Перевод группы Atlanta books





VK канал: https://vk.ru/im/channels/-234256273





Копировать и распространять запрещено!





ПРИМЕЧАНИЕ Автора



Во вселенной, погруженной в Мрачные грёзы, существует бесконечное множество миров и царствований. Где-то истории о Питере Пэне, которые нам рассказывали в детстве, разыгрываются рядом с этой, гораздо более мрачной сказкой. Итак, хотя действие Нежити основано на легендах Нетландии, события и персонажи отличаются от тех, о которых вы слышали раньше. Мы сделали именно то, чего Пэн всегда боялся — мы повзрослели. И, возможно, наши истории растут вместе с нами. Теперь мы достаточно взрослые, чтобы понимать, что в Нетландии не было героя, и часто ночные кошмары гораздо более материальны, чем сладкие сны.

***

"Нежить" - это фэнтезийный роман для взрослых, предназначенный для зрелой аудитории. В нем есть насилие, кровь, материалы сексуального характера, ругательства, упоминания о самоубийстве/ суицидальных идеях и общие мрачные темы. Читателям рекомендуется ознакомиться с полным списком предупреждений о содержании, доступных на веб-сайте автора, чтобы обеспечить безопасное и приятное чтение.

***

Посвящается тем, кто был вынужден повзрослеть слишком рано, а теперь возвращается к сказкам.





Глава 1

Уилла

Уже восьмой раз за последние две недели я просыпаюсь от глубокого сна только для того, чтобы обнаружить, что опасно балансирую на краю крыши. Мой ярко-розовый лак для ногтей мерцает в темноте, когда я смотрю на поток машин, проносящийся в сотнях футов под моей вытянутой ногой. Ледяной ветер проносится по многоэтажке, отбрасывая спутанные пряди волос мне на лицо и проникая под тонкое ночное платье. Я дрожу, мое сердце колотится, а голова кружится, когда я смотрю на отвесный обрыв, ведущий к изрытому тротуару внизу.

Медленно выдыхая сквозь зубы, я заставляю себя смотреть вперед, а не вниз. Чтобы оценить, как ночь смягчила очертания разрушающегося города, скрывая худшие его черты. Я вдыхаю затхлый воздух, заставляя свое сердцебиение замедлиться, и запоминаю детали своего умирающего мира, пока ужас пробуждения на его краю не утихает настолько, чтобы я смогла двигаться.

Когда-то этот район был центром бурной ночной жизни города. Музыка лилась из ночных клубов и баров и разливалась по гладким мощеным улицам, звуки задорного смеха и непристойных шуток наполняли воздух, пока вечер переходил в утро.

Но это было до чумы.

На этих улицах, как и где-либо еще в мире, уже много лет не звучит музыка. Не осталось никого, кто играл бы на музыкальных инструментах или сочинял песни; никого, кто помнил бы, как чувствовать, как ритм пульсирует в жилах и заряжает тело электричеством.

Я качаю головой на то, что даже думаю об этом, - причудливые мысли, несомненно, являются результатом того, что я нахожусь где-то между сном и реальностью. Я снова просыпаюсь от кошмара только для того, чтобы обнаружить, что нахожусь в нескольких шагах от того, чтобы разбиться насмерть.

С наступлением темноты в этом районе по-прежнему оживленно, но теперь здесь как-то стерильно. Нет песен или смеха, но есть ритм — отчетливый топот военных ботинок. Солдаты приходят и уходят в любое время суток, меняясь сменами или отправляясь на патрулирование. Это результат близости моего дома к одному из многочисленных правительственных лагерей Исцеления.

Даже сейчас, почти в полночь, они двигаются ровным шагом, направляясь в другие районы города, чтобы следить за любыми признаками чумы.

Никто из них не смотрит на девушку, готовящуюся к прыжку.

– Какого черта, Уилла?

Голос Майкла так резко вырывает меня из моих мыслей, что я шатко переваливаюсь через край, а затем откидываюсь назад и приземляюсь на задницу.

От соприкосновения с бетоном у меня болит спина. Я сердито смотрю на него, в волнении отмахиваясь от его протянутой руки. В лунном свете его лицо кажется бледным, беспокойство и тревога вытесняют его обычный цвет, когда он засовывает руку в карман и наблюдает, как я потираю задницу с растущим.

– Я думала, мы договорились, что ты не будешь здесь спать, - раздраженно бормочу я, поднимаясь на ноги.

Майкл уставился на меня, приоткрыв рот, а затем хмурится, тяжело вздохнув.

– Что это было? Ты что, черт возьми, Уилла, собиралась прыгнуть?

Я борюсь с желанием закатить глаза. Вместо этого я проскакиваю мимо него и ныряю в дверь, ведущую в жилые помещения внизу, как будто можно убежать от благих намерений Майкла. И действительно, они все больше начинают казаться тюремными решетками, между которыми можно проскользнуть.

– Даже если бы это было так, тебя это не касается, - небрежно бросаю я через плечо, спускаясь босиком по холодной лестнице.

Майкл спускается за мной с крыши и, к моему адскому раздражению, заходит в мою квартиру.

– Это серьезно, - умоляет он, и от волнения в его голосе у меня мурашки бегут по спине. – Если тебе нужна помощь, я могу...

Я так резко оборачиваюсь, что Майкл отшатывается, и когда я встречаюсь с ним взглядом, он заметно вздрагивает. Каким бы красивым он ни был, в нем всегда была какая-то слабость, от которой у меня мурашки бегут по коже и сводит желудок. Я не люблю слабости - ни чужие, ни свои собственные.

– Если мне понадобится помощь, что именно ты можешь сделать? Расскажешь военным, что у девушки, которую ты иногда трахаешь, появились суицидальные мысли? Засадишь меня в одну из этих тюрем вместе с остальными нездоровыми?

Майкл бледнеет, а я жестоко смеюсь.

– Только член семьи может сдать гражданина для принятия мер, - напоминаю я ему с очередным смешком. – И поскольку у меня нет семьи, а приятели по перепихону не в счет, можешь убираться к черту.

Я разворачиваюсь на пятках и направляюсь на кухню, чувствуя, как что-то кислое пузырится у меня под кожей. В последнее время я позволила себе стать слишком самодовольной, ослабляя все четко установленные границы настолько медленно, что даже не заметила. Была ли это лень или сентиментальность, не имеет значения — теперь все закончится. Если Майкл заботится обо мне настолько, чтобы сдать на исцеление, то наши отношения давно закончились.

Расправив плечи в попытке хоть немного ослабить накопившееся напряжение, я делаю глубокий вдох через ноздри и наливаю себе щедрую порцию виски. Каждый мускул моего тела напряжен и болит, а желудок еще не оправился от шока, вызванного пробуждением на крыше. Снова. Мои веки словно натерты наждачной бумагой, и я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз нормально спала ночью.

Возможно, именно накопившийся адреналин в сочетании с постоянной усталостью сделали меня такой безрассудной, хотя я уже давно поняла, что безрассудство - это то, чего я не могу себе позволить.

Запрокинув голову, я проглатываю ликер одним большим глотком, прежде чем, наконец, поворачиваюсь к Майклу, который закрыл дверь и неловко застыл посреди моей гостиной. Виски приятно обжигает горло, немного ослабляя все еще сохраняющийся ледяной холод. Не знаю, сколько времени я пробыла под открытым небом, прежде чем проснулась, и ощущение потерянного времени оседает под моей кожей, как осколки стекла.

– Всё, Майкл. Уходи сейчас же.

Он медленно моргает, и его длинные ресницы и мягкий рот так сильно напоминают мне олененка, что я удивляюсь, почему он вообще показался мне привлекательным. Аккуратно подстриженные светлые волосы, теплые карие глаза, ухоженное тело. Я использовала все это, чтобы успокоить уголек потребности, как и многие до него. Но, в конце концов, ни один из них так и не смог затронуть горящую дыру внутри меня.

Она не выросла и не погасла. Она лишь оставалась, пылая в моем центре, пока я не стала пустым существом, которым являюсь сейчас. Тоскующая. Холодная. Пустая.

– Уилла, - тихо умоляет он. Мои губы кривятся от отвращения, и когда он делает серьезный шаг в мою сторону, я отхожу, сохраняя дистанцию.

– Моя сестра была одной из нездоровых. Я не сдал ее, и посмотри, что из этого вышло. Лицо Майкла искажается от боли. – Я знаю, что мы не... что ты не... Он со вздохом качает головой. – Я знаю, что я не твой парень, но, пожалуйста, Уилла... позволь мне помочь тебе.

Майкл протягивает ко мне руку, но затем, кажется, передумывает, сжимая пальцы в кулак в воздухе, прежде чем опустить его обратно. Но не раньше, чем я замечу, как они дрожат.

Этой дрожи достаточно, чтобы на долю секунды я почувствовала себя виноватой. Но по мере того, как он продолжает, чувство вины сменяется знакомым оцепенением, которое было моим постоянным спутником на протяжении многих лет. Это редко проходит, даже когда мужчина так искренне умоляет дать ему шанс спасти меня.

Глаза Майкла сияют, и в какой-то момент мне кажется, что он вот-вот расплачется. Вместо этого он с трудом сглатывает и говорит:

– Жить в одном из их заведений лучше, чем не жить вовсе.

Если бы он только знал.

Знал, что только смерть может подсластить жизнь, как только боль может подсластить красоту. Без этого все теряет смысл — бесконечное путешествие сквозь время, увязшее в грязи и однообразии.

Если бы только Майкл знал, каково это - день за днем смотреть на потолок этих лагерей, изучать, как расползаются трещины, и желать, чтобы и твое сердце раскололось так же. Молиться, снова и снова, о прохладном облегчении смерти.

Я не говорю ничего из этого, даже когда Майкл становится меланхоличным и отчаянным, его лицо безмолвно умоляет меня впустить его. Его мольбы бесполезны, потому что, как бы мне ни было комфортно в моем оцепенении, я также обнаружила, что его можно вынести только в одиночестве. Знание моих истинных мыслей ничуть не успокоит его тревогу. Скорее всего, это лишь ускорит мое решение.

– Это было... весело.

Я легко подбираю это слово, хотя не могу сказать, подходит ли оно на самом деле. Не думаю, что помню истинное значение слова "веселье", хотя это не только моя проблема. С приходом чумы веселье стало чем-то вроде легенды.

– А теперь все кончено. Счастливой жизни.

Майкл открывает рот и тут же закрывает его, словно решив, что я не стою того, чтобы со мной спорить. И правда, не стоит.

Он в последний раз одаривает меня смиренным взглядом и поворачивается к двери, как раз в тот момент, когда в коридоре грохочет что-то тяжелое. Он переводит взгляд на меня, и его рука замирает на дверной ручке, поскольку за грохотом следует безошибочный стук тяжелых военных ботинок. По его тревоге становится ясно, что Майкл на самом деле докладывал обо мне военным.

Я тихонько отвожу его от двери и хватаю револьвер, который храню в шкафу для обуви. Майкл уставился на пистолет, одними губами произнося недоверчивое "какого хрена, Уилла", но я уже бесшумно крадусь к двери. Прижавшись ухом к дереву, я не слышу ничего, кроме неровного стука собственного сердца, которое так сильно бьется о ребра, что кажется, они вот-вот треснут.

Они не могли меня найти, уверяю я себя. Я была весьма осторожна.

Я слишком ослабила бдительность с Майклом, но во всем остальном была щепетильна. Паника проникает под кожу, горячая и удушающая, и я перебираю в памяти все решения, которые приняла за несколько месяцев пребывания здесь.

Еще один грохот, на этот раз ближе, и кислород снова наполняет мои легкие, когда я понимаю, что суматоха доносится с другого конца коридора. Солдаты пришли не за мной. Но холодная волна облегчения так же быстро сменяется всепоглощающим ужасом, когда я понимаю, за кем они пришли.

Зенни, моя десятилетняя соседка.

Я приехала в этот город с теми же намерениями, что и всегда: держаться особняком и ни к кому не привязываться. Люди подобны растениям: они пускают корни в почву, обвивают сердце и кости. Так незаметно, что ты не осознаешь этого, пока однажды не проснешься и не поймешь, что навсегда застрял на месте.

Для возможность свободно уйти - это вопрос не предпочтений, а жизни и смерти. Я должен быть в состоянии бежать в любой момент, поэтому никогда не позволяю себе колебаться

С Зенни всё было иначе. Я въехала в здание посреди ночи, надеясь спрятаться от любопытных соседских глаз, но Зенни, чьи родители оба работали в ночную смену в ближайшем лагере, уже бродила по коридорам. Она бросила взгляд на мою жалкую сумку, набитую единственными вещами, которые мне принадлежали, и сразу же нацелилась на самое ценное: три книги со сказками.

Она последовала за мной в мою квартиру, не обращая внимания на то, что я понятия не имею, как разговаривать с детьми. Да и вообще с кем бы то ни было. И я впустила ее в дом - может быть, потому, что ее большие карие глаза так остро напоминали мне глаза моей младшей сестры, что у меня защемило в груди, а может быть, потому, что мне просто было приятно с кем-то поговорить после столь долгого одиночества.

Зенни задала тысячу вопросов о книгах, каждый из которых проникал мне под кожу и разбивал стекло, за которым я пряталась. После более чем двух веков эпидемии дети стали редкостью, особенно в возрасте Зенни. Все они либо умирают от таинственной болезни, либо отправляются в лагеря для Исцеления, прежде чем болезнь успевает распространиться.

Никто из них больше не может позволить себе роскошь слушать истории. Никто не может.

Поэтому, когда она попросила рассказать ей историю, я согласилась. В тот вечер и каждую последующую ночь, когда наступала темнота и ее родители уходили на смену, она появлялась у меня на пороге, жаждая очередной сказки. Я начала думать о Зенни, с ее дикими кудряшками, как о неуязвимой для чумы, какой не были миллионы других детей, и какой я до сих пор горько жалею, что не была моя сестра.

Должно быть, я ошибалась.

После потасовки раздается одинокий крик, и я судорожно пытаюсь вспомнить, когда Зенни в последний раз просила рассказать сказку - или когда я вообще ее видела, - и ничего не могу вспомнить. Неужели я настолько увязла в своем эгоистичном дерьме, что не заметила ее борьбу? У меня ведь нет кучи друзей, с которыми нужно поддерживать отношения. Всегда был только ребенок напротив, и я каким-то образом не замечала чумы, медленно разрушающей ее изнутри.

Зенни снова кричит, и приглушенный звук эхом отдается в моем сердце, когда я крепче сжимаю холодный металл пистолета.

– Уилла, что ты делаешь?

Майкл отчаянно шипит у меня за спиной.

– Ты не можешь стрелять в солдат! Они помогают ей!

Мать Зенни умоляет остановиться, в ее голосе звучат слезы и паника. И я ее понимаю - те, кого отправили в лагеря, редко возвращаются обратно.

А если и возвращаются, то под сильным воздействием лекарств. Пустые. И никогда не становятся прежними.

Зенни снова кричит, на этот раз громче. Затем все погружается в жуткую тишину, и я понимаю, что ей ввели успокоительное. Кровь шумит у меня в ушах, когда я смотрю на пистолет, серый металл которого контрастирует с теплым оливковым оттенком моей ладони. Мое дыхание становится прерывистым, и тишина коридора звенит у меня в ушах, когда я прислушиваюсь к тихому шороху, с которым Зенни уносят прочь.

Голова кружится, я прячу пистолет обратно в обувную полку и пытаюсь подавить подступающую к горлу тошноту. Давление скапливается за глазами, и я сжимаю их пальцами, стараясь не представлять солдат, грузящих ее без сознания в кузов военной машины.

Я стараюсь быть такой же, как и все выжившие в чуме, и не представлять себе ничего вообще.

Но как бы я ни старалась, видения все равно нахлынули на меня, такие четкие, словно я нарисовала их на своих веках. Я вижу яркую, счастливую Зенни, запертую в обитой войлоком камере. Запястья и лодыжки связаны. Ей вводят аптечные препараты. И все это ради того, чтобы предотвратить наступление безнадежной чумы.

И я позволила им забрать ее. Мою единственную подругу.

– Убирайся! - рявкаю я на Майкла, не глядя на него, распахиваю дверь и зажмуриваю глаза от шквала образов, прежде чем утонуть в них. Образы, порожденные не только ужасами моего воображения, но и личным опытом.

Внезапно я перестаю видеть свою квартиру - только панельный потолок лагеря Исцеления. Нет, нет, нет. Теперь я свободна. Я мысленно повторяю эти слова, но они слабо сочетаются с бешеным стуком сердца и паникой, которая начинает сжимать мои ребра, как тиски.

Что бы Майкл ни увидел на моем лице, это заставляет его быстро собрать свои вещи и выскользнуть из моей квартиры, не сказав больше ни слова. Может быть, это потому, что он наконец-то понял, насколько глубоко во мне заложено чувство самосохранения. Я не способна быть бескорыстной или доброй. Я способна только на выживание - даже если это означает пожертвовать невинным ребенком, чтобы не попасть в лагерь. Даже если это означает, что я ненавижу себя так сильно, что едва могу дышать.

Когда за Майклом закрывается дверь, я наконец открываю глаза. Моя квартира опустела без него, ведь он никогда не был достаточно ярким, чтобы оставить после себя отпечаток. Мимолетный гость в незначительной жизни.

Я падаю на кровать, чувствуя себя так, словно кто-то провел стамеской по внутренней стороне моих ребер. Выдолбил их и оставил слишком хрупкими, чтобы удержать что-то внутри. Когда я, наконец, засыпаю, это происходит под воображаемый ритм слов Зенни, под ее редкий смех. Ее умные карие глаза всплывают в моем сознании, прежде чем полностью слиться с глазами моей сестры, и я больше не могу их различать. Их боль, их тени. Где чума окрасила их в разные цвета.

И когда я снова просыпаюсь, спустя несколько часов, на краю здания, на этот раз уже слишком поздно, чтобы удержать себя.





Глава 2

Уилла

Ветер проносится мимо моих ушей, а сердце подскакивает к горлу. Желудок прижимается к позвоночнику, а страх пронзает меня попеременно волнами палящего жара и льда. Не страх смерти, а страх боли. Я так долго избегал ее, жертвовал многим, чтобы не попасть в ее сети. И вот, наконец, она настигла меня в глубинах сна. Неизбежно, неотвратимо.

Мои мышцы болезненно напрягаются, когда надо мной проносится ночное небо. Глаза слепит, и я борюсь с желанием зажмуриться, чтобы заглушить, как по обе стороны от меня несется бетон. Вместо этого я поднимаю глаза к небу. Ночь затянута смогом, и, хотя по небу ползут темные тучи, одна звезда все еще светит достаточно ярко, чтобы я могла в панике приковать к ней свой взгляд.

Ее неземной свет мерцает, переливаясь в холодном воздухе дикой цветовой гаммой. Я задерживаю дыхание и вплетаю луч звезды в свой разум, словно люминесцентную нить. Я позволяю ему течь сквозь мои мысли, освещая каждое пространство небесной красотой, пока не остается места для представления о грядущей боли. Нависающий бетон подо мной, здания, проносящиеся вокруг меня, - все это испаряется, когда мое воображение устремляется к небу.

Оно окутывает звезду, похищает вспышку света и использует ее, чтобы окрасить мои мысли так ярко, что сам мир переворачивается с ног на голову. Я рисую свои фантазии четкими линиями и яркими красками, красота которых снимает жгучее напряжение в моих мышцах. В моем воображении звезда становится достаточно яркой, и я падаю уже не на землю, а в небо. Меня ждет не твердый бетон или нескончаемая боль, а сверкающая вода из шелка и света.

Я так крепко цепляюсь за этот образ, что успеваю сделать один глубокий вдох перед самым падением. Вдох, который успокаивает меня; который наполняет мои легкие, сердце и вены звездным светом.

А затем я отдаюсь падению.



***

Бесконечная тьма давит на меня, скользкая и ледяная. Нет ни воздуха, ни света, ничего, кроме одного слова, поднимающегося сквозь пустоту — борись.

Голос, которого я никогда не слышала, но который почему-то кажется холоднее, чем даже пустота вокруг меня. Такой холодный, что обжигает; прямо как свет космоса, звезда, о которой я думала, прежде чем упасть.

"Борись", - повторяет голос, теперь уже громче. "Борись". Он отдается в мозгу моих костей, заставляя меня проснуться.

Мои глаза распахиваются, как по команде голоса, и я быстро моргаю от надвигающейся темноты. Я не умерла. Я, черт возьми, под водой.

Повинуясь инстинкту, мои конечности начинают двигаться, несмотря на онемение. Мои легкие горят, а ночная сорочка пропитывается морской водой, пока я изо всех сил плыву к тому, что, как я надеюсь, является поверхностью. Вода такая темная, что я ничего не вижу, даже теней над головой. Но этот голос — я плыву в его направлении и надеюсь, что не погружаюсь еще глубже.

Моя авантюра оправдывается, когда через несколько мгновений я наконец выныриваю на поверхность. Я взбрыкиваю ногами и жадно глотаю кислород, пытаясь найти источник голоса. Вокруг нет ничего, кроме бесконечной воды, неподвижной и леденяще холодной. Небо над головой такое же темное, как и море внизу, безграничное отражение клубящихся фиолетовых и переливчатых голубых цветов. На вершине бескрайних небес сияет та самая звезда, за которую я держалась во время падения.

Мои ноги начинают гореть, пока я брыкаюсь на месте, глядя вверх на знакомую звезду. Мысль безумна — откуда мне знать, что это та же самая — но так же, как я инстинктивно знала путь на поверхность, звезда мне кажется такой знакомой, будто она была создана для меня.

Гладкая поверхность воды начинает покрываться рябью, вырывая меня из задумчивости. Как будто внезапно налетел невидимый шторм, волны обрушиваются на меня, и течение угрожает утянуть меня под себя. Я в панике вглядываясь в темную гладь воды в поисках признаков суши. Я чуть не вскрикиваю от облегчения, когда различаю вдалеке слабые, неровные очертания. Скальные образования, почти такие же черные, как сама ночь, их острые шпили тянутся к небу, как зубы гигантского зверя.

А в центре - мягкий пляж.

Я делаю глубокий вдох и плыву к нему.

Ледяная температура воды лишила мои конечности чувствительности, и даже жестокий заплыв против течения не помог ее восстановить. Пляж находится дальше, чем кажется на первый взгляд, и это расстояние становится еще более опасным из-за постоянно растущей ярости волн.

Я стараюсь не думать о том, что может скрываться в темных глубинах, и о том, что произойдет, если волны настигнут меня раньше, чем я достигну берега. Я лишь пытаюсь представить очертания береговой линии, маячащей на горизонте, и то, как приятно будет ощущать теплый песок между пальцами ног.

Кислота проникает в мышцы моих рук и ног, когда я заставляю их работать быстрее. Ледяная волна за волной накатывают на меня, и хотя мои легкие горят от каждого отчаянного вдоха, я не смею остановиться. Неподвижность - это смерть, и мне не нужен голос, который бы говорил мне бороться сейчас. Я так долго выживала, что это въелось в мою мышечную память, укоренилось в самые мои кости. Это уже не сознательное решение, а привычка - продолжать бороться. Всегда. Неважно, какой ценой.

Так я и делаю. Я плыву и плыву, медленно приближая берег с каждым отчаянным гребком.

Я уже почти преодолела половину пути, когда что-то шелковистое обхватывает мою лодыжку. Я едва успеваю сделать короткий вдох, как меня снова затягивает под ледяную поверхность. Мой крик заглушают пенистые волны, и вода заполняет мой рот, прежде чем я успеваю справиться с паникой и сомкнуть губы. Я отчаянно брыкаюсь, когда чужая хватка на моей лодыжке сжимается, скользкая, чешуйчатая и невероятно сильная.

Вокруг меня бурлят пузыри, я дико извиваюсь, но хватка не ослабевает. Мои легкие грозят расшириться, когда меня затягивает так глубоко под воду, что свет звезды полностью гаснет, и я снова оказываюсь в кромешной тьме.

Теперь паника сжимает мою грудь; она обвивается вокруг моих заледеневших конечностей и бесполезных пальцев, скапливается в животе, как охлажденный свинец, по мере того как я погружаюсь все глубже. Нет, нет, нет. Слова пронзительно звучат в моем лишенном кислорода мозгу, но они никак не помогают остановить давление воды на мои легкие или ослабить хватку на лодыжке.

Те, кто говорит, что утопление - это спокойная смерть, никогда не тонули. Агония беспомощности, когда твои мышцы леденеют; жгучая кислотность воды, заполняющая легкие. Это болезненный конец, последние мгновения, наполненные отчаянием и мучениями.

Я не утону в этой богом забытой воде.

Я мысленно произношу эти слова, адреналин пульсирует во мне горячими всплесками, пока я собираю остатки сил для последнего удара. На этот раз моя нога натыкается на что-то скользкое, но твердое. Ужасающий визг эхом разносится по темной воде, его давление на мои уши становится почти невыносимым. Но хватка на моей лодыжке ослабевает настолько, что я могу дернуть ногой и освободиться.

Чернота застилает мне глаза, когда я поднимаюсь на поверхность. Легкие горят, мышцы кричат, отчаяние захлестывает меня, когда я понимаю, что потеряю сознание раньше, чем доберусь до поверхности.

О боже, это слишком далеко.

Мои конечности скованы, они замерзли и отяжелели, а в груди разгорается огонь, когда я непроизвольно делаю вдох. Вода заливает мне горло и легкие. Нет ни покоя, ни принятия — есть только ужас, боль и паника.

Мои глаза закрываются, и я вижу лицо Селии, бледное и безжизненное, лежащее на земле нашей фермы. Я вижу бежевый кафельный потолок лагеря исцеления, и вокруг меня раздается гнусавый голос из прошлого: "Ты так боишься боли, правда, Уилла? Эгоистичная, трусливая девчонка. Все на тебя рассчитывают. Как ты смеешь сдаваться сейчас?"

Голос обволакивает меня, как лед, агония прошлого и настоящего угрожает утащить меня на дно бездонных глубин, когда что-то подхватывает меня подмышкой и начинает тянуть вверх. Меня тянет к небу ровными, плавными движениями, которые, я уверена, я себе вообразила. Так же, как я вообразила голос и звезду. Жалкие иллюзии, чтобы оградить себя от ожидающей боли.

Моя голова выныривает на поверхность, и прохладный ветерок овевает мою кожу, когда я, моргая, смотрю на кружащееся ночное небо. Я задыхаюсь, и при каждом кашле в легкие попадает морская вода и песок.

– Ну же, мисс, - ободряюще говорит мужчина — нет, мальчик, - его худая рука все еще держит меня. – Сделайте глубокий вдох, все будет в порядке.

Я дико моргаю, мое дыхание все еще вырывается с болезненным свистом, и я задаюсь вопросом, и думаю, не галлюцинации ли это. Если я все еще на дне моря, а мальчика с его грязными светлыми волосами и кривой ухмылкой здесь вовсе нет.

– Вот так, - говорит он, крепче обхватывая меня своими худыми руками. – Теперь двигайте ногами. Нам лучше как можно скорее выбраться из воды.

Леденящий душу холод воды отступил вместе с приливом адреналина, каждая клеточка моего тела ноет, но я делаю, как просит мальчик, и отталкиваюсь ногами. Он делает большую часть работы, таща меня за собой за руку, пока мы плывем к берегу. Волны успокоились так же быстро, как и поднялись, и то, что поймало мою ногу в ловушку, кажется, снова ушло на дно, оставив воды лагуны такими гладкими, что кажется, будто мы плывем в звездном свете.

Когда мы достигаем берега, я выползаю на пляж и падаю лицом в черный песок, зарываясь ледяными пальцами в теплый гравий. Меня сильно рвет, морская вода и виски выливаются из меня кислотной волной. В горле першит, и хотя каждый вдох причиняет боль, я считаю их все до тех пор, пока жжение не утихает настолько, что я могу двигаться.

Когда мне удается перевернуться на спину, мальчик наблюдает за мной со странным выражением лица. На вид он безобиден, ему, наверное, всего двенадцать или тринадцать лет - светлые волосы с волнистой прической и ровные белые зубы, которые еще не успели сформироваться на его лице. Но что-то в его глазах заставляет меня чувствовать себя гораздо более скованно, чем морская вода.

– Спасибо, - наконец говорю я, в основном чтобы нарушить тишину. Мой голос звучит хрипло, и, вероятно, так и будет еще несколько дней, но если бы не мальчик, который появился на пляже посреди ночи, было бы испорчено гораздо больше, чем мой голос.

– Меня поймало... что-то...

Голова раскалывается, и я со вздохом встряхиваю ею, чувствуя себя не в своей тарелке. Я зарываюсь пальцами в песок, пытаясь успокоиться и привести свои мысли в порядок.

– Там что-то было.

Мальчик хмурится и наклоняет голову, чтобы рассмотреть меня, как будто я почему-то беспокою его гораздо больше, чем то, что скрывается в водах лагуны.

– Конечно, было, мисс, - говорит он, глядя на меня так, будто подозревает, что я могу быть тугодумом. напоминающий лондонский, но при этом странный. Как будто под ним что-то скрыто.

– Лучше спросить, что вы там делали? Никто не купается в лагуне. Если только не хотят провести вечность с сиренами, дерзкими монстрами, каковыми они и являются.

Теперь моя очередь нахмурить брови. До эпидемии моряки обычно рассказывали о морских преданиях, истории о русалках и кракенах ходили по всему побережью так же часто, как и их товары. Но эти истории умерли вместе со всеми остальными, и я уже много лет не слышала ничего подобного. Уж точно не от ребенка.

– Как тебя зовут?

Мальчик одаривает меня теплой улыбкой, которая преображает его лицо, и я упрекаю себя за подозрительность. Он так молод и достаточно храбр, чтобы отправиться в залив посреди ночи и сразиться с монстрами, которые, по его мнению, там водятся. И все это ради спасения совершенно незнакомого человека.

– Джейми, - отвечает он. Его взгляд нервно скользит по густой листве, покрывающей пляж.

– Приятно познакомиться, Джейми. Я Уилла. И еще раз спасибо.

Я заставляю себя встать, слегка покачиваясь на ногах и осматривая окрестности. Небо здесь одновременно и светлее, и темнее, чем дома. Луны нет, зато звезд больше, чем я когда-либо видел в своей жизни. Миллионы из них мерцают между клубящимися облаками небесной пыли, глубокие фиолетовые и полуночные голубые цвета выглядят так, словно их нарисовала гигантскими мазками рука какого-то древнего бога.

На вершине сияет та самая звезда, за которую я держалась, падая с крыши, - вторая в ряду из семи, сияющих ярче тысяч других. Я ищу в небе другое узнаваемое созвездие, хоть что-то, указывающее на место моего падения, но не нахожу ничего знакомого.

Лагуна теперь совершенно спокойна, гладкие воды идеально отражают небо над головой. Нет никаких признаков того, что кто-то схватил меня за лодыжку, да и вообще, никаких признаков жизни. Возможно, что бы это ни было, оно проскользнуло между скальными выступами, окружающими лагуну, и ушло в море за ее пределами. Пурпурное.

Я вздрагиваю от тихого ветерка, шелестящего листвой позади меня, и с каждой секундой чувствую себя все более безумной.

Может, я окончательно свихнулась?

Потому что в один момент я падала навстречу своей смерти в бетонном однообразии, а теперь стою на экзотическом пляже, который не похож ни на одно место, которое я когда-либо видела, под неузнаваемым небом.

– Джейми, - нерешительно начинаю я, поворачиваясь к мальчику и стараясь, чтобы мой голос не дрожал. – Где именно мы находимся?

На мгновение я с ужасом ожидаю, что он скажет что-нибудь зловещее, вроде того, что мы мертвы и здесь ждем, когда нас переправят в подземный мир.

Но Джейми лишь бросает на меня еще один любопытный взгляд и отвечает:

– Лагуна, мисс.

Я открываю рот, чтобы попросить его уточнить, когда он снова нервно переводит взгляд на листву. Он уже несколько раз поглядывал в одно и то же место, движение было таким незаметным, что я сомневаюсь, что нормальный человек заметил бы. Но я отточила свои навыки наблюдения, всегда начеку, чтобы уловить малейший сигнал того, что пора бежать. Что-то заставило Джейми нервничать, и почему-то это не мысль о сиренах-убийцах в воде.

У меня перехватывает дыхание, когда я следую за его взглядом, устремленным на пышную зелень. Среди высоких зеленых деревьев раскинулись самые изысканные растения, которые я когда-либо видела. Красота их цвета и разнообразия притягивает меня к ним, как магнит. Широкие лепестки темно-синего, кремово-розового и ярко-желтого цветов сияют на фоне бархатной ночи. Мандариновый, ярко-красный, баклажанный оттенки заката обрамлены широкими листьями цвета морской пены, изумруда и лесной зелени.

Эти цвета вызывают во мне какую-то боль, и, не в силах сопротивляться, я срываю ближайший цветок. Красивый оттенок кристально чистой бирюзы, как будто я представляю себе этот самый залив в лучах солнца. Я долго смотрю на него, наслаждаясь чувственным цветом, словно он - пища, а я умираю от голода. И, наверное, так оно и есть - отвыкшая от всего прекрасного, жаждущая даже самого маленького кусочка.

Джейми подходит ко мне сзади и смотрит на меня настороженно, словно я сошла с ума. Вероятно, он не так уж далек от истины.

– Мисс, нам лучше не задерживаться на пляже слишком долго.

Его встревоженный тон отвлекает мое внимание от цветка в моей ладони. Он пританцовывает на цыпочках, нервно сжимая руки перед собой. Его взгляд перебегает с цветов на тени деревьев, нигде не задерживаясь дольше, чем на мгновение.

– Почему? Из-за сирен?

Я говорю это в шутку, но Джейми не смеется.

Он прикусывает губу и хрустит костяшками пальцев.

– Я отвечу на все ваши вопросы, но сначала мы должны убраться с пляжа.

Слова Джейми звучат отрывисто. Из-за внезапно потемневших глаз и резко сжатых губ, на мгновение, он совсем не похож на ребенка. Но затем он одаривает меня еще одной обезоруживающей улыбкой, склонив голову набок, напоминая мне Зенни, что у меня сжимается сердце.

– Если, конечно, вы не возражаете, мисс. Будет безопаснее поговорить подальше отсюда.

Он жестом указывает на мою ночную сорочку, тонкая ткань которой насквозь промокла и нескромно липнет к телу.

– Вы, должно быть, замерзли. Нам следует отвести вас в укрытие, пока вы не застудились.

Я тупо смотрю вниз, почти забыв о том, что я едва одета и чуть не утонула. Но Джейми прав, я замерзла. Моя кожа онемела, конечности ноют, а зубы начали дико стучать. Но все же что-то не дает мне покоя - неуверенность, порожденная целой жизнью лжи и предательства. Что-то здесь не так.

Я качаю головой, пытаясь избавиться от нелепой паранойи. Джейми всего лишь ребенок. Как и Зенни. Как Селия. И он спас мне жизнь.

– Это было бы... это было бы здорово, спасибо.

Он облегченно улыбается и указывает на узкую тропинку, ведущую в лес, сквозь цветы, прочь от пляжа.

– Нам туда. Отсюда недалеко идти.

Я киваю, заправляю цветок за ухо и следую за ним к деревьям. Мы сделали всего несколько шагов, когда в воздухе что-то изменилось. Я киваю, затыкаю цветок за ухо и следую за ним к деревьям. Мы прошли всего несколько шагов, когда что-то в воздухе изменилось. Он то сжимается, то разжимается, и над пляжем проносится чужая сила, такая холодная, что, клянусь, сами тени дрожат от страха.

Джейми поворачивается ко мне, его бледное лицо искажено ужасом, а рука протянута к моей. Я цепляюсь за него, пока еще слышны отзвуки силы, и внезапно ночное небо сползает с небес, чтобы обхватить меня, словно железными тисками. Мир погружается во тьму, когда небесные тросы обвиваются вокруг меня. Я не вижу Джейми — я ничего не вижу. Такое чувство, что я ослепла, будто меня погрузили в небытие.

В панике я протягиваю руки и, спотыкаясь, иду к тому месту, где в последний раз видела мальчика.

– Джейми!

Я вскрикиваю, испугавшись за него. Неважно, что я едва его знаю. Важно только то, что он ребенок; что я уже не смогла спасти Зенни и Селию, и я не смогу смириться с тем, что подвела и его тоже.

– Джейми!

Мои мольбы встречены молчанием. Глухим и сбивающим с толку. Я больше не слышу ни лесных птиц, ни даже мягкого плеска волн о песок. Мой палец задевает что-то острое, и я с воплем падаю лицом вперед на песок, даже звук моего падения приглушен для моих собственных ушей.

Тьма обволакивает мое тело, и хотя ничто из этого не касается меня, я чувствую ее давление на глаза, ее ледяное присутствие ласкает мою кожу. Как будто ночь обрела разум и проникла в мозг моих костей, она вибрирует в глубине моего сердца и яростно захватывает мою кровь.

Это последняя стадия чумы? Неужели это и есть то безумие, которое заставило всех этих несчастных бросаться со зданий, перерезать себе вены, завязывать петли на горле? Неужели все это было для того, чтобы остановить эту бесконечную ночь, это ужасное безумие?

– Джейми!

Я кричу, когда страх пронзает меня насквозь. Страх, что если это, наконец, завладело мной, то завладеет и им. Что это убьет всякую надежду, которая растет в нем, лишит его детского удивления и искалечит присущую ему невинность.

Тени касаются моих ушей, их мрачный шепот вызывает мурашки по коже и жар в позвоночнике.

Смерть, говорят они. Гниль. Разложение.

Нежить.

Шепот душераздирающий, но, несмотря на то, что он манит темными волнами ужаса, в нем есть что-то соблазнительное. Он манит меня к безумию теней, дразня меня своими зловещими обещаниями.

Во второй раз за ночь я тону. Раньше не было воздуха, а теперь нет времени — есть только чистый хаос. Я пытаюсь выбраться наверх, чтобы как-то проплыть сквозь бесконечную тьму.

Я выкрикиваю имя Джейми, и темнота поглощает и его.

Меня охватывает отчаяние — я понимаю, что так и буду вечно плыть сквозь безмолвный ужас, — но неестественные тени исчезают так же быстро, как и появились. Я пытаюсь вдохнуть полной грудью, но тут же задыхаюсь, когда рядом со мной раздается тошнотворный глухой удар. Я чувствую это у себя под ребрами: звук окончательности и увечья.

Я извиваюсь, и крик ужаса застревает у меня в горле, когда я замечаю неестественную неподвижность тела Джейми, чудовищно раздутую плоть на его некогда красивом лице. От вида сгнившей кожи, сползающей с его костей, к горлу подкатывает желчь, но именно его глаза — затуманенные, незрячие, почти вогнутые, как будто он был мертв несколько недель, — наконец-то вырывают у меня крик.





Глава 3

Уилла

Тени окутывают меня, и мир снова исчезает. Нет ни шума, ни света — ничего, кроме ужасающего образа Джейми, запечатлевшегося в моем сознании, его юного лица, распухшего и сгнившего. Мои руки связаны за спиной, а в рот засунут кляп, и я не знаю, физический он или сделан из самой тьмы. Знаю только, что из-за него мои крики надолго застревают в горле.

Во мне больше нет места страху, когда горячий гнев разливается по всему телу, выжигая все остальные эмоции. Я вырываюсь из своих пут, скрежещу зубами от вторжения в мой рот, даже когда меня поднимают и уносят с пляжа.

Я больше не чувствую холода своей кожи, только ярость, обжигающую каждое нервное окончание. Адреналин бурлит в моих венах, усталость в мышцах уступает место отчаянной энергии. Я дико сопротивляюсь, но то, что держит меня, прочно. Неизбежно.

Время в слепящей темноте тянется медленно, и как бы я ни старалась выровнять дыхание, сберечь силы для того, что ждет меня, когда оно отступит, чувство безнадежности подкрадывается к моим мыслям. Что, если оно никогда не отступит? Что, если это действительно чума, и я навеки застряла в этом ужасающем забвении?

Я не знаю, сколько времени я провела в заточении, часы или минуты, когда давление на мои запястья ослабло, как будто путы были перерезаны, и кляп вытащили у меня изо рта. Я карабкаюсь вверх, в то время как чернильно-черные завитки ночи отступают, словно нити, смотанные в катушку. Я моргаю, пока окружение медленно проясняется, раскрываясь дюйм за дюймом по мере того, как отступают тени.

Ни пляжа, ни пышных растений леса не видно, кроме бирюзового цветка, все еще спрятанного за ухом. Вместо этого я стою посреди огромной комнаты. Я не сразу понял, что зловещие тени собрались на помосте в дальнем конце комнаты, а окружающий интерьер почти такой же темный.

Выгравированные колонны в центре комнаты. Полированный пол. Потолок, возвышающийся надо мной. Все безукоризненно детализировано и совершенно лишено цвета.

Единственный свет исходит от фонарей, развешанных на стенах, обшитых панелями, и звездного света, проникающего через окна от пола до потолка, занимающие всю стену за помостом.

Рядом со мной что-то зашуршало, и я обернулась, чтобы увидеть мужчину, одетого крайне вызывающе, который наблюдает за мной с кривой улыбкой.

– Что ты сделал с Джейми?! - рычу я. У меня нет оружия, и на данный момент я одета не более чем в лохмотья, но я годами тренировалась, чтобы уметь не только защищаться, но и быть хищником. Мужчина огромен и вооружен мечом в ножнах на бедре, поэтому я использую то, что у меня есть: элемент неожиданности.

