холодная, расчётливая, не требующая любви. Женщина, которая никогда не заставит меня ползать на коленях и вымаливать прощение. Никогда не позволит чувствовать себя рядом слабым дураком.

Я сделал правильный выбор.

Я выхожу в коридор, и тут мимо меня проходит Горошкина.

Она идёт быстро, и меня не замечает. Жемчужные бусы на её шее тихо постукивают друг о друга.

Я должен промолчать. Должен дать ей пройти. Должен помнить, что я уже не тот бешеный пацан, который не мог контролировать себя, когда она появлялась вся такая высокомерная и наглая дрянь.

Но будто против своей воли, против всех моих правильных выборов и истинных путей, я кидаю ей в спину:

— Горошкина.

Она останавливается. Медленно оглядывается через плечо. Свет от небольшой люстры над головой падает на её лицо, и я вижу каждую морщинку в уголках её глаз. Сейчас я особенно отчётиво понимаю, что она очень давно не девочка.

Она смотрит на меня и ничего не говорит. Только сглатывает, и жилка на её шее прямо над ниткой жемчуга едва заметно дёргается.

— Куда? — спрашиваю я.

Мой голос звучит ровно, почти лениво, но внутри всё опять начинает закипать.

— Я пойду искать твоего отца, — тихо отвечает она. — Даша мне справедливо напомнила, что я именно его должна нянчить.

Я милостиво киваю. Меня окончательно отпускает. Вот она — настоящая Горошкина. Тихая, постаревшая женщина-неудачница. Вдова с долгами и проблемным сыном. Серая мышь с плохим зрением.

Она делает несколько шагов, а потом она снова останавливается и опять оборачивается.

Я хмурюсь, потому что в её глазах я вновь вижу вызов, провокацию и неповиновение. Она смотрит на меня и прищуривается, и в этом прищуре опять проявляется та дерзкая девчонка, которая никогда не умела вовремя заткнуться.

— Я, правда, забыла, зачем я здесь сейчас, — говорит она, и её голос звучит задумчиво.— Найду твоего папу. Поболтаю с ним.

Она делает паузу.

— Поболтаю, например, о «наших детях». О их школьных годах. Ему, как отцу, будет приятно вспомнить, какими вы были. Ностальгия излечивает сердце.

Я щурюсь в ответ. Я опять начинаю закипать.

— Да, — она упрямо кивает сама себе. — Я вот узнала, что ты был в кого-то влюблён в школе…

— Горошкина… — устало выдыхаю я.

Но она не слышит меня. Она опять хочет мне что-то доказать. Её глаза горят, щёки раскраснелись, и она становится похожа на ту девятиклассницу, которая смотрела на меня с вызовом даже после того, как я дал ей пощёчину в желании заткнуть её рот, которым она называла меня «уродом».

— Может быть, если я узнаю, что ты действительно умел любить и страдать, — она делает паузу и хмурится, — то я смогу тебя простить.

Она резко разворачивается и торопливо шагает к лестнице.

Рядом со мной останавливается Дарья. Она скрещивает руки на груди.

— Знаешь, — она хмыкает с женским превосходством, — у меня теперь в принципе нет никаких вопросов, почему ты хотел её придушить в школьные годы.

Она внимательно разглядывает мой напряжённый и разъярённый профиль. Я чувствую её взгляд на моём лице.

— Потому что я уже хочу её прибить, — вздыхает Дарья. — Она такая глупая...

Я медленно поворачиваю голову к жене. Смотрю на её идеальное лицо, на точеный нос, на холодные серые глаза, в которых сейчас плещется лёгкое, почти научное любопытство. Смотрю на её губы, тронутые нюдовой помадой, которая никогда не смазывается, никогда не течёт, никогда не оставляет следов…

Вампирша. Вот кто она.

Даша брезгливо цыкает:

— Теперь вот интересно, как она в принципе умудрилась выйти замуж. И что там за мужик-то был? — улыбается. — А тебе не интересно, Дем?



Да, если она любила не меня, то тогда кого?





27. Ревность


ДАША

— Ты забавный, — задумчиво тяну я, вглядываясь в напряжённый, мрачный профиль Демьяна.

Он даже не поворачивает головы. Его взгляд прикован к лестнице, будто он всё ещё видит там Горошкину. Эту нелепую, постаревшую мышку.

Я отстраненно замечаю про себя, что он красив красив той опасной, хищной красотой, от которой у молодых дурочек подкашиваются ноги, а у зрелых женщин пересыхает во рту.

Однако… Для меня эта красота ничего не значит. Она меня не трогает и не пугает.

Я пробегаю пальцами по его плечу, привлекая к себе его внимание. Он нехотя отводит взгляд от лестницы. Его тёмный, почти чёрные в полумраке глаза встречаются с моими.

— В каком смысле забавный? — спрашивает он, и в его голосе звучит ленивое, почти скучающее недовольство.

Я растягиваю губы в улыбке. Я знаю, что в этот момент я тоже красивая и безупречная.

— Ты рядом с ней другой, — говорю я, и мой голос звучит мягко, почти ласково.

Он не отвечает, только приподнимает бровь. Он ждёт продолжения моих слов.

Мне изначально не нравился этот план. Когда Демьян позвонил и сказал, что приведёт в дом отца чужую тётку, чтобы та сыграла для него жену, я только фыркнула в трубку. Спорить не стала.

Демьян всегда делает то, что хочет, и спорить с ним — пустая трата времени и нервов.

А когда я узнала, что эта тётка — та самая Горошкина из его прошлого, из его школьных лет, про которые он мало, что говорит…

Вот тогда я по-настоящему разозлилась.

Демьян сейчас явно поступает не как зрелый, матёрый мужик, а как мальчишка, который не наигрался.

В его руки опять попала его любимая игрушка из прошлого, и он вновь впадает в детство.

И плевать, что игрушка уже довольно-таки потасканная, потёртая и морщинистая. Плевать, что она вдова с долгами и проблемным сыном. Плевать, что она смотрит на него с ужасом и ненавистью.

Он всё равно ведётся.

И, возможно, я бы в открытую выступила против решения Демьяна притащить Горошкину в нашу семью, но он обещал мне помочь с клиникой в Санкт-Петербурге.

А это куда важнее глупой, наивной Горошкиной. Это моё будущее. Моя империя. Моя власть.

Поэтому я в очередной раз принимаю правила игры моего мужа ради своей выгоды. Ничего нового

— Ты что, ревнуешь? — Демьян приподнимает бровь.

Я слышу в его голосе не только удивление. Я улавливаю какую-то детскую, почти трогательную надежда, будто он ждёт, что я могу испытать к нему что-то, кроме корысти. Что-то человеческое. Что-то живое.

Глупый, глупый Демьян.

— Столько лет не ревновала ни к одной твоей шлюшке, — я прищуриваюсь, и мои губы растягиваются в усмешке, — а тут вдруг решила ревновать?

Я выдерживаю паузу.

— Так, может быть, дело в том, что Горошкина — не шлюшка? — Демьян приподнимает бровь выше, и его голос звучит почти нежно.

И в этот момент я чувствую болезненный укол где-то под желудком. Острый, тонкий, как игла.

По плечам пробегает колючее, ледяное напряжение. Я ненавижу это ощущение. Ненавижу Демьяна за то, что он смог его вызвать.

Я почувствовала себя ниже Горошкиной. Со мной так нельзя.

— Так-то я всех своих шлюшек и в хвост, и в гриву, — Демьян приближает ко мне лицо и прищуривается. Его дыхание касается моей щеки, — а Горошкину даже не целовал.

Он смотрит мне прямо в глаза. Не моргает. И я вижу, как в его зрачках пляшут дьявольские искорки. Он провоцирует меня. Он хочет увидеть мою реакцию. Хочет, чтобы я сорвалась.

Не дождёшься.