Я бросаюсь в его ноги. Его глаза расширяются от изумления, и он с визгом падает, когда мое тело врезается в его колени.

– Он был невиновен! - кричу я, нанося сильный удар правой в челюсть мужчины, и мы оба падаем на пол.

– Мисс, у вас...

Руководствуясь скорее инстинктом, чем стратегией, я снова бью его, на этот раз мощным ударом в трахею, который фактически перекрывает ему дыхание. Его карие глаза слезятся и выпучиваются, когда он задыхается, и, хотя он тяжелее меня по меньшей мере на 70 кг, он не делает ни малейшего движения, чтобы сопротивляться.

Он вообще не делает никаких движений, чтобы защититься, даже когда я обхватываю его мускулистую талию и наношу еще два удара по его носу. Он ругается, из его ноздрей хлещет кровь, заляпывая его нелепую рубашку с рюшами и мою жалкую ночную сорочку

С диким рычанием я обхватываю его руками за горло. Мне следовало бы напасть со спины, следовало бы предусмотреть, насколько его шея больше моих рук, но, несмотря на это, мужчина не делает ни единого движения, чтобы остановить меня. Вместо того чтобы оттолкнуть меня, он с раздражением смотрит туда, где на помосте собрались тени.

– Я был бы весьма признателен, если бы ты была так любезна прекратить нападки на мой персонал, - лениво растягивает слова голос из-за завитков тьмы. Или, возможно, этот голос - сама тьма.

Я замираю, глядя на то, как дьявольска энергия извивается в лентах черного дерева, а голос продолжает:

– Сэм, вежливость не распространяется на то, чтобы позволить дикой женщине задушить тебя посреди моего тронного зала. Не думаю, что Марине понравится заканчивать свой день, оттирая твою кровь с мрамора.

Я неуверенно смотрю на мужчину подо мной, Сэма, который улыбается мне странно извиняющейся улыбкой, хотя я пыталась задушить его всего мгновение назад. Затем, тихо сказав:

– Извините, мисс, - он обхватывает меня большими руками за талию и одним плавным движением снимает с себя, осторожно опуская на холодный пол. Едва заметно поморщившись, он поднимается на ноги, отряхивает штаны, прежде чем дружески подмигнуть мне.

При своем полном росте Сэм возвышается как минимум на 30 см. над моим ростом 162 и как минимум вдвое шире меня. Он мог бы легко прервать мою атаку одним мощным ударом, что вызывает вопрос: почему он этого не сделал?

– Прошу прощения, сэр, - говорит Сэм голосу из тени. Он протягивает мне руку и помогает подняться на ноги. Затем отходит на приличное расстояние и сцепляет руки за спиной, как будто вся эта встреча была невыносимо неловкой.

– Это девушка должна извиняться, - вкрадчиво отвечает голос. Мой гнев, который на мгновение сменился замешательством, возвращается на поверхность моей кожи.

Я яростно шагаю к темному концу комнаты, холод черного каменного пола проникает в мои босые ноги.

– Черта с два я буду извиняться! Ты убил моего друга, и, клянусь богом, я перережу тебе глотку за это.

Это не угроза, а обещание. Я поступала и похуже с теми, кто причинял мне боль, и не сомневаюсь, что сделаю это снова. Мораль - это роскошь, предназначенная только для тех, кому никогда не приходилось драть когти, истекать кровью, выживать.

Голос смеется, низкий звук отдается у меня в груди.

– Он был твоим другом?

Еще один смешок, но в нем нет юмора. Он мрачный и опасный.

– Ну и компания у тебя.

Я крадусь вперед, жалея, что не успела выхватить меч Сэма, пока он был в моей власти. Вместо этого я останавливаюсь совсем рядом с возвышением, чтобы сразиться с тем, что скрывается за тенями, имея при себе только тонкую, мокрую ночную сорочку и экзотический цветок.

Платформа сделана из того же блестящего камня, что и колонны, и каждый дюйм обработан в мельчайших деталях.

Пространство над помостом остается до ужаса неясным, окутанным той же субстанцией, что ослепила меня на пляже. Та же сила, что убила Джейми; забрала его молодость и превратила ее в нечто извращенное и дряхлое.

– Почему бы тебе не выйти из тени, ты, трусливый засранец, - рычу я, ярость бурлит у меня в горле. – Или ты можешь смотреть в глаза женщинам только тогда, когда похищаешь их?

– Ты ужасно драматизируешь, разбрасываясь такими словами, как "похищение" и "убийство", - непочтительно отвечает голос. – Единственный, кто угрожает нанесением телесных повреждений в этой комнате, это ты, дорогуша. И, насколько я могу судить, никого не похищали.

Голос снова смеется, и извивающиеся тени вздрагивают, как мне кажется, от... удовольствия? Холодная дрожь пробегает у меня по спине, когда я поражаюсь отчетливому ощущению, что темная сила не только жива, но и осознает происходящее.

– Ты вольна уйти, когда пожелаешь... - еще один жестокий смешок. – Если сможешь найти выход.

Страх скручивает мой желудок, я медленно поворачиваюсь, рассматривая похожую на пещеру комнату более подробно. Черные стены, черный потолок. Черная ночь за богато украшенными окнами. И совершенно не видно дверей.

Я разворачиваюсь, дрожа от ярости, и делаю еще два решительных шага к возвышению.

– Я уничтожу тебя за то, что ты причинил боль этому мальчику. Мне наплевать на то, кто ты, или на тени, в которых ты прячешься, я заставлю тебя пожалеть о том моменте, когда ты ступил на этот пляж. Я разорву тебя на части за то, что ты сделал.

– Ммм, - промурлыкал голос, как будто попробовал что-то вкусненькое. – Такая убийственная штучка, да?

Это насмешка, а не вопрос, поэтому я не утруждаю себя ответом. Мужчины обычно недооценивают меня, ослепленные моими длинными волосами, оливковой кожей и миниатюрным телосложением. Они никогда не задумываются о том, что скрывается за внешностью, никогда не видят острых, зазубренных осколков, которые подстерегают, чтобы пронзить любого, кто осмелится приблизиться. Я позволю этому ублюдку совершить ту же ошибку и позволю ему прожить достаточно долго, чтобы пожалеть об этом.

Щупальца тьмы начинают двигаться, их красивые гротескные спирали колышутся, как волны мрачного моря. Они расходятся гипнотизирующим веером, а затем медленно отступают назад, открывая взору человека, сидящего на сверкающем троне из черного дерева.

Завитки обвиваются вокруг его лодыжек и вьются по запястьям, окутывая его гибкое тело, словно покровы ночи. Он небрежно развалился, одна большая нога в ботинке мягко постукивает по полу, в то время как другая свисает с подлокотника, пальцы ног играют с тенями, ползущими по нему. Он равнодушно разглядывает свои пальцы в кожаных перчатках, как будто каждый день берет женщин в заложницы и даже не удосуживается осмотреть меня. Распущенные локоны, такие же темные, как и его тени, падают ему на лоб, скрывая его лицо от посторонних глаз, и в моем животе закипает негодующий гнев из-за его отказа признать меня.

Стиснув зубы, я заставляю себя не шевелиться и сжимаю пальцы в крепкие кулаки. Терпение никогда не было моей сильной стороной, но у него есть свои преимущества. Между нами повисает долгая пауза, а затем, скучающе вздохнув, мужчина с шелковистым голосом и ужасающей силой наконец-то удостаивается взглянуть на меня.

Мое сердце бешено колотится, а по венам разливается раскаленный адреналин.

Мое первое впечатление: он слишком многолик - портрет в дихотомии. Его кожа цвета слоновой кости, бледная, как снег, еще больше подчеркивается обрамляющими его лицо локонами точного оттенка воронова крыла. У него невероятно высокие скулы, мужественная линия подбородка, покрытая темной щетиной, что составляет прямой контраст с его порочно-пышными губами, изогнутыми в высокомерно-соблазнительной манере.

Его красота граничит с ужасом, неземное сливается с инфернальным.

Потому что все его великолепные черты ужасно контрастируют с адскими безднами его глаз. Там, где обычно располагаются цветные радужки и ярко-белые глаза, - бездонная чернота, еще более темная из-за размазанного по ним макияжа. Непрошеные мурашки пробегают по моей коже в тот момент, когда этот человек устремляет на меня свой злобный взгляд, и я вижу правду: в его глазах совсем нет света.

Страх скручивает мой желудок. Кем бы ни был этот человек, он не человек.

Он выпрямляется, его поза надменная и ленивая, когда он наклоняет голову, чтобы рассмотреть меня с чем-то близким к отвращению. Мои щеки пылают, когда я вздрагиваю от его откровенной оценки, и я смотрю на него, хотя все во мне кричит, чтобы я отступила.

Ты так долго избегала боли, а он - воплощение боли.

Я так долго выживала, прислушиваясь к своим инстинктам, когда они говорили мне бежать, но на этот раз я взял себя в руки и встретила его полный ненависти взгляд своим.

Он приподнимает бровь в жестоком изумлении, прежде чем встать и спуститься с помоста двумя большими шагами. Его сапоги слишком быстро сокращают расстояние между нами, а его черный плащ и темные завитки энергии зловеще развеваются позади него. Он оставил две верхние пуговицы своей рубашки расстегнутыми, чтобы были видны закрученные узоры, вытатуированные на его белоснежной коже. Они ритмично ползут вверх по его горлу к коже за ушами, обрамляя точеную линию челюсти и исчезая под шелковой тканью рубашки.

Я отрываю от них взгляд, чтобы обратить внимание на меч в ножнах у него на бедре и револьвер, выглядывающий из-за пояса его нелепых кожаных штанов. Оба блестят и небрежно расположены, как будто он редко ими пользуется.

Мужчина останавливается передо мной, окидывая своими устрашающими глазами меня с головы до ног. Его взгляд не похотливый, хотя какая-то часть меня хотела бы, чтобы это было так - по крайней мере, тогда я бы это поняла. Но чем дольше он меня оценивает, тем меньше я понимаю.

Он хмурится еще сильнее, и когда его глаза снова встречаются с моими, я едва не отшатываюсь от ненависти, горящей в них.

– Как тебя зовут? - рычит он, и его голос звучит не лучше, чем рычание животного. Как будто это я запрела его в клетке.

Я возмущенно вздергиваю подбородок.

– Не твое дело, - огрызаюсь я в ответ. Если он ожидает, что скромная любезность будет контрастировать с его возмущенной угрюмостью, то он выбрал не ту женщину, чтобы утащить ее с пляжа.

Мужчина ухмыляется и снова напевает, мелодичный звук проникает мне под кожу. Он сокращает расстояние между нами, приближая свое лицо так близко к моему, что я могу разглядеть каждую деталь. В его левой ноздре сверкает маленькая бриллиантовая серьга. Крошечный шрам пересекает изгиб его верхней губы. Ресницы такие длинные, что при каждом моргании они касаются его скул. Достаточно близко, чтобы разглядеть, что в его черных глазах нет ни капли света; нет даже отблеска фонарей или звезд.

Он резко вдыхает.

– Значит, буду звать тебя "Дорогуша".

Одним быстрым движением я выхватываю револьвер у него из брюк и приставляю дуло к его подбородку.

– Назови меня дорогушей еще раз, - рявкаю я, прищуриваясь и взводя курок. – Я рискну.

Монстр ухмыляется, и его ониксовые глаза маниакально подмигивают.

– С удовольствием, Дорогуша.

Он греховно шевелит языком, произнося это слово. Я аккуратно нажимаю пальцем на спусковой крючок и готовлюсь к отдаче.

Но этого не происходит.

Мужчина разражается диким хохотом.

– Немного не в своей тарелке, верно? - с едва скрываемым восторгом произносит он, наклоняя голову к тому месту, где из его запястий вырвались нити его силы и уперлись в ствол пистолета.

Я стискиваю зубы, крепче сжимая рукоятку.

– Я же говорила тебе, - говорю я ему опасно низким голосом. – Твои тени меня не пугают.

Я видела столько ужасов, как во время эпидемии, так и в своей жизни до нее, что теперь меня по-настоящему пугает только одно, и это не какой-то нелепо одетый кровожадный придурок. Это обещание боли. А тени не могут причинить боль; они ничего не могут сделать, кроме как окутать меня тьмой. И, к несчастью для него, я годами была окутана своей собственной тьмой.

Мужчина наклоняет голову, на его лице смешиваются ненависть и любопытство.

– Раз уж мы выяснили, как тебя будут звать, Дорогуша, полагаю, будет вежливо представиться.

Пистолет в моей руке становится ледяным, металл так больно впивается в кожу, что я вынуждена его отпустить. Оружие со стуком падает на пол между нами, но я не осмеливаюсь отвести взгляд от монстра передо мной достаточно долго, чтобы проследить, куда оно упадет.

– Я - король Нежить, - торжественно произносит он, поднимая руку к моему лицу. Мне требуется вся моя сила воли, чтобы не отпрянуть, готовясь к удару, но он всего лишь выдергивает что-то из моих волос, так аккуратно, что его пальцы в перчатках даже не задевают прядь моих волос. Прекрасный бирюзовый цветок.

В темноте тронного зала его яркий цвет кажется почти оскорбительным, когда король выжидающе кивает на мою руку. Мое сердце бешено колотится в груди, когда я протягиваю пальцы, из любопытства или по глупости, не знаю. Он не сводит с меня тревожного взгляда и осторожно кладет цветок мне на ладонь.

– Я правлю этой землей и снами каждого ее жителя.

Очень медленно, палец за пальцем, он снимает перчатки, открывая еще больше извилистых татуировок под ними. Затем он снова смеется, издавая порочный, дикий звук, от которого по моим венам пробегает холодок.

– И, моя дорогая... я не просто владею тенями, - злобно напевает он, когда темные нити скользят от того места, где они обвились вокруг его пальцев, к лепесткам цветка в моей руке.

В одно мгновение цветок полностью увядает. Не проходит и мгновения, как магия короля выкачивает из него все прекрасное и оставляет после себя лишь черную гниль.

Я все еще в ужасе смотрю на высохший пепел, рассыпающийся в моей вспотевшей ладони, когда Король Нежить едва слышно произносит:

– Я - сама смерть.





Глава 4

Король

Я шагаю по дворцу, не замечая, куда иду, а смерть, как всегда, тянется за мной шелковистыми завитками черного дерева. Она вздрагивает и вьется беспокойными спиралями, вибрируя от необычайно бурлящей энергии.

Я хлопаю ладонью по двери с такой силой, что дребезжат картины в рамах, и мне требуется несколько мгновений, чтобы успокоиться и осознать, где я оказался. У меня не было никакой конкретной цели, кроме желания сбежать. Подальше от этой дикой девушки с еще более диким ртом. Но даже умиротворяющей красоты моих покоев недостаточно, чтобы унять огонь, бегущий по моим венам, или учащенное сердцебиение. И, конечно, этого недостаточно, чтобы затмить ее образ, стоящий передо мной, мучительно изысканный в своем гневе.

Неожиданное появление этой девушки превратило мир в сплошное пятно теней, в фокусе которых осталась лишь одна она.

И это приводит меня в бешенство.

Когда мы с Сэмом нашли ее на пляже, ее кожа побелела от холода и ужаса. Ее глаза были плотно закрыты, волосы, слипшиеся от морской воды, темными прядями свисали по спине. Девушка была не более чем тусклый огонек спички по сравнению с холодной яростью, вечно пылающей в моей груди, не более яркой, чем все остальное в этом заброшенном месте.

Было чрезвычайно глупо расслабляться, быть неподготовленным к тому, как подействует на меня ее истинное лицо. Я так долго прожил в этом бесцветном дворце, что она была как электрический разряд. Эти глаза, переливающиеся тысячью оттенков коричневого, золотого и зеленого. Волосы, которые в свете свечей переливались, как расплавленная карамель. Оливковая кожа, такая же нежная и теплая, как солнечный свет на песке.

И этот чертов румянец. Порожденный яростью и негодованием, начинается у нее на щеках и стекает по изящному изгибу шеи.

Такое ощущение, что я больше ста лет существовал в оковах тьмы, и первый проблеск света ослепил меня. Теперь я больше ничего не вижу. Она словно прожгла мне сетчатку.

Когда Сэм крадучись заходит ко мне за спину, я не оборачиваюсь. Вместо этого я обхожу большой письменный стол и падаю в кресло. Облокотившись на красное дерево, как будто меня тошнит, я выдыхаю сквозь зубы и с такой силой прижимаю большие пальцы к глазам, что краски расплываются.

Но даже они кажутся тусклыми по сравнению с этой дикой девушкой.

– Как, по-твоему, все прошло? - отваживается Сэм, и дразнящий тон его голоса сразу же вызывает у меня раздражение. Он точно знает, как все прошло. Не очень хорошо.

– Прекрасно, - выдавливаю я.

Я скорее чувствую улыбку Сэма, чем вижу ее.

– Прекрасно, - весело повторяет он, его взгляд блуждает по моей сгорбленной фигуре.

– Да... кажется, ты в полном порядке.

Я поднимаю голову и свирепо смотрю на Сэма, но он, как всегда, остается невозмутимым из-за моей злобы. Большинство людей съеживаются от моего неестественного взгляда, но он только смотрит на меня в ответ. Светло-карие, добрые и, к несчастью для меня, очень веселые.

– Неплохой трюк, убить ее цветок. Я слышал, женщинам это нравится.

– Сэмюэль, заткнись, пожалуйста, - ворчу я, выдвигая ящик стола и доставая бутылку рома. Я наливаю щедрую порцию и молча протягиваю стакан Сэму, прежде чем сделать свой глоток прямо из бутылки. Жидкость обжигает мне горло, когда стекает вниз, и я вздрагиваю, когда часть моего беспокойства улетучивается вместе с ней.

Она всего лишь девушка. Красивая, надо признать, но красивых женщин много даже в таком уединенном месте, как это королевство. Я просто буду держаться на расстоянии, пока не решу, что с ней делать, и все будет хорошо.

К сожалению, моя смерть, похоже, не подчиняется идее расстояния. С тех пор, как я выбежал из тронного зала, ленты все еще не успокоились, беспокойно обвиваясь вокруг моих рук и шеи, скользя по столу. Закручиваясь спиралью и дрожа от того, что, несомненно, является возбуждением. Вздыхая, я тяну их обратно к себе, словно они на невидимом поводке, и делаю еще один глоток из бутылки, когда знакомая боль от каждого глотка, острого, как лезвие, пронзает меня насквозь.

Мышцы моей шеи напрягаются, и я стискиваю зубы, пока волна боли не проходит. Что бы ни возбуждало их в этой девушке, этого придется избегать, поскольку желания моей смерти и мои собственные неразрывно связаны, и мне и без того приходится нелегко, чтобы постоянно держать их привязанными к моему телу.

Сэм плюхается в кресло напротив меня и делает скромный глоток из своего стакана, наблюдая за моей борьбой со смертью с раздражающим выражением озабоченности на лице. Я делаю еще один большой глоток из бутылки, в основном для того, чтобы не стереть эту бесконечную доброту с его лица, прежде чем налить еще одну порцию в стакан.

Качая головой, я пытаюсь собраться с мыслями, бросая на Сэма примирительный взгляд, хотя и не высказываю своего раздражения вслух. Чаще всего боль от моей силы превращает меня в худшую версию самого себя, даже рядом с тем, кого я люблю как брата. Бесконечная боль, постоянная агония пробивают во мне раны, пока я не становлюсь не более чем пустым сосудом. Вся моя энергия утекает через них, и в самые тяжелые дни ее не остается на что-то вроде доброты. Ее хватает только на то, чтобы залечить несколько ран в отчаянной попытке взять себя в руки.

Я делаю глубокий вдох и сажусь прямо, впиваясь пальцами в деревянный стол, чтобы вернуться к текущей задаче.

– Что с защитными барьерами? Как ей удалось прорваться сквозь них?

Сэм пожимает плечами.

– Кажется, она упала, сэр.

От этого почтительного обращения у меня мурашки бегут по шее, и на какое-то безумное мгновение я подумываю о том, не прикрикнуть ли ему, чтобы он прекратил. Сэм был моим другом больше лет, чем я могу сосчитать, доверенным лицом, достаточно близким, чтобы обойтись без королевских любезностей. Но сколько бы я ни настаивал на том, чтобы он называл меня Нико, привычка всегда заставляет его возвращаться к тому времени, когда я был всего лишь его капитаном, а не королем.

Я бы предпочел, чтобы он вообще никак меня не называл, чем напоминал о тех годах, проведенных на море. Несколько лет в моей жизни я испытывал абсолютную свободу, прежде чем все пошло прахом и я оказался прикованным к Летуму.

– Защитные барьеры были слишком прочными, чтобы пробиться сквозь них в течение многих лет, - бормочу я скорее себе, чем Сэму. – Чума практически превратила их в камень. Не знаю, как она справилась, если конечно кто-то с нашей стороны не открыл их первым... Или как бы она пережила это, даже если бы кто-то открыл.

Взбалтывая ром, я несколько долгих мгновений смотрю на янтарную жидкость, размышляя о том, что это значит для королевства. И что это значит для меня.

Пыльца фей была высохшей уже больше века, а единственный человек, обладающий магией, необходимой для того, чтобы открывать порталы по своему желанию, мертв уже вдвое дольше. Внезапная мысль пронзает меня, как нож в сердце.

– Если только...

Когда я поднимаю глаза на Сэма, становится ясно, что его мысли пришли к тому же выводу, что и мои, и, вероятно, гораздо быстрее. Страх и надежда так сильно смешиваются у меня в животе, что я чувствую головокружение.

Я не заканчиваю предложение, из уважения или суеверия, я даже не уверен. События сегодняшнего вечера заставили меня почувствовать себя первобытным и уязвимым — две вещи, которые я презираю, — и почему-то говорить о возможном появлении этой девушки кажется слишком деликатным. Как будто одно неверное слово нарушит хрупкое равновесие, ради поддержания которого я проливал кровь, и весь остров рухнет в море.

– Узнай о ней все, что сможешь. Я хочу знать ее имя, ее историю. Мне нужна каждая деталь, вплоть до цвета ее чертовых костей. Ты понял?

Моя смерть вибрирует в знак одобрения, посылая еще одну ударную волну боли по позвоночнику. Сэм открывает рот, наверняка для того, чтобы сделать крайне нежелательное замечание. Его чувство приличия всегда ограничивалось только титулами, и он никогда не держал свое мнение при себе. Я заставляю его замолчать, быстро покачав головой.

– Это деликатный вопрос, Сэм. И если мы правильно разыграем наши карты, Вселенная, возможно, только что подарила нам первую удачу за многие столетия. Мы не можем упустить ее. И мы не можем позволить кому-либо еще узнать, что она здесь, пока мы точно не узнаем, что у нас есть.

Я заставляю себя встать, едва сдерживая стон боли, который застревает у меня на губах, когда моя смерть все крепче обвивает мои руки.

– Если я прав насчет того, кто она и как сюда попала...

Я обрываю себя, выругавшись. Если в этой женщине та родословная, которую я предполагаю, то ее появление вызовет переполох на всем острове.

Догадывался ли тот мальчик на пляже, кто она? Или это была чистая случайность, что он наткнулся на нее?

Моя смерть сжимает мои запястья, и новая волна ледяного гнева захлестывает мою грудь, когда я вспоминаю, как близко он подошел к ней. Слишком близко, на мой взгляд.

Сэм скрещивает руки на груди и откидывается в кресле, с сомнением нахмурив брови.

– При всем уважении, сэр, зимний ветер шепчет, кому пожелает. А она упала прямо в море. Уверен, сирены уже разнесли весть о незнакомке по всему острову.

Его глаза сверкнули.

– И даже если эти жалкие морские духи еще не рассказали всему королевству, тот мальчик был Бродягой. Они узнают, что ты убил его, и придут. За тобой и за ней.

– Пусть рискнут, - огрызаюсь я с такой яростью, что смерть осыпает меня острыми шипами. Завитки рикошетируют от стен, а затем с дикой скоростью летят в ближайшее окно и разбиваются прямо сквозь стекло.

Сэм даже не вздрагивает, а смотрит на меня, как на непослушного ребенка. С беспокойством и легкой жалостью.

Я сжимаю челюсти, мои зубы стучат так сильно, что в черепе стучит, и я изо всех сил пытаюсь вернуть свою магию обратно. Ленты сопротивляются моему контролю, дико дергаясь, как будто одной мысли об угрозе в адрес дикой девушки достаточно, чтобы отправить их в кровавое неистовство по всему острову. Я зажмуриваюсь, когда боль переполняет мои чувства, меня поочередно пронзают волны обжигающего жара и льда.

Сэм поднимается со стула, чтобы помочь, и его сила устремляется ко мне. Я напряженно качаю головой, отказываясь от его молчаливого предложения облегчить боль.

– Я сдерживал Бродяг на протяжении двух веков. Теперь я не потеряю свой трон. Сообщи Адире о прибытии этой женщины. Заставь замолчать всех, кто осмелится заговорить о ней, - с трудом выдавливаю я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Я чувствую нерешительность Сэма, его желание остаться и помочь мне справиться с этим. Но он давно понял — мне уже ничем не поможешь. Поэтому вместо этого он с тихим звоном ставит свой стакан на мой стол и говорит:

– Да, сэр.

Мое дыхание застревает в легких, когда я собираю остатки своей смерти. Я падаю обратно в кресло, когда мое тело начинает сильно трястись, как если бы рваные раны были физическими, и я впадаю в шок. Каждый день происходит одно и то же: я терплю раны, которые при любых других обстоятельствах убили бы меня. Ощущение, что я истекаю кровью, что меня пытают, и все это незаметно снаружи. Боль никогда не покидает меня.

Сэм останавливается у двери, и я отказываюсь смотреть на него. Отказываюсь показывать ему, насколько я слаб.

– Имя девушки... я слышал, как она произнесла его на пляже. Уилла.

Я ничего не отвечаю, а Сэм кланяется и уходит.

Проходит много времени, прежде чем я могу подняться с кресла и встать. На нетвердых ногах я пробираюсь через покои, мимо разбитого окна, которое уже начало восстанавливаться, к своей кровати. К тому времени как я падаю на кровать, на моей коже, несмотря на холод, выступает липкий пот, а в черепе раздается металлический стук.

У меня нет сил снять сапоги или куртку. Я лишь скрещиваю руки на груди и смотрю в потолок, полностью отдаваясь боли. Позволяя волнам агонии обрушиваться на меня, как океанскому прибою.

Но почему-то на этот раз они не топят меня, поскольку одно слово удерживает мой разум на поверхности воды: Уилла.





Глава 5

Уилла

Меня будит чирканье спички, за которым следует приятный треск пламени. Застонав, я зарываюсь лицом в роскошную мягкую подушку и крепче зажмуриваюсь, отказываясь покидать уютную постель. Голова раскалывается так, будто кто-то ударил молотком по черепу, а горло словно протерли наждачной бумагой. Все мое тело болит, вплоть до покалывания кожи. Последнее, что я хочу сделать, это открыть глаза.

Но когда разум проясняется и ко мне возвращается смутное воспоминание о том, где я нахожусь, я неохотно сажусь, только чтобы убедиться, что это не тот зловещий монстр-король, кто прячется в моей комнате. Каким бы жутким он ни был, я сомневаюсь, что преследование входит в его компетенцию.

Я моргаю в темноте, гадая, который час, когда в богато украшенном камине у дальней стены разгорается огонь. Пламя весело мерцает, заливая большую комнату мягким светом и танцующими тенями. Спиной ко мне стоит девушка, уперев одну руку в бедро, а другой осторожно подбрасывая кочергу в огонь.

Воспользовавшись ее невниманием, я бесшумно соскальзываю с кровати и бросаюсь к двери, надеясь, что она могла оставить ее открытой. Но когда я добираюсь до места, где она должна быть, меня ждет то же разочарование, что и прошлой ночью, когда Сэм оставил меня здесь. Нет ни ручки, ни петель - ничего, кроме искусно выгравированных узоров, вьющихся к потолку так же, как в тронном зале этажами ниже.

Раздраженно вздохнув, я поворачиваюсь и вижу, что девушка продолжает заниматься своими делами, не обращая внимания на мою неудачную попытку сбежать. Она выглядит молодо, возможно, ей не больше двадцати. Ее лицо в форме сердечка округлое и полное, красивые белокурые волосы собраны в тугой пучок у основания шеи. Простое черное платье развевается вокруг ее лодыжек, когда она переходит от окна к окну, раздвигая шторы, открывая вид на необычное ночное небо за окном.

– Который час? - спрашиваю я, гадая, не является ли это своего рода пыткой, связанной с лишением сна по приказу дьявольского короля. Мой голос все еще слаб из-за того, что я чуть не утонула, но он достаточно громкий, и, когда девушка не отвечает, я понимаю, что это потому, что она откровенно игнорирует меня.

Она заканчивает с занавесками и начинает возиться с кроватью, поправляя беспорядок, который я устроила на одеялах. Я наблюдаю за ней несколько долгих мгновений, пока тепло от огня начинает проникать в ледяную комнату. Я придвигаюсь ближе к пламени, пытаясь подавить нарастающее чувство паники. На мне все та же грязная ночная сорочка, и хотя усталость в конце концов взяла верх над желанием оставаться начеку, теперь, когда я проснулась, реальность моего положения вновь начала давить мне на грудь.

Двери, темнота, король. Ужасное убийство Джейми, его изуродованное лицо с отвисшей челюстью.

А перед всем этим - мое пробуждение от сна, только для того, чтобы сорваться в пропасть.

Все это всплывает в моем сознании все более отчетливыми фрагментами, ни один из которых не складывается в подобие рациональности. Мир кружится вокруг меня, словно я попала в ловушку нескончаемого кошмара; как будто я оторвана от вселенной и погружена в безумие. Может быть, я снова застрял в одном из лагерей Исцеления и слишком далеко зашла, слишком одурманена, чтобы даже осознать это.

Внезапно разозлившись, я бросаюсь к девушке.

– Зачем ты разбудила меня посреди ночи?

Она заканчивает убирать простыни, прежде чем повернуться ко мне с возмущенным видом. Она красива по любым меркам — кремовая кожа, большие голубые глаза и изящный рот, который опущен в растерянной гримасе, как будто она не совсем понимает меня и почему-то жалеет за это. Мой взгляд остановился на том месте, где сдвинулся воротник ее платья, открывая узловатый шрам у основания шеи.

Я делаю глубокий вдох и пробую другой подход.

– Ты тоже здесь застряла?

Вместо ответа девушка просто поправляет воротник, а затем сурово указывает в сторону соседней ванной. Из приоткрытой двери с шипением вырывается пар, и мне требуется целая минута, чтобы понять, что она приготовила мне ванну. Она хмыкает и решительно кивает головой, многозначительно указывая на мои спутанные волосы. Я провожу рукой по затылку и внутренне съеживаюсь.

Кем бы она ни была, она права насчет моего состояния. Мои волосы покрыты коркой засохшей морской воды и слиплись в густые спутанные пряди. Моя ночная сорочка, когда-то сверкавшего персикового оттенка, теперь стала цвета грязной лужи, а на коже - полосы черного песка и крови.

Не дожидаясь моего согласия, девушка сует мне в руки стопку чистой одежды и увлекает в ванную.

Я упрямо упираюсь пятками в пол.

– Подожди, подожди. Мне все равно, что этот ужасный монстр приказал тебе сделать, ты не обязана мне прислуживать. Мы можем помочь друг другу.

Я говорю это из добрых побуждений, но губы девушки поджимаются, а глаза опасно сужаются, как будто я ее обидела. Я так долго жила с шипами на коже, используя свою неприязнь как броню, чтобы держать всех на расстоянии вытянутой руки, что мне трудно вспомнить, как выйти за пределы этого. Как привлечь кого-то, а не оттолкнуть.

Стараясь говорить более мягким тоном, который в моих устах звучит совершенно неестественно, я спрашиваю:

– Как тебя зовут?

Девушка поджимает губы, словно раздумывая, как ответить. Затем, слегка сглотнув, она постукивает пальцем по губам и медленно качает головой.

– Ты не можешь говорить?

Она кивает, по ее милому личику ничего нельзя прочитать. Прежде чем я успеваю спросить что-нибудь еще, она вталкивает меня в ванную и захлопывает за мной дверь.

Хотя эта комната такая же бесцветная, как и весь остальной дворец, она обставлена гораздо роскошнее, чем я привыкла. Все здесь выполнено из сверкающего обсидиана, от громоздких туалетных столиков до обшитых панелями стен, вплоть до замысловатых кранов огромной ванны, утопленной в пол посередине. Окна тянутся от пола до потолка и инкрустированы железом с геометрическим рисунком и изящно выгравированным стеклом.

По мере того как я изучаю все это, в моей груди разгорается боль: одновременно и восхищение красотой, и острая горечь по отношению к ней. Как несправедливо, что чума вытравила всю красоту из моего мира, в то время как такой ужасный человек, как Король Нежить, обладает ею во всех аспектах своей жизни, вплоть до ванных комнат. Судя по тому, как он обошелся с моим цветком, я сомневаюсь, что он когда-нибудь задумывался о своей привилегии или находил время, чтобы оценить искусство, которое окружает его.

Я подавляю свой гнев, быстро принимаю ванну и одеваюсь. Когда я разворачиваю одежду, которую дала мне девушка, из моего горла вырывается возглас отвращения. Бесполезное платье с шелковыми туфельками и черные перчатки с вышивкой.

Я проклинаю короля за то, что он не только жуткий монстр, но и женоненавистник, который считает, что может заматывать меня, как какую-то похищенную девицу.

Мысль доказать, что он ошибается, горит в моей груди, как сигнальный огонь, когда я грубо натягиваю одежду.

Ткань приятно облегает кожу, а длинные рукава намного теплее, чем то, что осталось от моей тонкой ночной сорочки. Хотя юбки не настолько объемные, чтобы мешать, они вполне прилично скроют оружие, если я смогу его найти. Бросив украдкой взгляд на дверь, я начинаю осматривать ванную.

В конце концов королю придется выпустить меня из этой комнаты. И когда он это сделает, я должна быть готова. Прошлой ночью я была застигнута врасплох, когда тени его смерти заморозили пистолет в моей руке, но я быстро учусь. Я не повторю своей ошибки. Тихонько, чтобы девушка не ворвалась, я роюсь в ящиках туалетного столика, отбрасывая в сторону лосьоны, тоники и расчески, пока наконец не нахожу металлическую пилочку для ногтей.

Маленькая и хрупкая, но на крайний случай сойдет. По крайней мере, до тех пор, пока я не доберусь до столового серебра.

Я засовываю ее в карман платья, а затем расчесываю волосы так быстро, что у меня слезятся глаза. Когда я выхожу из комнаты, то обнаруживаю, что Сэм, мужчина с прошлой ночи, оживленно разговаривает с девушкой-служанкой. Он раскинулся на одном из бархатных кресел, положив ноги в ботинках на сервировочный столик перед собой.

Хотя он и одет не так броско, как король, в его внешности все равно гораздо больше роскоши, чем я привыкла. Белая рубашка с оборками распахнута на груди, открывая множество татуировок, нанесенных чернилами на его смуглую кожу. Рубашка небрежно заправлена в плотные кожаные штаны, которые так плотно облегают его мускулистые ноги, что почти не оставляют простора для воображения. Шею украшают серебряные и золотые цепочки разных размеров, а одно из ушей украшено кольцами для пирсинга. Его черные волосы заплетены в замысловатые косички, которые собраны в длинный хвост, доходящий почти до пояса. Он небрежно перебрасывает несколько косичек через плечо, рассказывая девушке историю.

И действительно, если эту девушку держит в заложницах король Нежить, она, кажется, чувствует себя совершенно непринужденно с Сэмом. Она сидит, скрестив ноги, на стуле напротив, ее юбки подоткнуты вокруг ног, а руки быстро двигаются в такт его словам. Сэм откидывает голову назад, заливисто смеясь, и становится ясно, что они оба свободно владеют языком жестов. Я никогда не владела этим языком в полной мере, но за последние годы я узнала достаточно, чтобы по крайней мере распознать некоторые знаки. Но пока ее руки продолжают двигаться, я не нахожу ни одного знакомого.

Когда они замечают мое присутствие, в комнате воцаряется неловкое молчание, прежде чем Сэм прочищает горло и встает. Он почтительно склоняет голову, прежде чем его губы расплываются в теплой улыбке.

– Доброе утро. Надеюсь, ты хорошо спала.

Я застыла в дверях ванной, глядя на Сэма с нарастающей тревогой. С тех пор как мы встретились, он был очень вежлив, даже позволил мне напасть на него, когда он явно превосходил меня в весе и силе, но любой здравомыслящий человек может понять, что мир за пределами дворца темнее полуночи.

Проследив за моим взглядом, устремленным на ночное небо за окном, улыбка Сэма смягчается, его белые зубы сверкают в полумраке комнаты. Поскольку мое молчание затягивается, Он переминается с ноги на ногу, испытывая дискомфорт.

– Я вижу, вы познакомились с Мариной, - неловко говорит он. – Она здесь, чтобы помочь тебе во всем, что может понадобиться во время твоего пребывания.

Я сжимаю пилку в кармане, тонкий металл впивается в мягкую кожу моей ладони.

– Я вообще не хочу здесь оставаться, - выдавливаю я из себя. – И уж точно не хочу, чтобы мне прислуживала еще одна беспомощная жертва твоего жестокого короля.

Марина начинает яростно жестикулировать, то мне, то Сэму, я не уверена. Во мне пульсирует разъедающая ярость от того, что с ней сделали в этом ужасном месте. Шрам на ее горле говорит мне о многом: Марина не родилась немой.

У меня уходит целая минута на то, чтобы вспомнить, что в мои планы не входит разгуливать по дворцу и убивать человека, у которого хватило ума назвать себя королем. Сделать все возможное, чтобы очнуться от этого кошмара, вызванного чумой, - вот единственное, что имеет значение.

Я сдерживаю свой гнев с жестокой эффективностью, давно научившись позволять несправедливости стекать с моей кожи, как масло. Я отпустила Зенни без боя, а ведь она была моим другом. Я смогу отпустить и Марину.

Сэм спокойно кладет руку на предплечье Марины, и, когда что-то происходит между ними, она расслабляется, хотя и бросает на меня испепеляющий взгляд.

Когда Сэм снова смотрит на меня, в его взгляде читается странная жалость.

– Как сказал король, никто не держит тебя в заложниках, если ты так хочешь уйти.

– Неужели есть люди, не желающие покидать странный замок безумца, убивающего детей и способного разлагать их изнутри? - недоверчиво выпаливаю я. – Если бы я знала, как, черт возьми, я сюда попала, поверь...Меня бы уже здесь не было.

Кровь приливает к моим ушам, когда я топаю к двери, бешено жестикулируя.

– Здесь даже дверных ручек нет!

Сэм хихикает, теплый, глубокий звук. Я напрягаюсь, обхватывая пальцами пилку в кармане, когда он подходит ко мне сзади, но он лишь наклоняется над моей головой и прижимает ладонь к резной панели. Как дым, все рассеивается на моих глазах.

– Ручки не нужны, - объясняет он, пока я тупо смотрю на дверь, а затем на него, мое дыхание участилось. – И ты упала.

– Что?

– Вот как ты сюда попала. Ты упала.

Я долго вглядываюсь в его красивое лицо. Как он мог узнать о моём сне? Ведь так и должно быть - никто не выживает после падения с пятнадцатиэтажного дома, а если и выживает, то не в том состоянии, чтобы говорить, не говоря уже о том, чтобы разгуливать по готическому замку.

– Я упала, - с сомнением повторяю я, и слова звучат странно легко в пространстве комнаты.

Сэм кивает.

– Да, мисс.

– Уилла, - отвечаю я без раздумий. – Зови меня Уилла.

Сэм наклоняет голову, уголок его рта кривится в ухмылке.

– Уилла. В наши дни единственный способ попасть в Летум - это упасть в звезду.

– В... в звезду? - тихо повторяю я, чувствуя, как будто сама земля разверзлась подо мной, и каким-то образом я теперь стою на потолке. В те последние мгновения падения я представляла, что делаю именно это — погружаю пальцы ног в шелковистый звездный свет, плыву сквозь неземные краски. Но воображение чего-то не делает это реальностью. Я знаю это лучше, чем кто-либо другой. Желания, грезы — бесполезное занятие для тех, кто слишком слаб, чтобы смотреть в лицо реальности.

Сэм снова кивает, хотя Марина смотрит на меня настороженно, как будто я в любой момент могу впасть в настоящую истерику. Я не уверена, что она ошибается, потому что мои вдохи становятся все более короткими, как будто в комнате стало меньше кислорода, и я задыхаюсь от собственной паники.

– Знаешь, как в старых сказках? - терпеливо спрашивает Сэм. – Нетландия, Авалон, Благие дворы? Ты попала прямиком в Летум. Только не спрашивай меня, как тебе удалось пройти через портал живой. Прошло более двух столетий с тех пор, как это удавалось кому-либо.

– Летум, - пискнула я, пока до меня доходят остальные слова Сэма. Мои щеки горят, словно меня охватила внезапная лихорадка, и голова начинает кружиться.

Он сказал, что это сказки. Рассказы.

Где бы ни находилось это место, ему каким-то образом удалось избежать эпидемии. Должно быть, именно поэтому здесь до сих пор царит красота, искусство и надежда. Люди в Летуме, должно быть, все еще мечтают о лучшем.

Что только усугубляет убийство Джейми королем. Если в этом мире нет чумы, это значит, что такие дети, как Джейми, по-прежнему обладают воображением и детской непосредственностью, которые исчезли в моем мире.

И король уничтожил это, как будто это не имело значения, словно это не было чем-то ценным.