— Вот мне и любопытно, почему ты её даже и не целовал, — я придаю голосу ехидную твёрдость, пытаясь спрятать за ней своё раздражение.

Демьян серьёзно хмурится. Он на секунду отводит глаза, смотрит куда-то в сторону, на лепных нимф, на гипсовые лица с равнодушными глазами.

— Ну, знаешь, когда мне было шестнадцать, я понятия не имел, что на самом деле хочу Горошкину поцеловать, — говорит он наконец. Его голос звучит глухо, задумчиво. — А сейчас уже и смысла нет.

— Почему же нет смысла?

Я тяну к его лицу руки. Мои пальцы касаются его щетины на челюсти. Я веду кончиками пальцев по линии скулы, чувствую, как под кожей перекатываются желваки. Он напряжён.

Я поправляю ворот его рубашки. Белая ткань, идеально отглаженная, чуть хрустит под пальцами. Я поднимаю взгляд и хмыкаю:

— Ты вполне мог бы заставить её стать своей очередной шлюшкой. Закрыл бы, так сказать, свой подростковый гештальт.

Демьян медленно моргает. Его взгляд скользит по моему лицу по лбу, по глазам, по губам.

— Дело не в подростковом гештальте, Даша, — говорит он наконец. Его голос ровный, спокойный, но я слышу в нём сталь. — У меня есть принципы, которые я и не подумываю нарушать.

— Если женился, то на развод не надейся?

— Есть ещё кое-что, Дашуль, — Демьян не моргает.

Он делает паузу. Я не шевелюсь. Его взгляд задерживается на моих глазах, и я вижу, как его зрачки медленно расширяются.

— У Горошкиной только две роли, — он снисходительно и терпеливо вздыхает, будто объясняет прописную истину глупому ребёнку. — Она должна была либо стать моей женой, либо никем.

Он пожимает плечами.

— Женой она не стала.

Он расплывается в жуткой, хищной и торжествующей улыбке.

— Так что она теперь — никто, — заканчиваю я за него.

— Верно.

Демьян обхватывает моё лицо тёплыми ладонями. Он наклоняется и целует меня в лоб. Коротко, сухо, без всякой нежности.

— Мне всегда нравилось, что ты у меня умная, — говорит он.

Затем он разворачивается и делает несколько вальяжны и расслабленных шагов в сторону лестницы.

И вдруг, я сама не понимаю, что на меня находит, я следую за ним. Мои каблуки громко и требовательно цокают по мрамору.

Я останавливаюсь в нескольких шагах от него. Сжимаю руки в кулаки.

— А если бы ты узнал, что я тоже была в кого-то однажды влюблена? — выдыхаю я.

Слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их остановить. Раньше, чем мой холодный и расчётливый разум успевает вмешаться и заткнуть мне рот.

Демьян останавливается.

Медлит несколько секунд. Я вижу, как напрягаются его плечи, как замирает его дыхание. Он оборачивается.

Его лицо — непроницаемая маска. Ни одной эмоции. Только бровь немного вопросительно и насмешливо вскинута.

— И кто же этот несчастный? — он хмыкает.

Я молчу. Смотрю на него и молчу. В горле пересохло, язык прилип к нёбу.

Он качает головой:

— Нет, не так.

Он разворачивается ко мне всем корпусом и делает несколько шагов. Теперь он снова стоит вплотную, возвышаясь надо мной, заглядывая в мои глаза сверху вниз.

— Я должен спросить не это, — говорит он тихо, почти интимно. — Я должен спросить: почему ты решила не быть с ним?

Я сглатываю вязкую слюну. Мой голос звучит глухо, незнакомо:

— Потому что он ничего не мог мне предложить. Кроме любви.

Я делаю паузу и добавляю.

— И проблем.

Демьян вздыхает. Шумно, тяжело, с какой-то наигранной нежностью.

— Ты же моя хорошая, — тянет он.

И прежде чем я успеваю отшатнуться, он привлекает меня к себе. Его сильные руки обхватывают мои плечи, прижимают к широкой груди. С усилием и давлением Демьян вынуждает меня положить голову ему на плечо.

— Ты мне врёшь, Даша, — шепчет он мне в макушку. Его тёплое дыхание щекочет кожу. — Ты не умеешь любить. Поэтому я и выбрал тебя.

Я закрываю глаза.

И из глубин моей тёмной, алчной, холодной души поднимается кипящая злость на этого самодовольного, уверенного в своей правоте мужчину, который думает, что знает меня.

Который думает, что я лишь функция, идеальная жена, холодная стерва без сердца и чувств.

Но я тоже однажды была влюблена.

Это было в десятом классе. Ему было семнадцать, мне — шестнадцать. Он учился в параллельном классе, играл на гитаре и носил длинные волосы, собранные в небрежный хвост.

Балагур с красивым голосом. Его любили и учителя, пусть и был он двоечником.

Я писала ему стихи. Глупые, наивные, с возвышенными эпитетами и корявыми рифмами. «Твои глаза — как изумруд, в них звёзды вечные живут...» Боже, какая пошлость. Я рвала эти листки на мелкие кусочки и спускала в унитаз, чтобы никто, никогда, ни за что не узнал.

И никто не знал.

Сейчас, спустя столько лет равнодушия и презрения ко всему миру, я неожиданно хочу узнать, как он живёт. Кем он стал? Женился ли? Есть ли у него дети? Счастлив ли он?

Или его веселье свело в могилу? А, может, он живёт в страшной общаге, пьёт и буянит по ночам.

И я узнаю. Я обязательно узнаю. Если Демьян позволил себе опять что-то чувствовать, то и я могу утолить свое женское любопытство.

Я мягко отстраняюсь от Демьяна. Его руки нехотя соскальзывают с моих плеч. Я натягиваю на лицо свою дежурную лёгкую улыбку.

— Ты прав, — шепчу я. Мой голос звучит ровно, без единой эмоции. — Я просто неудачно пошутила.

Демьян смотрит на меня несколько секунд. Его глаза сканируют моё лицо. Я выдерживаю его взгляд. Не моргаю и не отвожу глаз.

— А я пойду послушаю, о чём там папа и подставная мама беседуют, — говорит он наконец. — Присоединишься?

— Ты уж прости, — качаю головой, — но во мне твоя Горошкина не вызывает ничего кроме жалости. Я бы… никогда не стала так унижаться.





28. Поговорим?


Я нахожу Аркадия старшего в гостиной.

Стены оклеенные текстильными обоями под парчу бордового оттенка с золотым тиснением. Узор красиво переливается в свете хрустальной люстры, свисающей с высоченного потолка.

Лепнина на потолке давит своей вычурной сложностью, множеством завитков и розеток. Темное дерево повсюду: массивные панели на стенах, тяжелые карнизы, резные ножки мебели. Я, кстати, почти привыкла к этой помпезности, в которой я начинаю улавливать домашний уют.

Аркадий-старший стоит у северного окна, где свет падает приглушенно, сквозь кружевной тюль, и копается в комоде из красного дерева с инкрустацией.

Медленно, с усилием выдвигает верхний ящик.

Так, дедуля, я пришла узнавать все тайны твоего бешеного сына.

Старик что-то ищет внутри. Я слышу сухой шорох каких-то бумаг, позвякивание металла. Его голова низко наклонена, седые волосы небрежно зачесаны назад, открывая желтоватую, в пигментных пятнах кожу на макушке.

Он задвигает ящик. Потом выдвигает второй. Снова копается. Опять задвигает.

— Где же они? — бормочет он себе под нос глухо, с присвистом.

Возвращается к первому ящику. Опять выдвигает. Опять шарится внутри.

На диване по центру гостиной сидит Аркаша младший. Он облокотился о резной подлокотник, положил подбородок на кулак и внимательно, как ученый за лабораторной мышью, следит за прадедом. Он сканирует каждое движение дряхлого старика.