Я сжимаю пилку так крепко, что она оставляет отпечаток на моей ладони, и что-то смертельно холодное сжимает мое сердце. Я встречаюсь взглядом с Сэмом.

– Ты здесь, чтобы отвести меня к этому ублюдку, не так ли?

Это не вопрос, но Сэм виновато морщится.

– Давай покончим с этим.





Глава 6

Нико

Не успел я сделать и глотка чая, как из коридора донесся оглушительный грохот. В тишине столовой раздается грохот, сопровождаемый периодическими ударами и чем-то, что отчетливо напоминает металлический звон меча о меч.

Раздраженно вздохнув, я делаю большой глоток чая. Он слишком горячий и обжигает мне горло, но Марина заваривает особую смесь трав, чтобы облегчить мою боль, и, учитывая, как проходит утро, я сомневаюсь, что у меня будет возможность пить его медленно.

Шум стихает, и мгновение спустя в комнату входит вспотевший Сэм, прижимающий к груди дико извивающуюся Уиллу. Сжимая ее одной рукой, другой он бросает на стол что-то похожее на металлическую пилочку для ногтей. Она стучит по черному дереву и падает на стол рядом с моей чашкой.

– Доброе утро, сэр, - говорит Сэм напряженным голосом. Его попытка соблюсти приличия и проигнорировать дикую девушку, которая в данный момент пытается вырваться из его хватки, вызывает у меня слабую улыбку.

– Позвольте представить, Уилла...

Он неловко замолкает, как будто внезапно осознает, что еще не знает фамилии Уиллы. – Ну... вот Уилла. Как и просили.

Моя улыбка становится только шире, когда Сэм пытается поклониться, заставляя Уиллу вскрикнуть от досады. Он бросает на нее встревоженный взгляд, пока она бьется в его железной хватке, выплевывая пряди волос изо рта и царапая его руки.

Я откидываюсь на спинку стула, любуясь катастрофой, в которую попала девушка. Ее шелковистые волосы спутались вокруг головы, а на лице застыла ярость, оно покраснело тем же алым оттенком, что и вчера вечером. Моя смерть, которая еще мгновение назад витала в воздухе вокруг моей головы, извивается, каждая черная ленточка так же восторженна, как и я.

Я непочтительно цокаю и скрещиваю руки на груди, окидывая взглядом Уиллу с головы до пят. Она вздрагивает от моего внимания так резко, как будто у нее по всей коже вылезли стальные шипы.

– Это уже второй раз, когда ты нападаешь на Сэм. Боюсь, у бедного парня из-за тебя появятся комплексы.

Уилла непримирима, даже когда замирает, бросая на меня безжалостный взгляд. Ее верхняя губа, чуть больше нижней, кривится над зубами в угрожающей усмешке.

– Если бы он отнесся с пониманием к моей потребности в оружии, я бы была более снисходительна к его потребности сохранить свои яйца в целости, - огрызается она передразнивая мой акцент.

Я поджимаю губы, предпочитая не обращать внимания на то, что трепещет в моей груди - веселье или раздражение.

– Итак, дорогуша, если ты и дальше будешь вести себя как дикое животное, я позабочусь о том, чтобы с тобой обращались как с животным, если ты этого так хочешь.

Я тоже скалю зубы, с наслаждением наблюдая, как восхитительная ярость Уиллы переполняет ее. Мои завитки смерти содрогаются от такого же пылкого удовольствия, когда я произношу:

– В ошейнике и на поводке.

Ответное рычание Уиллы такое свирепое, что я не могу удержаться от смеха, позволяя себе на краткий миг насладиться ее образом с оружием. Она без колебаний застрелила бы меня прошлой ночью, а сегодня утром, судя по всему, собиралась зарезать Сэма; мысль о том, что за лезвием скрывается ее неистовый гнев, дико интригует. Меня уже мало что забавляет, а непредсказуемость Уиллы - как глоток пьянящего вина, который ударяет мне прямо в голову.

Я киваю Сэму, который усаживает Уиллу на стул напротив меня. Он сжимает руки за спиной и отступает назад с извиняющимся кивком. Мне или Уилле - с Сэмом невозможно определить.

От ее близости мои ленты тут же соскальзывают к ней. Ругаясь себе под нос, я с силой притягиваю их к себе. Я морщусь, наматывая их на руки и стараясь не обращать внимания на боль, которая теперь простреливает мои пальцы до плеч.

– Хочешь позавтракать? - спрашиваю я ее сквозь стиснутые зубы.

Уилла с ненавистью смотрит на меня и теребит прядку волос, все еще прилипшую ко лбу.

– Я бы хотела пойти туда, где меня не окружает толпа сумасшедших, которые думают, что середина ночи - это утро, а звезды - бассейны, в которые можно упасть.

Я уклончиво хмыкаю.

– Похоже, кому-то не хватает воображения.

Я делаю глоток чая, наблюдая, как напрягается каждый мускул ее тела, а блестящие глаза сужаются. Я задел за живое и печально улыбаюсь, с наслаждением прихлебывая чай.

– Возможно, именно поэтому мальчик выловил тебя из моря. Он знал, какими идеальными жертвами становятся те, у кого нет изобретательности.

Глаза Уиллы впиваются в мои, и моя смерть содрогается с такой силой, что ударные волны пробегают от конечностей до груди

– Не смей говорить о нем, - говорит она тихим и напряженным голосом. Что-то в его опасном звучании скручивается у меня в животе, даже когда я невинно наклоняю голову.

– О ком? О бедном Джейми?

Слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю их обдумать. По идее, я должен поступить так, как советовал Сэм, и привлечь Уиллу на свою сторону, так как это значительно облегчит дальнейшие действия. Но ее присутствие сбивает меня с толку. Мой рот начинает шевелиться раньше, чем мозг успевает за ним уследить.

– Ты его почти не знала. Почему тебя это вообще волнует?

Уилла не отвечает. Она просто смотрит на меня мертвым взглядом, который мне слишком хорошо знаком. Мне хочется вскрыть ее, тыкать до тех пор, пока то, что она заперла за этой стеной, не вырвется наружу.

– Это потому, что ты чувствуешь себя виноватой, Дорогуша? Что мальчик мертв, потому что имел несчастье спасти тебя?

Я горько смеюсь, скривив губы в отвращении.

– Чувство вины - удел провинциалов.

Сэм садится на стул рядом со мной и прочищает горло, что явно означает "будь вежлив". Я резко выдыхаю сквозь зубы, поскольку мое раздражение нарастает - то ли на него, то ли на себя, то ли на дикое существо передо мной, я даже не уверен.

– Позволь мне освободить тебя от этого. Мальчик был бы мертв, независимо от того, была ты там или нет.

Глаза Сэма расширяются и закатываются прямо к потолку, словно я - величайшее испытание его терпения.

И действительно, Уилла, похоже, совсем не успокоилась.

– Тогда за что? - резко спрашивает она, как девушка, привыкшая получать ответы на свои вопросы. – Зачем убивать его?

Ее каменный взгляд дрогнул, совсем чуть-чуть, и я знаю, что она вспоминает, как исказилось лицо мальчика. Как шелушилась его кожа, а глаза превратились в желе — гротескные последствия дьявольской магии, которую я ежедневно сдерживаю кровью и агонией.

– И зачем... зачем... так его уродовать?

Ленты впиваются мне в руки, больно хлещут по коже, помня о вкусе смерти мальчика. Они тянутся к освобождению, к свободе, чтобы получить еще больше и поглотить целиком. И когда острая боль проникает в меня с такой силой, что легкие отказываются расширяться, усталая часть меня хочет полностью отпустить их. Отказаться от борьбы и мучений и позволить им разрушить мир.

Пока я не осознаю, что Уилла выжидающе смотрит на меня.

– За то, что ты была на моем пляже, - удается мне ответить яростным шипением.

Это самый простой ответ, самый честный, но именно он пронзит ее броню до самой кожи. Какая-то злобная часть меня надеется, что он даже затронет ее сердце. Разве это справедливо, что я живу в такой боли, не разделяя с ней хотя бы часть ее?

Уилла дрожит от ярости, и самая порочная часть меня жадно впитывает ее. Но вместо того, чтобы дать мне то, что я хочу, и напасть, та же мертвая стена, сделанная из железа, из льда, проникает в ее взгляд.

Интересно. Я недооценил эту девушку. У нее явно есть практика по превращению своего гнева в нечто полезное, что делает ее еще более опасной.

Несколько долгих мгновений она смотрит на меня через стол.

– Ты говоришь, что меня не похищали. Если ты король...

Ее рот неловко искривляется при этом слове, словно ей физически больно его произносить.

– Человек слова, почему ты не позволишь мне уйти?

– Тебя никто не похищал, Дорогуша.

– Уилла, - раздраженно поправляет она, что только усиливает мое веселье.

– Уилла Дарлинг, - я произношу это так нежно, что она вздрагивает. Интересно, что еще может вызвать такую же дрожь на ее теплой, загорелой коже? Что еще может раздвинуть эти сочные розовые губы.

При этой мысли меня пронзает смерть. Решительно прочистив горло, я заставляю себя сосредоточиться на текущей задаче. Если Уилла та, за кого я ее принимаю, она мне нужна. Будет ли эта помощь оказана добровольно или насильно - вот единственный выбор, который у нее есть. Судя по ее склонности к насилию, я могу предположить, каким будет её выбор, и не могу сказать, что меня это пугает.

– Боюсь, покинуть Летум не так просто, как сесть на корабль и уплыть навстречу закату. Ты прошла сквозь барьер... защиту, настолько насыщенную магией и отчаянием, что она оставалась непроницаемой почти два столетия.

Уилла прикусывает нижнюю губу, и мне приходится собрать все силы, чтобы отвести от нее взгляд. Все силы, чтобы не смотреть, как ее зубы впиваются в сочную плоть.

– Если это правда... - судя по ее тону, она считает меня сумасшедшим. Скорее всего, так оно и есть после стольких веков, проведенных в этом застойном мире, но не по этому поводу. – Тогда ты все равно должен разрешить мне покинуть твой замок.

Я барабаню пальцами в перчатках по обеденному столу.

– Это мое королевство, а значит, я несу ответственность за твою безопасность. Я не могу допустить, чтобы ты в одиночку бродила по незнакомому острову и заблудилась. Или того хуже. Ты уже чуть не утонула. В Летуме сотни существ, которые не поддаются твоему скудному воображению. Как я буду жить, если ты попадешь не в те лапы?

Услышав мой язвительный тон, она опускает брови и наклоняет голову набок. – Боишься, что меня занесет не на тот берег, и тебе придется убить меня, чтобы соблюсти приличия?

Прежде чем я успеваю ответить, из кухни врывается Тирнан, нагруженный тарелками с дымящейся едой. Он колеблется, когда замечает Уиллу, и его щеки приобретают нелепый оттенок красного. Услышав, как я демонстративно прочищаю горло, он приходит в себя и, спотыкаясь, подходит к столу, расставляя тарелки в центре. Сэм благодарно кивает ему и тут же принимается за еду, накладывая себе на тарелку яйца и приправленный специями картофель.

Уилла улыбается мальчику, и на мгновение я остолбенел ю от ее сияния. В то время как ее антагонистическая натура мрачно притягательна, ее доброта — это нечто совершенно иное, то, что я отказываюсь рассматривать. Ленты впиваются в мои руки, тянутся к ней, и мне требуется пара глубоких вдохов и множество беззвучно произнесенных ругательств, чтобы удержать их. От запаха еды у меня сводит желудок, и, когда меня охватывает свежая, горячая боль, я с трудом сглатываю, чтобы меня не вырвало прямо на стол.

Это мое желание или желание смерти? Желание скользнуть по этой лучезарной улыбке? Уничтожить его яркость и запятнать грани разрушением? Мысль о том, чтобы запятнать что-то столь чистое, приукрасить красоту болью, пронзает меня, как острие клинка.

– Спасибо, - искренне говорит Уилла Тирнану. Кончики ушей Тирнана розовеют, и он молча кивает. Уилла озабоченно морщит лоб, наблюдая, как мальчик исчезает на кухне.

– Неужели никто из твоих слуг не может говорить? - спрашивает она, и ее подозрения относительно того, что я за человек, становятся совершенно очевидными.

– Возможно, я отрежу тебе язык, чтобы ты тоже не могла, - резко отвечаю я. Боль на мгновение лишает меня рассудка, и я могу только крепко зажмуриться.

Сэм раздраженно вздыхает и роняет голову на руки. Я едва успеваю отодвинуть свой стул от стола, когда Уилла вскакивает со своего места, ее тело так близко, что я чувствую цветочный аромат ее шампуня, когда она прижимает металлическую вилку к мягкому месту моего горла. Уилла Дарлинг гораздо опаснее, чем можно предположить по ее милой внешности, поскольку она расположила зубцы одной вилки прямо над моей артерией, а другой - на стыке моих ног. И действительно, ее лицо смертельно опасно, когда она с довольной улыбкой еще сильнее вдавливает обе вилки в мою кожу.

– Умоляй, - выплевывает она, и от ее хриплого тона у меня закипает кровь. На самом деле все мое тело словно горит, когда я вглядываюсь в золотые и зеленые нити в ее светло-карих глазах; россыпь веснушек на ее носу и щеках; кончики ее пальцев, которые всего на волосок от того, чтобы коснуться моей обнаженной шеи.

По мере того как все ее детали проникают под мою кожу до самых костей, мучительная боль, которая пронизывала меня всего мгновение назад, теперь похоронена где-то под электричеством ее близости. Мое тело искрится от него, и впервые за все утро я могу сделать полный вдох.

– Назови мне хоть одну причину, по которой я не должна проткнуть тебе горло прямо сейчас, - рычит она. Ее взгляд скользит туда, где вторая вилка вонзается в кожаный шов моих брюк.

– Придется хорошенько постараться, Ваше Величество. Сомневаюсь, что твои магические ленточки смогут удержать меня, прежде чем я проткну твои яйца.

Я высовываю язык, чтобы облизать нижнюю губу, и медленно раздвигаю ноги, принимая более широкую позу. Приглашая Уиллу и ее вилку приблизиться, практически умоляя посмотреть, что она сделает с этим приглашением.

Ее губы кривятся от ярости.

– Ты отвратителен!

Я издаю звонкий смешок.

– Я никогда не претендовал на что-то другое, - напеваю я. – Разве сам ветер не прошептал тебе предупреждение в тот момент, когда ты ступила на Летум?

Ярость на лице Уиллы сменяется испугом, но она не двигается с места. И я рад, ведь мне комфортно, когда ее гибкое маленькое тело прижимается к моему. Комфортно под ледяными и горячими струями ее неистовых импульсов - словно в ней живет то же самое порочное, что окрашивает мою кровь.

– Смерть, - мурлычу я. – Разложение. Гниль.

Глаза Уиллы вспыхивают.

– Король Нежить.

Оставаясь совершенно неподвижной, я перевожу взгляд с руки Уиллы на ее плечо и шею.

– Мне говорили, что это больно — разлагаться изнутри.

Ее челюсть сжимается.

– Чтобы напугать меня, король, тебе придется прибегнуть к чему-то большему, чем несколько темных дешевых трюков.

И в самом деле, в ее глазах нет страха — по крайней мере, такого, какого я ожидал бы от тех, кто стоит передо мной на коленях. В глубине ее взгляда сияет совсем другой страх, который я не могу определить, но он сразу же интригует меня. Чего эта девушка может бояться больше, чем смерти?

– Что ж, если тебя не пугает ужасная смерть, то, возможно, мысль о том, что ты будешь находиться в моем присутствии оставшуюся вечность, испугает, - говорю я ей с мрачным смешком. – Я не только Король Смерти, но и Король всего королевства. Включая портал, который приведет тебя обратно домой.

Я приподнимаю подбородок, давая ей лучший доступ к моему горлу. Осторожно, чтобы не коснуться ее кожи, так же, как она старалась не касаться моей. Как будто что-то в ней предостерегало ее от слишком близкого приближения.

– Ну, дорогая, что будешь делать? Если собираешься меня убить, то лучше поторопись. Давай не будем портить Сэму завтрак.

Мой друг ворчит у меня за спиной, явно не испытывая желания прийти мне на помощь.

Я наблюдаю, как мысли одна за другой мелькают на ее лице, пока там не поселяется нечто похожее на принятие. Уилла не может меня убить, иначе она никогда не найдет выход из этого забытого королевства.

– Я хочу домой, - сдавленно произносит она, вонзая вилку в мою шею достаточно сильно, чтобы пустить кровь. Ее глаза следят за моей реакцией, ожидая, что я вздрогну от боли.

Но она не получает её. Зато она получает жестокую улыбку на вопль ужаса, который вырывается у нее, когда она наконец замечает цвет крови, стекающей по моему горлу: Не багровый, а такой же неизменно черный, как и мои глаза.

Я провожу языком по своим зубам, с наслаждением глядя на ее потрясенные губы. Моя смерть крепче сжимает мои запястья, но на этот раз я почти не чувствую боли. Я чувствую только ее: сияющее тепло ее кожи, мягкое прикосновение ее волос к моей груди. Все это так близко.

Достаточно близко, чтобы поглотить меня целиком.

Я с трудом сглатываю, отводя взгляд от ее губ и думая о чем-то гораздо более приемлемом, чем головокружительная близость Уиллы, - о том, как я могу использовать ее присутствие в своих интересах.

– Что ты знаешь о магии? О рассказах и волшебных сказках?

Она ничего не отвечает, ее глаза по-прежнему прикованы к маленькой струйке крови, которая теперь окрашивает мою кожу, словно чернила на пергаменте. Я ожидаю увидеть в ее глазах отвращение, ужас, но вижу лишь застывшее любопытство, от которого мое наполненное гнилью сердце гулко бьется в груди.

– Остров, портал, магия... все это привязано ко мне. Так что, как видишь, я единственный, кто способен исполнить твое желание вернуться в эту чумную яму, которую ты называешь домом. Если бы мне было угодно, я мог бы оставить тебя в Летуме навечно.

Уилла бледнеет, и ее язык высовывается, чтобы облизать губы.

– Но, несмотря на твое первое впечатление, я могу быть милосердным королем.

Я наклоняю голову, насколько это возможно, чтобы не напороться на вилку.

– Даю тебе слово, портал откроется, - Уилла настороженно прищуривается. – Если ты сначала поможешь мне.

– Твое слово для меня ничего не значит, - шипит она.

Я восхищенно улыбаюсь.

– Приятно знать, что ты не совсем глупая.

Хотя ее взгляд обжигает, давление острых зубов вилки на мое горло ослабевает. Она смотрит на меня так долго, что меня одолевает абсурдное желание подвинуться под ней. Спрятаться от взгляда, который угрожает проникнуть сквозь мою кожу и увидеть гниль под ней.

– Помочь тебе, - с сомнением повторяет она. – Чем я могу тебе помочь?

Я лукаво смеюсь, глядя на нее из-под опущенных ресниц.

– Используй свое воображение, Уилла Дарлинг.

Ее ноздри раздуваются, но она держит себя под контролем с тем же железным самообладанием.

– Это единственный способ перепихнуться с твоей мертвой задницей? Потому что если ты так представляешь себе помощь, то обещаю... вилка по яйцам была бы куда приятнее.

– Вряд ли я настолько прозаичен, чтобы желать общества неуклюжей оборванки в своей спальне, не говоря уже о том, чтобы принуждать её к этому. Помощь, которая мне требуется, гораздо более... деликатная. Я останавливаюсь на слове "деликатная".

– Итак, мы договорились?

Лицо Уиллы искажается от ярости, но теперь она знает, что ее выбор во всем этом был всего лишь иллюзией. Только моя воля диктует все в Летуме, и ей придется вести себя хорошо, если она хочет, чтобы защитные барьеры в ее мир открылись. Хотя, если Уилла та, за кого я её принимаю, к тому времени, когда это произойдет, будет уже слишком поздно.

Она снова впивается зубами в нижнюю губу, яростно жуя, направляя свое разочарование на то, чтобы изувечить свою плоть. Но ей удается натянуто кивнуть.

– Замечательно! - рявкаю я, с громким скрежетом отодвигая свой стул. Уилла смотрит на меня, обе вилки все еще висят в воздухе. – Ешь. У меня есть кое-кто, кто просто умирает от желания познакомиться с тобой.





Глава 7

Уилла

Сэм ведет меня обратно наверх, словно ему приходится нянчиться с непослушным ребенком. Как бы я ни меняла темп, он идет рядом со мной, не позволяя мне ни отстать, ни вырваться вперед. И хотя он смотрит прямо перед собой, я не раз ощущаю на себе его любопытный взгляд. И каждый раз я вздрагиваю, моя кровь все еще кипит в жилах после того, как мне пришлось пережить остаток завтрака с ублюдком смертью.

Было ошибкой подобраться так близко к Королю Нежить, даже пытаться убить его, потому что его близость была подобна погружению в ледяную зимнюю ночь. Свежая. Дикая. Жестокая. И совершенно неизбежная. Несмотря на то, что между нами три этажа, пронизывающий холод от его присутствия все еще ощущается. Он пробегает по моей коже, борясь с жаром ярости, пульсирующим во мне, и это сочетание ошеломляет своей интенсивностью.

Вид его крови, стекающей по белоснежной коже, словно чернильные капельки - черный оттенок, такой же стойкий, как и его беспросветный взгляд, — должен был заставить меня отшатнуться. Вместо этого что-то сжалось у меня под ребрами и потянуло меня к нему, темный зов, который эхом отозвался во мне.

Когда я иду с Сэмом по лабиринту дворцовых коридоров, в животе у меня тревожно трепещет. Поморщившись, я расправляю плечи и делаю ровный вдох. Отбрасывая мысли о короле и неестественной притягательности его присутствия, я сосредотачиваюсь на текущей задаче. Притворяюсь, что готова помочь, достаточно долго, чтобы узнать больше о барьерах, о которых он говорил.

Сэм останавливается в конце длинного коридора и прижимает руку к высокой двери. Гравированная плоскость исчезает под его ладонью, и он с улыбкой приглашает меня войти. У меня перехватывает дыхание, когда я осматриваю комнату передо мной. Такие же инкрустированные окна, как и во всем дворце, тянутся от пола до потолка, но вместо картин или гобеленов, украшающих стены, здесь аккуратными рядами развешано разнообразное оружие. Каждое черное лезвие отполировано до совершенства, мягкое пламя фонарей играет на безупречном металле. Все они разных размеров и марок, и все выполнены с той же тщательностью, что и во всем дворце.

Я поворачиваю голову к Сэму, прищуриваясь.

– Зачем ты привел меня сюда?

Сэм пожимает плечами.

– Приказ Его Величества, - просто отвечает он, прежде чем указать на стену с оружием позади меня. – Выбирай, какое хочешь.

Я не двигаюсь, меня охватывает тревога.

– Я пыталась проткнуть ему горло за утренним чаем. С чего бы ему давать мне оружие?

Сэм снова пожимает плечами, непочтительно махая рукой.

– В мои обязанности не входит расшифровывать внутреннюю работу разума Его Величества, и я даже не хотел бы пытаться. Хотя, если рискнуть предположить, возможно, это потому, что он не хочет больше терять свои столовые приборы в бою.

Он тихо смеется, видя, как я хмурюсь, и тянется к маленькому гладиусу с гладкой рукоятью и затейливо украшенной драгоценными камнями, который висит на стене позади меня. Легкий и практичный, но в то же время утонченно красивый.

– Или... - медленно произносит он, с привычной легкостью вращая клинок. – Возможно, Его величество не желает, чтобы ты подвергалась опасности во время своего пребывания в Летуме.

Сдавленный звук ярости раздается в моем горле.

– Если только я не ступлю не на тот берег, - бормочу я, с вызовом встречаясь взглядом с Сэмом.

Он лишь слегка усмехается, пожимая плечами, и протягивает мне меч. Я беру его, нахмурив брови, когда разглядываю Сэма и понимаю, что совсем не понимаю этого человека. Несмотря на явную силу, его поведение спокойное, почти нежное. В отличие от короля, чье присутствие пронзает меня, как электрический разряд, Сэм невозмутим. Как глубокий вдох.

Как может такой доброжелательный человек служить такому жестокому лидеру? Как может тот, кто не приминает насилие, даже чтобы защитить себя, склониться перед королем, который убивает невинных детей и отрезает языки своим слугам?

– Ты даже не попытаешься защитить своего короля?

Сэм смеется открыто, тепло и громко.

– Защищать короля также не входит в мои обязанности.

Он протягивает мне ножны для меча.

– Примерь и убедись, что тебе удобно. Возможно, если у нас будет время, я смогу научить тебя нескольким основам. Достаточно знать, что колоть нужно острым концом. Это не должно быть проблемой, поскольку у тебя, похоже, врожденная склонность к острым предметам.

Я пристегиваю ножны к бедру с негодующим вздохом, прикусывая губу, чтобы не проболтаться, насколько хорошо я знакома с искусством владения мечом. Годы, проведенные в бегах в одиночестве, дали мне много времени, чтобы попрактиковаться в обращении с разнообразным оружием и боевыми приемами, и я использовала это время с пользой. Достаточно хорошо, чтобы, если военные когда-нибудь снова захотят заманить меня в ловушку в одном из своих лагерей, я смогла вырваться.

Возможно, король хочет внушить мне ложное чувство безопасности, предоставив мне оружие. А может, он действительно так болен, как кажется, и наслаждается тем, что его добыча немного сопротивляется. Это было видно по его глазам оба раза, когда я держала его жизнь в своих руках — несмотря на мои угрозы, он на самом деле не думает, что я способна убить его. Люди всегда видят красивое лицо и предполагают, что за ним скрывается красивая душа. Большинство из них умирают прежде, чем успевают осознать свою ошибку, прежде чем понимают, что красота зачастую гораздо опаснее, чем откровенное уродство.

Сэм дерзко ухмыляется, отступая на шаг, чтобы полюбоваться посадкой ремня.

– Вилки, возможно, уцелеют до следующей трапезы.

Я закатываю глаза, как раз в тот момент, когда дверь снова появляется, и в комнату врывается Марина с охапкой ткани и, похоже, расческой. Без предисловий она запихивает сверток мне в руки, а затем начинает яростно жестикулировать Сэму.

Ткань оказалась красивой черной мантией и еще одной парой перчаток, похожих на те, что я оставила в ванной. Внутри мантия обшита пышным бархатом, а подол искусно прошит блестящей золотой нитью в узорах, отражающих созвездия Летумского неба.

Сэм неловко переминается с ноги на ногу, когда Марина заканчивает свою тираду, уперев руку в бедро.

– Марина говорит... ну, она... хотела бы причесать тебя перед встречей с принцессой.

По возмущенному выражению лица Марины у меня складывается отчетливое впечатление, что это совсем не то, что она сказала, и что, возможно, она скорее подожжет мои волосы, чем расчешет их, но мои мысли останавливаются на слове "принцесса".

– Принцесса? - с сомнением повторяю я.

В моем мире больше нет королевской власти, и единственное, что я знаю об этом, - это то, что я читала в старых сказках и исторических книгах, которые мне удалось раздобыть до того, как они были потеряны из-за чумы. Находится ли Летум в какой-то неизведанной части мира, изолированной и защищенной от эпидемии, которая планомерно уничтожает остатки цивилизации? Место странных звезд и злых королей? Принцесс и русалок?

Или мир Летума мне приснился, как печальный механизм преодоления отчаяния души, запертой в недрах лагеря Исцеления?

Я прочищаю горло, прогоняя эту мысль из головы.

– Если она принцесса, почему она не живет в замке с королем?

Его черный взгляд вспыхивает в моих мыслях, бездонный и непостижимый, как само небо.

– Потому что ее отец - безумец, несущий смерть?

Сэм издает горловой звук, который можно было бы принять за смешок, но он не реагирует на мою неприязнь.

– Адира - не дочь Его Величества, а полноправная принцесса своего народа.

– Она тоже убивает детей и отрезает языки своим слугам?

– Я бы не стал отрицать этого, - отвечает Сэм, подмигивая, что заставляет меня усомниться, что он говорит серьезно. Он наклоняет голову, изучая меня. Не в безумной манере короля, а в мягкой оценке. Через мгновение он весело хмыкает.

– Его Величество гораздо смелее меня, раз решился встретиться с вами двумя одновременно. Мне будет жаль пропустить это событие.

– Ты не идешь? - спрашиваю я, и беспокойство, которое скапливалось у меня в животе, распространяется по конечностям при мысли о том, что я останусь наедине с Королем Нежить. В голове проносятся его образы: жестокий изгиб губ, мрачный изгиб бровей. Эти полуночные полосы, которые дрожат и извиваются на его бледной коже, кажутся одновременно невыносимо декадентскими и ужасно опасными.

Каково будет, если один из этих шелковистых усиков опутает меня? Полностью отдаться им?

Сэм прочищает горло, демонстративно выводя меня из спирали саморазрушительных мыслей, отвечая на мой вопрос.

– Для всех будет лучше, если мы с принцессой будем держаться на расстоянии хотя бы в полкоролевства друг от друга.

Марина бросает на Сэма проникновенный взгляд, который только усиливает мое любопытство, но Сэм его не замечает. Вместо этого он указывает на мантию в моих руках.

– С вашего позволения, мисс.

– Уилла. Просто Уилла.

– Уилла, - Сэм склоняет голову.

Засовывая перчатки в карман, я накидываю мантию на плечи. Ткань невероятно эластичная, и я рефлекторно зарываюсь в нее поглубже, почти мурлыча от удовольствия. Под суровым взглядом Марины я небрежно провожу пальцами по волосам, прежде чем последовать за Сэмом в коридор.

Мы идем в приятной тишине, Сэм, кажется, погрузился в размышления, возможно, о таинственной принцессе, а я сосредоточилась на запоминании лабиринта дворцовых коридоров. Несмотря на отсутствие цвета, дворец обладает неотразимым готическим шармом, и мне хочется замедлить шаг, чтобы рассмотреть каждую красивую деталь.

Каждая стена отделана панелями и гравировкой с особой точностью. Пол блестит, черный мрамор с прожилками глубоких оттенков синего и фиолетового напоминает о небесном ночном небе за геометрическими узорами инкрустированных окон. Все сверкает в мягком свете позолоченных фонарей и декоративных канделябров, словно каждый коридор усыпан звездами.

– Это называется Лунаэдон, - говорит Сэм, замечая мое удивление, хотя я бы предпочла, чтобы он вообще ничего не замечал во мне. – Дворец, имею в виду.

Я бросаю на него косой взгляд.

– А ты здесь родился? В Лунаэдоне?

На лице Сэма мелькает что-то похожее на удивление, как будто он знает, что я назойлива, но не прочь развлечься.

– Я родился в Лондоне.

При упоминании этого города мое сердце подпрыгивает в груди. Город, где родилась моя мама; место, куда мой отец бежал после ее смерти в попытке спастись от воспоминаний, преследующих его на каждом углу.

– Лондон, - еле слышно повторяю я. – В смысле, Лондон, Англия?

– Тот самый, - отвечает Сэм, резко поворачиваясь и начиная спускаться по парадной лестнице.

– А Марина? Она тоже из Лондона?

Вот почему я не могу понять язык её жестов— это британский английский? И поэтому все здесь играют в одно и то же безумие? Они когда-то жили как нормальные люди, а потом проснулись в этом кошмаре, вызванном чумой, как и я?

Мои ребра сжимаются, а кровь приливает к ушам.

– Вы все провалились сквозь звезды? - горячо требую я, и моя прежняя паника возрождается с новой силой. Словно волна, обрушившаяся на меня сверху, утопив в грязи и обломках. – Или такое удовольствие было предназначено мне?

В ответной улыбке Сэма сквозит какая-то жалость.

– Не понравилось путешествие?

Мое тело непроизвольно вздрагивает, когда я вспоминаю ощущение падения. Кошмарный сон, вызванный чумой или нет, но это было наяву. Порыв воздуха, быстро мелькающие здания вокруг меня. Удушающее давление, приближающийся бетон.

– Кому-то нравится быть пойманным в ловушку ночного кошмара? - бормочу я, замирая на месте, пока паника не столкнула меня вниз головой с лестницы.

Сэм тоже останавливается, бросая на меня любопытный взгляд.

– Это то, чем, по-твоему, является Летум? Кошмар, от которого ты не можешь проснуться?

Я зажмуриваю глаза, когда всепоглощающее чувство отчаяния накатывает на меня, угрожая унести прочь. И я признаюсь вслух в том, чего боялась с тех пор, как проснулась в середине падения.

– Я думаю... - я облизываю губы и пробую еще раз. – Думаю, что после стольких лет я все-таки заразилась. Я окончательно свихнулась, как и все остальные нездоровые.

Я открываю глаза и беспомощно оглядываюсь по сторонам. Ничто другое не имеет смысла, кроме безумия. Этот дикий мир с его жестоким королем, яркими растениями и невообразимым небом — все это, должно быть, плод моего воображения. И если я каким-то образом очнусь, то снова окажусь на больничном столе, день за днем разрываемая на части.

Вся моя борьба, все мои попытки убежать. Все жертвы, на которые я пошла, чтобы выжить, — все это было бесполезно.

Большой палец касается моего подбородка, мягко поднимая мой взгляд вверх. У меня перед глазами все расплывается, когда я встречаюсь взглядом с Сэмом, но что-то в его теплых карих глазах сразу же успокаивает меня. Мои мышцы расслабляются, сердцебиение замедляется, и на какое-то чудесное мгновение перестаю помнить, что вообще расстраивалась.

Его глубокий голос отдается в моей груди, и остатки паники улетучиваются.

– Уверяю тебя, Уилла, ты совершенно в своем уме. Летум так же реален, как и ваш мир. Просто правила немного другие.

Я медленно выдыхаю, когда его слова проходят сквозь меня, сметая мой страх и заменяя его ощущением покоя. И, возможно, именно этот покой позволяет мне на мгновение стать уязвимой в этом странном коридоре с Сэмом, не беспокоясь о том, чего это будет стоить.

– Ты уверен?

Сэм улыбается, и это озаряет его красивое лицо.

– Я обещаю. Во все времена существовали уголки вселенной, слишком далекие и обширные, чтобы их можно было полностью понять. Летум - одно из таких мест. Ты такая же разумная, как и до падения.

Я благодарно улыбаюсь Сэму, и хотя он отвечает мне такой же улыбкой, облегчение от осознания того, что я не сошла с ума, исчезает так же быстро, как и появилось.

Потому что в этот момент чей-то мрачный голос произносит:

– Я бы не спешил заявлять, что эта девушка вменяема, Сэмми. Две попытки убийства перед завтраком вряд ли говорят о здравом уме.

Я так быстро разворачиваюсь на пятках, что чуть не теряю равновесие и не падаю с оставшихся ступенек. Мои волосы, теперь уже полностью высохшие, падают мне на лицо, и я поспешно убираю их, только чтобы увидеть, как Король Нежить ухмыляется мне из коридора.

Он переоделся, как я могу только предположить, в свою дорожную одежду, хотя для такого случая она крайне непрактична. Черная рубашка с оборками, заправленная в обтягивающие кожаные штаны, сапоги до колен и черная кожаная мантия, застегнутая у горла и окутывающая его так плотно, что создается впечатление, будто у него крылья.

В его носу сверкает крошечная бриллиантовая серьга, а другую ноздрю теперь украшает маленькое золотое кольцо, которое гармонирует с вышивкой на его эксцентричной рубашке. Его покрытые татуировками пальцы, снова спрятанные в черных кожаных перчатках до локтей, вытягиваются в изящном поклоне, и это движение одновременно завораживающе и смешно.

Воистину, весь наряд Короля Нежить выглядит необычно. Совершенно нелепо.

Но когда он отрывается от перил и делает вызывающий шаг ко мне, его ленты смерти обвиваются вокруг запястий, как жуткие браслеты, по какой-то причине я не нахожу это смешным. Стиль одежды, форма его тела, размазанный грим вокруг излучающих ненависть глаз - все это кричит о смерти. О боли.

И, черт бы меня побрал, если что-то во всем этом не кажется невероятно манящим. Точно так же, как, наблюдая за красотой пламени, хочется прикоснуться к нему, даже зная, что будешь гореть. Что-то в нем вызывает такое же безумие во мне.

– Вряд ли взрослый мужчина, который закатывает истерики из-за пляжа, может судить о здравомыслии, - выдавила я, игнорируя трепещущий жар у основания позвоночника. Возможно, ненависть. Или что-то гораздо худшее.

Король Нежить лишь презрительно ухмыляется, прежде чем переключить свое внимание на Сэма.

– Ты будешь сопровождать нас сегодня?

В его тоне нет резкости или жестокой насмешки, как в моменты, когда он обращается ко мне. Он неуместно мягкий, с примесью удивительной заботы.

Сэм качает головой.

– У меня полно дел в другом месте, сэр.

Король Нежить долго смотрит на Сэма взглядом, который я не могу определить, прежде чем склонить голову перед своим слугой в знак почтительного согласия. Этот жест настолько противоречит его обычному высокомерию, что я не могу отвести взгляд, пытаясь понять, как именно он изменил динамику власти, в которой я была так уверена всего мгновение назад. Но прежде чем я успеваю до конца осознать эту мысль, его черный взгляд возвращается ко мне, и по спине пробегает ледяная волна.

Его губы кривятся в явном презрении к тому, что он видит — спутанные волосы, дикие глаза, гнев, который излучает моя кожа, — но он никак не комментирует. Он только рявкает:

– Пошли.





Глава 8

Нико

К тому времени, как карета, наконец, тронулась в сторону города, мое настроение заметно испортилось. Временное онемение, вызванное чаем, уже начало проходить, и в каждом суставе и мышце поселилась острая боль. Моя смерть ходит кругами по моим запястьям, хлещет по коже, как битое стекло, и хотя боли достаточно, чтобы мне захотелось заползти обратно в постель, ее недостаточно, чтобы помешать мне с вожделением наблюдать за Уиллой.

Ее губы приоткрываются, а глаза почти жадно блестят, когда она смотрит на вырисовывающийся фасад Лунаэдона. За то короткое время, что она здесь, я заметил, что она приходит в восторг всякий раз, когда сталкивается хотя бы с малейшим проявлением красоты — словно она целую вечность страдала от жажды, а это зрелище - чистая, прохладная вода.

И хотя мой замок выглядит зловеще с остроконечными башенками и черными стенами, он также неоспоримо прекрасен. Башни облицованы камнем с такой тонкой детализацией, что с нашего места кажется, что они сделаны из кружева, а не из камня. Поместье окружено железной оградой, украшенной замысловатыми скульптурными узорами, которые которые изгибаются и расходятся, предлагая заманчивую версию старых историй как из этого, так и из других миров. Сотни инкрустированных окон сверкают в звездном свете, черный фасад дворца - не тень, нависшая над природной красотой Летума, а отражение множества его красок.

Дверца кареты открывается, и правила приличия, которых я не должен придерживаться, вынуждают меня предложить Уилле руку помощи. Она рычит на меня так, словно я размахиваю мечом, а не рукой, прежде чем проскочить мимо и протиснуться в дверь, спотыкаясь о юбки и разметав волосы. Она опускается на сиденье с недовольным видом, еще сильнее одергивая ткань вокруг лодыжек, с таким мятежным видом, словно платье оскорбило ее так же сильно, как и я.

Я забираюсь внутрь и устраиваюсь на сиденье напротив нее. Она игнорирует меня, ее внимание переключилось с злополучных юбок на саму карету. Она благоговейно проводит пальцами по атласному сиденью, ее щеки восхитительно розовеют от очевидного напряжения, вызванного платьем и всецелой ненавистью ко мне.

Уилла издает тихий звук удовольствия, когда ее руки ласкают подушки, а затем скользят по украшенным стенам — звук, который заставляет меня крепко зажмуриться, когда моя смерть содрогается, впиваясь в мои запястья, словно рваные когти.

Я медленно выдыхаю в тщетной попытке успокоить ленточки, но это оказывается серьезной ошибкой, так как при следующем вдохе меня окутывает ее аромат. Что-то похожее на лилии на чистой, теплой коже наполняет мои ноздри, а затем и легкие, заставляя мою смерть тянуться к ней.

Обычно просторный салон кареты кажется до абсурда маленьким, и внезапно я убеждаюсь, что эта поездка была ужасным решением. Путь до Келума и городской гавани за его пределами очень короткий, поскольку Лунаэдон занимает стратегически выгодное положение, чтобы я мог в любой момент защитить город и его окрестности. Но с Уиллой напротив меня и моей смертью, которая никак не может успокоиться, путешествие теперь кажется невыносимо долгим.

Она с благоговением опускает занавески, ее голые пальцы скользят по ткани, когда карета трогается с места. На какой-то абсурдный момент я подумываю о том, чтобы выпрыгнуть, несмотря на быстро увеличивающийся темп, и рискнуть упасть, а не делать то, что я делаю. Вместо этого я неодобрительно кривлю губы и спрашиваю хриплым голосом:

– Тебе не понравились предоставленные перчатки?

Уилла отводит взгляд, игнорируя вопрос, и снова раздраженно одергивает платье.

– По крайней мере, похоже, что мой арсенал тебя удовлетворил.

Ее пальцы сжимают юбки, а глаза опасно сужаются.

– Ты позволяешь всем своим пленникам осматривать твое оружие?

– Только тем, кто ищет столовые приборы. В конце концов, они у нас закончатся, и что тогда? Ты заставишь нас всех питаться как животные.

Уилла медленно проводит языком по зубам, словно пытаясь сдержать готовое ехидное замечание. После паузы она спрашивает:

– Куда ты меня везешь?

Несмотря на женственный тембр, в ее голосе слышится хрипотца, насыщенная текстура, которая по какой-то нелепой причине напоминает мне сочное скольжение ногтей по обнаженной коже.

– В город, - раздраженно отвечаю я, хотя и не совсем уверен, из-за чего раздражен. Из-за того, что Уилла здесь и выглядит как воплощение всех моих худших ошибок? Или из-за того, что меня тянет к ней, несмотря на мое отвращение?

– Есть кое-кто, с кем я хотел бы тебя познакомить.

Я говорю это так, будто у нее есть выбор, хотя мы оба знаем, что это не так. Я обещал Уилле, что портал в её мир откроется, я намеренно не сказал, когда. И хотя у меня есть подозрения относительно того, кем является Уилла, они бесполезны, пока Адира их не подтвердит.

Уилла переводит взгляд на меня, и мои ленты дрожат от удовольствия. Мне требуется все, чтобы не зарычать на нее, не наказать за то, что она провоцирует мою смерть, хотя она и не подозревает, что делает это; не подозревает о том ужасе, рядом с которым сидит.

– Здесь есть города?

– А ты думала, что я правлю королевством, состоящим только из Сэма? - язвительно отвечаю я.

Ее сочные губы кривятся от раздражения, и я почти улыбаюсь. За то короткое время, что мы провели вместе, я понял, что, несмотря на мою неприязнь к этой девушке, мне нравится выводить ее из себя. Мне нравится, как она краснеет, блеск ее глаз, изгиб губ и вибрация ее тела.

Некоторые говорят, что мягкость женщины - это нектар небес, но я бы сказал, что ярость Уиллы в тысячу раз более пьянящая. И моя смерть поглощает ее, как пропитание.

– Я уже начала думать, что ты никем не правишь и на самом деле просто безумный мудак, который считает себя королем. А Сэм просто достаточно любезен, чтобы подыграть твоим иллюзиям.

У меня вырывается смешок.

– Ты плохо знаешь Сэма, если думаешь, что он позволил бы мне хотя бы раз проявить манию величия.

Она изучает меня, и на какой-то абсурдный момент я чувствую себя неуютно, словно хочу съежиться под ее проницательным взглядом.

– Значит, Сэм не твой слуга? - осторожно спрашивает она.

– Сэм тот, кем я хочу его видеть, - отвечаю я. – Но прежде всего, он мой друг.

Не знаю, почему я признаюсь ей в этом, просто мне не нравится, когда Сэма сводят к чему-то столь провинциальному, как слуга; отношения, которые можно определить в платежах и долгах, кажутся непристойными, когда этот человек - единственная причина, по которой я полностью не отказался от Летума. Его присутствие удерживает меня от того, чтобы умолять одну из этих проклятых сирен утащить меня в мою водяную могилу и положить конец ежедневным мучениям.

Уилла выглядит несколько удивленной моим признанием, и я решаю, что мне это тоже нравится. За то время, что она здесь, ее мало что удивляло — даже мои потусторонние ленты смерти. Наверное, мне следовало бы обидеться, что в стране причуд и кошмаров ее больше всего поразила моя способность иметь друзей, но вместо этого я утешаюсь тем, что она вообще способна удивляться. Несмотря на все ее намерения казаться равнодушной и бесчувственной, что-то в Уилле все еще живет.

– Что ж, полагаю, даже у дьявола есть друзья среди его демонов, - язвит она, отодвигая плотную занавеску и выглядывая в окно. Ее платье задирается вверх, обнажая изящные лодыжки и гладкую загорелую кожу, и я едва не вскрикиваю, когда смерть плотнее обхватывает мои запястья.

Внезапный ужас охватывает меня, когда смерть борется с моей хваткой. Ленты и в лучшие свои дни - непостоянная сила, но никогда еще они не были такими... ненасытными. И после стольких лет жизни с болью я не уверен, что у меня хватит сил удержать их - не дать им полностью выйти из-под моего контроля и поглотить каждую частичку жизни, которую предлагает Уилла. Как мне пережить следующие несколько недель в присутствии этой девушки, не погубив нас обоих?

– Дьявол лишь искушает людей грешить, Дорогуша, - с горечью отвечаю я. – А я и есть сам грех.

Она прищуривается, словно я насмехаюсь над ней. Если бы она только знала, что это одна из первых по-настоящему честных вещей, которые я сказал. Кровь в моих жилах — достаточное доказательство: она окрашена в черный цвет, наполнена гнилью, ужасом и эгоизмом прожитой жизни.

Уилла склоняет голову набок, читая на моем лице что-то такое, чего я не хочу показывать, пока мои ленты извиваются по коже. Мои мышцы напрягаются от этого острого ощущения, и это она тоже замечает.

– Смерть - это не грех. Это обещание, - говорит она с такой же горечью, в ее глазах читается вызов, которого я не понимаю. И под этим взглядом мелькает что-то еще, что-то, что я понимаю. Тень боли, настолько глубокой, что ее может узнать только тот, кто ее испытывал.

Мое раздражение уступает место любопытству — неужели Уилла боится этого больше, чем смерти? Боли?

Острый голод пронзает меня насквозь, когда мои ленты тянутся к ней. Каково это - упиваться чужой болью? Ощутить глубину ее агонии, а не своей собственной?

Железная стена обрушивается на ее лицо, когда она наблюдает, как скользят мои ленты. Когда она замечает мой голод, отражающийся в бешеном кружении моей смерти, и принимает его за желание обладать ее телом. Как будто что-то в моих желаниях может быть простым.

Ее рука тянется к мечу, который я ей подарил, пальцы обхватывают рукоять.

– Мечтай дальше, Король Мертвец. Если ты прикоснешься ко мне, клянусь богом, я вырежу твое сердце прямо из груди.

Я издаю резкий смешок.

– В этом я не сомневаюсь.

Чувствуя себя совершенно беспомощным и презирая себя за это, я кладу обе руки на колени и наклоняюсь вперед. В ее пространство, достаточно близко, чтобы вдохнуть выдыхаемый ею воздух — чтобы сместить чашу весов и стать тем, кто выведет ее из равновесия.

Я наслаждаюсь тем, как расширяются ее глаза, единственный признак шока, который она позволяет себе показать.

– Будь уверена, Дорогуша, я не прикоснусь к тебе. Но я сделаю в точности, как ты говоришь...

Я прикусываю нижнюю губу и устремляю на нее обжигающий взгляд.

– Я буду мечтать об этом.

***

В доках тихо, когда мы выходим из кареты на мощеную улицу, скользкую от густого тумана, поднимающегося с моря, и сверкающую в свете звезд. Уилла смотрит на множество кораблей, мягко покачивающихся в гавани, а я быстро, как только могу, поворачиваюсь к ним спиной. Мне не нужно вглядываться, чтобы узнать очертания гордых мачт, вырезанных на горизонте, паруса, давно сгнившие от многолетнего использования, и изъеденные морской ржавчиной носы причудливых рыбацких лодок, стоящих на якоре рядом с ними.

Это зрелище навсегда запечатлелось в моей памяти на протяжении более чем двух столетий, как плавучий памятник моему высокомерию.

Легкий ветерок проносится над спокойной водой, и резкий запах морской воды в сочетании со звуком волн, бьющихся о корпуса судов, вызывает у меня острую волну тошноты, подкатывающую к горлу. В этом мы с моей смертью согласны - ничего хорошего от созерцания моря не будет. Больше нет.

Ленты не сопротивляются, когда я завязываю их вокруг запястий и топаю в сторону таверны, не потрудившись убедиться, что Уилла следует за мной.

Снаружи "Лощина Феи" не представляет собой ничего особенного, она похожа на множество покрытых соляной коркой заведений, расположенных вдоль некогда оживленной гавани Келума. Здание высотой в несколько покосившихся этажей, краска на стенах которого облупилась за годы воздействия пронизывающего океанского ветра. Несмотря на кажущуюся ветхость большей части фасада, дверь "Феи" по-прежнему сияет ярко-фиолетовым в свете звезд, а изящно нарисованная вывеска мягко покачивается над тщательно отполированной дверью. Невинно выглядящая фея, одетая в огромную зеленую листву и украшенная цветочной короной, каждый раз вызывает у меня умиление, когда я ее вижу.

Все феи, которых я когда-либо встречал, скорее украдут все, что у тебя есть, и оставят умирать, чем будут танцевать вокруг цветочного поля, но Хриз, владелица заведения, всегда использовала стереотипы легкомыслия в своих интересах.

Когда я вхожу в дверь, никто и глазом не моргает, кроме самой Хриз, которая подозрительно приподнимает бровь в знак приветствия, ее нежно-розовые волосы блестят в тусклом свете фонаря. Именно по этой причине мне нравятся феи — всем наплевать, что я король, и на то, что я мог бы убить их, даже не задумываясь. Большинство посетителей настолько погружены в свои дела, что им все равно, кто войдет в дверь, а остальные настолько привыкли к моему присутствию, что оно потеряло свою новизну.

– Ваше величество, - приветствует Хриз высоким и нежным голосом. Ее умный взгляд, того же фиолетового оттенка, что и дверь в "Фею", скользит мимо меня и подозрительно прищуривается.

Раздражение захлестывает меня, когда слышу тихий вздох потрясения Уиллы. Обернувшись, я вижу, что она действительно последовала за мной внутрь - из послушания или любопытства, я не совсем уверен. Ее глаза округлились, когда она увидела маленькие прозрачные крылышки, трепещущие за спиной Хриз.

– Иди наверх и подожди меня там, - рявкаю я на Уиллу, прежде чем она успевает задать один из тысячи вопросов, которые назревают у нее на лице. Или, что еще хуже, одарит нас одной из своих свирепых колкостей и затеет драку. Феи, подобные Хризантеме, кажутся обманчиво милыми, но, как известно, они вспыльчивы и злобны, когда их провоцируют.

Уилла открывает рот, чтобы возразить, но на этот раз моего взгляда достаточно, чтобы заставить ее замолчать. Бросив в ответ не менее злобный взгляд, она скрещивает руки на груди и устремляется вверх по узкой лестнице, ее волосы цвета карамели развеваются за спиной.

– И, пожалуйста, воздержись от воровства столовых приборов, Дорогуша, - кричу я ей вслед. – Мне нужно поддерживать репутацию.

Уилла замирает на несколько долгих секунд, все ее тело дрожит от ярости, а пальцы сжимают рукоять меча на бедре. Что-то похожее на разочарование пронизывает меня, когда она овладевает собой и топает вверх по оставшейся лестнице, исчезая из виду.

Смерть распутывается с моих запястий, и я облегченно вздыхаю, когда она безмятежно оседает в воздухе позади меня. Все еще больно — это всегда больно — но боль становится меньше, когда ленты не стягивают мою кожу, как тиски.

Никто не обращает на меня внимания, когда я направляюсь к бару, где Хриз уже ждет с щедрой порцией рома. Я молча осушаю стакан, напряжение в мышцах спадает по мере того, как ликер разливается по желудку. Хриз снова наполняет его с дерзкой улыбкой, ее губы приоткрываются ровно настолько, чтобы показать маленькие, острые как бритва резцы.

– Тяжелое утро, Нико?

Я подумываю о том, чтобы ответить колкостью, но вместо этого снова запиваю ром. Мне нужна информация, а выводить Хриз из себя - не самый быстрый способ ее получить.

– Бурные моря приносят самые спокойные утра, - отвечаю я, как говорила мне в детстве мама. Я мало что помню о ней, время и расстояние размыли даже черты ее лица, но по какой-то причине эти слова навсегда врезались мне в память.

– Слышала что-нибудь интересное в последнее время?

Хриз выжидающе постукивает своими длинными розовыми ногтями по столешнице бара, и я закатываю глаза.

– Ты же знаешь, моя дорогая Хризантема, что Феи всегда получают хорошую награду.

– Да, но учитывая, как обстоят дела в последнее время, придется заплатить мне вдвое больше, чем обычно. У Бродяг повсюду уши, а я не заинтересована в том, чтобы доставлять неприятности своему заведению.

Я приподнимаю бровь, быстро оглядывая посетителей в зале.

– Хм... похоже, ты уже пригласила неприятности через входную дверь.

Я указываю на две фигуры в углу - девушка без уха, и мальчик едва ли старше тринадцати лет, у которого не хватает трех пальцев.

– Это не те двое сбежавших бродяг, что сидят вон там? Их сородичи сожгут твою таверну за то, что тв позволил кому-то из бедняг, которым посчастливилось сбежать, спрятаться внутри.

Круглые щеки Хриз вспыхивают тем же розовым цветом, как и ее волосы цвета сахарной ваты, что свидетельствует о ее вспыльчивом характере, и она возмущенно смотрит на меня. Прежде чем она успевает возразить, я поднимаю руку, призывая к миру.

– Расслабься, маленькая фея. Ты всегда была другом для меня и для Адиры. Я вознагражу твою преданность, как ты пожелаешь.

Я ухмыляюсь.

– Просто так забавно выводить тебя из себя.

Крылья на ее спине хлопают еще яростнее, тихое жужжание слышно даже сквозь шум таверны.

– Выводить всех из себя - твой единственный настоящий талант, Нико, - отвечает она, но мой комплимент успокаивает ее настолько, что ее щеки приобретают свой обычный оттенок.

Она опирается локтями на барную стойку и опускает подбородок на руки.

– Всю ночь сирены пели, что кто-то прорвался сквозь портал, и зимний ветер разносит мелодию по всему острову. Это правда?

Ее фиалковые глаза устремились туда, где Уилла исчезла на лестнице

– Это та, что пришла с тобой?

Внизу живота у меня скручивается комок страха, смешиваясь с теплом от выпитого рома. Сэм был прав, предполагая, что половина королевства уже знает о прибытии Уиллы, если не все.

– А Бродяги? - спрашиваю я опасно напряженным голосом, игнорируя ее вопрос. – До них дошли эти слухи?

Крылья Хриз быстро трепещут, что является признаком волнения. И я её понимаю — нет группы людей, более подверженной влиянию террора Бродяг, чем феи. Их систематически захватывают, порабощают, пытают. Из них выкачали всю пыльцу и изгнали из их Лощин на южной стороне острова, не способных больше производить. Они вынуждены жить в лагере беженцев на окраине Келума, в изоляции от источника своей магии.

Эпидемия, охватившая мир Уиллы, только усугубила борьбу фей. Рожденные из детского смеха, питаемые невинностью и мечтами, они уже более века живут на грани вымирания.

– Прошлой ночью они стали беспокойными, Нико, - дрожа, пискнула Хриз. – Их заметили за пределами Лощин, они передвигаются большими группами. Буквально прошлой ночью в горах было совершено нападение на древесную нимфу, с нее содрали кору и сожгли ее в куче рядом с телом. Что-то укрепило их уверенность, если они так бесцеремонно посягают на твои границы. И я готова поспорить, что это возможность найти его наследника.

Гнев пронзает меня, как раскаленный кинжал, когда я представляю, как этот кусок дерьма Доусон, фактический лидер Бродяг, добирается до Уиллы. Я вполне могу быть ночным монстром, но Бродяги — это нечто совершенно иное. Рожденные в преисподней разврата, выросшие в крови и хаосе.

На лице Хриз отражается страх, но она говорит уверенно:

– Я уже заверила всех, что ты этого не допустишь.

Она снова наполняет мой стакан и слегка улыбается мне.

– Мы все знаем, что никто не может победить нашего короля, даже Бродяги.

Ее уверенность должна была бы подбодрить меня, но все, что она делает, - это посылает ледяной ужас по моим венам. Это правда, я поддерживал равновесие на острове более двух столетий, но с каждым днем становится все труднее — все труднее преодолевать боль, помнить, почему это вообще того стоит. Я беру в руки полный бокал и, вместо того чтобы ответить, выпиваю его содержимое одним глотком.

Вытирая рот тыльной стороной ладони, я снова наматываю ленточки на запястья и серьезно смотрю Хриз в глаза.

– Заставь своих фей работать, чтобы пресечь сплетни. Напомни сиренам и проклятому зимнему ветру, кто их истинный король. Пэн мертв, и любые разговоры о наследнике - это государственная измена. Я попрошу Марину заплатить тебе.

– Да здравствует Король-Нежить, - произносит она нараспев, почтительно склонив голову.

Хриз наливает два полных стакана и протягивает их мне, прежде чем кивнуть на шаткую лестницу, ведущую в маленькие комнатки наверху.

– Адира уже ждет тебя.

Она лукаво улыбается, увидев выражение моего лица, и жеманно подмигивает.

– Уверена, ты справишься.

Меня охватывает нелепое желание рассмеяться, которое предпочтительнее того, что я должен был бы чувствовать - страха. Адира не из тех, с кем можно "справиться". Никогда. Она - буря, которую можно пережить в лучшие дни, и буря, которая топит тебя в худшие.

Она и Уилла, находящиеся в одной комнате, будут бурей, в которой, вероятно, невозможно выжить. Но что сделало меня хорошим капитаном и еще лучшим королем, так это то, что выживание никогда не было одной из моих целей.

– Продолжай разливать выпивку, - говорю я Хриз с безумной ухмылкой и направляюсь наверх, навстречу своей судьбе.





Глава 9

Уилла

Я поднимаюсь по лестнице таверны, и мне становится легче дышать с каждым шагом, увеличивая расстояние между собой и королем. Как бы сильно я ни ждала возможности увидеть этот мир за пределами дворца, хотя бы для того, чтобы найти путь к отступлению, короткая поездка в карете сюда была почти невыносимой. Он был слишком близко, и дело было даже не в том, как он лениво раскинул свое стройное тело на сиденье, словно мужчина, ожидающий, когда женщина приползет к нему, - мужчина, привыкший к тому, что к нему приползают.

Скорее, это был его ледяной запах в моих легких, жуткое спокойствие смерти на моей коже. Его присутствие, казалось, поглощало каждый дюйм пространства, и как бы я ни двигалась, от его ощущения не было никакого облегчения. Я с головокружением ощущала, как вокруг него формируется воздух, жар его тела, надменный изгиб его жестокой улыбки. Его акцент, который, как я теперь понимаю, очень похож на британский английский. Все это притягивало, как будто что-то в нем запало мне в душу и поманило к нему.

Это чертовски пугает меня. Я пережила достаточно боли за тысячу жизней и научилась держаться подальше от всего, что вызывает у меня такие же ощущения, как Король Нежить, - словно бездонная пропасть, в которую можно упасть головой вперед.

Верхний уровень таверны гораздо уютнее, чем этажом ниже. В камине, расположенном вдоль дальней стены, потрескивает огонь, прогревая холодный воздух и отбрасывая мягкие тени на маленькую гостиную. Хлипкие деревянные стулья с первого этажа заменены на глубокие кресла с плюшевыми подушками, расставленные в разных конфигурациях.

В комнате пусто, если не считать одной девочки, устроившейся в кресле у камина с раскрытой книгой на коленях. Она не замечает, что я неловко топчусь на верхней ступеньке, и не поднимает глаз, когда я невольно издаю тихий возглас удовольствия при виде многочисленных картин, развешанных в потускневших рамах вдоль стен. Проходя в комнату, я наслаждаюсь роскошью красок, широкими и нежными мазками кисти.

Большинство из них изображают море за пределами таверны - огромные пурпурные волны, разбивающиеся о величественные корабли, такие же, как те, что стоят на якоре в гавани, - но несколько картин изображают сплетение лесов, полоски солнечного света на листьях, изящные феи с крыльями, как у бармена, озорно танцующие между стволами. Безмерная тоска наполняет меня, когда я рассматриваю их: переливы красок, четкие тени и блики.

В моем мире больше никто не рисует. Все прекрасное, что еще сохранилось, было создано до чумы, и большинство этих экспонатов было перемещено в хранилища или потеряно во времени, так как вряд ли остался кто-то, кто мог бы их оценить. А здесь, в мире Короля Нежить, несмотря на кажущуюся бесконечной ночь и жестокость, красота существует повсюду.

И никто, кажется, этого не замечает.

Меня охватывает жгучий гнев на короля — на каждого жителя этого ужасного мира — за безразличие, с которым они относятся к таким вещам. Как будто это обычное дело. Как будто это всегда будет здесь.

Мне хочется кричать, что этого не будет. Они исчезнут, и надежда исчезнет вместе с ними.

– Не думаю, что картины с феями вселяют надежду, - говорит девочка у меня за спиной, и ее голос настолько отрывает меня от моих мыслей, что я вздрагиваю от неожиданности. – Они такие злобные и мелочные.

Повернувшись, я настороженно наблюдаю, как девочка закрывает книгу и встает со стула, вытягиваясь во весь рост, который едва ли выше моего плеча. Она одета в разнообразные шелка и накидки, каждая из которых затейливо переплетена и задрапирована, образуя странное, но красивое платье. Ее темные волосы блестящим занавесом ниспадают на спину, а темно-коричневая кожа украшена замысловатыми завитками синего цвета электрик, темно-фиалкового и зеленого мха.

Из-под синей маски, украшенной такими же завитками, как и остальная часть ее кожи, выглядывают серые глаза. Несмотря на ее маленький рост, что-то в ее пристальном взгляде не дает мне принять ее за ребенка, и я съеживаюсь от этого глубокого холода.

Девочка наклоняет голову и хмурится, изучая меня.

– Хотя что может знать о надежде тот, кто прячется в тени?

Я вздрагиваю, обнажая зубы.

– Пардон?

Девочка — девушка - смотрит на меня непримиримым взглядом.

– Ты оплакиваешь потерю красоты и надежды, как будто у тебя не было шанса остановить это.

Мое сердце останавливается, и дыхание замирает в груди. Если она и замечает мой внезапный ужас, то не подает виду. Вместо этого она морщит нос и говорит с немалой долей презрения:

– Вы с Нико стоите друг друга.

Меня настолько выбивают из колеи слова этой девушки и всё ее жуткое присутствие, что я лишь смутно задаюсь вопросом, кто, черт возьми, такой Нико.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

Я хочу, чтобы это прозвучало убедительно, но в тишине комнаты эти слова звучат как тихий шепот.

Легкая улыбка изгибает нижнюю губу девушки, теребя маленький драгоценный камень, сверкающий под ней.

– Ах, но ты выкрикнула все, что мне нужно было знать, как только вошла в комнату

– Здесь что, все чокнутые? Неужели во всем королевстве нет ни одного человека, который говорил бы нормально, а не загадками и частушками, как будто мы все живем в чертовой эйфории блаженства? - горячо спрашиваю я, чувствуя, как от негодования у меня мурашки бегут по коже.

Девушка смеется, ее серые глаза сверкают.

– Но что такое эйфория блаженства, если не сон, Уилла? И что такое Летум, если не воплощение всех грез?

Она снова смеется, и этот неземной, мерцающий звук заставляет кровь застыть у меня в ушах.

Она знает мое имя. Что, должно быть, означает, что эта девушка, с ее миниатюрным ростом и странной внешностью, и есть та принцесса, ради встречи с которой король Осел привел меня сюда. Ее смех обрывается, и, хотя она с жалостью склоняет голову набок, ее беспокойный взгляд не менее зловещий.

– Не стоит волноваться. Он свел нас вместе только для того, чтобы я могла что-то понять о тебе.

– И что же?

– Кто ты на самом деле, - просто отвечает она.

Раздраженно вздохнув, я осматриваю комнату, размышляя, смогу ли я проскочить мимо принцессы. Эта мысль вяло улетучивается, когда я замечаю копье, прислоненное к подлокотнику кресла, в котором она читала. Гладиус, который я выбрала, гораздо лучше подходит для ближнего боя, чем копье, но я сомневаюсь, что смогу спуститься по лестнице, не привлекая внимания адских лент короля. Даже если мне это каким-то образом удастся, куда я пойду? Город казался достаточно большим, но за то короткое время, что я здесь провела, я уже знаю, что мне будет трудно найти человека, чей страх перед Королем Мертвецом не повлияет на его преданность.

– Я не испытываю к нему преданности, - мягко говорит девушка, как будто я каким-то образом высказала свои мысли вслух. – На самом деле, в мире нет никого, кого я презирала бы больше, чем короля Нежить.

Она говорит так дерзко, что адреналин приливает к моей коже, и я нервно оглядываюсь на лестницу, чтобы убедиться, что этот ублюдок каким-то образом не подслушал. Если он убил ребенка за то, что тот ступил на его пляж, и отрезал языки собственным слугам, то неизвестно, что он сделает с человеком, открыто заявляющим о своей ненависти к нему.

Девушка снова смеется, и этот веселый смех так не сочетается с тяжестью ее взгляда.

– Ах, но Нико прекрасно знает о моей ненависти. Она служит ему наказанием и напоминанием.

Я все еще пытаюсь осознать тот факт, что у Короля Гнили есть имя — совершенно нормальное имя, — когда сам мужчина появляется на вершине лестницы, словно призрак ночи, держа в руках два стакана с ликером. Мое тело напрягается - инстинкт выживания, отточенный годами распознавания опасности до того, как она настигнет меня раньше, - но взгляд принцессы не отрывается от моего, даже когда король-Нико подкрадывается к ней сзади.

Дыхание сжимается в груди, и я жду его гнева, смертоносных лент, которые пронзят копьем и выжмут из нее жизнь, как из Джейми. Вместо этого Нико наклоняется и легонько целует воздух рядом с щекой принцессы.

– Ты умеешь мне льстить, Адира. Нет никого, кого бы ты презирала больше? Какая честь возглавить столь внушительный список.

Адира закатывает глаза, и, хотя ее взгляд теплый, она не улыбается в ответ.

– Ты же знаешь, я всегда приберегу это место специально для тебя, - отвечает она, и в ее легких словах слышится жестокость.

Король дерзко улыбается и протягивает ей один из стаканов. Адира принимает его, откидывается в кресле и пронизывающим взглядом наблюдает за тем, как Нико опускается в кресло рядом с ней. Он вытягивается в своей обычной высокомерной манере, ставя черные кожаные ботинки на низкий столик перед собой. Он делает изящный глоток янтарной жидкости из оставшегося стакана, проводит языком по губам в мерном удовлетворении, прежде чем удосуживается обратить внимание на меня, неловко стоящую перед ними обоими.

– Присаживайся, Уилла Дарлинг. Не нужно ставить всех в неловкое положение своим неуклюжим поведением.

Ублюдок. Вместо того чтобы ответить — или выцарапать ему глаза, что является моим первым побуждением, — я делаю два больших шага к нему. Его глаза вспыхивают, и он радостно откидывается на спинку кресла, словно предвкушая, что я снова попытаюсь его ударить, и радуясь такой перспективе. Но я наклоняюсь ровно настолько, чтобы выхватить стакан из его пальцев.

Запрокинув голову, я выпиваю ликер одним глотком и возвращаю стакан ему в руку.

– В следующий раз я бы предпочла виски рому.

Нико остается совершенно неподвижным, но его глаза горят, когда он следит за тем, как я высовываю язык, чтобы слизать остатки алкоголя с губ. И когда я с ухмылкой театрально опускаюсь в кресло напротив него, его ленты заметно вздрагивают в воздухе.

Губы Адиры скривились от отвращения, когда король крепко обхватил смерть вокруг запястий.

– Тьфу! Звезда небесная, Нико! По крайней мере, Постарайся хотя бы не допускать таких мыслей, пока я рядом, - предостерегающе качает она головой.

Его черный взгляд предупреждающе метнулся к ней, но вместо того, чтобы съежиться под ним, она встретилась с ним взглядом.

– Если хочешь, чтобы я держала твои мысли при себе, ты мог бы попытаться не выкрикивать их мне, как гиперактивный школьник.

Меня охватывает подозрение и страх.

– Ты... ты умеешь читать мысли?

При обычных обстоятельствах я бы чувствовала себя нелепо, даже задавая этот вопрос. Но, учитывая, как прошел последний день, я с трудом осознаю всю его безумность.

Шелковистые черные волосы Адиры колышутся, когда она кивает.

– Среди прочего, - беззаботно отвечает она.

Я поворачиваюсь к королю.

– Ты поэтому привел меня сюда? Чтобы она могла прочитать мои мысли и понять, действительно ли я хочу тебе помочь?

Ответная улыбка Нико пугает.

– Отдай мне должное, дорогая. Мне не нужен телепат, чтобы понять, что ты не собираешься помогать никому, кроме себя. Это твой путь, не так ли? Присматривать за Уиллой, и только за ней одной?

Кровь отхлынула от моего лица, и мне потребовались все мои силы, чтобы не застыть на месте. Чтобы не наброситься на него и не стереть эту ехидную улыбку с его лица идеальной формы. В историях всегда говорилось, что дьявол - самый прекрасный из ангелов, и теперь, глядя на Нико, который обнажает меня до самых худших частей, я, наконец, понимаю, как это может быть. Красота в искушении тьмы, великолепная маска, под которой скрываются бездонные глубины разврата.

И теперь эти глубины нашли слабое место. Я вижу это по тому, как он наклоняет голову, по тому, как его темный взгляд устремляется на меня, словно он может заглянуть мне под кожу.

– Я неправ? - спрашивает он низким голосом, от которого у меня мурашки бегут по коже. – Разве ты не провела всю свою жизнь, прячась в тени?

Я отказываюсь отвечать на его насмешку, даже когда она пронзает мою грудь и обволакивает легкие. В голове всплывают воспоминания о Джейми, о Зенни, о моей сестре Селии много лет назад.

Безжалостно отбросив эти мысли, я поджимаю губы и смотрю на короля пустым взглядом. Может, он и нашел слабое место, но будь я проклята, если дам ему еще хоть капельку. Я проливала кровь, чтобы сохранить свои секреты, пожертвовала каждой частичкой своей мягкости, чтобы выжить. Какой-то королевский придурок с паршивым поведением не станет причиной, по которой я откажусь от них сейчас.

Моя кожа до сих пор горит от воспоминаний о том, что произойдет, если я это сделаю.

Король еще мгновение наблюдает за мной, а затем откидывает голову назад с диким хохотом. Адира издает еще один звук отвращения, в то время как хрипловатый смех Нико отдается где-то глубоко в моем животе.

– Ты можешь молчать сколько угодно, но от Адиры ничего не утаишь.

Его черные бездонные глаза впиваются в мою кожу, словно призрачные когти.

– Или от меня.

Я бледнею, яростно пытаясь очистить свой разум от всего, что могло бы иметь значение.

– Тогда я ухожу, - рычу я, что вызывает у Нико лишь новый приступ смеха, его глаза маниакально сверкают.

– Конечно, уходишь, - мурлычет он. – Не дай Боже, ты пожертвуешь чем-нибудь ради кого-то другого. Даже столь незначительным, как твоя личная жизнь.

От его слов у меня внутри что-то обрывается, и горячая ярость застилает мне глаза.

– Что ты знаешь о самопожертвовании?!

Я забываю о том, что нужно молчать — забываю, что в нем сила смерти, забываю, что он - мой единственный путь домой. Все, что я помню, - это цена, которую мир вырезал из меня; все, что я вижу, - это его насмешливое веселье, его полное пренебрежение к агонии моего выживания. Я бросаюсь на него с безрассудной решимостью, возмущенный гнев окрашивает все в оттенки красного.

– Что может знать испорченный, эгоистичный монстр о...

– Все.

Нико вскакивает на ноги с таким яростным шипением, что слова застревают у меня в горле. Он наклоняется ко мне так близко, что я чувствую запах рома в его дыхании. Вижу, как ледяная ярость застывает на его лице, раскрывая бесчеловечность, скрывающуюся за его безупречной внешностью.

Его ленты вылетают из него, как стрелы, останавливаясь на волосок от моего горла. Его плечи быстро поднимаются и опускаются, а глаза кажутся дикими и темными на фоне бледной кожи. Его губы обнажают зубы в рычании, когда воздух между нами сгущается.

Я должна быть в ужасе. От его потусторонней ярости, от его зловещей силы.

Но когда я смотрю на него снизу вверх, меня охватывает не страх. Это что-то больше похожее на бархат, на манящий зов ветра над ночным морем. Что-то, что говорит о тьме и боли, об эгоистичном желании и ужасном сожалении. Резкий, болезненный толчок где-то в районе моего сердца вырывает хриплый звук из моих уст, когда я изучаю его и с некоторым ужасом осознаю – в этом Короле Нежити есть что-то такое, что знакомо моей душе.

И если я нашла зеркало в монстре смерти, это может означать только одно: я тоже монстр.

Нико дико моргает, словно очнувшись от транса. Он резко втягивает воздух, отступая и забирая с собой свою силу. Он поворачивается ко мне спиной, ленты обвиваются вокруг его запястий и скользят вверх по бицепсам. Мышцы на его шее напрягаются, а челюсть сжимается, как будто он сдерживает рычание. Впервые я задаюсь вопросом не о том, как другие воспринимают его силу, а о том, каково ему самому с ней.

Когда он, наконец, оборачивается, ярость уступает место застывшей гримасе. Избегая моего взгляда, он кивает Адире, которая наблюдала за всем происходящим лишь с легким любопытством.

– Это она? - выдавливает он из себя, и его голос звучит так, словно его волокут по гравию.

По моим рукам пробегает непрошеная дрожь. Что он имеет в виду, говоря "это она"?

Адира хмурится. Возможно, ее состояние вызывает повышенную эмпатию, потому что она может ненавидеть Нико, но, похоже, она также кое-что понимает в нем. В ее глазах не совсем жалость, но что-то близкое к этому.

– Пока еще не совсем ясно, Нико. Здесь слишком много контуров и цветов, которые нужно расшифровать. Мне понадобится больше времени, но есть большая вероятность, что так оно и есть.

Нико стискивает зубы и молча кивает. Ленты скользят по его тонкой талии, его тело такое напряженное, что, кажется, он не дышит. На какой-то абсурдный момент мне хочется прикоснуться к его коже, чтобы успокоить то, что в нем бушует. Это желание борется со всеми остальными инстинктами в моем теле, которые говорят мне бежать; говорят, что он опасен. Раненый зверь, который набросится на меня, как только я подойду слишком близко.

Прежде чем я успеваю разобраться в своих мыслях, барменша с розовыми волосами взлетает по лестнице. Тонкие черты ее лица искажены ужасом, полупрозрачные крылья за спиной бешено трепещут, а глаза лихорадочно ищут Нико.

– Они в гавани, Ваше Величество! Их по меньшей мере двадцать! Они сжигают корабли!

Страх феи разливается по комнате холодными, стремительными волнами, даже когда она несется вниз по лестнице.

Воздух в комнате застывает, и единственное движение - это напряженный подъем и опускание плеч короля. Когда он, наконец, оглядывается, я чуть не отшатываюсь назад от этого зрелища. Его ленты сползают и ползут вверх по горлу, покрывая лицо жуткими полосами. Впадины его глаз почему-то стали глубже, бездонная чернота застыла от ярости. Если прежде Нико казался мне ужасающим, то сейчас он просто зловещий.

– Возьми карету и отвези ее обратно в Лунаэдон, - говорит он тихим голосом. Паники нет, только холодный приказ короля.

– Сейчас же.

Я ожидаю, что Адира воспротивится тому, что ей приказывают, с ее ненавистью к Нико и ее собственным королевским статусом, но она только торжественно кивает, и в ее глазах появляется настороженный блеск, которого король не замечает. Он уже начал спускаться по лестнице, его черная мантия развевается позади него.

Я смотрю на то место, которое покинул Нико, и его присутствие оставляет отголоски в воздухе.

– Что происходит? - спрашиваю я, чувствуя, как по позвоночнику пробегает тревога. – Кто в гавани?

Адира кивает на гладиус у меня на бедре, и я без колебаний вынимаю его из ножен. Рукоять теплая, и остатки паники отступают, когда я ощущаю оружие в руке. Я потратила годы на то, чтобы научиться очищать свой разум от отвлекающих факторов, сосредоточиться на выживании и беспокоиться обо всем остальном позже.

Принцесса одобрительно наклоняет голову и хватает свое копье.

– Держись поближе, - говорит она мне. – В основном они будут охотиться за детьми, пока не поймут, кто ты. И будем надеяться, что они не поймут.

– Дети?! - в ужасе повторяю я.

Адира не отвечает, только встречается со мной взглядом.

– Если ты собираешься выжить в Летуме, ты должна понять одну вещь, и понять ее как следует.

Она прерывисто вздыхает.

– Лучше умереть, чем попасть в плен к Бродягам.





Глава 10

Уилла

В городе царит хаос, когда мы с Адирой выскакиваем из таверны на мощеную улицу. Из гавани валит дым, окутывая яркие краски ночного неба мутными тенями. Когда мы с Нико впервые приехали в "Лощину фей", мне показалось странным, сколько кораблей стоит на якоре в гавани — так много, что воды почти не видно, — но теперь я вижу, что это настоящий кошмар. Пламя перепрыгивает с палубы на палубу, взбирается по мачтам и парусам, пожирая судно за судном за считанные секунды.

Сквозь рев огня доносятся крики, когда Адира хватает меня за руку и ведет к карете. Я пытаюсь собраться с мыслями, не обращать внимания на разрушения и найти путь к свободе, пока король отвлечен, но хватка принцессы на удивление крепка. Она распахивает дверцу кареты как раз в тот момент, когда поблизости что-то взрывается, сотрясая мир вокруг нас и бросая нас на землю.

Я поднимаюсь на ноги, у меня замирает сердце, когда по городу разносится еще один взрыв. Вывеска "Долина Фей" дико раскачивается, а причудливые здания, стоящие вдоль гавани, сотрясаются от взрывной волны. Это последнее, что я вижу, прежде чем Адира запихивает меня в карету и захлопывает дверцу.

Никто из нас не произносит ни слова, только наше затрудненное дыхание остается единственным звуком, когда карета трогается с места. В ней нет ни лошадей, ни какого-либо видимого двигателя, но я не трачу время на размышления о том, как карета движется. Я только благодарна, что она движется. Что бы ни происходило в городе — будь то борьба за власть против правления Короля Нежить или что-то похуже - я не собираюсь вмешиваться.

– Что это было?! - задыхаясь, спрашиваю я, кладя гладиус на колени.

– Бродяги, - безмятежно отвечает Адира. Какими бы переменчивыми ни были последние несколько минут, Адира, похоже, совсем не запыхалась. На самом деле, она даже ничуть не выглядит расстроенной, даже одаривает меня легкой улыбкой.

– Так уже говорила, - раздраженно бормочу я. Адира отворачивается и смотрит в окно, явно не собираясь предоставлять какую-либо информацию. Потирая глаза ладонями в попытке унять быстро нарастающую злость, я спрашиваю наигранно вежливым тоном:

– Я не думаю, что ты захочешь объяснить, что, черт возьми, такое Бродяги?

Адира рассеянно проводит пальцами по рукояти своего копья из слоновой кости, наблюдая за едва заметным движением, пока обдумывает свой ответ. И стоит ли отвечать вообще.

– В вашем мире чума, не так ли?

Я киваю, обдумывая ее слова. Если Адира знает условия моего мира, возможно, барьеры не так надежны, как утверждает Нико. Может быть, есть способ их преодолеть, не проводя с ним больше ни минуты.

– В этом мире тоже есть чума. Она другого рода, но все равно убивает это королевство. И превратила многих его обитателей в монстров.

– Ага, - насмехаюсь я, представляя, как жестоко кривится рот Нико. Гнев, который он таит в себе, растет и крепнет, пока не вырвется наружу в виде разумной смерти.

– Я заметила того, кто правит королевством.

Адира наклоняет голову, выражение ее лица внезапно становится серьезным.

– Нико действительно злобный монстр, - соглашается она, - но ты глупа, если считаешь его худшим из всех.

От ее слов у меня мурашки бегут по спине. Что может быть хуже высокомерного человека, обладающего властью убивать всех, кого захочет? Я видела, что делают люди в моем мире, когда чувствуют себя отвергнутыми или приниженными, какие зверства совершают во имя своих богов или целей, а Король Нежить способен на куда более страшные разрушения, даже не задумываясь.

– Ты часто защищаешь того, кого якобы ненавидишь, - спокойно замечаю я, все еще не зная, как расценивать их отношения.

– Это была не защита, а просто констатация факта. А ненависть и понимание не являются взаимоисключающими.

Адира мягко улыбается.

– У нас с Нико долгая история. Я понимаю его гораздо лучше, чем кто-либо. Но есть некоторые обиды, которые даже долгое знакомство не может унять.

Я хмурюсь. Несмотря на все, что она говорит о гневе, она кажется самым спокойным человеком, которого я когда-либо встречала. Даже когда карета содрогается от очередного взрыва, Адира с мечтательным выражением лица смотрит в окно, ее руки свободно лежат на коленях. Лишь ее глаза выдают ее тревогу - неспокойные серые глаза напоминают о шторме в море.

Я не чувствую ее покоя, только бурю, вспоминая жар пламени над гаванью и отчаянные крики. И Нико где-то там, среди этого хаоса.

Адира переводит взгляд на меня, и ее внезапная улыбка становится такой лукавой, что у меня мурашки бегут по коже.

– Беспокоишься о монстре, да?

Она смеется, откидываясь на спинку обтянутого атласом сиденья.

– Как я уже говорила, Уилла... вы стоите друг друга.

Мое раздражение вспыхивает, как огонек спички.

– Я не знаю, что, черт возьми, ты имеешь в виду, но прекрати читать мои мысли, пока я не лишила тебя этой способности. Это нарушение личных границ.

Адира перестает смеяться, но ее веселье все еще заметно.

– Ты знаешь, как этот остров наделяет своих обитателей магией?

От ее вопроса мое сердце подпрыгивает к горлу, и мне становится почти стыдно за то, как отчаянно я ищу любую информацию. Эта потребность заставляет меня стиснуть зубы и проглотить самые горькие ответы.