Аркаша оглядывается на меня.

Я только что переступила порог, и он уже заметил мое присутствие. Прищуривается. Морщит быстро и по-детски нос.

Почему, все Соколовы так меня не любят?

А потом снова переводит взгляд на Аркадия-старшего.

Тот пинает по ножке комода.

— Так где же они, мать вашу?! — рявкает старик.

Семеню короткими шажками по ковру.

— Любимый, — воркую я, стараясь придать голосу мягкость и ласку. — Что ты ищешь?

Аркадий резко оборачивается.

Его брови сдвигаются к переносице. Глаза мутные, но в них вспыхивает раздражение.

Господи, каким же жутким будет Демьян в старости!

— Ножницы ищу, — бурчит он. — Ты куда их дела? Опять спрятала от меня? Вечно ты от меня всё прячешь! Надоела! Сколько можно! Как ты мне надоела! Вот точно избавлюсь от тебя! Отправлю в глухую деревню, в монастырь какой-нибудь! Запру тебя там! Сколько ты мне крови попила!

— Ножницы? — переспрашиваю я, подходя ближе.

Беру его под локоть, другой рукой обнимаю за талию. Он сопротивляется, но слабо. Позволяет увести себя от комода.

— Зачем тебе ножницы? — спрашиваю я, медленно разворачивая его в сторону дивана, где сидит Аркаша.

Старик замирает. Шаркает ногами по ковру. Останавливается.

Смотрит на меня растерянно. Моргает несколько раз.

— Зачем? — переспрашивает он тихо, будто у самого себя.

В его мутных глазах гаснет искра осознания. Он забыл. Он уже не помнит, зачем ему ножницы. Пальцы его вздрагивают.

На несколько долгих, бесконечных секунд повисает тишина.

Аркаша на диване выпрямляется. Поправляет воротничок рубашки одним взрослым и чинным взрослым движение. Заявляет флегматично, без тени улыбки:

— Он ищет ножницы, чтобы помочь садовникам состричь кусты. Те отказываются трогать розы.

— Точно! — рявкает Аркадий старший.

Глаза его вспыхивают. Он дёргается, разворачивается всем корпусом обратно к комоду. С такой резкостью, что я слышу, как хрустят его суставы.

Но я не отпускаю. Сжимаю его локоть сильнее.

— Ножницы тебе, любимый, совсем не помогут, — говорю я ласково, но твердо. — Вместо ножниц для роз нужны садовые секаторы.

Аркадий замирает. Смотрит на меня исподлобья. Брови сведены, губы поджаты в жесткую линию. В его взгляде горит подозрение и гнев.

— Хорошо, — произносит он медленно, с угрозой. — Где мне взять садовые секаторы?

Я начинаю раздражаться. Я пришла говорить о Демьяне, а не о ножницах и секаторах!

Я подаюсь чуть ближе к Аркадию-старшему.

— А у нас нет садовых секаторов, — отвечаю я тихо, с безапелляционностью учительницы в детском саду.

Старики в деменции — как дети. Им можно врать, если врать с уверенным видом. Если голос не дрожит, а глаза не бегают, то тогда они верят даже в самую абсурдную ложь.

Аркадий хмурится. Качает недовольно и с достоинством оскорбленного монарха.

— Тогда надо купить, — заявляет он.

— Согласна, — киваю я. — Обязательно купим.

И веду его к дивану. Шаг за шагом.

Аркади-старший тяжело и с кряхтением садится. Я опускаюсь рядом. Кладу ладонь на его сухую руку с выступающими венами и узловатыми суставами.

Его ладонь огромная, пусть и высохла. Крупнее моей в два раза. И сил в ней, несмотря на дряхлость, больше, чем во мне. Боюсь представить, сколько мощи было в отце Демьяна лет десять-пятнадцать назад.

Аркаша-младший на другом диване напротив нас смотрит на меня.

— Я думаю, она бессовестно врёт, — заявляет он.