– Он усиливает то, что уже есть внутри нас. То, что находится в глубине наших сердец. У меня было чуткое сердце — я могла читать эмоции и мысли других людей по малейшему изменению выражения их лиц, изменению их тона. Это был естественный переход к тому, чтобы действительно услышать их.

Я смотрю на нее, впитывая ее слова.

– Значит, сердце Нико... это смерть?

– Есть вещи и похуже, - отвечает принцесса, уклончиво пожимая плечами.

Я не хочу думать об этих вещах, я знаю, что откровенные ужасы гораздо страшнее, чем обещание облегчения, которое таит в себе смерть. Вместо этого я цепляюсь за другие ее слова.

– Остров наделяет магией... То есть... как бы, он наделяет силой всех?

– Нет. Хотя никто не знает, как именно он выбирает. Возможно, это происходит совершенно случайно.

Адира задумчиво склоняет голову набок.

– Или, возможно... это что-то в крови.

Я содрогаюсь при мысли о том, какой была бы моя сила, если бы от меня остались только кровь и кости. Боль. Трусость. Одиночество. Ничто из этого не обладает особой силой.

Адира хмыкает, и я краснею от того, что она услышала в моих мыслях. Но вместо того, чтобы копаться в моем унижении, она лишь говорит:

– Сила есть во всем. Мы никогда не можем знать, как она проявится.

С этими словами она отворачивается к окну и отказывается говорить что-либо еще.



*

Несколько минут спустя мы подъезжаем к большим каменным воротам Лунаэдона. Как и все остальное во дворце, ворота замысловаты и красиво-жутковаты. Цветы, такие же изысканные, как те, что растут на пляже, вырезаны с такой тщательностью, что кажется, будто они растут из отверстий множества каменных черепов, украшающих арку. Сам замок идеально вписывается в высокую арку, его темный фасад выделяется на фоне клубящегося неба.

Адира берет в руки копье и открывает дверцу кареты, выходя в темноту. Я поднимаюсь, чтобы последовать за ней, но она качает головой и кивает в сторону извилистой подъездной дорожки.

– На этом мы пока расходимся. Карета доставит тебя обратно во дворец в целости и сохранности.

Мы уже достаточно далеко от города, чтобы не слышать взрывов и не видеть пламени, но мысль о том, что Адира оставит меня одну, странно нервирует меня. Территория дворца окружена густым лесом, в глубине которого так темно, что в его тени может скрываться все, что угодно.

И одному Богу известно, что скрывается на территории самого Лунаэдона. Зная Короля Мертвеца, он наверняка держит церберов или что-то столь же нелепое в качестве домашних питомцев.

– Ты не пойдешь во дворец?

– Я зареклась никогда не заходить в это чудовище, - отвечает Адира, презрительно сморщив нос. Она с тихим смешком следит за моим нервным взглядом, устремленным на деревья.

– Не волнуйся. Как бы ни был опасен Летум, никто не осмелится приблизиться к дому Нико.

– Потому что его сердце наполнено смертью и гнилью?

– Потому что он защищает то, что принадлежит ему.

Я слегка вздрагиваю.

– А как же ты? Справишься сама со... всем, что случилось?

Ответная ухмылка Адиры настораживает, и в моей груди зарождается раздражение из-за того, что я нечаянно ляпнула что-то наивное. Я всегда была проницательной наблюдательницей за людьми, читала их прежде, чем они успевали заглянуть мне в душу, но с тех пор, как я попала в Летум, я словно парю в воздухе, не в силах сориентироваться и найти землю под ногами.

Дикая девушка. Слова Нико эхом отдаются в моей голове, и я ненавижу себя за то, что в этом он прав. Я провела здесь так много времени, протестуя против несправедливости обстоятельств, в которых я оказалась, вместо того, чтобы подумать, как их преодолеть. Возможно, я бы гораздо быстрее освоилась здесь, если бы проявила хоть каплю доброты к любому из этих людей, но какая-то часть меня инстинктивно борется со всем, что осмеливается подойти слишком близко. С тех пор, как я себя помню, моя кожа была покрыта шипами, которые вонзались в мягкие места других людей, прежде чем они успевали найти их во мне.

Я знаю, Адира слышит мои мысли, но, к счастью, она не подает виду. Вместо этого она сжимает копье и говорит:

– Не беспокойся обо мне. Я более дикая, чем сам лес.

В чем-то она права. Лес мерцает изумрудом в темноте — сплошь разросшиеся лианы и густые, покрытые мхом деревья - и цвета Адиры гармонично сочетаются с ними. Ее серые глаза того же оттенка, что и тени между стволами, ониксовые волосы того же оттенка, что и кусочки ночного неба, проглядывающие между листьями. Нарисованные узоры на ее коже казались абстрактными и странными в тусклом свете таверны, но теперь стало очевидно, что они имитируют лес, их светящиеся спирали такие же красивые и суровые, как и сам лес.

– Иди прямиком во дворец и жди Нико внутри. В Летуме осторожность никогда не бывает лишней...то, чего не существует в один день, может появиться на следующий. Бродить небезопасно.

– С ним тоже небезопасно, - бормочу я.

– Да, но кто защитит тебя от монстров лучше, чем другой монстр? - говорит она, подмигивая. Прежде чем я успеваю ответить, Адира исчезает в тени деревьев.

Повернувшись к карете, я рассматриваю ее позолоченный фасад. Я могла бы забраться обратно и, как хорошая девочка, сидеть в замке, ожидая возвращения короля. Если он вернется. Я до сих пор понятия не имею, кто такие Броядги, но, что бы ни происходило в городе, это было слишком для одного человека. Не было никаких признаков армии или королевской гвардии, ничего, что указывало бы на то, что есть кто-то, кто поможет ему защититься от тех, кто сеет хаос в гавани.

Может, мне повезет, и они убьют его раньше, чем придется мне.

Я вынимаю меч из ножен и закрываю дверцу кареты, похлопывая по ней сзади, как будто отправляю лошадь в путь. Карета не трогается с места, поэтому я решаю оставить ее позади и подхожу к каменным воротам. Двери нет, и хотя я напрягаюсь, ожидая, что какая-то невидимая сила отбросит меня назад, я проскакиваю под аркой, не встречая сопротивления.

Мне надоело прятаться. Я больше не беспокоюсь за свой рассудок и надеюсь, что все произошедшее просто исчезнет из моей памяти. Пришло время узнать больше о мире, в который я попала, а что может быть лучше, чем прогулка? Территория дворца должна быть достаточно безопасной. А если нет, то я мастерски владею мечом.

Требуется всего несколько мгновений, чтобы понять, что прогулка была ошибкой. Дурацкие шелковые туфельки совершенно не защищают мои ноги от черного гравия на дорожке, острые камешки проникают сквозь тонкую ткань и впиваются в подошвы при каждом шаге. Громко проклиная их и короля-бастарда за то, что он нарядил меня как наивную девицу, я неохотно сворачиваю с тропинки и иду по траве.

В отличие от пляжа или леса — или даже пропитанной туманом городской гавани - здесь нет ярких растений или цветов. Здесь нет ничего, кроме длинной полосы аккуратно подстриженной травы и черной подъездной дорожки, лениво вьющейся вверх по холму, где возвышается дворец.

Странное противоречие — полное отсутствие чего-либо живого, в то время как мир, окружающий Лунаэдон, процветает и пышет растительностью.

Затем я вспоминаю, как мой цветок рассыпался от одного прикосновения лент Нико. Как он выкачал из него все живое и оставил после себя гниющие останки. Как эти ленты сделали то же самое с Джейми.

Внезапно отсутствие жизни вокруг Лунаэдона приобретает особый смысл.

По крайней мере, открытая местность не дает моему воображению блуждать слишком далеко и представлять, что скрывается за каждым деревом и тенью. До эпидемии я жила со своей семьей на участке площадью около акра в северной части штата, который граничил с густым лесом. Мне приходилось каждый день проходить через него, чтобы добраться до школы, и я всегда приходила в ужас, представляя, что может обитать на деревьях. Иногда мои фантазии основывались на реальности — в основном, на медведях или горных львах, — но чаще всего мой сверхактивный разум создавал фантастических существ. Тигры с черными глазами и клыками длиной с мою руку, которые питались исключительно человеческим мясом. Баньши, которые могут кричать так громко, что я оглохну и ослепну и никогда не найду дорогу из леса. Тени, которые могут проникнуть сквозь твою кожу и завладеть твоим разумом.

Я резко качаю головой, отгоняя образы. Мой отец всегда говорил мне, что нет смысла бояться воображаемого — только реальные вещи могут причинить мне боль. В конце концов, именно его страх перед тем и другим и погубил меня. А мой... мой помог мне выжить.

Мой желудок сжимается, когда дикое рычание разрывает ночь. Я резко поворачиваюсь, все мысли об отце и резкая боль от воспоминаний о нем рассеиваются, когда я в шоке смотрю на существо, крадущееся ко мне.

Сердце болезненно колотится в груди, я моргаю, пытаясь избавиться от ощущения, что это, несомненно, галлюцинация. Потому что нет ни одного живого существа с горящими красным светом глазами или такими огромными клыками, которые свисают из блестящей пасти, как острые, как бритва, сталактиты. И никого, чье тело было бы настолько мускулистым, а голова возвышалась бы по меньшей мере на десять футов над землей.

Но как бы яростно я ни терла глаза, зверь не становится менее реальным. И когда я смотрю на красивый мех этого существа, украшенный уникальными черными и оранжевыми полосками, и на огромные, похожие на скелеты крылья, растущие из его спины, страх, словно раскаленное железо, проникает мне в желудок.

Так или иначе, именно об этом существе я грезила в детстве, его я представляла себе на всех этих прогулках домой. То, о котором я не вспоминал годами, пока несколько мгновений назад оно не предстало передо мной, опустив свою огромную голову в предвкушении охоты.

Как?

Едва этот вопрос сформировался у меня в голове, как зверь-тигр с ужасающим рычанием бросился на меня. Паника разливается по моим венам, как ледяная вода, потому что, каким бы ни было это существо здесь — какой бы ни была магия этого проклятого королевства, — если оно действительно такое, как я его представляла в детстве, это означает одно: оно ест людей.

Я едва успеваю поднять меч, когда существо бросается на меня. Дыхание с болью вырывается из моих легких, когда я падаю на землю, и крик агонии застревает у меня в горле, когда два когтя пронзают мое плечо насквозь. Жгучая боль пронзает мою руку, когда я извиваюсь под тяжестью зверя, и мой мозг сотрясается в черепе, когда он издает оглушительный рев.

Издав собственный крик ярости, я поднимаю маленький гладиус вверх здоровой рукой. Кровь брызжет мне в лицо, когда оружие вонзается в его мускулистую грудь, но лезвие слишком короткое, чтобы попасть во что-то смертельное. Горячее дыхание обдает мое лицо, когда существо рычит от ярости, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы не выпустить меч и не закрыть уши.

Мое плечо пульсирует, когда я яростно дергаю за рукоять, но быстро понимаю, что мои усилия тщетны, и лезвие вонзилось в кость. Тигр мотает головой, отчаянно пытаясь выбить оружие, и я, воспользовавшись его секундным замешательством, выкатываюсь из-под него как раз в тот момент, когда одно из его гигантских крыльев устремляется в мою сторону.

У меня кружится голова, когда я с трудом поднимаюсь на ноги и раскидываю руки как можно шире. Я понятия не имею, как убить это существо и можно ли его вообще убить. Почему-то во всех моих представлениях об этом существе никогда не возникало слабых мест. Я пытаюсь вспомнить что-нибудь из того, чему учил нас с Селией отец, как выживать в дикой природе, но когда тигр опускает голову и крадется ко мне, его красные глаза зловеще сверкают в темноте, мысли приходят медленно и бессвязно.

Я должна притвориться мертвой? Быть большой и громкой?

Я хватаю камни с дорожки и начинаю швырять их в зверя здоровой рукой, крича на него до тех пор, пока мой голос не становится хриплым. Вдруг становится неважно, что камешки ничего не сделают против огромных когтей. Я никогда не была из тех, кто притворяется мертвым, становится податливым и ждет, что будет дальше. Если эта тварь собирается разорвать меня от горла до живота, я уйду так же, как и живу, - разозлив ее.

Еще одно рычание, такое громкое, что, клянусь, от него вибрируют мои кости. Зверь делает выпад, и на этот раз я готова. Раскаленные добела вспышки вспыхивают у меня перед глазами, когда мое раненое плечо ударяется о землю, но мне удается крепко ухватиться за маленький острый камень в руке. Я позволяю тигру наклонить голову к моему горлу, а затем с яростным воем вгоняю камень в один из его сверкающих багровых глаз.

Еще больше крови заливает мое лицо, затуманивая зрение, а существо кричит от боли. Оно прижало меня к земле одной огромной лапой, и я отчаянно сопротивляюсь, ища другой камень - хоть что-нибудь, чем можно было бы от него отбиться.

Я разражаюсь диким смехом, когда его скелетообразные крылья хлопают надо мной, закрывая ночное небо — закрывая все, кроме боли, пронзающей меня насквозь.

Мир вокруг меня сужается и деформируется, а чудовище почти исчезает под наплывом воспоминаний.

Неужели ты настолько эгоистична, что не готова вытерпеть немного боли, чтобы спасти сестру?

Чтобы спасти всех нас?

Я кричу от ярости, вырывая себя из прошлого, когда ревущая морда зверя снова появляется в поле зрения. Моя минутная рассеянность дорого мне обошлась, и все, что я могу сделать, - это зажмурить глаза и ждать, когда эти острые как бритва зубы начнут терзать мое горло.

Паника сжимает мои легкие, ребра, суставы. Нет, нет, нет...

Внезапно рев стихает, как будто кто-то перерезал провод динамика.

И тут у меня во второй раз перехватывает дыхание, когда огромная масса тигра обрушивается на меня сверху. Когда я осмеливаюсь открыть глаза, то обнаруживаю, что ночь стала еще темнее, чем прежде. Мне требуется еще одно мучительное мгновение, чтобы понять — это не темнота и даже не крылья чудовища.

Это смерть.

Ленты Короля Нежить медленно спадают с тела тигра, оставляя после себя лишь разлагающуюся тушу. Оставшийся глаз тигра превратился в студень, а некогда красивая шерсть превратилась в разлагающуюся кожу, отслаивающуюся от костей.

К горлу подступает тошнота, когда гнилостный запах наполняет мой нос, и к тому времени, как лентам Нико удается оторвать от меня массивного зверя, я едва успеваю наклонить голову набок и меня рвет.

Ром обжигает мне горло, когда я выплескиваюсь его, и голова кружится, когда я хватаю ртом воздух. Мое плечо сильно пульсирует, и моя кровь капает на траву, когда я с трудом возвращаюсь в сидячее положение. Когда я, наконец, перевожу взгляд на короля, стоящего на коленях рядом со мной, я ожидаю увидеть что-то похожее на беспокойство. По крайней мере, сочувствие.

Вместо этого Нико с опаской смотрит на меня, его губы подозрительно скривились.

Между нами повисает долгая пауза, пока, наконец, он не переводит дыхание и не произносит угрожающим голосом:

– Мне нужны ответы, Уилла. Сейчас же.





Глава 11

Нико

Я должен был позволить Уилле утонуть в этой чертовой лагуне.

Была середина ночи, когда она ввалилась сквозь портал, но вместо того, чтобы заснуть, я смотрел на пустую бутылку из-под рома и предавался жалости к себе. Ее появление было подобно электрическому разряду — молния пронзила меня насквозь; сердце сразу же остановилось и забилось в новом ритме.

Прошло два столетия с тех пор, как кто-либо путешествовал сквозь порталы, и гораздо больше с тех пор, как кто-либо покидал мир Уиллы. Реальность там всегда была слишком плотной — плотная пелена, которая не дает работать большинству магических средств. Я знаю только двух людей, которые могли бы открыть их с той стороны, и если Уилле это удалось, пусть даже случайно, то она была именно той, кого я ждал.

Поэтому я связался через свою связь с островом и велел ей бороться. Это была спонтанная реакция, основанная на пьянстве и унынии, которые с каждым годом все глубже проникали в меня. Если Уилла прошла через порталы, которые я считал непроходимыми, возможно, она сможет спасти королевство, которое я считаю давно погибшим.

И из-за моего отчаянного решения в Летуме начались беспорядки.

Бродяги знают о прибытии Уиллы и, должно быть, подозревают о ее происхождении. За последние четверть века у них не хватило смелости напасть на Келум, а моя сила была достаточной угрозой, чтобы держать их изолированными в пещерах на южной стороне острова. Даже сейчас, спустя час или больше после того, как я высосал жизнь из каждого из них и выбросил их гниющие трупы в гавань, бешеный стук моего сердца все еще не утихает. На моей коже остается липкая пленка страха, повторяющиеся мысли о том, что могло бы случиться, если бы меня не было в Лощине.

И теперь я смотрю на какого-то зверя на территории моего дворца, который выглядит как персонаж из детского кошмара. Нелепый, вымышленный и злобный.

Уилла вырывает, опустошая содержимое своего желудка. Ее волосы растрепались, а щеки перепачканы грязью и кровью. Рукав ее платья разорван в клочья, и порезы на коже под ним покраснели от крови. Это зрелище вызывает бурю эмоций — горячие и холодные потоки так неистово пробегают по мне, что я не могу решить, то ли я в ужасе, то ли в ярости.

– Что, черт возьми, произошло?

Горячо требую я, останавливаясь на более управляемой из двух эмоций.

Она пристально смотрит на меня, ее карие глаза горят.

– Это ты мне скажи, король Гнили. Я думала, что твой дворец должен быть в безопасности.

Я игнорирую колкость, хотя ее слова пронзают мою грудь, еще больше выбивая меня из колеи. Ничто не сможет проникнуть на территорию Лунаэдона, если только моя магия не направит их к воротам. Сделав глубокий вдох, я отбрасываю эти мысли, чтобы поразмыслить над ними позже, и опускаюсь на колени рядом с Уиллой. Когда я протягиваю руку, чтобы осмотреть ее раненое плечо, она с раздраженным шипением отталкивает меня.

– Я в порядке. Это всего лишь царапина.

Я с сомнением смотрю на когти зверя цвета слоновой кости и приподнимаю бровь.

– Как получилось, что ты была зажата ими и отделалась лишь царапиной?

Уилла пожимает плечами.

– Наверное, я просто везучая, - говорит она, но по ее голосу не скажешь, что это везение. Он звучит глухо и хрипло, а все ее тело сильно дрожит. Впервые с тех пор, как мы встретились, Уилла не кажется такой буйной. Она кажется хрупкой.

Какая-то абсурдная часть меня думает о том, чтобы сбросить мантию и закутать ее, но я, вероятно, получу удар ножом в горло за свои хлопоты. Поэтому вместо этого я издаю невнятный звук недоверия и довольствуюсь тем, что протягиваю ей руку. Поэтому вместо этого я издаю звук неверия и предлагаю ей руку. Она так долго смотрит на мои пальцы в перчатках, что я уверен: она откажется и пошлет меня к чертям. Но после некоторого замешательства она вкладывает свою руку в мою.

Уилла покачивается, когда я помогаю ей подняться на ноги, но, несмотря на то, что ее платье и кожа пропитаны кровью, она выглядит почти невредимой. Ее волосы развеваются, когда она восстанавливает равновесие, и сквозь резкий запах крови ощущается ее запах.

Я отдергиваю руку, когда ленты так сильно врезаются в кожу, что я прикусываю губу, чтобы не закричать. После схватки с Бродягами каждый дюйм моей кожи кажется ободранным — как будто ее отделили от костей и отрастили заново, — а присутствие Уиллы только усиливает боль. То, как навязчиво моя смерть тянется к ней, сила ее стремления - сейчас у меня нет сил ни на то, ни на другое. Все, чего я хочу, это свернуться калачиком на своей кровати и ждать, пока агония утихнет.

К сожалению, я не могу просто оставить Уиллу здесь, где по территории бродят бешеные звери, какой бы везучей она ни была.

Я стискиваю зубы и поворачиваюсь, чтобы рассмотреть существо, пытаясь сосредоточиться на его странном внешнем виде, а не на пульсирующей боли в моих нервах.

– Что это за тварь?

Крылья скелета распростерлись на земле, его огромная пасть теперь отвисла от смерти.

– Я никогда не видел ничего подобного. Ни на острове, ни где-либо еще.

– Да, я тоже, - бормочет Уилла, не встречаясь со мной взглядом. На самом деле, когда я поворачиваюсь к ней, она начинает беспокойно ерзать под моим взглядом.

За то короткое время, что мы были вместе, Уилла всегда встречалась со мной взглядом — как правило, с огнем и вызовом. Но сейчас она этого не делает, и я задумчиво поворачиваюсь к животному.

Тело тигра. Красные горящие глаза. Гигантские клыки, которые больше подошли бы динозавру, чем млекопитающему. И крылья.

Тварь похожа на детский рисунок. Воображаемый, нереальный.

Надежда вспыхивает, как фонарь, в глубине моей груди. Огонек, который уничтожает страх, опаску и сожаление.

И когда я снова поворачиваюсь к Уилле, я вижу ее новыми глазами. Сколько раз я молился второй звезде? Сколько раз я просил об этом во сне? И теперь, двести лет спустя, ответ предстал передо мной в образе маленькой дикарки. Мои предчувствия насчет нее были верны, и мне больше не нужна Адира, чтобы подтвердить их.

Уилла, возможно, еще не знает об этом, но она станет моим спасением. Моим покаянием.

Даже если для этого мне придется разорвать ее на части.



*



Энергия бурлит во мне, когда я врываюсь в двери дворца, моя прежняя усталость уступила место пылкой решимости. Боль, отчаяние, страх — ничто из этого тереть не имеет значения. Не сейчас, когда Уилла в моих руках.

Сэм стоит в коридоре, и его брови поднимаются на лоб, когда он видит нас в таком виде: меня, пропахшего гнилью, с неистово извивающимися вокруг горла лентами, и Уиллу, покрытую кровью и крепко сжимающую изорванные остатки платья, чтобы оно не упало на пол.

Не утруждая себя объяснениями, я веду Уиллу в одну из многочисленных библиотек Лунаэдона, стараясь не прикасаться к ней, даже когда она пытается проскочить мимо меня.

– Сэр, возможно, нам стоит набирать ванну... - начинает Сэм, но я захлопываю дверь, прежде чем он успевает закончить, и бросаюсь к Уилле с маниакальным волнением.

Ее лицо бледное и напряженное, волосы слиплись от крови и пота в спутанные пряди. Мужчина получше поступил бы именно так, как предложил Сэм, и отвел бы ее наверх, чтобы она привела себя в порядок. Позволил бы ей отдохнуть, пока не пройдет шок от пережитого, а затем завел бы нормальный разговор.

Но я плохой человек. И я устал ждать.

Уилла выпрямляет спину и расставляет ноги, когда я приближаюсь к ней. На мгновение трудно вспомнить, что это на нее напали, ведь она всегда готова нанести удар. Моя смерть поет во мне, когда я вижу, как ее тело реагирует на мои действия, что-то темное и голодное вспыхивает во мне вместе с надеждой.

Я вторгаюсь в ее пространство, останавливаясь, чтобы по-настоящему прикоснуться к ней, когда мое лицо оказывается всего в нескольких дюймах от ее лица, и шепчу:

– У тебя иммунитет к чуме.

Это не вопрос, и Уилла не отвечает. Только поджимает свои порочные губки и смотрит на меня с такой ненавистью, что я наконец замечаю сходство. Ее лицо не идентично, черты лица менялись из поколения в поколение, но, глядя на нее, я отмечаю неоспоримое сходство.

Слегка приподнятые уголки глаз. Изящный изгиб подбородка. Как же я, черт возьми, раньше этого не замечал? У меня были свои подозрения, но как же я сразу не понял источник того магнетизма, который существовал в ней, той силы, которая притягивала меня и отталкивала одновременно? Сила, из-за которой мне хотелось утонуть в ее глазах; хотелось запятнать и уничтожить все светлое, что было в ней?

Как я мог не взглянуть на ее лицо и сразу же не вспомнить о своих величайших ошибках?

– Ты солгала мне, Уилла.

Мой голос низкий, опасный скрежет, в котором звучат смерть и гниль. Она напрягается, чувствуя опасную перемену в моем настроении, и вызывающе вздергивает подбородок.

– Скажи мне, где ты раньше видела этого зверя?

Она усмехается.

– Какая разница? Теперь он мертв. Разрушен... как и все остальное, к чему ты прикасаешься.

Она не знает, насколько права.

– Где, Уилла? - рычу я.

Воздух между нами словно стягивается в тугой узел, который вот-вот порвется, если кто-то из нас осмелится пошевелиться.

Ее дыхание прерывается, когда она всматривается в мое лицо; ленты соскальзывают с моих рук, медленно приближаясь к ней. Она видела их зловещую силу, но не отступает. Вместо этого она упрямо делает шаг вперед, сокращая последний дюйм пространства между нами.

Меня охватывает шок. Уилла не только не боится смерти — она ее преследует.

Моя смерть тянется к ней, скользя по воздуху вдоль изгибов ее тела, полная решимости исполнить все ее желания. Агония пронзает меня, когда я не даю им ласкать эту шелковистую кожу; не даю прижаться к ее груди и поглотить каждую частичку ее энергии. Уилла — с этим неистовым гневом, бьющим ключом из бесконечного источника, — она была бы настоящим пиршеством.

Я стискиваю зубы и рычу:

– Скажи мне!

Уилла подпрыгивает, и меня охватывает удовлетворение.

– Я...

Слова застревают у нее в горле, и она с сомнением качает головой, бормоча что-то невнятное. Затем она прищуривает глаза.

– Что ты знаешь о чуме? Ты говорил, что барьеры слишком плотные, чтобы через них можно было пройти. Но ты был в моем мире.

Я наблюдаю, как лента вьется в воздухе между нами, дразняще приближаясь к ее горлу. С очередным рычанием, от которого глаза Уиллы вспыхивают, я отдергиваю ее. У меня перехватывает дыхание, когда чернота застилает мне глаза, и мне требуется целый миг, чтобы собраться с мыслями, которые разбередила агония, и вспомнить, что она задала вопрос.

– Твой мир и мой переплетены сильнее, чем ты думаешь. И ты, Уилла Дарлинг... ты будешь той, кто спасет их вместе.

У Уиллы перехватывает дыхание, и кровь отхлынула от ее лица. Я не заметил и намека на страх, когда она сражалась с кровожадным зверем, но теперь он ясно читается в ее глазах. Она делает шаг назад.

– Ты обратился не к тому человеку.

– Оу, я так не думаю. Ты уже видела это чудовище раньше.

Я обхожу ее с жестокой ухмылкой, мои ленты скользят в воздухе позади меня, пока я кружусь вокруг нее, как хищник.

– В своем воображении.

Уилла застывает.

– Это безумие.

– Правда?

Я приподнимаю бровь.

– Этот зверь был похоронен в тайниках твоего воображения с детства. Проекция твоих скрытых страхов, воплощенная в жизнь

Она сглатывает.

– Гниль проникла в твой мозг, король мертвец.

Я издаю невеселый смешок.

– Ты даже не представляешь насколько.

Она бросает на меня сердитый взгляд через плечо, когда я наклоняюсь достаточно близко, чтобы снова вдохнуть ее запах. Кровь и лилии.

– Воображение не реально, - настаивает она, но впервые ее голос дрогнул. Моя смерть скользит вокруг нас обоих, удерживая нас в подвешенном состоянии.

На мгновение мое исследование исчезает. Есть только Уилла и моя боль. И то, и другое внезапно пронизывает меня до костей. Неизбежность. Судьба.

– Как это может быть нереальным, если мечты - самое настоящее, что у нас есть?

Мой голос - шепот на ее коже, ласкающий стык ее горла. Я смотрю на это место, представляя, как глажу его кончиками пальцев. Разрываю его зубами. Разрушаю ее нежную шею так же, как разрушили меня.

– Они лишены всякой лжи, которую мы говорим себе, и всякого обмана, который говорит нам мир. Ни в этой, ни в следующей жизни нет ничего более страстного, чем наши фантазии.

Уилла слегка наклоняет голову, придвигаясь ближе к моему дыханию.

– Ты своими глазами видела, что происходит, когда умирает воображение, дорогуша. Что происходит с миром, когда в нем больше нет грёз.

Она поворачивает голову ко мне, ее глаза сужаются еще больше. Ее лицо - стальная стена, даже когда она обдумывает мои слова. Я хочу пробить ее насквозь, прочитать каждую мысль, о чем она думает.

– Чума? - выдыхает она. Удивленно. В ужасе. – Она убивает воображение?

– А я-то беспокоился, что ты тугодум, - саркастически изрекаю я. Я знал, что в ее мире царит отчаяние, но я не предполагал, что никто не понимает, что является причиной этого безумия.

Гибель мечты.

Это кажется таким очевидным.

Дети прыгают навстречу своей смерти, не имея воображения, чтобы защитить свои невинные умы от ужасов мира. Исчезновение музыки, искусства и инноваций, когда взрослые не в состоянии придумать что-то лучшее. Мир без творчества находится в застое, а застой - это не что иное, как медленная смерть.

Я встречаюсь с ней взглядом, упиваясь насыщенным коричневым, яркой зеленью, вкраплениями золота.

– Ты что, еще не поняла, где находишься?

Она морщит лоб в замешательстве. И это я тоже фиксирую.

– В стране сирен и фей, снов и смерти? Я знаю, что в наши дни на материке редко рассказывают сказки, но ты наверняка слышала эту.

У нее перехватывает дыхание, и я продолжаю:

– Музыка умерла, а картины недолговечны... Но истории... Ты ведь собирала их в своей голове, не так ли? Защищала их от потери, как и все остальные прекрасные вещи. Цеплялась за них, когда мир становился темным и пустынным? Погрузилась в сказки о героях и злодеях, чтобы никогда не задумываться, кем из них быть.

Уилла смотрит на меня, на ее лице застыла смесь ужаса и удивления, а нижняя губа слегка приоткрылась. Я фиксирую это небольшое движение и ненавижу себя за него. Лицо Уиллы - лишь напоминание о моей агонии, в нем не должно быть ничего заманчивого, но по какой-то чертовой причине меня тянет к ней. Как будто мое тело жаждет пережить каждый мучительный момент моего прошлого.

И в этой мысли есть правда, даже если я не хочу рассматривать ее слишком близко - я так долго жил с болью, что не знал бы, как существовать без нее. Возможно, мое тело инстинктивно стремится к большему, потому что не знает ничего другого. Как зависимый.

Уилла смотрит на меня, и я понимаю, что ее мысли следуют за моими. Слова уже на кончике ее языка, но она пытается спрятать их за логикой. За разумом. Ни тому, ни другому нет места в моем королевстве. Поэтому я наклоняюсь ближе и подталкиваю ее к краю.

– Звезда, сквозь которую ты провалилась. Которая это была? Вторая справа, наверное?

Ее рот открывается, когда она смотрит на меня. Правда ее обстоятельств давит на нее.

– Нетландия.

Это слово вызывает в воображении образы шелковых простыней и горячих, скользких губ.

– Это не... Нетландия... это просто сказка, - упрямо твердит она, но она увидела достаточно, чтобы усомниться в своем здравомыслии. Чтобы усомниться в том, насколько правдивы эти строки.

– Все эти сказки где-то реальны, - отвечаю я, пожимая плечами. – Имеет значение, в твоем ли сознании или в другой реальности?

Ее губы кривятся от разочарования, и она дико трясет головой, отступая от меня. Откидывая со лба покрытые засохшей кровью волосы, она смотрит на меня так, словно я поймал ее в ловушку. Как будто я могу наброситься в любой момент.

– Ты еще безумнее, чем я думала, - шипит она. – Полагаю, ты собираешься сказать мне, что ты Питер Пэн?

Это имя пронзает комнату, словно она рассекла ее мечом. Моя смерть вырывается из меня, с силой врезаясь в книжную полку позади Уиллы. Обугленные обрывки бумаги сыплются с полок, засыпая комнату снежным прахом, а боль пронзает мой череп так внезапно, что я вынужден наклониться, вцепиться в волосы и стонать сквозь стиснутые зубы, пока агония не пройдет.

– Не произноси больше это имя, если не хочешь сгнить изнутри, - рычу я.

Уилла настороженно наблюдает, как я пытаюсь призвать свои ленты, как пытаюсь почувствовать свою человечность — почувствовать что-то, кроме льда смерти. Мне требуется вся моя выдержка, чтобы не перерезать ей горло прямо здесь, просто за то, что она имела несчастье стать свидетелем моей уязвимости.

Я король Нежить. Никто не видит меня слабым и живым, но сегодня я уже второй раз почти теряю контроль над собой на глазах у Уиллы. Наверное, все дело в стрессе: внезапное нападение Бродяг; увлечение моей смерти ею; то, что я вижу свое прошлое, написанное на тонких чертах ее лица.

Голова раскалывается, и я все еще опираюсь на колени, когда Уилла спрашивает:

– А где же тогда твой крюк?

Я издаю грубый смешок, который вырывается из моего пересохшего горла, когда мне, наконец, удается выпрямиться.

– Ты так уверена, что я злодей в этой конкретной истории, не так ли?

Она пристально смотрит на меня, и я смягчаюсь, небрежно махнув рукой.

– Истории меняются по мере того, как они передаются от одного человека к другому. Эта деталь была несколько преувеличена, точно так же, как время исказило название моего королевства. Позволь мне внести ясность… Твой мир умирает, потому что умирает этот. Летум - это продукт фантазий твоего мира, а твой мир мечтает благодаря магии Летума. Один из них не может существовать без другого. И ты... ты спасешь оба.

Уилла начинает качать головой, пятясь от меня все дальше, пока не натыкается на спинку дивана.

– Даже если все это правда...

Слова звучат неуверенно, словно вырвались у нее изо рта против ее воли.

– Ты обратился не к тому человеку.

Она повторяет это снова, словно желая, чтобы это сбылось. Ей еще предстоит понять, что, хотя мы живем в сказке, здесь исполняются только мучительные желания.

Я прищуриваюсь.

– Вот тут ты ошибаешься, Дарлинг.

Это слово мягко слетает с моего языка, но Уилла отшатывается назад, и я с таким же успехом мог ударить ее. Мои губы растягиваются в жестокой улыбке, когда понимание накатывает на нее волной.

– Желай так сильно, как тебе хочется, Уилла... Фредерика… Дарлинг...

Ее полное имя разносится по комнате, и, клянусь, тени острова восстают и внимают мне.

Я подхожу к ней, и она, не отрывая от меня взгляда, замечает мои шаги и откидывается на спинку дивана. Она подпрыгивает, когда фиолетовое небо озаряет вспышка молнии, за которой следует оглушительный раскат грома, сотрясающий весь дворец. Звук столкновения прошлого и настоящего, горячего и холодного, светлого и темного. По коже Уиллы пробегают мурашки, а в глазах мелькает затаенный страх.

– Я точно знаю, кто ты, потому что ты была рождена для меня. А теперь... я возьму то, что принадлежит мне.





Глава 12

Уилла

Уилла Фредерика Дарлинг.

Это имя все еще звучит в моей памяти больше часа спустя, когда я погружаюсь в гигантскую ванну, и слова эхом отдаются в темноте замка. Несмотря на холод, исходящий от голоса Нико в моей голове, я издаю стон, когда восхитительное тепло воды проникает в мои ноющие мышцы. Усталость давит на каждую клеточку моего тела. Она давит на мои конечности и грудь, на вены, пока даже кровь не становится густой. В голове у меня одновременно и туман, и боль, как будто я каким-то образом выжгла свои мысли кислотой.

Уилла Фредерика Дарлинг.

Это имя, произнесенное кем угодно, удивило бы меня. Прошло много лет с тех пор, как меня так в последний раз называли, потому что в живых не осталось никого, кто помнил бы мою фамилию, не говоря уже о нелепом втором имени, которое моя мать настояла дать мне. Семейная традиция, которая просуществовала дольше, чем сама семья.

Прилив адреналина захлестывает меня, когда я вспоминаю, как это звучало в устах короля. Этот проворный язык, тягучий акцент. Он произнес это так, словно это было распутство; так, словно это принадлежало ему.

Уилла Дарлинг, Дорогуша. Не раздражающее и не снисходительное прозвище.

Король Нежить знает, кто я.

А это значит, что мне нужно убираться отсюда к чертовой матери, пока он не додумался до остального.

Несмотря на усталость, я старательно тру, придавая воде легкий розовый оттенок. Я долго смотрю на завитки, прежде чем набраться смелости и осмотреть свое плечо. Хотя оно ужасно болит, словно на нем остался призрачный отпечаток когтей тигра, кожа разглаживается. Когда я поворачиваю его, никакого сопротивления нет, мышцы и сухожилия крепкие, как всегда. Подавив внезапный прилив эмоций, я отвожу взгляд от своего тела.

У каждого есть свои истории, написанные на коже - одна из них от падения с велосипеда в двенадцать лет, другая - от падения во время катания на лыжах с семьей, - но у меня их нет. Только участок кожи без отметин, чистый холст. Как будто я вообще никогда не жила.

Моргая, чтобы избавиться от жжения в глазах, я заканчиваю мыться и вылезаю из ванны.

Я натягиваю еще одно черное платье, хмурясь на кружевную ткань и богато украшенные швы на рукавах, пока переплетаю шелковые ленты на спине. Наряды - единственная часть Летума, которую я ненавижу, несмотря на красоту и детали: сражаться в юбке - та еще морока. А после того, как я выжила в схватке с тигром, я вновь прониклась уважением к любой женщине, способной на это.

Достав позолоченную расческу из одного из многочисленных ящиков туалетного столика, я начинаю расчесывать спутанные волосы. Повторяющиеся движения помогают мне успокоиться и обострить мышление, и через несколько мгновений я начинаю планировать.

Мне нужно выбраться из этого замка сегодня же. У меня больше нет возможности выжидать Нико, не торопясь изучать его и мир, прежде чем разрабатывать план побега.

Блеск в его глазах, когда он наклонился ко мне, потряс меня до глубины души. Это было маниакально и порочно, но, что еще хуже, это вселяло надежду.

Я видела, до каких крайностей может довести человека надежда: зверства, совершенные в поисках чего-то лучшего, тьма, всегда оправданная светом конечной цели.

Я больше никогда не буду ничьей надеждой.

Мое единственное спасение в том, что рвение Нико не позволяет ему слишком пристально изучать меня. Он считает тайной мою фамилию, мою далекую связь с его нелепой сказочной страной, но он даже не подозревает, что я скрываю под этим. В самых темных глубинах себя, где никто и никогда не сможет использовать их, чтобы причинить мне боль.

Я распускаю волосы по спине и надеваю пару новых шелковых туфель, прежде чем вернуться в свои покои. За окном по-прежнему темно, хотя я уже смирилась с тем, что в Летуме всегда темно, независимо от времени суток. Возможно, слова короля были правдой: этот мир действительно является извращенной версией сказок, которые я слышала в детстве - той самой, которую я пересказывал снова и снова всего несколько месяцев назад, поскольку она была одной из любимых у Зенни.

Эта мысль не утешает. Я прочитала достаточно сказок, чтобы знать, что детям редко рассказывают правдивые версии. Они наполнены кровью и трагедиями, насилием и разбитыми сердцами. И они никогда не заканчиваются счастливо.

Эта версия не будет отличаться, особенно если королевство находится под властью короля-злодея.

Мои мысли путаются, когда я смотрю на мир за окном, на черную позолоченную комнату вокруг меня - темные бархатные шторы, шелковые простыни - даже это чертово платье темное. Как и глаза Нико.

Как и его сила. Движимая безумием и болью.

Жаждой мести.

Нико потерял самообладание, когда я упомянула имя Пэна. Зенни была очарована этим мифическим персонажем — его озорством и склонностью к веселью, чего так не хватает в нашем мире, — но, повзрослев, я посмотрела на него с другой стороны. На мой взгляд, за его обаятельной внешностью скрывался скрытый эгоизм. Это предупреждение о том, что случается с теми, кто отказывается взрослеть.

Я не буду становиться между ними, независимо от версии истории. Я сама найду способ выбраться из этого богом забытого королевства.

Нико не хотел выпускать меня из виду, но в конечном счете именно Сэм убедил короля разрешить мне искупаться перед ужином. Легкий укол сожаления сжимает мою грудь, когда я накидываю мантию на плечи. Как бы сильно я не хотела, чтобы Сэм был наказан за мой побег, ничего не поделаешь.

Если я сейчас же не уйду, то рискую, что король откажется от своей скромной вежливости и запрет меня в своих подземельях. Бродяги, существа из фантазий, которые прячутся в тени, сирены в лагуне — все это лучше, чем быть пойманной в ловушку.

Я прижимаю руку к предполагаемой двери своей комнаты. Когда она мгновенно появляется, моя ладонь рассекает воздух, и я облегченно выдыхаю, потому что Сэм сказал правду о том, что магия является ключом.

Бесшумно проскальзывая в коридор, я сжимаю рукоять меча, ожидая наткнуться на кого-нибудь. Но, проходя по дворцу, я не замечаю никаких признаков жизни. Лишь мягкое мерцание свечей вдоль стен.

Несмотря на огромные размеры Лунаэдона и мрачную роскошь, в нем не чувствуется холода, как в ледяных безднах глаз его хозяина. Скорее, в его помещениях царит уют, как в зимнюю ночь у камина. Я иду по тому же пути, по которому Сэм провел меня всего час назад, через лабиринт коридоров и спускаюсь по разным лестницам. Когда я добираюсь до парадной лестницы, ведущей в вестибюль и к парадным дверям за ним, мое сердце замирает в груди.

Двери распахнуты настежь, впуская ночной воздух, и на пороге, словно тень, стоит Сэм, вглядываясь в окрестности. Мне следовало догадаться, что Король Мертвец не оставит меня совсем без присмотра. Я замираю, размышляя, не слишком ли поздно найти другой выход, поскольку мне не понравится рукопашный бой с таким сильным человеком, как Сэм.

Я все еще обдумываю наилучший план действий, когда Сэм вздрагивает и поворачивается ко мне лицом. Потрясенное выражение его лица сменяется застенчивой улыбкой.

– Привет, Уилла.

Он сцепляет руки за спиной и кусает нижнюю губу, обводя взглядом вестибюль, в то время как между нами возникает явная неловкость. Как будто я застала его за чем-то неловким.

Я небрежно спрыгиваю с оставшихся нескольких ступенек.

– Славная ночка?

Сэм слегка усмехается.

– В Летуме все ночи хороши.

– Ты часто пялишься часами на входную дверь? Или ты ждешь, чтобы схватить меня, если я только ступлю на улицу

– До меня дошли слухи, что по территории бродят дикие монстры из фантазий. Это делает мои навыки борьбы непригодными, - отвечает он с дерзкой ухмылкой. Он указывает на мою мантию и удивленно приподнимает бровь.

– Думаешь рискнуть еще раз?

– Я уверен, что ты стукнешь меня по голове и притащишь обратно сюда, если я попытаюсь.

– Что-то подсказывает мне, что ты так просто не сдашься, - смеется Сэм. – И я не собираюсь пропускать десерт, гоняясь за тобой по территории весь вечер. Он отступает в сторону с выжидательным взглядом, призывая меня бежать.

Территория дворца позади него заманчива, тихая и неподвижная, но я сжимаю пальцы в кулак и заставляю себя быть терпеливой. Если я сейчас побегу, Сэм немедленно предупредит короля. А это значит, что я буду играть роль послушной пленницы, пока не улучу момент, чтобы выскользнуть незамеченной.

– Что ж, - фыркаю я, неловко разглаживая платье, просто чтобы занять чем-нибудь руки. – Если ты не ждешь меня, то что же ты делаешь? Я уверена, что у тебя прекрасный вид из одного из тысячи окон.

Сэм пожимает плечами, переступая порог, чтобы закрыть высокие двери.

– Просто слушаю ветер, вот и все.

– Ну вот, опять, - бормочу я, закатывая глаза, и раздражение царапает мою кожу. – Ветер говорит с тобой?

– Ветер говорит со всеми, - отвечает Сэм, бросая косой взгляд, который только усиливает мое раздражение. – В этом-то и проблема. Ничьи дела никогда не будут в безопасности, он весьма любопытен.

Прежде чем я успеваю сформулировать ответ на идею о том, что ветер не только обладает разумом, но и сплетничает, Сэм наклоняет голову и замечает:

– Похоже, ты чувствуешь себя намного лучше.

Как только эти слова слетают с его губ, я понимаю, что он прав: я действительно чувствую себя лучше. Напряжение в моих мышцах спало, ощущение жжения в черепе теперь не более чем тупая пульсация. Я поворачиваю плечо и обнаруживаю, что никакой болезненности не ощущаю. Я морщу лоб. Я всегда быстро выздоравливала, но никогда не чувствовала себя хорошо. У меня всегда остаются воспоминания о бессонных ночах, чувство тревоги, слабый пульс страха, тлеющий под моей кожей.

Но прямо сейчас я чувствую себя... отдохнувшей.

– Ты, должно быть, проголодалась после такого дня, - продолжает Сэм, делая вид, что не замечает моего замешательства. – Не хочешь присоединиться к нам за ужином?

Заметив мою гримасу, он поспешно поясняет:

– Марина, Тирнан и я. Мы обычно ужинаем вместе.

– Тебе не нужно... прислуживать королю или что-то в этом роде?

Уголки губ Сэма приподнимаются, как будто он находит вопрос нелепым, но слишком добр, чтобы рассмеяться.

– После того дня, который выдался у Нико, я сомневаюсь, что он выйдет из своих покоев в ближайшие несколько дней.

Он пожимает плечами, не утруждая себя объяснением, почему, когда король был так рьяно настроен использовать меня, он теперь целыми днями уединялся в своей спальне.

– Если пожелаешь, будет десерт, - обещает Сэм.

В животе у меня урчит, и я внезапно осознаю, насколько я голодна. Еще до Летума стресс, вызванный бессонницей и кошмарами, фактически лишил меня аппетита. Сейчас я ощущаю приятную расслабленность в мышцах, в голове нет шума — я внезапно снова чувствую себя человеком, а не его отголоском.

Если Сэм говорит правду, Нико больше не будет мне мешать на ночь. И никто не испортит мне аппетит. Я не знаю, сколько времени пройдет, прежде чем у меня снова появится возможность поесть.

– Показывай дорогу, Сэмми, - отвечаю я.

Сэм ухмыляется и ведет меня по длинному коридору направо. Я ожидаю, что он свернет в официальную столовую, где мы завтракали, но вместо этого он продолжает идти, пока мы не доходим до больших двойных дверей в конце коридора. Он кладет ладонь на ближайшую из них, и они обе появляются, открывая великолепный внутренний двор, расположенный между высокими башнями Лунаэдона.

Пространство обрамляют гигантские деревья, такие же мрачные, что и дворец из черного камня, их ветви изгибаются над длинным столом, установленным посередине, словно материнские объятия, защищающие его. Листья черного дерева и лианы с цветами свисают занавесом, обвиваясь вокруг стволов и стелясь по полу. Свечи расставлены повсюду, их золотистый воск капает на стол, растекается по опавшим листьям, устилающим пол, вьется между застывшим черным плющом и крепкими ветвями над головой.

В большом камине в конце стола весело потрескивает огонь, заливая все пространство неповторимым золотистым светом, который, кажется, разливается по моим венам, когда я смотрю на открывшуюся передо мной сцену. Должно быть трагично видеть лес, живую природу, застывшую во времени вот так - он должен казаться изолированным и холодным, но я ощущаю лишь неизменное тепло.

Он настолько насыщенный, что я уже и не помню, когда мне было холодно.

Сэм направляется к столику, за которым уже сидят Тирнан и Марина, давая мне время впитать все это. Чтобы окончательно избавиться от чувства неловкости.

–Уилли! - взволнованно восклицает Тирнан, одаривая меня лучезарной улыбкой. Мне никогда не нравилось это прозвище, в тех редких случаях, когда у кого-то из моих дружков хватало смелости его использовать, но учитывая восторг Тирнана, и то, что в его произношении оно звучит скорее как "Уи-и", я невольно улыбаюсь в ответ.

– Садись! Прошли столетия с тех пор, как у нас был кто-то новый, с кем можно было бы разделить трапезу, - произносит он с драматической интонацией.

Во время разговора он жестикулирует, и я сразу понимаю, что это для меня. Даже с поврежденным языком Тирнан говорит достаточно хорошо, его голосовые связки не пострадали так сильно, как у Марины. Он дает мне шанс научиться, чтобы я могла понимать, когда Марина заговорит со мной.

Сама Марина настороженно наблюдает за мной со своего места рядом с Сэмом. Ее волосы распущены, обрамляя лицо, и свисают блестящим занавесом до середины спины. У любого другого это смягчило бы черты лица, но у Марины они, кажется, только заостряются.

Она вызывающе приподнимает изящную бровь и что-то показывает Сэму жестами. Ее руки двигаются перед собой слишком быстро, чтобы я могла разобрать большую часть слов, но я почти уверена, что последнее слово - "удар".

Сэм поджимает губы, словно пытается подавить смех. Он переводит:

– Марина интересуется, не стоит ли нам всем вооружиться во время еды поскольку, похоже, это твое любимое время для нападения.

Тирнан поперхнулся вином, его взгляд мечется между мной и Мариной.

– Это было всего один раз, - смущенно бормочу я, чувствуя, как нехарактерный румянец заливает мои щеки. – Столовое серебро в сохранности, я обещаю.

Это обещание нетрудно дать. От аромата еды, разложенной на сервировочных блюдах в центре стола, и тепла, исходящего от камина, я чувствую себя почти счастливой. В безопасности. Эта мысль бьется где-то глубоко, заглушаемая тем, как расслабленно я себя чувствую, опускаясь в кресло рядом с Тирнаном, ближе всего к огню. Марина бросает на Сэма подозрительный взгляд, но я не пытаюсь выяснить причину, принимая от Тирнана тарелку с жареным цыпленком и картофельным пюре с маслом.

Первый кусочек такой вкусный, что я издаю восторженное м-м-м, когда вкус наполняет мой рот. Еда - еще одна вещь, которая страдает от чумы, и теперь, полагаю, понятно, почему. Не осталось никого, кто мог бы придумывать новые рецепты, изобретать новые способы сочетания вкусов.

– Восхитительно. Ты все это готовишь сам? - я спрашиваю Тирнана, поскольку именно он подавал завтрак.

Он добродушно усмехается.

– Я не смогу приготовить даже под страхом смерти. Это готовит дворец.

Он с довольным видом откусывает маленький кусочек от своей куриной ножки.

– Должно быть, он решил, что тебе нужно что-нибудь вкусненькое.

Я откусываю кусок и останавливаюсь.

– Этот... дворец живой?

Теперь Марина смеется резким, но нежным смехом.

– Конечно, нет.

Тирнан хихикает, как будто эта идея нелепа даже в Летуме. Я слегка расслабляюсь. Мысль о том, что само здание, в котором мы находимся, обладает разумом и наблюдает за нами, вызывает беспокойство, и не только потому, что оно, вероятно, подчиняется королю.

– Только кухня.

Он набрасывается на еду, быстро расправляясь с двумя ножками, прежде чем снова обратить свое внимание на меня.

– Нико сказал, что ты поживешь у нас какое-то время. Будет здорово, что здесь появится кто-то, с кем можно поговорить.

Его слова пронзают мое теплое спокойствие, как лед. Я моргаю, пытаясь уловить поток своих мыслей. Они становятся нечеткими и приглушенными, как будто я пытаюсь разглядеть детали старой фотографии. Нико. Я так сильно хотела сбежать от него, что была готова рискнуть всем, чтобы выбраться из Лунаэдона сегодня вечером. Но теперь, в чреве этого прекрасного двора, необходимость не кажется такой отчаянной. Почему?

Когда я откусываю еще кусочек, и вопрос, и ответ ускользают от меня, как шелк. Если Нико хотел причинить мне боль, у него было много возможностей сделать это. Каким бы ужасным он ни был, я в безопасности в его доме. Верно?

Марина жестикулирует, и Тирнан переводит:

– Тирнан и со стеной бы поговорил, если бы думал, что она его услышит.

Он усмехается, по-детски сморщив лицо.

– Эй! Я не виноват, что вы двое недостаточно культурны, чтобы наслаждаться моим замечательным обществом.

Марина смеется, в свою очередь, грубо жестикулируя в адрес Тирнана.

Я откидываюсь на спинку стула, и мое беспокойство снова рассеивается, по мере того, как я набиваю желудок. Я не могу вспомнить, когда в последний раз ела без приступов тошноты, без ощущения тревоги и бессонницы. Но сейчас я сыта, а веки отяжелели, когда меня захлестнула очередная волна умиротворения.

Тирнан и Марина продолжают переговариваться между собой, и ритм их добродушного общения еще больше убаюкивает меня. Я теряю нить разговора и с глубоким вздохом зарываюсь поглубже в свою мантию. Тепло костра ласковой волной разливается по моей коже, и мое дыхание начинает замедляться.

Мне так тепло. Каждая мышца ощущает приятную тяжесть, как будто на мое тело накинули толстое одеяло. Мои мысли медленно проносятся в голове мягкими оттенками синего и фиолетового, когда я закрываю глаза. Я балансирую на краю грез, восхитительного темного озера, которое медленно манит меня.

Иди ко мне, Уилла Дарлинг. Утони во мне.

Стальная стена, которую я обычно воздвигаю над своим разумом, исчезает в шелковистой пелене усталости, и, не испытывая никаких препятствий, я подхожу к краю. Тьма окутывает мои мысли, лаская острые края, пока я почти не начинаю стонать от восхитительного ощущения.

Вот так, дорогая.

Дорогая.

Дарлинг.

Эта фамилия нарушает мое спокойствие, и мурашки пробегают по спине, как электрические разряды, когда я резко открываю глаза. Я дико моргаю, и внутренний двор медленно возвращается в поле зрения. В камине по-прежнему горит огонь, и повсюду мерцают свечи, но моя кожа словно заледенела. Мышцы моего плеча ужасно горят, а натянутая на них кожа снова кажется совершенно ободранной.

Настороженность возвращается ко мне, когда я понимаю, что Сэма и Тирнана нигде нет.

Я закрыла глаза всего на несколько мгновений. Разве не так?

Тревога пронизывает меня насквозь, пронзительный холод, который не ослабевает, даже когда я вижу, что не осталась совсем одна.

Марина сидит на корточках перед камином и ковыряет угли кочергой. Она повернута спиной, ее лицо наполовину скрыто в тени, ее бело-золотистые волосы теперь собраны в беспорядочный пучок на макушке. Огонь потрескивает и полыхает в ответ на ее действия, и когда она встает, чтобы повесить кочергу, рукав ее прозрачного платья сползает с одного плеча, обнажая молочно-белую кожу - и самый ужасный шрам, который я когда-либо видела.

Она тянется от позвоночника почти до плеча, конец спрятан где-то под свободной тканью. Узловатая, ярко-красная, старая рана настолько жуткая, что стягивает здоровую кожу вокруг. У меня стынут вены, мысли бешено скачут, пока Марина поправляет рукав, скрывая шрам от посторонних глаз.

Я все еще пытаюсь собраться с мыслями, превратить свой ужас и ярость во что-то полезное, когда она опускается на колени, чтобы взять кусок дерева из кучи, и прозрачное платье сползает еще ниже.

У меня вырывается яростный вздох. По обе стороны от позвоночника у нее два одинаковых шрама.

Марина подскакивает от шума, поворачивается ко мне с настороженным выражением лица. Страшное понимание пронзает мой желудок, как холодное железо, когда я впервые вижу ее полностью. Ее хрупкая фигура. Неестественное золото ее волос. Ее огненная натура.

Марина - фея, такая же, как бармен в таверне. Только кто-то украл ее крылья. Жестоко.

– Кто это с тобой сделал?

Вопрос срывается с моих губ прежде, чем я успеваю его обдумать, но я не беру свои слова обратно. Я также не пытаюсь унять ярость, бурлящую в моих жилах. Мой голос дрожит.

Марина не отвечает, только стоит неподвижно, наблюдая за мной. Какая-то абсурдная часть меня хочет подойти к ней, утешить и защитить, но сама мысль об этом нелепа. Я никого не утешаю и успокаиваю примерно так же, как раскаленные щипцы для ног. Я не умею быть мягкой или нежной.

Но я чертовски зла. Всегда. Сколько я себя помню, ярость бурлила во мне, как едкая кислота. Могу использовать ее за Марину. За Джейми, Марину, Тирнана и всех остальных, кто пострадал от неестественной тьмы, взращенной внутри Короля-Нежить.

Я не позволю ему победить, не позволю использовать меня для того ужаса, который он приготовил для Летума. Все, к чему он прикасается, рушится — я не стану одной из них.

Ножки стула скребут по каменю, когда я вскакиваю и устремляюсь туда, где неподвижно стоит Марина. Хотя я почти на голову выше ее, она поднимает подбородок и ставит ноги так, словно готовится к нападению. Возможно, так оно и есть. Несмотря на то что король сделал с ней, Марина почти во всех случаях демонстрировала свою преданность ему.

Возможно, страх заставляет ее быть покорной, или, может быть, он удерживал ее здесь так долго, что она поверила, что любит его. Я знаю, каково это — находиться в изоляции, страх потерять себя в ней заставляет тебя цепляться за то, что напоминает тебе о твоей человечности, даже если это причиняет тебе боль.

Что бы ни двигало верностью Марины, мне нужно быть осторожной. Она может так же легко предать меня, как и помочь, и я даже не смогу ее в этом обвинить.

Все было бы проще, если бы я никогда не села за стол в этом проклятом дворе. Если бы я никогда не расслаблялась и не потеряла бдительности. Меня настораживает то, как легко я расслабилась в присутствии незнакомцев, в доме Короля Смерти. Теплая улыбка, красивое место, вкусная еда — вот и все, что потребовалось, чтобы преодолеть годы, которые я потратила на возведение стены вокруг себя. Только что я была полна решимости сбежать, а в следующий миг я была готова лечь и подставить свое горло.

Что-то похожее на горе захлестывает меня, и, хотя я пытаюсь это проглотить, оно поднимается и хлещет по моей коже. К чему было столько боли, если я не усвоила ни одного из уроков?

Марина наблюдает за тем, как мысли бегут по моему лицу, за редкой уязвимостью моего самобичевания. Она поднимает руки и делает знак, который я узнаю: Сэм.

Я смотрю на ее руки, и в памяти всплывают слова Адиры, сказанные ранее. Остров усиливает твою природную силу.

– Его сила... это... успокаивать людей, не так ли?

Марина кивает, и я удивляюсь, зачем она мне все это рассказала. То ли для того, чтобы облегчить мое сожаление, то ли для того, чтобы усугубить его.

Чувство безопасности, теплоты — все это было ненастоящим. Это все Сэм. Предательство ранит, и я бы хотела, чтобы этого не было. Я должна чувствовать себя оправданной, что не была настолько глупа, чтобы добровольно потерять бдительность, но вместо этого я чувствую себя оскорбленной.

– Он ушел? - спрашиваю я. – И Тирнан тоже?

Она снова кивает. Выражение ее лица невозможно разобрать, поскольку ее руки складываются в два четких знака, которые я не узнаю. Я морщу лоб, пытаясь понять, что они означают. Наконец, раздраженно фыркнув, Марина выводит указательным пальцем буквы в воздухе. Б-р-о-д-я-г-и.

Затем она снова делает знаки.

– Бродяги? Сэм и Тиернан сейчас занимаются бродягами?

Торжественный кивок. Мы снова смотрим друг на друга, на лице Марины то напряженное выражение, которое я не совсем понимаю. Хочет ли она мне помочь? Хочет ли она уйти со мной? Побежит ли она к своему королю, как только я попытаюсь это сделать? Я думаю о грубой коже на ее спине и решаю рискнуть. Если и есть что-то, с чем я знакома, так это боль. Как она меняет, искажает твои решения и лишает тебя свободы воли. Возможно, Марине нужно напомнить о том, кем она была до этого.

– Марина, мне нужно, чтобы ты показала мне, как отсюда выбраться.





Глава 13

Уилла

Марина ведет меня к небольшой калитке в глубине двора, скрытой за одним из мелькающих деревьев. Мы вместе идем по узкой тропинке, которая вьется между корпусами главного замка. Все тихо, если не считать звука наших шагов по скользкой от росы брусчатке и отдаленного плеска прибоя о скалы. В Летуме всегда темно, но я начала замечать, что в зависимости от времени суток темнота приобретает разные оттенки. Сейчас - самый глубокий, черный бархатный саван, покрывающий все королевство.

Мы идем в полной тишине, словно мир вокруг нас затаил дыхание. И когда мы выходим из-под прикрытия Лунаэдона на территорию дворца, кажется, что все замерло. Марина ведет меня в противоположную от ворот сторону, к флигелю. Хотя он гораздо меньше самого замка, но выполнен из того же обсидианового камня и имеет идентичные замысловатые детали Марина подходит к одному из многочисленных арочных дверных проемов, аккуратно расположенных вдоль фасада здания, и прижимает руку к спиральной резьбе.

Дверь появляется, открывая взору экипаж без лошадей, точно такой же, как тот, на котором мы приехали в город. Позолоченный фасад поблескивает в мягком свете фонарей, глаза черепов, вырезанных спереди, зловеще светятся в темноте. Марина настороженно оглядывается по сторонам, пока ведет меня вперед.

Упираясь каблуками в землю, я поворачиваюсь и встречаюсь с ней взглядом в темноте.

– Пойдем со мной.

Хотя в моем голосе звучит мольба, в нем нет надежды. И все же, мое сердце замирает, когда ее нежные губы сжимаются в тонкую линию, и она коротко качает головой, а затем жестом предлагает мне забраться в карету

– Пожалуйста, Марина, - умоляю я. Шрамы на ее спине отпечатались у меня перед глазами, как постоянное напоминание о жестокости, вырезанной на ее коже. Когда король узнает, что она помогла мне сбежать, он будет в ярости из-за того, что потерял свою награду. Я не могу оставить ее здесь на растерзание.

– Мы можем отправиться туда, где он нас никогда не найдет.

Марина тихо смеется и снова качает головой, как будто сама мысль о побеге от короля нелепа. Она не понимает, что я скрываюсь всю свою жизнь - сбрасываю кожу и становлюсь кем-то новым, прежде чем кто-то поймет, что меня нет. Неважно, что я не знаю географии Летума. Исчезать в ночи - моя вторая натура, теперь это скорее базовый инстинкт, чем решение. Я могу сделать так, чтобы нас обеих не поймали.

– Ты не обязана оставаться здесь — ты не обязана оставаться там, где тебе причинили боль, Марина. Ты можешь быть в безопасности.

Даже когда я говорю, я удивляюсь правде этого. Я не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя в безопасности, не без помощи Сэма, который манипулировал мной, заставляя чувствовать это. Падение сквозь миры не изменило эту грань моего существования: нигде не безопасно для тех, у кого есть такие секреты, как у меня.

Марина протягивает мне фонарь, затем указывает на землю и делает знаки. Затем она указывает на лес, окружающий территорию дворца, и делает тот же знак, что и в замке, когда мы говорили о Бродягах. Смысл понятен. Здесь безопасно. Там небезопасно.

Она предпочтет остаться с человеком, который украл у нее крылья и голос, чем рисковать жизнью во внешнем мире. Я не знаю, злиться мне или расстраиваться. Сделав глубокий вдох, я пытаюсь еще раз. Затем я уйду. Как и всегда.

– Он не безопасность, Марина, он... он причиняет боль людям. Он хладнокровно убил Джейми. Украл твои крылья и твой голос. Тот, с кем ты в безопасности, так не поступает. Пожалуйста... просто пойдем со мной.

Выражение лица Марины меняется, ее взгляд становится стальным, а уголки губ опускаются в знак неодобрения. Несмотря на все, что он сделал, ей не нравится, когда я оскорбляю Нико. Именно это, больше чем что-либо другое, заставляет меня сесть в карету без дальнейших возражений.

Она слишком долго была заперта здесь с ним, и у меня нет времени разгадывать манипуляции и обман. Нет, если я сама не хочу оказаться в этой ловушке.

Марина стоически наблюдает, как я забираюсь в карету. Она делает движение, чтобы что-то сказать, а затем указывает на экипаж, что, как я понимаю, означает "скажи, куда хочешь ехать". Затем она закрывает дверцу.

– Поехали, - говорю я экипажу, чувствуя, как внутри у меня бурлит яростная смесь облегчения и сожаления. Не имеет значения, где находится мой конечный пункт назначения, так как мне все равно придется покинуть карету задолго до этого. Я не хочу, чтобы король отследил мое местоположение с её помощью.

Устраиваясь на обитом атласом сиденье, я пытаюсь справиться с паникой, подступающей к горлу, когда карета дёргается вперед. Марина отступает, давая мне возможность уйти, и на ее лице все та же неопределенно-хмурая гримаса. Ты оставляешь на произвол судьбы, как и всегда. Ты бросила Селию. Бросила Зенни. Ты бросила их всех.

Эгоистка до мозга костей.

Чувство вины сжимает мой желудок, а стыд подступает к горлу, и мне вдруг становится трудно глотать. В какой-то безумный момент я подумываю крикнуть карете, чтобы она остановилась. Подумываю о том, чтобы вернуться и затащить Марину внутрь, даже если для этого мне придется вырубить ее и связать. Сделать что угодно, только не то, что я делаю всегда, — убегаю.

Но вместе с чувством вины во мне живет и память. О моей крови, капающей на бетонный пол. От ожога кислотой на моей коже. От холодного прикосновения скальпеля. От острой боли в горле, рвущейся и саднящей от моих нескончаемых криков.

Я откидываюсь на спинку сиденья, собирая в комочек самые нежные части себя — те, что существовали до этих воспоминаний, — и запихивая их в тайники своей души. Я больше не хочу быть принесенной в жертву на чьем-то алтаре.

Марина сама по себе.



*

Когда карета плавно катится по территории дворца, я почти ожидаю, что весь Лунаэдон оживет. Земля поднимется и поглотит колеса, безвозвратно заточив меня в ней. Но мы проезжаем через ворота без происшествий. Не видно ни призрачного лица Короля Нежить, ни его зловещей силы.

Я откидываюсь на спинку сиденья, мягкая ткань успокаивающе ощущается под моими ладонями. Мое дыхание выравнивается, и Лунаэдон на горизонте становится все меньше, прежде чем полностью исчезнуть из виду, по мере того как карета углубляется в лес.

Я размышляю, стоит ли мне отправиться в город и найти там место, где можно спрятаться, пока я обдумываю варианты возвращения домой. Люди думают, что лучший способ скрыться - это уехать куда-нибудь подальше, но они ошибаются. В сельской местности слишком много нового; лучше отправиться в шумное место, где люди привыкли не обращать внимания на повседневную жизнь.

Но, судя по тому, что я подслушала в "Лощине фей", у короля много глаз в городе. Я понятия не имею, насколько далеко они простираются.

Я подумываю о том, чтобы найти Адиру, но идея умирает, не успев окончательно оформиться — я не знаю, где она живет. И хотя она говорит, что не предана королю, она также не предана и мне, а значит, при благоприятном стечении обстоятельств может с такой же легкостью продать меня обратно Нико.

Остается только один выход. Я пытаюсь вернуться в свой мир тем же путем, каким пришел.

Лагуна.

– Остановись.

По моей команде карета останавливается так резко, что я едва не врезаюсь лицом в дверной проем. Раздраженно вздохнув, я поспешно выпрямляюсь, распахиваю дверь и спускаюсь по ступенькам.

Вокруг меня шумит лес, гораздо более живой, чем на территории Лунаэдона. Тихий шелест листьев, пение птиц, жужжание крыльев насекомых - все это наполняет мои уши, и я сразу же чувствую себя спокойнее, несмотря на явные странности. В такой поздний час ничего не видно, но над головой между ветвями мелькают тысячи крошечных огоньков. Некоторые из них лениво плавают группами, в то время как другие перелетают с дерева на дерево, освещая кроны деревьев.

И они не единственный источник света. На стволах деревьев светится мох, переливающийся голубым цветом, напоминающим цвет ночного неба. По лесной подстилке ползут цветущие лианы, их мелкие цветы весело переливаются, словно мерцая в ответ на парящие вверху огоньки.

Земля у меня под ногами вязкая, и уже через несколько минут мои шелковые тапочки пропитываются влагой. Я хмурюсь, срываю их и с наслаждением швыряю в ближайшее дерево. Ходить босиком - не самый лучший вариант, но и натереть мозоли из-за этой дурацкой обуви тоже так себе.

Я оставляю карету позади и сворачиваю на узкую лесную тропинку. Я была связана и ослеплена, когда меня уводили с пляжа, так что я не могу быть уверена, что двигаюсь в правильном направлении, но лагуна была видна из окон Лунаэдона. Она не может быть далеко.

Идти тяжело, мешает густой подлесок, покрывающий лесную подстилку, но с каждым шагом мой страх ослабевает - и на этот раз магия Сэма тут ни при чем. Я и не подозревала, как глубоко засело во мне ограничение замка, превращая меня понемногу в животное, которым я стала все эти годы в лагерях Исцеления. По мере того, как я углубляюсь в лес, мои мышцы расслабляются, а легкие наполняются воздухом без ограничений.

Ты не в клетке. Ты свободна.

Я повторяю это себе до тех пор, пока не начинаю в это верить, намеренно отгоняя от себя мысли о том, почему моя свобода так важна. О том, почему я готова пожертвовать всеми остальными, чтобы сохранить ее

Вместо того чтобы предаваться дальнейшим размышлениям, я стараюсь двигаться вперед, не нарушая спокойствия обитателей леса. Если мое недолгое пребывание в Летуме и научило меня чему-то, так это тому, что здесь нет ничего абсолютно безвредного, несмотря на присущую ему красоту.

Я чувствую, что приближаюсь к пляжу, когда в глубине теней начинают появляться прекрасные цветы, которые я видела в свою первую ночь. Синие и фиалковые тона настолько яркие, что их сияние такое же всепроникающее, как звезды над головой. Желтые и оранжевые цвета такие кремовые и сочные, что их расправленные лепестки сияют, как лучи солнца. Я испытываю сожаление из-за того, что мне приходится так скоро покидать Летум. Если бы не король, я бы задержалась еще ненадолго, хотя бы для того, чтобы насладиться мрачной красотой королевства.

Чтобы попытаться навсегда запечатлеть это в памяти, прежде чем я вернусь в мир, лишенный красоты.

Слова короля всплывают у меня в голове.

Наши миры переплетены сильнее, чем ты думаете. Смерть мечты. А ты, Уилла Дарлинг... ты спасешь их обоих.

Может, Король Мертвец и прав насчет причины чумы, но он ошибается насчет того, кто способен спасти наши миры, как бы яростно он ни верил в это. Я обладать задолго до того, как попала в Летум, и случайная связь с какой-то сказкой этого не изменит.

Цветы вокруг моих икр растут все гуще, и я двигаюсь быстрее, уверенная, что приближаюсь к пляжу, когда крик разрывает ночь и останавливает меня на месте. Кожа у меня на затылке покалывает, когда ещё один крик пронзает приятный лесной гул, который, кажется, кружит вокруг моей головы и проникает в уши. Зов душераздирающий, но мелодичный, его звук словно утыкается поводком мне под ребра и тянет меня к нему.

Помогите.

Следующий крик ударяет меня по позвоночнику, и я кувыркаюсь вперед через заросли. Низко лежащие ветки жалят мне щеки, а отчаянные крики обвиваются вокруг моего сердца, увлекая меня к краю леса. Звездная вода лагуны была спокойна, когда я стояла здесь с Джейми, но теперь она бушует. Гигантские волны разбиваются о черный песок, вода бурлит и пенится, словно ее влекут те же отчаянные звуки, что и меня.

Жуткое понимание поселяется у меня в животе, когда я всматриваюсь в просвет между деревьями. Сирена лежит, распростершись на песке, всего в нескольких футах от линии деревьев, ее некогда красивые волосы теперь пропитаны кровью и обрамляют ее голову гротескным нимбом. Обнаженная до пояса, она покрыта отвратительными порезами разной глубины на груди и животе. Так много, что теперь уже невозможно определить первоначальный цвет ее кожи, она темно-красная, испачканная ее собственной кровью.

Части ее живота и рук были проткнуты рыболовными крючками, ржавый металл которых неестественно натягивал кожу. Тошнота и печаль подступают к горлу при виде того, в каком состоянии ее хвост. Должно быть, когда-то он был красивым, но теперь он ободран и кровоточит. Песок рядом с ней усеян тысячами чешуек, в их призматическом цвете все еще отражаются звезды над головой, а пронзительные крики сирены эхом разносятся по ночи.

Еще ужаснее, чем ее состояние, выглядит шумная сцена, происходящая вокруг ее изувеченного тела.

По меньшей мере двадцать детей бегают кругами, их радостные крики сливаются с криками ужаса. В стороне горит большой костер, дым от которого поднимается в ночное небо, а несколько детей гоняются друг за другом у огня. Другие срывают чешуйки сирены и с издевательским смехом приклеивают их к своим щекам. Некоторые проводят пальцами по ее крови, размазывая ее по лбу, словно ужасную боевую раскраску. Девочка, которой на вид не больше семи лет, с раскрасневшимися от удовольствия щечками, забрасывает песком раны сирены, в то время как два мальчика лет восемнадцати дергают ее за волосы, подтаскивая все ближе к огню.

Каким бы ужасающим ни было зло, это не то, что наполняет мой рот желчью; не то, что пробирает меня до мозга костей. Это их смех.

Гогочущий, глухой, безумный.

Звук больно отдается в моих ушах, превращая мои вены в лед. Я думала, что глаза короля - это самая ужасная бездна безумия, которую я когда-либо видела, но детский смех гораздо хуже. Глубже. Маниакальный.

В нем нет ничего светлого, ничего хорошего. Только бесконечная чернота.

Как могло что-то столь чистое стать столь злобно искаженным?

Снова завывает сирена, и от этого душераздирающего вопля у меня на глаза наворачиваются слезы. Дети только сильнее смеются, и этот звук так диссонирует с ее страданиями, что я наконец понимаю, кто они.

Бродяги.

Я сдерживаю рвущийся из горла крик и начинаю пятиться, прокручивая в голове все, что мне о них рассказывали. Адира предупреждала меня, что король Нежить - не самый страшный монстр в Летуме, и теперь я вижу абсолютную правду в ее словах. Каким бы ужасным ни был Нико, в его жестокости есть причина. Все, что он делал, было направлено на достижение четкой цели: удержать меня.

Но это... это жестокость ради жестокости.

До меня доходит еще одно предупреждение Адиры, когда один из детей вонзает маленький нож в глаз сирены. Лучше умереть, чем попасть в плен к Бродягам.

Я бесшумно отступаю в тень, вытаскивая гладиус, который висит у меня на бедре. Ужас пульсирует во мне, его болезненная пленка сковывает мои конечности, когда я поворачиваюсь и бегу тем же путем, которым пришла.

Палки и камни впиваются мне в подошвы, но я не осмеливаюсь замедлить шаг, когда пронзительный зов сирены становится все тише. Хотя я почти бесшумно мчусь к тому месту, где оставила карету, не успеваю я преодолеть и нескольких ярдов, как что-то обхватывает меня за обе лодыжки и валит на землю.

Я карабкаюсь по земле, отчаянно дергая за веревку, которая опутала меня, как животное. Но это бесполезно, так как из-за деревьев появляется по меньшей мере десять пар сверкающих глаз.

Из тени выходит мальчик. Он, кажется, самый старший в группе, ему где-то около девятнадцати. Высокий и худой, его лицо красивое и молодое, черные волосы озорно спадают на лоб, когда он идет ко мне. На нем только рваные штаны, оставляющие голыми ноги и грудь, но на теле перекрещенные ремни, каждый из которых увешан множеством видов оружия. Дрожь ужаса пробегает по моей груди, когда он улыбается. Это не доброта, как у Сэма, и даже не высокомерие, как у короля: это маниакальность. Гниль.

Но даже бездонная злоба его улыбки пугает меня не так сильно, как его первые слова. С диким блеском в глазах он говорит:

– Так мило, что ты наконец-то присоединилась к нам, Уилла Дарлинг. Мы ждали целую вечность.





Глава 14

Нико

– Они стали смелее после прибытия Уиллы, - размышляет Сэм, оглядывая пять спящих тел вокруг нас.

Я легонько толкаю одного из них носком ботинка, блондина,которого никогда раньше не видел. Я говорю себе, что это ничего не значит — в подземных туннелях Лощин живут тысячи Бродяг, и не похоже, что я знаком со всеми из них. Но, тем не менее, его внешний вид иноземца тревожит меня, потому что это суровое напоминание о том, что произойдет, если они когда-нибудь доберутся до Уиллы.

Еще больше зла. Еще больше смертей.

В течение двух столетий, прошедших со дня смерти их короля, Бродяги тихо разлагались под землей, и у меня так и не хватило сил полностью искоренить это зло. Это хрупкий баланс — использовать достаточно своей силы, чтобы загнать их обратно в норы, и при этом не разрушить себя в процессе, — баланс, который находится на грани полного разрушения. До появления Уиллы одной лишь угрозы моей магии было достаточно, чтобы держать их на расстоянии, но теперь они увидели способ вернуть себе былую славу.

Используя Уиллу, чтобы свергнуть меня.

Я грубо ерошу пальцами волосы и выдыхаю сквозь зубы. Пульсация в голове усилилась до невозможности, а мышцы так устали, просто чудо, что я все еще стою на ногах. Прошло много времени с тех пор, как мне приходилось использовать столько магии за такой короткий промежуток времени, а после событий в гавани Келума и последовавшего за этим нападения чудовища Уиллы я был едва ли способен на что-то большее, чем рухнуть на кровать и уснуть, чтобы унять боль.

Но потом Адира послала сигнал, что Бродяги находятся в моем лесу, слишком близко к драгоценным детям, спрятанным в Роще, и я не мог этого так оставить. Страшно даже подумать о том, что случилось бы, если бы в этот раз со мной не было Сэма, способного вырубить их своей силой, — что случилось бы, если бы мне пришлось снова использовать свою магию.

– Что ты хочешь, чтобы я с ними сделал? - спрашивает он, глядя на маленькую девочку, лежащую рядом с ним. Я отворачиваюсь от опустошения, отражающегося в его глазах, и сглатываю такой же комок эмоций, что и у меня в горле.

Дети всегда кажутся такими невинными, когда спят, даже те, кто на самом деле вовсе не дети, а старше меня. Лучше не видеть в них маленьких детей — или даже людей, — если мы хотим выжить во всем этом. Но одно из лучших и худших качеств Сэма в том, что он видит человечность в каждом. Даже если, как я, они ее не заслуживают.

– Приведи их в Адире для допроса.

Сэм морщится.

– Они не просто становятся смелее, Сэмми. Они становятся все более безрассудными. Королевство и так в ужасе. Если они выяснят, как Уилла прорвалась сквозь барьеры, и используют ее, чтобы заманить сюда еще больше детей...

Я прервался, яростно тряхнув головой.

Этого не случится. Более двухсот лет я разрывал себя на части, чтобы сохранить равновесие. Теперь я его не потеряю.

– Нам нужны сведения, и, как это ни прискорбно, сегодня мне не до пыток. Так что придется обойтись Адирой.

Я слишком многого прошу от своего друга. Я знаю это и не могу ничего изменить, особенно сейчас, когда все так непросто. Отношения между Сэмом и Адирой были напряженными уже много лет, и я старательно избегал вопросов по этому поводу. Я с трудом выношу тяжесть собственной боли — я не в том состоянии, чтобы взвалить на свои плечи чужую.

Сэм нерешительно скручивает руки перед собой.

– Не думаю, что ей понравится, если я отправлюсь в Рощу посреди ночи.

– Никому не понравится, если кто-то будет маршировать по их дому, пока они пытаются заснуть, Сэм. Может, ты попробуешь пройтись потише?

Он бросает на меня недовольный взгляд.

– Ты знаешь, что я имею в виду, Нико.

Я только ухмыляюсь, довольный, что разозлил его настолько, что он отказался от титулов.

– Адира поймет. Она знает, что поставлено на карту, лучше, чем кто-либо из нас.

Сэм, похоже, не убежден.

– Звезда небесная, наберись смелости, ладно? Ты думаешь, она просто заколдует тебя, едва увидев, или что-то в этом роде?

– Если бы она была способна на такое, я думаю, именно так бы она и поступила.

– Что, во имя второй звезды, ты сделал с этой женщиной?

Сэм бросает на меня злобный взгляд.

– Ты действительно собираешься читать мне лекцию о том, как обращаться с женщинами, когда одна из них заперта в твоем доме прямо сейчас?

Я закатываю глаза.

– Не заперта. Спит.

– Против ее воли.

– Семантика, Сэмюэль. И я предупреждал тебя о характере Адиры много лет назад. Вспыльчивая в свои лучшие дни. В худшие - буквально шторм.

Понимающая улыбка появляется в уголках рта Сэма.

– А если бы я предупредил твой корабль о приближении урагана "Уилла Дарлинг"?

Я бы стоял на палубе и позволил ему поглотить меня, с сожалением думаю я, прежде чем сменить тему.

– Ты можешь взять карету. Я пойду пешком.

Раздражение обжигает мне шею, когда Сэм с беспокойством смотрит на мои пальцы. Дрожь в моих руках усилилась всего за несколько минут, что мы стоим здесь. Я сжимаю ладони в кулаки и с ненавистью смотрю на него.

– Ты думаешь, твой король недостаточно силен, чтобы ходить по собственному королевству?

Мягкость в глазах Сэма тут же исчезает, и я одновременно испытываю благодарность и стыд. Ненавижу напоминать ему о динамике власти между нами двумя, ненавижу, что она вообще существует, но я не терплю жалости. Это только делает мою боль еще более невыносимой. В другую ночь у меня хватило бы сил действовать осторожнее, но сейчас у меня ничего не осталось. Измотанный и потрепанный, мне повезет, если я доберусь до ворот, не упав в обморок. На большее у меня нет сил.

– Вы настоящий ублюдок, ваше величество, - говорит он со вздохом, прежде чем повернуться и затащить первое тело в карету.

Я не пытаюсь возражать.

*



К тому времени, как я возвращаюсь в Лунаэдон, дрожь в моих пальцах становится такой частой, что я вообще не могу сжать кулак. Онемение в конечностях сковывает каждый мой шаг, как будто я брожу по пояс в болоте, а стук в голове теперь сродни удару ножом в глазные яблоки. Даже тусклый свет факелов, освещающих дорогу домой, становится пыткой, и на какое-то безумное мгновение я подумываю о том, чтобы рухнуть прямо здесь и уснуть, чтобы унять боль.

Только мысль об очередном воображаемом звере Уиллы заставляет меня с несчастным видом тащиться вперед, пока я, наконец, не добираюсь до крыльца. Марина стоит, прижавшись к одной из высоких входных дверей, завернувшись в изумрудно-зеленую мантию, словно уже давно ждёт.