Я замираю.

— Я думаю, что у нас есть секаторы, — продолжает он, прищурившись на меняю — Врушка.

Я точно не нравлюсь внуку Демьяна. Видимо, неприязнь ко мне вшита в Соколовых на уровне инстинктов.

Аркаша решительно сползает с дивана.

Но со мной и так всё ясно. Мне теперь любопытно, кого Демьян любил и кто ему, козлу такому, ночами снился?

— Я пойду найду… эти дурацкие секаторы, — говорит он сдержанно.

— Да, займись уже делом, — угрюмо отвечает Аркадий старший, даже не глядя на правнука.

Аркаша-младший энергично, почти бегом, выбегает из гостиной. Его ботинки стучат по паркету в коридоре, потом звук затихает.

— Все равно твоему саду кирдык, — поворачивается ко мне Аркадий старший. — Так что и не думай ко мне сейчас ластиться.

— Да и Бог с ним, с этим садом, — вздыхаю я меланхолично. Мягко сжимаю его ладонь. — Я просто пришла поболтать с тобой, любимый.

Он подозрительно щурится. Брови сдвигаются, морщины на лбу становятся глубже, жестче.

— О чем? — спрашивает он глухо. — Сколько раз ты меня уже назвала любимым? Что-то это совсем неспроста, Мариша.

— О ком, — поправляю я деда, — я хочу поговорить о Демьяне. А нашем сыночке…

— Господи, — Аркадий-старший хмурится, — что он опять натворил? Вот неугомонный… Даже я таким не был.





29. Вспомнил!


Я набираю полные легкие воздуха.

— Знаешь, милый, — начинаю я с наигранной ностальгией, улыбаясь как можно шире. — Я вот сегодня просматривала фотоальбомы.

Аркадий молчит. Смотрит на меня настороженно.

— Смотрела на наших сыночков, — продолжаю я. — Сначала какие они были маленькие... Потом вот в детском садике — такие сладкие карапузики... А потом в школу они пошли.

— Ну и? — Аркадий приподнимает бровь.

В его голосе не слышу ни ностальгию, ни тоску по прошлому.

Я сглатываю. В горле пересыхает.

— И помнишь, каким смешным был наш Демьяша, когда первый раз влюбился в девочку?

Боковым зрением я замечаю движение у входа в гостиную.

Мое сердце замирает, а потом начинает биться с такой силой, что толчки отдаются в висках.

Демьян бесшумно и неторопливо входит в гостиную. По моей коже пробегает табун мурашек.

Он проходит к островку с диванами. Останавливается. Смотрит на меня с высокомерной ухмылкой и опускается в кресло напротив нас.

— Смешным? — переспрашивает Аркадий старший. Его брови взлетают вверх. — Мариша, ты белены объелась?

Он медленно, с осуждением качает головой.

— Не был Демьян смешным в школе, — медленно проговаривает он. — Я тогда с открытыми глазами спал.

Я напряженно кошусь на Демьяна.

Он сидит, лениво откинувшись на спинку кресла, широко расставив ноги. Уголки его губ приподняты в самодовольной усмешке.

Он наслаждается ситуацией.

Ну и зря! Вот узнаю его главную тайну и тогда он перестанет быть чудовищем. Я увижу в нём просто придурочного мальчишку, над которым можно просто посмеяться.

— Ну, это все равно было отчасти забавно, — говорю я неуверенно. — Наш старшенький и влюбился…

Голос дрожит.

Я внимательно смотрю во все глаза на Аркадия старшего. Пальцы сжимают его ладонь.

— Я вот всё пыталась вспомнить, что за девочка это была, — говорю я, стараясь придать голосу беззаботность. — Что-то с годами память меня подводить начала. Я забыла, как ее звали.

— Ты не помнишь, милый?

Демьян на диване напротив устраивается поудобнее. Клонит голову чуть набок. Не вмешивается и не затыкает меня.

Просто ждёт ответа от отца, будто сам позабыл кого любил в школе.

Аркадий-старший молчит.

Он смотрит на меня. Мутные глаза щурятся, морщины вокруг них собираются в глубокие лучи. Он думает и ему явно тяжело сейчас думать.

— Девочка, — бормочет он. — Какая девочка?

— Ну та, в которую Демьян влюбился в школе, — подсказываю я. —

— Демьян? — Аркадий переводит взгляд на сына. Смотрит долго, изучающе. — Влюбился?

— Да, папа, — усмехается Демьян и ничего не отрицает.

— Господи, — шепчет Аркадий-старший и замолкает, удивленно глядя на Демьяна. — А почему ты такой седой?

Я начинаю закипать. Напряжённо сглатываю и выдыхаю в попытке успокоить вспышку раздражения на забывчивого старика.

— Так возраст, папа, — Демьян вальяжно проводит ладонью по волосам. — Старею. Хорошо, что хоть не лысею. Каждое утро залысины проверяю.

— Ну да, — Аркадий-старший задумчиво кивает, — ну да… это правильно… Проверяй…

— Милый, — я сжимаю его ладонь и напоминаю о своём существовании.

Старик встрепенувшись, снова переводит взгляд на меня. На его лице вспыхивает растерянность и гнев одновременно.

— Что?

— Девочка…

— Мариша, у нас и в четвёртый раз получится пацан! — сердито перебивает меня Аркадий-старший.

Я аж открываю рот от неожиданности и растерянно моргаю.

Демьян напротив нас низко и бархатно смеётся.

— Но мы можем пойти заделать и четвёртого пацана, — Аркадий-старший подаётся в мою сторону и улыбается, понизив голос до шёпота, — раз уж ты так хочешь…

Вот теперь он крепко и цепко сжимает мою ладонь.

Я пугаюсь его напора, потому что в глазах безумного старика вспыхивает искра мужского желания.

Старый, морщинистый и чокнутый, но всё ещё самец, пусть и умирающий.

— Папа, — Демьян хмыкает, довольный моим испугом, — ты бы хоть постеснялся меня.

— Вот каким противным был ты, — Аркадий так же резко теряет ко мне интерес, — таким и остался. Хоть в саду, хоть в школе, хоть сейчас. Радует одно, Демьян, что женился ты всё же по уму.

Задерживаю дыхание и пытаюсь придумать, как теперь вывести разговор к большой любви юного Демьяна.

Я так просто не отступлюсь. У меня прям зудит. Я должна узнать, кто был его единственной слабостью.

— А, может, он зря отказался от… — печально вздыхаю я, — той девочки.

— У него хватило ума спросить у меня совета, — Аркадий откидывается назад и поглаживает колено свободной ладонью, — перед выпускным как раз…

Вторую его ладонь я крепко-крепко сжимаю. Никуда я этого старика без ответов не пущу.

— Да, — Демьян кивает.

Опять сердце бешено стучит. Руки дрожат. Сейчас я всё узнаю.

— Я сказал, чтобы ты присмотрелся к Даше и потом сделал сам выбор, — Аркадий-старший зевает и одобрительно причмокивает. — Я тебе ультиматумы не ставил. Знал, что ты не дурак, пусть и хотел таким казаться.

Аркадий-старший вытягивает руку из моего напряжённого потного захвата и начинает поглаживать второе колено.

— Как же ту девчонку звали… — Аркадий-старший опять отключается от реальности и смотрит перед собой.

Начинает раскачиваться из стороны в сторону. Хмурится.

Время замедляется. Я вся замерла и напряжённо вглядываюсь в морщинистый профиль.

— Такая невзрачная… такая мышка…

Я начинаю перебирать в голове всех моих одноклассниц, девочек с параллельных классов.

— Так… Бобошкина… Фасолькина… Чечевичкина…— Аркадий-старший хмурится, а затем его взгляд проясняется, — точно! Вспомнил! — разворачивается ко мне и говорит. — Горошкина. Горошкина Вика!