Она тут же вскакивает на ноги и спешит навстречу мне на нижней ступеньке.

– У нас с Сэм все в порядке, - вяло заверяю я ее. Я знаю, что Марина волнуется, но так же, как у меня не было сил на доброту Сэма, у меня нет настроения и на ее доброту.

"Ты дерьмово выглядишь", - показывает она.

Я слабо смеюсь.

– Ну, значит я выгляжу именно так, как себя чувствую.

Марина не отвечает, ее взгляд устремлен куда-то за мою спину, когда она нервно пританцовывает на цыпочках. Меня сразу охватывает тревога. Маленькая фея редко бывает тихой, и еще реже она нервничает.

– Выкладывай, Рина.

Ее руки взрываются в неистовом движении. "Уилла проснулась, пока тебя не было, и уехала в одной из карет".

Я слишком долго смотрю на пальцы Марины, в то время как моя смерть начинает корчиться и дрожать вокруг меня. Она бьет по моей коже, как осколки стекла, и чернота застилает мне глаза, пока я изо всех сил пытаюсь оставаться в сознании, не отдаваться блаженству темноты.

– Когда?

Это больше похоже на рычание, чем на слово, но Марина все равно отвечает.

"Около часа назад", - она жестикулирует. "Она была настроена решительно. Я решила, что лучше показать ей карету, чем позволить ей уйти одной ни с чем".

Ее руки дрожат, а в глазах вспыхивает внезапная ярость, и она сердито смотрит на меня.

"Я бы стукнула ее по голове и привязала к стулу, но кто-то приказал не причинять ей вреда".

В глазах Марины ясно читается обвинение, и нелепый смех клокочет у меня в горле, несмотря на усталость.

– Я ценю твое рвение, но если мы начнем лупить людей по голове каждый раз, когда не согласны с их выбором, боюсь, у нас не останется времени ни на что другое.

Марина пожимает плечами, как бы говоря, что ей бы очень понравилось проводить время таким образом.

"С возрастом ты становишься мягкотелым, Нико".

Я не чувствую себя мягкотелым, я чувствую себя выжатым. Как сухая губка, из которой выжимают последние капли.

Рухнув на ближайшую ступеньку, я зажмуриваю глаза и позволяю своей смерти выйти из меня. Не только сила, заключенная в моих лентах, но и смерть, поселившаяся в моем сердце в тот момент, когда я был связан с Летумом. Магия острова, вплетенная в то, что поддерживает во мне жизнь. Это привязывает меня к этому королевству и всему, что в нем есть.

Он мелькает перед глазами, и я задыхаюсь, на мгновение пораженный величием жизни в Летуме. Феи в своих лагерях беженцев в городе. Жители Адиры, Сильва Лукаи и дети острова в Роще. Сирены в воде и лесные звери. Блуждающие огоньки в листве и духи на ветру.

И там, сияющая ярче второй звезды, - Уилла.

На том же пляже она впервые появилась передо мной.

В ту ночь она разговаривала с Бродягой, какой бы наивной она ни была. Когда я вижу Уиллу сейчас, смерть в моем сердце обжигает таким холодом, что я думаю, она пронзит мою грудь насквозь. Свирепая, напуганная и окруженная гребаными Бродягами.

Мой собственный страх стекает по мне медленными, тягучими каплями, когда я осознаю, в какой опасности Уилла. И во мне не осталось ничего, чтобы ее спасти.





Глава 15

Уилла

Я крепко сжимаю меч, когда мальчик подходит ко мне, его лазурные глаза сверкают в свете звезд. Его собственный меч небрежно вращается в его руке, и само это движение вызывает во мне новую волну страха. Несмотря на худощавое телосложение, в его движениях нет ни капли юношеской неловкости. Они искусны. Смертоносны.

Он останавливается надо мной, похотливо проводя языком по зубам и разглядывая мой меч. В его лице есть что-то странно знакомое, я все еще пытаюсь понять, что именно, когда он произносит:

– Вижу, король Нежить уже подготовил тебя к встрече с нами.

Его голос как лед, скользящий по моей коже; словно гниль и разложение. Как получилось, что Нико - Король Смерти, а этот подросток звучит как нечто, оставленное гнить в темноте?

– Вы видите это, сородичи? - обращается он через плечо к другим детям. Они столпились вокруг меня, их движения бесшумны, а глаза блестят на фоне грязных лиц. – Король подарил ей меч, так что мы можем по-настоящему повеселиться!

Мальчик громко смеется, и дети отвечают ему смехом. Звук, который и раньше казался ужасным, теперь, вблизи, кажется невыносимым. Он отдается у меня в груди, скользит по коже и впивается в череп. Давящий и удушающий.

В выражении лица мальчика нет ничего естественного — оно жестокое. Маниакальное. Граничащий со злобой и порочностью. Это чувство мучило меня, когда я впервые встретила Джейми, и оно упорно не покидало меня, даже когда я говорила себе, что веду себя нелепо. "Ну и компания у тебя", - усмехнулся тогда Нежить.

Мой желудок сжимается от ужаса, и на мгновение мир сужается передо мной. Кем бы ни были эти Бродяги, они не дети. Не такие, какими должны быть дети. В них нет ни капли невинности, ни капли присущей им доброты.

Пот стекает по моей ладони, когда я крепче сжимаю кинжал, готовясь к схватке.

Воздух оглашает еще один вопль сирены, на этот раз гораздо слабее. Как будто боль одолела ее. Предупреждение Адиры приобретает новую остроту, которую я понимаю слишком хорошо. Очень часто смерть становится благословением.

Парень с черными волосами лыбится с нездоровым удовольствием, когда другой спрашивает:

– Что мы будем с ней делать, Доусон?

Белки глаз Доусона зловеще поблескивают в темноте, когда он ухмыляется мне. Дрожь пробегает у меня по спине, но рядом с ней начинает зарождаться что-то еще. То, что составляло мне компанию с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать и я была привязана к столу в лаборатории Исцеления, — ярость. Ярость, которая сжигает так глубоко, что оставляет следы на моих костях, — ярость, которая заставляла меня бежать, не давала мне сломаться окончательно.

Я сгорала от нее так долго, что стала невосприимчива ко всему остальному. Но сейчас я не чувствую оцепенения.

Когда я смотрю в юное лицо Доусона, по моей коже словно пробегают электрические разряды. Когда дело доходит до борьбы или бегства, я всегда стараюсь выбирать последнее — я заставлю Доусона пожалеть, что он лишил меня этого выбора. Животное становится более опасным, когда его сажают в клетку и загоняют в угол.

– Свяжите ее, - приказывает Доусон. – Мы отведем ее обратно в Лощину, пока король не испортил все веселье.

– А как же сирена? - спрашивает девочка.

– Я думаю, мы лишили ее веселья, сородич. Оставь ее на пляже в знак нашей привязанности к нашему дорогому и достойному регенту.

Несмотря на насмешку, его слова наводят на мысль. Пляж.

"Мой пляж", - сказал король Нежить.

В лучшем случае, это отчаянная авантюра, но я ни за что не смогу отбиться от всех двадцати Бродяг. Хотя они кажутся детьми и слабыми, было бы глупо недооценивать их - каждый из них вооружен самым разным оружием, и они были достаточно сильны, чтобы поймать сирену, не утонув. Каждое молодое личико выглядит более диким, чем предыдущее, их глаза возбужденно блестят от перспективы поохотиться на меня.

Страдания сирены были мимолетным развлечением. И я - их следующий повод для веселья.

Моя единственная надежда - остаться в живых достаточно долго, чтобы добраться до пляжа, и молиться, чтобы то, что предупредило Нико о моем присутствии в ту первую ночь, помогло ему найти меня сейчас.

Дети бросаются вперед в потоке тел и клинков, их радостные крики разносятся по лесу. Я проскакиваю под Доусоном, на ходу подрезая ему лодыжки. Он с яростным воем бросается вперед, мой клинок лишь скользит по коже, когда он разворачивается, чтобы нанести ответный удар своим мечом. Но я уже на ногах и мчусь между деревьями.

Сердце бешено колотится в груди, прыгает и кренится, когда я останавливаюсь и петляю, едва избегая трех Бродяг, стоящих между мной и пляжем.

Они набрасываются на меня с бессвязным гоготом, один из них замахивается тем, что, как я смутно понимаю, является гребаным топором. Выровняв дыхание, я разворачиваю меч по дуге, и лезвие пронзает парню бок. Не дожидаясь, пока он упадет, я перепрыгиваю через заросли и прокладываю путь сквозь густые цветы. Стрелы пролетают у меня над головой, лепестки топчутся у меня под ногами, а горячая кровь приливает к ушам, когда я заставляю себя двигаться быстрее.

Маленькие огоньки, лениво плавающие в кронах деревьев, начинают опускаться роем, и меня охватывает новый ужас, когда они несутся на меня светящимся пятном. Возможно, я смогу обогнать Бродяг; у меня нет ни единого шанса против магических существ.

Когда мои ступни, наконец, оказываются на теплом песке, я чуть не вскрикиваю от облегчения. Но я только быстрее двигаю ногами, а жуткий гогот Бродяг становится все громче. Листва шуршит у меня за спиной, и мой желудок сжимается, когда я бегу по песку туда, где прибой набегает на берег.

Разворачиваясь с оружием в руке, я готовлюсь к тому, что Бродяги с восторженными криками полетят вниз по пляжу. Костер все еще горит в нескольких футах от песка, сирена рядом с ним теперь молчит. От вида кровавого месива вокруг нее на фоне естественной красоты лагуны у меня в животе все оседает, как лед, и я стараюсь не представлять, что со мной случится то же самое, если моя авантюра не оправдается.

Что, если король не знает, что я здесь? Или, что если он знает и не считает, что я стою таких усилий?

Холодная вода забрызгивает мои икры, когда я пригибаюсь, едва избегая еще трех стрел, просвистевших у меня над головой Хотя мое сердце бешено колотится о ребра, мое дыхание спокойное, я прячу все эмоции за стальной стеной гнева. Стена, которая защитила мое сердце и тело от того, чтобы они когда-либо снова испытали боль. Я не думаю, позволяя инстинктам управлять мной, направляя мои движения.

Останься в живых, пока король не найдет тебя. Выживи.

Я делала это так долго; умение выживать укоренилось в мне так же глубоко, как дыхание. Итак, я опускаю подбородок и бросаюсь в атаку.

Бродяги нападают на меня, как мощный ураган. Я быстро сбиваю двоих с ног, одного ударом по горлу, другого пинком в живот. Но появляются новые. Руки и ноги, клинки и стрелы. У меня вырывается отчаянный вздох, когда лезвие рассекает мой живот. Неглубоко, но достаточно, чтобы пошла кровь. Я продолжаю размахивать мечом, кружась, пригибаясь — погружаясь в танец смерти, который я так хорошо знаю.

Но даже когда я сражаюсь, когда я в ярости, я знаю, что их слишком много. Я использовал свой единственный шанс на победу, чтобы поставить на короля, и сделала неверную ставку. Теперь выхода нет.

Пятеро сгрудились у меня за спиной, и у меня на глазах выступили слезы, когда меня схватили за волосы и повалили на песок. Я пытаюсь вскочить на ноги, чтобы снова замахнуться, но еще один восхищенный возглас раздается надо мной, когда клинок выбивают из моей руки.

Страх начинает пульсировать на грани моей ярости, страх, от которого пахнет лабораторией. Это похоже на мучительный зуд, когда отрастает новая кожа после того, как кто-то содрал ее с моего тела. Меня не волнуют даже порталы и все, что угрожает королевству, — я не могу снова попасть в плен. Нельзя допустить, чтобы меня заперли и разобрали на части так, что мое тело перестало казаться моим собственным.

Отчаяние сжимает мои ребра, когда меня за волосы тащат по пляжу. Голова горит, боль только усиливается, когда я дико мотаю головой из стороны в сторону в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать в качестве оружия.

Ничего нет в пределах досягаемости.

Никто не услышал крики сирены. Никто не услышит и мои.

Горячие слезы наворачиваются на глаза, когда меня тащат к огню. Я быстро смаргиваю их, когда еще несколько рук хватают меня за запястья, выворачивают их над головой и связывают веревкой. Мои ноги разводят в стороны, хотя я брыкаюсь.

Звук ломающейся кости эхом разносится по хаосу, когда я вхожу в контакт, но криков боли не последовало. Только смех.

Он отдается в моей груди, как зияющая дыра. Пустота. Безнадёжность.

В тысячный раз в своей жизни я жалею, что не могу исчезнуть. Раствориться в песке, раствориться в воздухе. Стать бестелесной, чтобы никто и никогда больше не смог прикоснуться ко мне, никто не мог брать и отнимать, не заботясь о том, что я уже пуст.

– Что происходит?

Путы на моих лодыжках слегка ослабевают, когда Бродяги начинают кричать.

– Куда она делась?!

Я резко открываю глаза и вижу, что дети отчаянно бегают по песку. Некоторые бросаются обвинениями друг в друга, в то время как другие лихорадочно размахивают оружием в воздухе. Я не утруждаю себя размышлениями о том, что внезапно привлекло их внимание, и, воспользовавшись временным отвлечением, выпутываюсь из веревок, связывающих мои лодыжки.

Доусон стоит всего в нескольких дюймах от меня, его лицо смертельно спокойно, а глаза осматривают пляж. Я разбираюсь с веревками на своих запястьях, когда внезапно его смертоносный взгляд возвращается ко мне. Он без тени юмора прикусывает губу, и в его голосе слышится нервирующее безумие, когда он рычит:

– В какие игры ты играешь, любимая?

Остальные все еще бешено бегают вокруг, Доусон шагает вперед, упираясь ногами в мою талию. С этого ракурса он кажется нереально высоким, его лицо скрыто в тени, видны только белки глаз и зубы.

Я яростно извиваюсь, когда он поднимается по моему телу, и новый приступ ужаса поселяется глубоко в моей груди, когда я вынуждена смотреть на его ноги, на выпуклость в его штанах. И дальше, на его совершенно нечеловеческое лицо.

– Интересная штучка, не так ли?

Он склоняется надо мной, и я зажмуриваюсь, чтобы не видеть безумия в его глазах, чтобы не представлять, на что будет похоже это безумие, когда оно коснется моей кожи.

Доусон наклоняется ближе и шепчет:

– Твой страх такой милый. Не могу дождаться, когда вскрою тебя, малышка. Посмотрим, что за штука живет у тебя под кожей.

Его дыхание горячее и липкое на моей щеке.

– Почувствую, как течет твоя кровь. Жар твоего влагалища. Сломаю тебя так сильно, что ты будешь умолять открыть любой портал по моему желанию.

Его слова - последнее, что я слышу.

Неестественная тишина давит мне на уши, и на этот раз мой крик облегчения вырывается из самой глубины души, волна уязвимости, которую я редко позволяю себе испытывать. Земля под песком начинает дрожать. А может, это сам воздух вибрирует от силы. Сначала слегка. Затем яростно, словно земля раскалывается на части.

Когда я открываю глаза, мой ужас отступает, поскольку мир становится темным. Я не вижу ни Доусона, ни Бродяг, ни сирену.

Потому что король Нежить, воплощение кошмара, нашел меня.

Магия Нико ужаснула меня, когда спустилась над пляжем в мою первую ночь в Летуме. Тогда я не понимала ее: рябь смерти, разрушительные руины. Но теперь я вижу в его лентах то, чем они на самом деле являются: избавление.

Отсрочка, которая избавила меня от остального мира, которая оградила меня от жестокого хаоса на песке. Они струятся надо мной, вокруг меня, но никогда не касаются моей кожи, даже когда я тянусь к их уютной пустоте. Больше не слышно ни ужасного смеха, ни мучительных стенаний сирены. Не слышно даже потрескивания огня или тихих шагов по песку.

Только тишина — абсолютная тишина. И впервые с тех пор, как я увидела Бродяг, или, может быть, даже с тех пор, как я прибыла в Летум, мое сердцебиение замедляется. Кровь, бегущая по моим венам, успокаивается. Мое дыхание выравнивается, каждый мускул расслабляется, а тело расслабляется в успокаивающей тишине.

Темнота отступает так же быстро, как наступила. Шелестя, она распадается на отдельные ленты, пока воздух не рассеивается и не становится виден Нико, стоящий у костра.

По мне пробегает дрожь, когда я замечаю дикий огонь в его глазах, таких черных на фоне его бледной кожи. Некоторые из его лент обвиваются вокруг запястий и лодыжек, в то время как другие простираются вокруг него, словно нимб силы. Он выглядит невероятно бесчеловечно, прекрасное создание из фантазии и сказки. Если бы не быстрые движения его плеч, свидетельствующие о его напряжении, я бы почти поверила, что он мне приснился.

Песок вокруг него усеян телами Бродяг на разных стадиях разложения. Я смотрю на них всех, пытаясь осознать силу Нико. Одно мгновение — и этого было достаточно, чтобы он украл столько жизней и бросил их трупы как падаль.

Я должна бы ужасаться, когда этот черный взгляд устремляется на меня — от того, как он скользит по моей коже и проникает в кровь — от чистого обладания, которое раскрывается в бездонных глубинах. Но я не прячусь от этого. Вместо этого я позволяю ему смотреть на меня, позволяя ему взять от меня то, что ему нужно.

Я в порядке. Мне не больно. Ты можешь прийти в себя.

Я вижу, как он это делает. Его горло судорожно сжимается, когда он сглатывает, а ресницы несколько раз быстро моргают. Затем он подходит ко мне на нетвердых ногах и опускается на колени, чтобы развязать мои запястья. Меня окутывает его запах, что удивительно успокаивает, учитывая природу того, что он только что сделал. Сандаловое дерево и что-то свежее, напоминающее о напоминающее о зимнем воздухе.

Вблизи он выглядит еще бледнее, чем в отблесках костра, но при этом еще красивее. Его волосы растрепаны, завитки почти такие же темные, как его смерть. измождены, губы сжаты в хмурую гримасу. Он - воплощение мягкой красоты и острых углов, сочетающихся друг с другом, внешнее воплощение того, что живет внутри него.

Его пальцы в перчатках сильно дрожат, когда он проводит ими по внутренней стороне моих запястий, но он не обращает на это внимания, старательно распутывая узлы. Когда веревки спадают, кончики его пальцев задерживаются на волосок от того места, где путы ободрали мою кожу, ровно настолько, чтобы на какой-то безумный миг я подумала, что он нежно проведет ими по ожогам, чтобы унять их жжение. Вместо этого его ленты напрягаются, а руки сводит новая судорога.

Когда он замечает мой любопытный взгляд, он поднимается на ноги и засовывает руки в карманы, в то время как у меня в груди зарождается болезненное понимание.

Я уже много раз видела подобные спазмы. У жертв пыток.

Прежде чем я успеваю спросить, сирена издает необычную, скорбную ноту. У меня в груди все сжимается — вся ее боль, ужас и агония давят на мои легкие — и мое сердце сжимается от осознания того, что она все еще жива и страдает. Я в отчаянии перевожу взгляд на короля.

– Мы не можем оставить ее в таком состоянии...мы должны помочь ей!

Поднимаясь на ноги, я пытаюсь не обращать внимания на пустые глаза Бродяг и острый запах разложения, пока пробираюсь через тела. Пытаюсь не обращать внимания на то, какие они крошечные.

Король молча следует за мной, наблюдая, как я опускаюсь на колени рядом с сиреной. Ее уцелевший глаз находит мой, красивый аквамариновый на фоне красных лопнувших капилляров.

– Пожалуйста... прекрати мои страдания.

Эта просьба, произнесенная едва ли громче шепота, вызывает у меня в груди приступ тоски.

– Позволь мне отдохнуть в море.

В горле у меня комок эмоций. Она знает, что ее уже не спасти, можно только избавить ее от еще большего ужаса. И, боже, я понимаю, каким всепоглощающим может быть стремление к покою, когда все твое тело испытывает боль. На краткий миг меня охватывает что-то темное, но я не останавливаюсь, чтобы разобраться в этом. Вместо этого я смотрю на Нико.

– Дай ей покой.

Он совершенно неподвижен, если не считать судороги в пальцах и неестественного хриплого дыхания.

– Пожалуйста, - мягко пытаюсь я.

Я думала, что Нико безжалостен, но это было до того, как я ощутила всю глубину его магии; до того, как я почувствовала прикосновение его смерти. Кто-то убежал бы от неизбежности такого прикосновения, посчитал бы конечный конец жестоким, но я знаю, что сострадание дарует избавление от боли. И если король Нежить - смерть, это значит, что, несмотря на ужас, который он таит в себе, ему также присуще милосердие.

– Пожалуйста... помогите ей. Прекрати ее страдания.

Когда он смотрит на меня еще мгновение, я понимаю, что спазмы испытывают не только его пальцы. Его нижняя губа дрожит, мышцы челюсти сжимаются, а затем расслабляются, как будто он пытается сдержать стук зубов.

Но он поднимает руку в перчатке и осторожно разматывает ленточку со своего запястья. Она танцует в пространстве между нами, прежде чем мягко опуститься и погладить лоб сирены. Нежно, как рука матери к ребенку. Сирена закрывает глаза, и ее измученное тело расслабляется, ее последний вздох - тихий выдох облегчения, который эхом отзывается в моей душе.

Облегчение. То, чего у меня никогда не будет. И Нико—Нико - воплощение этого.

Я отбрасываю эти мысли, отворачиваюсь от него, чтобы поднять сирену. Подхватив ее под руки, я как можно нежнее подталкиваю ее к морю. Я сосредотачиваюсь на том, как горят мои мышцы, на том, чтобы выполнить ее последнюю просьбу, на задаче, которая не дает мне зациклиться, хотя бы на мгновение. На том, что случилось с Бродягами. На том, что происходило за годы до того, как я попала в Летум.

Вода прохладная, когда доходит до кончиков пальцев ног, но песок все еще теплый, когда мои ступни погружаются в него. Я замачиваю подол своего платья, заходя в лагуну так далеко, как только осмеливаюсь. Сейчас вода спокойна, яростные волны уступили место более мягким перекатам, которые помогают мне опустить сирену обратно в воду. Приветствую ее возвращение домой.

Когда я вглядываюсь вдаль, то вижу еще трех существ, покачивающихся на поверхности, их изумрудные волосы сверкают так же, как волны. Возможно, это ее сестры.

– Я надеюсь, ты обретешь покой, - шепчу я сирене, чувствуя тяжесть нашей невысказанной связи, возникшей в те последние несколько мгновений ужаса. А затем я сталкиваю ее в море. Когда мягкая волна уносит ее тело к семье, высокая, чистая нота эхом разносится по лагуне.

Прекрасная и завораживающая, она проникает сквозь мои ребра и сжимает сердце, словно многослойная мелодия - это водоворот, поднимающий с глубин то, что давно похоронено. Волна эмоций захлестывает меня, когда сирены исчезают под водой, и Летум снова погружается в тишину.

Судорожно сглотнув, я поворачиваюсь обратно к Нико, который все еще стоит на берегу. Выражение его лица не поддается расшифровке, и пока я пробираюсь через воду и возвращаюсь на песок, я готовлюсь к его ярости.

За то, что сбежала после того, как он предупредил меня не делать этого. За то, что бросилась прямо в опасные руки Бродяг. За то, что нашла время проявить милосердие к сирене, когда те немногие, кто избежал его гнева, могли вернуться в любой момент.

Но Нико не ругает меня.

Он неуверенно покачивается. Его тело сотрясают судороги. Его глаза закатываются.

И Король Нежить падает на землю.





Глава 16

Уилла

Холодный прибой плещется у моих лодыжек, а сердце бешено колотится в груди, когда я спешу к королю. Я не останавливаюсь, чтобы подумать, разумно ли прикасаться к человеку, в чьих руках сила смерти, мои ноги устремляются вперед, прежде чем разум успевает за мной уследить. Его длинные ноги подламываются, и он падает лицом в прибой. Я ныряю к нему, во рту у меня песок и соль, ноги скользят по илу.

Его шелковая рубашка пропиталась водой и скользит под моими пальцами, когда я хватаюсь за него, пытаясь перевернуть и не дать ему утонуть. Его ленты бешено кружатся в воздухе над нами обоими, а я кряхтю от напряжения, наваливаясь всем своим весом на его плечо. Его голова вяло покачивается, когда мне наконец удается перевернуть его на спину, отчего я отлетаю назад, спотыкаясь о подол своего богом забытого платья.

Я пробираюсь по песку на коленях обратно к нему, проверяя короля на признаки жизни. Его веки дико трепещут, а дыхание хоть и слабое и неровное, но все же есть. Он не мертв, и я не знаю, благословение это или проклятие.

Мои глаза обшаривают пляж, песок все еще усеян телами Бродяг. Я насчитала тринадцать, и хотя трудно сказать наверняка из-за раздутого состояния трупов, ни один из них не похож на Доусона. Я была так поглощена агонией сирены, что не подумала о том, куда он делся.

Я и так потратила слишком много времени впустую. Оставшиеся Бродяги могут вернуться с подкреплением в любой момент.

Нам нужно убираться с этого пляжа. Сейчас же.

Моя рука опускается на грудь короля. Хотя ленты больше не обвивают его, как толстые веревки, они заплетены вокруг его тела от горла до пят, и я не осмеливаюсь прикоснуться к ним. Они выглядят такими же ранеными, как и Нико, неподвижные и безжизненные, но глупо верить в их безвредность, когда я видела, что может сделать одно прикосновение.

Дыхание Нико прерывается, болезненный хрип вырывается из его бледных губ. Его веки начинают подергиваться, мышцы напрягаются, и у него начинаются судороги.

– Нико! - имя звучит как отчаянный вопль, мои руки трепещут над ним, прежде чем я снова прижимаю его к своей груди. Я не могу до него дотронуться - не так, чтобы его ленты расплелись. Он яростно клацает зубами, и из его горла вырывается стон боли, такой гортанный, что он отдается вибрацией у меня под ребрами, усиливая мою панику.

Доусон и Бродяги могут вернуться в любой момент, а Нико не в состоянии дать им отпор. У меня нет возможности связаться с Мариной или Сэмом, и я не знаю, кому еще можно доверять. А это значит, что мне нужно сделать то, что у меня получается лучше всего, — найти место, где можно скрыться. С последней жестокой дрожью тело Нико расслабляется. Его голова откидывается набок, слюна и черный песок прилипают к белоснежной коже.

Ужас от того, что меня найдут, заставляет меня снова протянуть руку; отчаяние заставляет меня нежно провести пальцем по ленте, прикрывающей его сердце, имитируя ласку. Хотя я на самом деле не прикасаюсь к ней — не могу прикоснуться, — она вибрирует под моими движениями, и воздух между нами наполняется энергией. Я продолжаю движение над остальными, проводя пальцем по воздуху над каждой лентой. Когда они все по очереди откликаются, я задаюсь вопросом, верен ли был мой прежний инстинкт: смерть, которой владеет Нико, каким-то образом обладает разумом.

Наклонив голову, я окидываю взглядом то место, где они лежали, защищая наиболее уязвимые части тела короля. Я предположила, что он призвал их к себе в качестве последнего барьера защиты, но, возможно... возможно, его смерть решила помочь ему.

Я продолжаю мягко водить пальцем по воздуху.

– Я не причиню ему вреда. Я хочу помочь, - шепчу я, и мой голос становится едва слышен. – Он не сможет защитить себя, если Доусон вернется.

Ленты замирают, словно загипнотизированные звуком моего голоса. Словно прислушиваясь к нему.

– Пожалуйста, - тихо умоляю я. – Он помог мне. Позволь мне помочь ему.

Когда ничего не происходит, я убираю руку со вздохом поражения, чувствуя себя глупо из-за того, что даже пыталась.

Отчаяние нависает надо мной нависшей тенью, когда лента, перевязанная на сердце короля, трепещет. Раз, два. Медленно каждая из атласных черных лент начинает колыхаться. Их едва уловимые движения постепенно становятся все более возбужденными, пока все они не начинают скользить по его телу, словно разъяренные змеи. Они скользят по коже Нико, сплетаясь так яростно, что становятся видны замысловатые швы его одежды и татуировки, спиралью поднимающиеся по шее.

Затем ленты, как одна, взмывают в воздух, хлопая крыльями и зависая над Нико, словно рой темных бабочек. В звездном свете они выглядят потрясающе смертоносными и, кажется, притягивают все краски окружающего мира в свои бездонные глубины. Содрогнувшись в последний раз, они падают на землю рядом со мной безвольной кучкой и замирают. Как будто чего-то ждут.

Я несколько долгих мгновений смотрю на шелковистую кучку, едва осмеливаясь поверить, что не только разговаривала с самой смертью, но и убедила ее помочь мне. Ледяной ветер свистит вдоль берега, отвлекая меня от благоговейного трепета и возвращая к текущей задаче. Я перебираю сгнившие трупы Бродяг, быстро обшаривая песок в поисках припасов. Я нахожу свой меч, а также набор ножей, которые прячу в карманах плаща, и флягу с водой, которую вешаю на шею.

Затем я подхватываю Нико под мышки и начинаю вытаскивать его на пляж.

Ветер снова со свистом проносится над лагуной, осыпая мое лицо песком и прилипая к промокшей ткани платья на ногах. Мурашки, не имеющие ничего общего с холодом, поднимаются по моим рукам, когда я вспоминаю слова Сэма о разговаривающем ветре. Если он каким-то образом расскажет Доусону и остальным Бродягам о состоянии Нико, нам обоим конец.

Ленты короля спутались в нескольких шагах позади нас, пока я борюсь с его бесчувственным телом, безуспешно пытаясь тащить быстрее. Хотя он и выглядит стройным, на самом деле он невероятно высок, и каждая его клеточка тела покрыта рельефными мышцами. Перенести его даже на несколько футов - изнурительная работа, и я быстро понимаю, что мы никогда не доберемся до кареты.

Я опускаю Нико обратно на землю и упираюсь руками в колени, пытаясь отдышаться и собраться с мыслями. С несчастным видом оглядывая лагуну, я не нахожу никакого укрытия. Острые скалы окружают и пляж, и воду защитным ореолом, и все они такие крутые, что ни на одну из них невозможно взобраться. Даже если и возможно, я бы ни за что на свете не смогла затащить Нико туда.

Ветер завывает в лесу, и хотя его песня не проникает мне в душу, как у сирены, от нее не становится холоднее. Ветви и листья шелестят в кронах деревьев, и этот беспокойный звук вторит моим собственным беспокойным мыслям, пока я вглядываюсь в темные просветы между деревьями. Крошечные огоньки подмигивают и мерцают, и хотя некоторые из них развеваются на ветру, ни один не покидает укрытия в лесу. Раньше я считала их прекрасными наблюдателями, но после событий этого вечера их тишина больше не кажется уютной. Она кажется зловещей.

Что, если я отведу Нико в лес и эти огни выдадут наше местоположение Бродягам? Что, если ветер уже разнес весть о падении короля? Что, если я так долго буду стоять здесь в нерешительности и на меня нападет еще один из моих ночных кошмаров?

Безнадежность начинает давить на мои плечи. Отказываясь признавать это, я выпрямляюсь и решительно отбрасываю её. Я резко вздыхаю и с вновь обретенной решимостью смотрю на ленты.

– Куда мне идти? - спрашиваю я. – Помогите мне спрятать его.

Они возбужденно вздрагивают в ответ и начинают медленно выпутываться из своей спутанной массы. Одна из них уверенно скользит по песку, ее шелковистая длина указывает мне на северную сторону пляжа.

С напряженным стоном я беру Нико обратно под руки, с сомнением следя за лентой. Я все еще не уверен, что они меня понимают, но надеюсь, что они хотя бы осознают, в какой опасности находится их хозяин. Ко мне присоединяются другие, кружась у моих ног. Хотя они не прикасаются ко мне, их присутствие служит ободрением, когда мое дыхание начинает неловко учащаться в груди.

Мы оба скользкие от морских брызг и покрытые песком, но я не решаюсь остановиться передохнуть. Где-то в тени виднеется маниакальный блеск глаз Доусона. Порочная улыбка застыла на его лице.

Эта мысль заставляет меня крепче сжать Нико и тащить быстрее. Его рот приоткрылся, руки тяжело повисли по бокам, но сердцебиение бьется достаточно ровно, когда я тащу его по песку. Мои руки, спина и ноги горят, но я продолжаю двигаться, подгоняемая нетерпеливым вращением его лент смерти вокруг меня и многократным бормотанием чего-то вроде "Тяжелый гребаный ублюдок" и "Двигайся, бесполезный мудак". Ругань в адрес Нико не делает его легче, но это помогает мне не обращать внимания на свою усталость.

Когда мы добираемся до самого высокого каменного шпиля, я в замешательстве смотрю на него. Ленты обвиваются вокруг моих ног, подталкивая меня вперед, пока я не понимаю, что они ведут меня не вверх, а в обход. В саму лагуну.

Тяжело дыша, я неуверенно вглядываюсь в темную воду. Она настолько неподвижна, что можно подумать, будто вода стеклянная, но я помню, что таит в себе бурлящая бездна под поверхностью. В первый раз я едва выбралась; как я собираюсь это сделать, держа на руках мужчину без сознания?

Ленты вздрагивают и дергаются, явно взволнованные тем, что я остановилась.

С недоверчивым вздохом я тащу Нико в полосу прибоя. Если придется выбирать между утоплением и спасением — я рискну утонуть. Возможно, сирены сжалятся над нами обоими, потому что мы вернули их свою сестру домой.

Волны мягко бьются о черную скалу в гипнотическом ритме, когда я захожу в воду по пояс. От холода у меня перехватывает дыхание, пока я изо всех сил пытаюсь удержать лицо Нико над поверхностью.

Через мгновение ледяной шок сменяется болезненным оцепенением, и, поскольку вода облегчает вес Нико, я могу двигаться по дорожке из лент гораздо быстрее, чем на пляже. К моему облегчению, они не ведут меня в центр звездной лагуны. Они держатся поближе к краю шпилей, их шелковистые очертания почти незаметны на фоне темной скалы. Только отсутствие звездного света на их шелковистой длине не дает мне окончательно потерять их из виду, когда они огибают основание скалистого выступа.

Мои ноги скользят по илистому дну лагуны, и мы с королем едва не погружаемся в воду. Поднявшись на ноги, я огибаю возвышающийся шпиль и чуть не вскрикиваю от облегчения при виде того, что обнаруживаю.

Ленты Нико привели меня к пещере. Она идеально скрыта тенями самой лагуны и, возможно, видна только во время отлива.

– Я готова расцеловать вас! - говорю я лентам, уже не заботясь о том, как нелепо разговаривать с полосками смерти. – Это прекрасно.

Они вибрируют, как я понимаю, в знак удовлетворения, а затем разворачиваются и уходят в устье пещеры. Вода шлепается о черную скалу, обдавая ее солью. У меня совсем онемели пальцы на ногах, когда я упираюсь ногами в край и подтягиваю Нико наверх, осыпая его новыми ругательствами. Тяжело дыша, я дюйм за дюймом вытаскиваю его из воды, бесцеремонно опуская на землю, чтобы отдышаться.

Ленты Нико скользят по щекам и трепещут на шее, ясно показывая их беспокойство о его состоянии. Это усиливает мое собственное беспокойство, порождая панику, которую я загнал в глубины себя, чтобы продержаться так долго. Но теперь, запертая в странной пещере в странном мире, она грозит захлестнуть меня, как ледяной потоп.

Прерывисто вздохнув, я отворачиваюсь от лагуны. Потолок и стены пещеры покрыты тем же биолюминесцентным мхом, который растет на деревьях в лесу, и волшебный свет окрашивает все в мерцающие оттенки синего. Во влажном воздухе порхают мотыльки, их узорчатые крылышки переливаются в темноте белым светом.

Ленты взмывают в воздух, образуя узкую дорожку, которая вьется вдоль одной из стен. Они изгибаются все глубже в недра пещеры, прежде чем исчезнуть за поворотом. Только один медлит, бешено извиваясь над моей головой, показывая, что я должна продолжать идти.

Внутри мы будем в большей безопасности, но если начнется прилив, мы останемся в ловушке бог знает на сколько.

От этой мысли волна кислоты подкатывает к горлу и скапливается во рту. От мысли о том, что я в заточении, что я в ловушке, из которой нет выхода, моя кожа становится слишком тугой для моих костей. Я смотрю на Нико, и сухожилия на его шее снова натягиваются; так сильно, что я боюсь, что они могут лопнуть. В уголках его рта капельки слюны, а голова дергается, когда его тело сотрясает очередная судорога.

Я не знаю, что случилось — как он ранен или как это исправить, — но что бы это ни было, это случилось потому, что он пришел спасти меня. Я всегда была одинока в своем выживании. С детства я остро осознавала, что никто не придет мне на помощь. Но Нико пришел за мной, и это что-то значит; что-то, что смягчает остроту моей ненависти, даже если я бы хотела, чтобы этого не было.

Я со стоном поднимаю его, чувствуя, как что-то наполняется в моей груди. Это не мягкость сочувствия или нежность беспокойства. Это горячее и мощное чувство, похожее на вспышку огня. Я не придаю этому значения. Просто использую эту силу, чтобы подтащить Нико к скользкому краю скалы туда, где исчезли его ленточки.

– Бесполезный, - мощный рывок. – Высокомерный, - и еще один раз. – Его Величество Разложение и снобизм, - последний рывок отправляет меня на задницу. Нико выскальзывает из моих онемевших пальцев, и я вздрагиваю, когда его голова ударяется о камень.

– Вот тебе и королевская заноза в заднице, даже находясь без сознания, - выдавливаю я, осторожно поднимаясь на ноги. Все мое тело болит, в горле пересохло, но я на мгновение забываю обо всем, включая пульсирующий копчик, когда смотрю на просторы пещеры.

Снаружи пещера казалась маленькой, а высота входа едва позволяла взрослому мужчине выпрямиться во весь рост. Даже сам каменный шпиль казался недостаточно большим, чтобы вместить всю ширину пещеры, в которой я сейчас стою, по крайней мере, вдвое больше тронного зала в Лунаэдоне. Потолок возвышается надо мной так высоко, что мох кажется отдельными звездами, сверкающими в ночном небе. Стены выполнены из сияющего обсидиана и изгибаются, образуя широкий выступ, который опоясывает всю скалу.

Уступ спускается в большой бассейн, который, должно быть, наполняется водой во время прилива, поскольку его дно покрыто илом. А посреди всего этого гордо возвышается самая необычная вещь:

Корабль.

Это самый величественный корабль, который я когда-либо видела, его красота намного превосходит все те, что я видела мельком в городской гавани. Хотя корабль никак не мог заплыть в пещеру, его блестящий черный корпус находится в идеальном состоянии, как будто его отполировали сегодня утром, и он готов отправиться в плавание по сухой скале. С одной из верхних палуб тянется трап, а величественные мачты устремляются к сверкающему потолку, темное дерево поблескивает в необычном голубом свете. Хотя ветра нет, черные паруса мягко колышутся в тишине пещеры.

Это что, еще одна уловка острова?

Я часто моргаю, как будто это движение поможет мне избавиться от корабля и любых затянувшихся галлюцинаций. Но, как бы я ни щурилась, корабль остается на месте. Пустой, неподвижный.

Чем дольше я смотрю, тем более опустошенной себя чувствую. Как будто пустой фасад корабля отзывается эхом в моем сердце. Что-то настолько прекрасное не должно гнить под землей. Не тогда, когда оно было построено для свободы.

Не знаю, как долго я смотрела на это, когда Нико снова зашевелился, выводя меня из оцепенения. Мое сердце подскакивает к горлу, когда я поворачиваюсь и быстро опускаюсь на колени рядом с ним. Его тело дергается, мышцы то напрягаются, то расслабляются. Его зубы клацают друг о друга, этот звук болезненный и резкий. Его ленты сбились в кучу у его головы, и хотя я чувствую на себе их внимание, они не делают ни единого движения, чтобы помешать мне протянуть руку и осторожно положить ладонь ему на грудь.

Я ожидала, что он будет холодным - может быть, из-за его магии или запаха зимы, который исходит от него, - но от его одежды исходит тепло. Это ведь хороший знак, верно? Или, может быть, это означает, что у него жар?

Его сердце бешено колотится под толстой пропитанной водой тканью жилета. Я осматриваю его так быстро, как только могу, в поисках каких-либо признаков травм. Там, где его голова ударилась о камень, быстро распухает шишка, но больше я ничего не нахожу. Ни крови, ни разрывов на ткани его одежды, если не считать царапин от того, что его волокли сюда.

Груда лент подергивается в такт его спазмам, и мне приходит в голову, что все, что с ним происходит, влияет и на них. А значит, что бы с ним ни было, это, скорее всего, что-то магическое. Что-то, чего я не понимаю.

Меня охватывает разочарование, даже когда приступ прекращается. Я никогда не была терпеливым человеком — всегда предпочитала что-то делать, что угодно, а не ждать в бездействии. Застой всегда ощущался как смерть. Как будто в тот момент, когда я перестану двигаться, я навсегда застыну на месте.

– Полагаю, у вас нет никаких идей? - Спрашиваю я у лент, на самом деле не ожидая ответа. Но по какой-то причине, разговаривая с ними, я чувствую себя менее одинокой, даже в неземном свете этой пещеры, в чужом мире. Что абсолютно абсурдно. Смерть должна быть самой одинокой вещью в мире, но что-то в том, как Нико реагирует на меня, странно успокаивает.

Он слегка шевелится в ответ на мой вопрос или, возможно, просто на звук моего голоса.

– Может, костер?

Я предлагаю действовать осторожно, осматривая пещеру. Здесь теплее, чем было у входа в пещеру, но воздух по-прежнему заметно холоднее. Ленты смерти шевелятся чуть сильнее, что я расцениваю как их согласие.

Мне не нравится идея оставлять Нико одного, но, похоже, единственными признаками жизни здесь являемся мы и мотыльки. Я решаю отнестись к состоянию Нико так же, как к любому другому приступу, магическому или нет. А это значит, что ему нужен покой, тепло и жидкость.

Сбросив мантию, я накрываю его тело. Ткань почти насквозь промокла, и она слишком короткая, так что его ноги торчат из-под нее, но пока сойдет. Затем я принялась за поиски растопки для костра.

Отец научил меня навыкам выживания, и я стремилась учиться, поскольку уроки всегда были замаскированы под развлечение. Поход под звездами, рыбалка на рассвете. Никто из нас не знал, что позже мне придется использовать эти навыки, чтобы на самом деле выжить, чтобы не попасть в сети, когда я сброшу одну личность и обрету другую. Вечно бежать от мира, который хочет лишить меня всего, чем я являюсь.

Отбросив эти мысли в сторону, я осторожно спускаюсь по крутым бортам бассейна. В тени корабля у меня под ребрами снова возникает чувство тоски. На борту нет названия, но, тем не менее, я чувствую необъяснимое родство с кораблем-призраком. Запертый в месте, для которого он никогда не предназначался.

Я исследую все дно пещеры и не нахожу ничего, что можно было бы сжечь. Кроме того, у меня нет источника искры. На мгновение я подумываю о том, чтобы подняться по настилу на верхнюю палубу корабля, но что-то удерживает меня от этого. Будто потревожить его - значит пробудить нечто, с чем я не уверен, что хочу столкнуться.

Я снова взбираюсь по наклонной скале и чуть не падаю вниз, когда преодолеваю край и сталкиваюсь лицом к лицу с парой бездонных обсидиановых глаз.

Его величество проснулся.

Король по-прежнему растянулся на скале, его длинные ноги вытянуты под странными углами из-за судорог, но голова повернута в ту сторону, где я цепляюсь за выступ. Его ресницы дико трепещут, когда он безуспешно пытается сфокусировать взгляд на моем лице.

Сердцебиение в груди учащается и я переползаю через край. Медленно поднимаюсь на ноги, настороженно следя за взглядом Нико.

Я видела, на что способен король в гневе, но кто знает, на что он способен, когда он уязвим и испытывает боль.

Его взгляд становится острее, он впивается в мое лицо с непонятной мне интенсивностью. Я изо всех сил сопротивляюсь, как будто, если я этого не сделаю, оно проникнет мне под кожу и застрянет там навсегда.

Но Нико говорит только:

– Воды.

Я вздрагиваю при звуке его голоса — от того, как обычно ровный тембр, манящий ровностью интонации, сейчас напряжен и слаб. Я подбираюсь к тому месту, где уронила флягу. Когда я поворачиваюсь к нему, Нико снова зажмуривает глаза, пытаясь сглотнуть, его горло сжимается так, словно даже это маленькое действие причиняет невыносимую боль.

Неловко сжимая флягу, я размышляю, сунуть ли ее ему в руки или как-то помочь ему выпить. Я никогда не играла роль няньки ни для кого, кроме себя, и, поскольку это мой единственный пациент, могу с уверенностью сказать, что веду себя совершенно дерьмово.

Но тут глаза Нико открываются, и он протягивает руку в перчатке за водой, избавляя меня от необходимости притворяться, что я знаю, как о ком-то заботиться. Не потрудившись сесть, он делает несколько осторожных глотков, а затем отдает ее мне. Его пальцы сводит судорогой, и он стискивает зубы, когда вода попадает на наши руки.

Его глаза снова закрываются, и он молчит так долго, что я уверена, он снова заснул. Как только я расслабляюсь, радуясь, что избежала, несомненно, неприятного разговора, он хрипло спрашивает:

– Что случилось?

– Ты... ты упал в обморок. На пляже... после... ну, после всего.

Я сцепляю руки перед собой, раздумывая, как много еще сказать. Наверное, неразумно напоминать ему, что единственной причиной, по которой мы оказались на пляже, было то, что я не прислушалась к его предупреждениям об опасностях Летума.

– Некоторые Бродяги сбежали, и я не хотела, чтобы они вернулись и нашли нас.

Я пожимаю плечами с непринужденностью, которой не чувствую.

– Что ж... Я затащила тебя в эту пещеру.

Нико несколько долгих мгновений смотрит в потолок, затем снова склоняет голову набок. На его лице отражается неудержимая ярость, когда его взгляд находит тень корабельной мачты. Она исчезает так же быстро, как и появилась, и он издает резкий скребущий звук, который можно было бы назвать смехом.

– Как бы далеко я ни заходил, я всегда оказываюсь в Пасти Крокодила.

Я хмурю брови, неуверенно глядя на него.

– Здесь водятся... крокодилы?

Это не удивило бы меня, учитывая все остальное, с чем я уже столкнулась в Летуме. Но меня терзает другое беспокойство, не имеющее ничего общего с гигантскими рептилиями. Беспокойство, что напряжение, через которое Нико прошел сегодня, нанесло ему непоправимый вред; что он не может ясно мыслить.

С огромным усилием Нико отворачивается от корабля, его глаза снова встречаются с моими. Его обычно красивое лицо побледнело и осунулось.

– Не волнуйся, дорогая, - хрипло смеется он. – Пещера - это пасть крокодила.

Я следую за его взглядом и вижу черные сталактиты, свисающие с потолка. Они пугающе похожи на зубы, поблескивающие в голубом свете, как пасть древнего зверя, с которой капает кровь.

Нико снова закрывает глаза.

– Он съел тот корабль. Очень давно.

Он кашляет, и у меня сжимается грудь, когда он мечтательно продолжает: – Он съел само время.

Его голос звучит так невыносимо печально, так непохоже на высокомерного, жестокого короля, каким он обычно является, что на какой-то абсурдный момент мне отчаянно хочется протянуть руку и прикоснуться к нему. Чтобы успокоить себя, слушая ровное биение его сердца. Чтобы успокоить его.

– Я... я сделала что-то не так, притащив тебя сюда?

– Нет, Уилла. Ты все сделала правильно.

На этот раз его глаза закрываются, но больше не открываются. Его дыхание прерывается, и мое беспокойство растет, когда я наблюдаю за этим. Как будто, если я отведу взгляд, даже на мгновение, дыхание полностью остановится.

– Ты будешь в порядке? - спрашиваю я тихим голосом.

На губах Нико появляется тень улыбки.

– Кто-нибудь из нас будет?





Глава 17

Уилла

Нико проспал несколько часов.

К счастью, у него больше не было судорог, но его сон не был спокойным. На лбу у него выступили капельки пота, и я провожу гораздо больше времени, чем хотела бы признать, наблюдая за его судорожно сжимающимися пальцами и размышляя, стоит ли протянуть руку и взять их. Размышляя, принесет ли это ему облегчение или причинит боль. В конце концов, страх заставляет меня держать руки на коленях.

Хотя я стараюсь не задумываться, чего именно я боюсь.

Его.

Но это не его. Не совсем. Если бы я действительно боялась того, что Нико сделает со мной, когда проснется, меня бы уже здесь не было. И все же что-то не давало мне оторваться от него, я следила за ритмом его дыхания, за бледностью его кожи, даже когда прилив медленно нарастал, фактически отрезая нас от внешнего мира.

В глубине пещеры время течет странно. Мерцающие огни никогда не меняются, и единственным признаком того, что проходят минуты, является медленный подъем уровня воды. Она мягко бьется о киль корабля, звук такой ритмичный, что напоминает секундную стрелку на часах. Усталость проникает в меня, когда я слушаю тихое тиканье, и через некоторое время я откидываю голову на изогнутую каменную стену и закрываю глаза.

Я не знаю, как долго я спала, когда меня разбудило шуршание лент Нико. Мои глаза распахиваются, рука инстинктивно тянется к мечу, но ленты не обращают на меня внимания. Они возбужденно извиваются, кружась в воздухе, пока их король медленно принимает сидячее положение. Его волосы взъерошены, шелковая рубашка натянута после сна, на мышцах груди выступает пот. Пока он яростно трет глаза и лоб, словно это поможет прогнать воспоминания о последних нескольких часах, я пользуюсь моментом, чтобы насладиться его беспорядком.

С того момента, как мы познакомились, все в Нико было безупречным, словно острое лезвие ножа. Его неряшливость сейчас странно очаровывает — редкий секрет.

Когда он, наконец, убирает руки от лица, он поворачивается и смотрит на корабль-призрак. Прилив сейчас выше, чем когда я засыпала, и вода теперь почти полностью покрывает киль, подбираясь к корпусу. Темная тень эмоций пробегает по лицу короля, когда он любуется величественными линиями судна, выражение его лица одновременно изменчивое и откровенное.

Именно последнее заставляет меня прочистить горло, чтобы напомнить ему о своем присутствии. Какие бы чувства Нико ни испытывал по поводу этой пещеры и корабля, они не предназначены мне.

Он почти неохотно отводит взгляд. И когда он смотрит на меня, в нем нет той уязвимости, которая была в нем прошлой ночью. В нем нет ничего мягкого. Его губы кривятся, и в бесконечных черных впадинах вспыхивает та безудержная напряженность, которая говорит о жестокости и боли. Одержимости и дикой необузданности.

Воздух между нами становится плотным. Его глаза сужаются, когда он с хищной сосредоточенностью наблюдает за тем, как я медленно сглатываю.

Но он не делает ни единого движения в мою сторону. Только замечает ровным тоном:

– Ты не перерезала мне горло, пока я спал.

Я тут же хмурюсь, и какая-то смутная часть меня удивляется, насколько искусно он умеет просеивать все мои достоинства, чтобы выявить самые черные стороны. Не то чтобы их трудно было найти, но Нико, похоже, совершенно не интересует тот факт, что я спасла его задницу, или то, что я провела полночи, беспокоясь о том, какая магическая болезнь его мучает.

Я не ожидала, что он упадет на колени в знак благодарности, но признание было бы неплохо.

– У меня нет подходящего оружия для убийства демонов, - беспечно отвечаю я. – А с моим везением у тебя наверняка вырастут еще две головы, если я попытаюсь снять твою.

На губах Нико появляется намек на улыбку, когда он смотрит на меня, но когда его взгляд возвращается к кораблю, все следы юмора исчезают. Внезапно он поджимает под себя ноги, вставая так быстро, что его ноги, ослабленные приступами, почти подгибаются. Его тело раскачивается в опасной близости от края наклонной стены, и я инстинктивно вскакиваю на ноги и подныриваю под его руку.

Мое тело прижимается к боку его гораздо более крупного тела, а рука ложится ему на поясницу, поддерживая его, прежде чем мы оба свалимся вглубь пещеры.

Это неправильный поступок.

Ноздри Нико раздуваются от ярости, и он отшатывается от меня с сердитым шипением на губах.

– Не трогай меня, - выплевывает он, и его слова звучат как удар в грудь. Удар, который мгновенно воспламенил все, что я подавляла в себе последние часы. Страх, беспокойство. Все это взрывается, его жестокость - искра, подожженная в моем сердце.

– О, простите, Ваша Светлость! - возмущенно восклицаю я, швыряя флягу ему в грудь. Он ловко выхватывает ее из воздуха, а я продолжаю:

– В следующий раз я просто оставлю тебя гнить на пляже, а не буду убиваться, таща твою гигантскую задницу сюда.

Нико бледнеет, но его гнев не утихает, пока он наблюдает за мной. Кажется, он только разгорается, подпитывая мой собственный багровый жар.

– Я прошу прощения, о Святейший из Гнили, ваше гнилое Высочество! Как смеет крестьянка думать о том, чтобы наложить на вас свои недостойные руки, чтобы спасти вашу жизнь...

– Спасать не пришлось бы, если бы ты не подвергла опасности всех нас, покинув дворец, - процедил он сквозь зубы.

Я смотрю на него мертвым взглядом, сразу же загоняя весь свой гнев, свой страх, свое беспокойство за стальную стену, как я всегда делаю. Вглубь, туда, где эти эмоции не достанут. Где не смогут коснуться меня. Знакомое ледяное оцепенение разливается по моей коже.

– Ты Король Смерти. Кто бы не пытался сбежать от тебя?

Он едва заметно вздрагивает. Долгое моргание, едва заметное движение челюсти. Но я достаточно натренирована в причинении боли другим, в отталкивании их, чтобы увидеть, как глубоко я его ранила. И хотя часть меня стыдится, другая часть торжествует победу.

Потому что даже могущественного Короля-Нежить можно задеть. И есть сила в том, чтобы быть той, кто это сделал.

Нико сглатывает, впиваясь зубами в нижнюю губу, и яростно смотрит на меня. Но, к моему удивлению, он не наносит ответного удара. Он видел меня достаточно, чтобы наносить удары и наносить их по-настоящему. Он был слишком наблюдателен с момента нашей встречи, и я вдруг понимаю, что именно поэтому я его боюсь. Не его жестоких слов, не его вспыльчивого характера, не его лент разложения. Дело в том, что ему понадобилось всего несколько мгновений знакомства со мной, чтобы содрать все мои тщательно выстроенные слои, вплоть до самых уязвимых частей меня самой.

Тех частей, которые я не хочу признавать.

Это делает его гораздо большей угрозой, чем его неестественная магия.

– Тебе было больно?

Я моргаю. Вопрос звучит отрывисто, как будто он вырывается из его горла неохотно, но его глаза горят, когда он продолжает изучать меня, отмечая особенности моей кожи, едва заметные движения моих конечностей.

Я понимаю, он осматривает меня. Я не уклоняюсь от его взгляда, хотя все мои инстинкты побуждают меня к этому. Раствориться в ничто, исчезнуть, прежде чем он узнает что-нибудь еще.

Нико принимает мое молчание за замешательство и поясняет:

– До того, как я прибыл. Они причинили тебе боль?

– Я...

– Этот кусок дерьма Доусон хоть пальцем тебя тронул?

Каждое слово - смертельный удар хлыста в прохладном воздухе. Жестокость этого должна была пробрать меня до костей, но вместо этого что-то во мне согревается.

– Нет… Нет, я просто...

Я подыскиваю подходящее слово. В ужасе. В ярости. Смущена.

– Потрясена.

Это неудачный способ описать все, что произошло, и, судя по его проницательному взгляду, Нико это понимает.

– Я не...

Он замолкает, тяжело вздыхая и проводя пальцами по своим и без того растрепанным волосам.

– Я думал, что опоздал, Уилла. Что пришел только для того, чтобы найти тебя разрезанной на части.

Его взгляд маниакально блуждает по мне, словно он все еще не до конца верит, что я не разорвана на части.

Что-то незнакомое и теплое пронзает меня насквозь; я начинаю говорить, даже не успев обдумать слова.

– Я в порядке, правда.

Король, похоже, хочет возразить, но через мгновение кивает.

– Нам придется подождать, пока отступит прилив. Тогда я смогу послать за каретой. Он морщится, его ноги все еще дрожат, когда он проверяет уровень воды у скалы.

– Мы пробудем здесь какое-то время.

Я прерывисто вздыхаю, пытаясь не обращать внимания на то, как его слова выбили меня из колеи. То, как сильно он беспокоится, как велика его паника, все еще отдается у меня в груди. "Я думал, что опоздал, Уилла".

Похоронила звук своего имени в этом тягучем акценте и заставила себя сосредоточиться на том, что мне подвластно: на знаниях. Я не хочу больше оставаться в неведении.

– Если Летум — это Нетландия, значит, Бродяги — это Потерянные мальчики?

Нико скрежещет зубами, пристально глядя на меня, но, похоже, не собирается отвечать. Я продолжаю, и все мысли, которые я подавляла последние несколько часов, вырываются на поверхность.

– Почему их было так много? И что— что случилось, что сделало их такими?

Крики сирены эхом отдаются в моей голове, ее отчаянный ужас, когда они пугали и пытали ее. Я все еще чувствую прикосновение их жадных рук к своей коже, отзвук ужасных слов, произносимых молодыми голосами. Тошнота скручивает мой желудок, а по рукам пробегают мурашки, когда я вспоминаю, как Доусон стоял надо мной. Как будто я принадлежала ему.

Нико делает плавный шаг вперед, поднимает мою мантию с пола пещеры, и накидывает мне на плечи. Влажная ткань не очень-то согревает меня, но все равно успокаивает нервы. Он жестом приглашает меня сесть, и я ошеломленно делаю, как он просит. Адреналин последних нескольких дней резко улетучился, оставив меня барахтаться под волной шока.

На мгновение мне хочется рассмеяться. Захихикать так дико, что живот заболел от нелепости всей моей ситуации.

Король сидит напротив меня, скрестив свои длинные ноги в совершенно не королевской манере. Это гораздо более непринужденно, чем я привыкла от него ожидать, слишком по-человечески. Я отворачиваюсь, хотя и чувствую на себе давление его взгляда. Наблюдая, как я пытаюсь подавить нахлынувшие эмоции, перебираю их, пока не нахожу самую осязаемую из них, за которую можно ухватиться. Гнев.

– Что, черт возьми, с тобой там произошло? - требую я. – Ты заболел или что-то в этом роде? Умираешь? Разлагаешься изнутри?

Нико сухо смеется.

– Твоя забота трогает меня.

Я свирепо смотрю на него.

– Если они вернутся и найдут нас здесь, я не смогу отбиться от них в одиночку.

– Не найдут.

Его взгляд темнеет, когда он обводит пещеру взглядом.

– Ты нашла единственное место на острове, кроме Лунаэдона, куда Бродяги не смеют заходить.

Я едва улавливаю смысл его слов. С трудом осознаю, что каким-то образом его ленты смерти привели меня в безопасное место; что я могу позволить себе дышать, хотя бы на мгновение, не опасаясь за наши жизни. Потому что теперь, когда я начала говорить, вопросы, душевная травма, ужас — все это хлынуло из меня, как прорванная плотина.

– Боже, они были всего лишь детьми. Дети - это нечто особенное в моем мире, такая редкость! Как... как могло что-то настолько чудесное и невинное превратиться в такое? Они мучили сирену не потому, что чего-то хотели... они делали это, потому что им было весело.

У меня в горле пересыхает.

– Это было так ужасно, так...

Я замолкаю, моя истерика нарастает, и мир сужается вокруг меня.

– Как они узнали, кто я? Откуда вы все знаете, кто я?!

Я вскакиваю на ноги, засовываю руки в карманы платья и начинаю лихорадочно расхаживать по комнате, пытаясь унять нарастающую панику. Тревога сжимает мои ребра все сильнее и сильнее, пока каждый вдох не становится резким и болезненным. Мой голос повышается на октаву, звуча непривычно для моих собственных ушей.

– Почему здесь всегда ночь? И как, черт возьми, могут быть приливы, если у вас даже луны нет?!

Король лишь приподнимает бровь в ответ на мою вспышку.

– Ну, Уилла, я даже не знаю, с чего начать, чтобы удовлетворить твое любопытство. Может быть, показать тебе график изменения приливов и отливов?

Я смотрю на него, прищурившись.

– Может, начнешь с правды, Нико?

Король замирает, и я с неловкостью осознаю, что он впервые слышит, как я называю его по имени. Я, должно быть, произносила уже тысячу раз, пока тащила его сюда, обычно сопровождая это красочными ругательствами, но никогда, когда он был в сознании. Интересно, поправит ли он меня - или проткнет своими лентами за неуважение обращаться к нему иначе, чем по королевскому титулу?

Но он только смотрит на меня непроницаемым взглядом, прежде чем прочистить горло и поправить рубашку.

– Я сказал тебе правду, - бросает он вызов, его взгляд становится суровым, - и ты сбежала. Не слишком обнадеживающая рекомендация для меня рассказывать тебе большее.

Комок стыда и ярости застревает у меня в горле. Смерть Нико поднимается с места, где они свалены на полу, и обхватывает его запястья и туловище, словно цепями. Он хмурится, но не сводит с меня взгляда, даже когда я съеживаюсь.

– Вот что ты делаешь, не так ли, Дорогуша? Убегаешь, как только от тебя чего-нибудь требуют? Бросаешь всех на произвол судьбы?

Он прищуривается.

– Ты бросила Марину, чтобы самой совершить побег, и я готов поспорить, что ты не позволяла себе и секунды подумать об этом.

Ужас и чувство вины так бурлят у меня в животе, что я уверена, меня вырвет.

– Ты ведь не причинил ей вреда? Она ни в чем не виновата! Я заставила ее помочь мне!

Король полностью игнорирует вопрос, вместо этого склоняет голову набок в откровенной оценке.

– До сегодняшнего вечера ты хоть понимала, что способна на что-то, кроме трусости?

Моё дыхание сбивается.

– Что?

– Сегодня вечером, Уилла, - разочарованно повторяет Нико, в его устах моё имя звучит одновременно как вызов, и соблазн. Оно скручивается у меня в животе, словно язычок пламени, вызывая на поверхность моей кожи то, о чем я предпочла бы умолчать.

– Я убежала. Я видела, что они делали с сиреной, и я попыталась сбежать, прежде чем они...

– Не тогда, - огрызается Нико, вскакивая на ноги.Он такой высокий, стройный, но хорошо сложенный, как будто из него вырезали все самое мягкое, оставив только самое существенное. Самое сильное.

Он делает два решительных шага в мою сторону, его ленты пульсируют вокруг него. – После. Когда я лежал на пляже. Ты могла бы оставить меня там. И, может быть, Сэм нашел бы меня вовремя, или, может быть, Бродяги нашли бы меня первыми. Нет никакого способа узнать наверняка, но факт в том, что ты могла сбежать сегодня вечером. И ты этого не сделала.

Я пристально смотрю на него. Все было как в тумане: насилие, смерть и ужас. Но правда в том, что он прав. Я никогда не думала о том, чтобы оставить Нико одного и причинить ему боль. Даже на мгновение. Почему?

Нико делает еще один шаг ко мне.

– Ты спасла Летума сегодня, спасая меня. Даже если ты не знала, что делаешь. Так что, если ты хочешь услышать от меня правду, Уилла, заслужи ее.

Слова звучат порочно и мрачно, и мурашки пробегают по моей коже.

Его лицо пылает, когда он приближается, его губы приоткрыты, словно он собирается поглотить меня в любой момент. Я снова вздрагиваю, когда эта мысль проносится сквозь меня, как огонь, пробираясь по венам и собираясь в моей сердцевине. Я сжимаю бедра, когда его голос снова окутывает меня.

– Покажи мне то порочное существо, которое я вижу за твоими глазами. То, которое не убегает, а борется.

Все тепло покидает меня, когда я предстаю перед ним уязвимой. Уилла, о которой он говорит, та, что пыталась поступать правильно и заботилась так сильно, что сгорела бы от этого, - ее нет уже столько лет. Я спрятала ее под слоями ненависти и страха, задушила в темноте, чтобы больше никогда не причинять ей боль.

Вновь обретенный страх оседает на моей коже вязкой пленкой. Как этот человек, закаленный жестокостью и пропитанный смертью, смог так быстро проникнуть в мое сердце?

– Я не могу, - тихо признаюсь я, хотя и не уверен, что именно я признаю. Я не могу перестать бежать. Я не могу перестать выживать. Я не могу заботиться о спасении кого-либо еще.

Ведь когда-то давно я боролась изо всех сил, чтобы покончить с чумой для Селии, для всего мира, и это полностью разрушило меня. Если я снова позволю разорвать себя на части, от меня ничего не останется.

Нико рычит от досады, яростно растирая лицо руками в перчатках, в то время как его ленты дико сползают с него. Они тянутся ко мне, как будто им доставляет удовольствие обернуться вокруг моего горла, но король медленно и аккуратно наматывает их обратно. Его дыхание снова становится тяжелым, на лбу выступают капельки пота. Как будто каждое движение дается с трудом.

Я напрягаюсь, опасаясь, что он снова может потерять сознание. Он поворачивается ко мне спиной и, стиснув зубы, пытается взять себя в руки. Его пальцы сводит судорога, и я понимаю, что в этот момент он чувствует всю тяжесть моего внимания, потому что, взволнованно вздохнув, он сжимает их в кулаки.

Часть меня знает, что мне следует отвернуться — то, что я вижу уязвимость Нико, только сделает его более опасным. Но я не могу отвести взгляда от движений его рук, от того, как блестит кожа.

После того, как я сбежала из лагеря Исцеления, мои руки больше года сводило такой же судорогой. Что-то столь безобидное, как звук ботинка по бетону, заставило воспоминания о том, что я пережила, всплыть на поверхность моей кожи. Фантомная боль казалась такой же реальной, как и каждый раз, когда меня разбирали на части в поисках лекарства, и никакие попытки отдышаться не могли убедить мое тело, что теперь я в безопасности.

Я предположила, что Нико когда-то в прошлом подвергался пыткам, которые постоянно напоминали ему об этом. Но когда я смотрю, как смерть обвивается вокруг его горла, вижу, как напрягаются его мышцы и скрипят зубы, я, наконец, понимаю. Боль Нико совсем не в прошлом.

– Они... они причиняют тебе боль... не так ли?

Я прочищаю горло, когда Нико смотрит мне в глаза, выражение его лица убийственное.

– Твои ленты...твоя магия. Это причиняет тебе боль.

Гнев, который он сдерживает, то, как он срывается, словно его нервы внезапно натянулись до предела. И когда он рухнул на пляже, это произошло потому, что он использовал силу, чтобы спасти меня, и боль стала слишком невыносимой.

Он знал, чего это ему будет стоить, какую агонию это принесет, и все равно сделал это. Ради меня.

– Обычно после такого... представления Сэм всегда со мной, - лаконично отвечает он, следуя за ходом моих мыслей с едва скрываемой яростью. Сэм, чья сила успокаивает окружающих, кто может сгладить острые углы боли. Вот почему король держит его так близко к себе; вот почему Сэм считает, что о Нико нужно заботиться, а не бояться его.

– Сегодня ты использовал так много магии. Почему ты не сказал мне?

Он смотрит на меня с ненавистью.

– Извини конечно, но мне не нравится выставлять напоказ свои уязвимые места перед совершенно незнакомыми людьми. Особенно перед теми, кто неоднократно пытался убить меня и мой персонал.

Слова Нико резкие и язвительные, но они больше не жалят. Не теперь, когда я понимаю их источник. Потому что кто лучше понимает, как боль может изменить человека, чем тот, кто был крещен в ее глубинах? Кто был погружен в агонию так долго, что меня унесло в дрейф, и я потеряла из виду берега, на которых я нахожусь? Чей облик, вплоть до костей, был искажен этим?

Я так долго убегала от этого. Я перевернула свою жизнь, пожертвовала своим счастьем и счастьем других, только чтобы никогда больше не чувствовать этого. В то время как Нико терпит это каждую минуту дня. Ради своего королевства. Ради своих друзей. Ради женщины, которую он едва знает.

– Сомкни челюсти, - огрызается он. – Хотя тебя вряд ли можно винить в том, что я привлекателен, но, уставившись на меня, ты становишься похожей на треску.

Я закрываю рот с недовольным видом, в то время как Нико улыбается и скрещивает руки на груди с самодовольством, от которого меня бросает в жар. К несчастью для него, теперь я понимаю источник его злости. Он пытается вывести меня из себя, отвлечь внимание от того, что я теперь о нем знаю. Не дать мне узнать что-либо еще.

Словно по сигналу, он делает неуверенный шаг в мою сторону, его черные глаза злобно сверкают в голубом свете пещеры. Что-то сжимается у меня в спине, обжигая. Но вместо того, чтобы убежать, я упираюсь ногами и вздергиваю подбородок.

– Теперь ты это видишь, не так ли?

Еще один шаг, и он в моем пространстве. Дышит моим воздухом. Он вывести меня на чистую воду, перевесить чашу весов власти. Я не позволю ему. Не сейчас, когда я вырвала для себя хоть немного, пусть и небольшой, власти над ним.

– Что? - невинно отвечаю я.

Его улыбка становится еще мрачнее.

– То, что нас связывает.

Я старательно сохраняю бесстрастное выражение лица, хотя что-то внутри меня содрогается от его слов.

– Боль?

Нико смеется, и этот чувственный звук проникает в меня.

– Сила.

Его губы нежно обволакивают это слово, и по моей коже пробегает еще одна дрожь, на этот раз не имеющая ничего общего с холодом или потрясением.

Король наклоняется вперед и кладет руку на камень над моей головой, заключая меня между своими руками. Но по какой-то причине оказаться в этой ловушке не так страшно, как обычно. И, возможно, это из-за тепла его тела рядом с моим, из-за запаха ледяной зимы, который витает вокруг нас. Может быть, из-за близости его смертельных лент, которые посылают всплеск адреналина по моим венам. А может, дело в том, что Нико так хорошо меня изучил,, что теперь он предлагает мне то, что не только отвлечет меня от того, чтобы снять с него броню, но и удержит меня в Летуме.

Сила.

Я провела свою жизнь в бегах, чтобы обезопасить себя, но что, если мне больше не придется это делать? Что, если бы у меня была сила сразить любого, кто пытается причинить мне вред? Кто пытается забрать то, что мне дорого, и использовать это для себя? Когда Адира сказала, что остров усиливает силу твоей души, я подумала только об ужасных вещах в себе — эгоизме, трусости. Я не подумала о других качествах, о тех, которые требовал Нико. Самые дикие — темные уголки моей души, которые сожгут мир, если это будет означать защиту того, что принадлежит мне.

Словно прочитав мои мысли, Нико наклоняет голову в злобном одобрении.

– Прости меня за то, что я так сильно ошибся в тебе.

Я вскидываю бровь, услышав его признание, поскольку он, похоже, не из тех, кто извиняется. Когда-либо.

– Предложив тебе шанс спасти твой мир от чумы. Это была редкая ошибка с моей стороны.

Его язык скользит по нижней губе, увлажняя ее, пока его глаза изучают каждый дюйм моего лица.

– Я думал, что у тебя сердце героя. Трусливое, но, тем не менее, чистое.

Он качает головой, как будто сама мысль об этом нелепа.

И хотя это так, я возмущенно замираю, когда взгляд Нико устремляется туда, где в моей груди бьется адский орган сердца. Как будто он может видеть сквозь мою кожу сокращающиеся мышцы; видит шрамы, вырезанные там, изуродованные останки, с которыми я так долго жила.

– Ты не герой, дорогая. У тебя сердце злодейки. Темное. Ненасытное.

Словно его слова вырвались на поверхность моей кожи, и вдруг я чувствую себя именно так, как он сказал: чертовски жадной. Как будто я голодала веками, и только у короля есть то, что способно насытить меня.

Он наклоняется и шепчет мне на ухо.

– Если ты поможешь мне, Уилла, я могу пообещать тебе силу, превосходящую твои самые смелые мечты. Сила, которая утолит любую отчаянную голодную боль. Каждое темное желание.

Его дыхание горячее, и на какой-то безумный миг у меня возникает желание подставить ему горло, просто чтобы ощутить его на своей коже.

– Никто и никогда больше не сможет причинить тебе боль.

Я прикусываю губу, чувствуя, как во мне разгорается отчаянное желание. Того, что я никогда не осмеливалась назвать.

– Я слушаю, Ваше Величество.





Глава 18

Нико

Она попалась.

Я понимаю это по тому, как прерывается ее дыхание, по легкому румянцу, который появляется на ее щеках, когда она смотрит на меня. Ее губы приоткрыты, словно этот порочный рот готов проглотить любой кусочек, который я соблаговолю ей предложить.

Сэм думал, что мне нужно быть добрым, чтобы привлечь Уиллу, но он ошибался. Мне нужно было только быть таким, какой я есть, — человеком, который разорвет на части все, что угодно и кого угодно, чтобы добиться успеха. Доброта, героизм - все это только отпугивало Уиллу. Но власть и умение властвовать над другими - вот ее язык. Это написано у нее в крови и на костях.

И теперь, когда я понимаю, что движет ею, я никогда ее не отпущу. Она моя, знает она об этом или нет.

Ее маленький язычок, розовый и влажный, высовывается изо рта, когда она нервно проводит им по нижней губе. Моя смерть вздрагивает и сжимается, и от этого острого ощущения из моего горла едва не вырывается крик. Я слишком взвинчен после всего, слишком устал, чтобы держать ее так близко к себе. Но я не доверяю лентам рядом с ней.

Их желание слишком сильно. Я отказываюсь разбираться, исходит ли это от моей смерти, или от меня; желает ли смерть наказать ее за то, что течет в ее крови, или, что еще хуже, хочет обладать ею.

Не имеет значения. Ни я, ни мои ленты не должны прикасаться к ней, если я хочу, чтобы она прожила достаточно долго, чтобы быть хоть сколько-нибудь полезной. Как ей удалось затащить меня в эту жалкую пещеру с самого берега, не сгнив при этом, я могу только догадываться. Возможно, это благословение небесной звезды, а может, просто глупое везение.

Я позволяю себе еще один долгий миг близости с ней, пока отвращение и возбуждение не смешиваются в моем желудке так яростно, что я едва могу дышать.

– Скажи мне, - шепчет она.

И да поможет мне звезда, я чувствую звук этого хрипловатого голоса в своей гребаной крови. Она поет в ответ; заставляет меня наклониться ближе, пока пряди ее волос не защекочут мне нос, а тепло ее кожи сладко не касается моих губ. Всего лишь слегка наклонить голову — вот и все, что мне нужно, чтобы разорвать ей горло; чтобы поглотить ее, узнать, так же ли головокружителен ее вкус, как и запах.

Я плавно отхожу в сторону, не обращая внимания на ее разочарованный выдох и сильное натяжение лент. В ее отсутствие в пещере становится холоднее, ночной воздух леденит мою мокрую одежду и липкую кожу, но я не обращаю внимания и на это. Я отхожу на несколько шагов, огибая изогнутую стену пещеры, стараясь, чтобы Индомнитус находился у меня за спиной.

Если я больше никогда не увижу проклятый корабль, то это будет слишком рано. Черный корпус, украшенная резьбой корма — все выглядит точно так же, как в тот день, когда я бросил якорь в гавани, намереваясь вернуться. Дерево изгибается, как в моих снах, змеиное и смертоносное, готовое унести меня на край света. Символ бесконечной свободы, которой у меня больше никогда не будет. Если бы все не пошло прахом, я бы стоял на носу корабля и смотрел на новые горизонты, а не коротал годы в ловушке умирающего королевства.

И я, и мой корабль собираем пыль, стараясь при этом сами не превратиться в пыль.

Уилла внимательно наблюдает за мной, ее умные глаза, без сомнения, заметили, что я стараюсь не смотреть в сторону корабля. Она следует за мной, когда я иду в самый дальний угол пещеры, к той части скального выступа, которая затеняет Индомнитус.

Прежде чем она успевает спросить что-нибудь еще, о корабле или о том, что она узнала о моей силе, я киваю на промокший подол ее платья.

– У нас есть еще как минимум четыре часа до того, как прилив спадет настолько, что можно будет отплыть, и наступит самая холодная часть ночи.

Ее рот кривится, и, несмотря на холод, ощутимый на ее коже, Уилла упрямо скрещивает руки на груди.

– Здесь нет ничего для костра. Я искала, пока ты...

Я равнодушно смотрю на нее, и она приподнимает бровь.

– Отдыхал.

Я не стал вдаваться в подробности, хотя мы оба знаем, что я не отдыхал. Постоянные приступы, погружение в ночные кошмары вряд ли помогут мне восстановиться. Ненавижу, что она стала свидетельницей моей слабости, и еще больше ненавижу, что она догадалась об источнике моей боли. Это секрет, который я тщательно оберегаю, и который может разрушить все королевство, если Доусон когда-нибудь узнает о нем.

Угроза моей силы - единственное, что так долго удерживало Бродяг на месте. Если они узнают, что это не бесконечно, что я не смогу выдержать силу, которая потребуется, чтобы уничтожить их всех, — Летум будет потерян из-за их безумия.

– Нам не нужен костер.

Я указываю на стену, которая была почти полностью скрыта корпусом моего корабля. Там, где влажный воздух соприкасается с черной скалой, поднимается пар.

– Эта пещера питается за счет вулканической активности. Благодаря ей здесь поддерживается сносная температура, но для мокрой одежды этого недостаточно, - объясняю я, снимая перчатки палец за пальцем, а затем скидывая кожаную мантию. Меховая подкладка промокла насквозь, а если учесть, как промокло платье Уиллы, то удивительно, что мы оба еще не замерзли до смерти.

– Ты что, специалист по выживанию? - раздраженно выпаливает она, но в выражении ее лица читается тоска, когда она придвигается поближе к теплой стене.

– А я-то думала, что у королей нет никаких полезных навыков, кроме как тешить собственное эго.

Я не стал дожидаться ее одобрения. Моя смерть всегда холодна, как острые осколки льда, которые постоянно вспарывают мне кожу, пронзают мышцы, но после такого усердного использования становится еще хуже. Холод, который пробирает меня до мозга костей; такое чувство, что я мог бы стать пламенем, а он все равно не утихнет. Дрожь усиливает ноющую боль в суставах, так что, если Уилла предпочтет замерзнуть из-за какого-то неуместного чувства приличия, я к ней не присоединюсь.

Я расстилаю мантию на склоне стены, прежде чем стянуть с себя промокшую одежду, оставшись в одних трусах. Я аккуратно вешаю их, а затем растягиваюсь на полу у стены, со стоном устраиваясь на теплом камне.

Тепло проникает в кожу, и на меня накатывает новая волна усталости. Давно мне не приходилось использовать столько магии за столь короткое время, и еще дольше мне не приходилось восстанавливаться без Сэма, чтобы облегчить боль. Я почти забыл, насколько изнурительны последствия и как долго они проходят.

Я почти благодарен приливу, несмотря на то что он запер меня вместе с Индомнитусом в этой пещере ужасов и воспоминаний. Не знаю, смогу ли выбраться отсюда пешком, не говоря уже о том, чтобы дойти до пляжа. И если Доусон уже вернулся с подкреплением, я этого не переживу, и Уилла останется одна.

Волна ненависти внезапно поднимается в моей груди — отвращение к слабости, которая мучает меня, к постоянству недостатков моего тела. Всегда обречен на неудачу, как бы сильно ни старался. Слишком слаб, чтобы бороться с болью, чтобы спасти то, что имеет значение.

Только звук приближающихся шагов Уиллы вырывает меня из порочного круга мыслей. Шорох одежды вызывает у меня озорную улыбку, и когда я приоткрываю глаза, то натыкаюсь на ее суровый взгляд, устремленный на меня.

Она повесила свою промокшую мантию, но дальше этого не продвинулась. Ее руки скрещены на груди в защитном жесте, когда она смотрит на меня сверху вниз, ее взгляд скользит от моего лица вниз по моему телу. Хотя выражение ее лица остается нарочито бесстрастным, моя кожа теплеет от ее откровенной оценки. Она разглядывает татуировки, которые тянутся от линии моего подбородка, по плечам и груди и спускаются по мышцам живота. Ее взгляд цепляется за пояс моих трусов, и меня пронзает порочное удовольствие, и она, скорее всего, гадает, как далеко они спускаются.

– Ты собираешься сесть, моя дорогая Уилла, или возбуждение сделало тебя неспособной на это?

Она снова поднимает взгляд, и на ее щеках вспыхивает тот же восхитительный румянец, который я заметил в день нашей первой встречи. Мои глаза темнеют, когда я слежу за ней — вниз по ее шее, по нежным ключицам и к округлостям грудей. Такие же прекрасные и всеобъемлющие, как и рисунки моих татуировок - искусство, присущее только Уилле.

– Ты обещал мне ответы, - рычит она, скривив верхнюю губу.

– Я не обещал тебе ничего подобного.

Глаза Уиллы яростно вспыхивают, и я улыбаюсь, протягивая руки и обхватывая голову ладонями.

– Сила - не то же самое, что истина, и тебе придется потрудиться ради того и другого.

Она делает два решительных шага ко мне, ее рука ложится на рукоять меча, как будто она собирается вытянуть из меня ответы. Ее жестокость только заставляет меня улыбаться шире.

– Ах, ах, дорогая. Я бы поостерегся угрожать мне в присутствии моей смерти. Ты видела, что может сделать одно прикосновение их шелка.

Мои ленты вздрагивают на коже, демонстрируя это, и боль пронзает меня насквозь. Постоянное напоминание о цене такого прикосновения.

Но Уилла не отступает. Она только ухмыляется.

– Твои ленты нравятся мне больше, чем ты сам. И после нашего взаимопонимания на пляже, я не думаю, что они причинят мне вред. Даже за то, что я немного поколочу тебя.

– Взаимопонимания? - тяну я, несмотря на то, что моя смерть ускользает из моих рук.

Уилла наблюдает, как они корчатся на полу пещеры, подбираясь все ближе к ее босым ногам. Ее ухмылка превращается в легкую улыбку — интимную, губы изгибаются так, словно они хранят тайну. Я хмурюсь, внезапно не находя слов. Я знаю, Уилла не боится смерти, но кто, черт возьми, так на нее смотрит? Как будто это милый питомец или давно потерянный друг?

– Да, - беззаботно отвечает она. – Они помогли мне найти эту пещеру.

– Помогли тебе...

С сомнением повторяю я.

– Как помогли?

Я стараюсь, чтобы в моем голосе не прозвучало требование, отчаяние, которое внезапно охватило меня, когда я смотрю, как мои ленты ползут по полу и складываются у ног Уиллы. Даже без моей поддержки они не касаются ее кожи. Они просто игриво вибрируют, как будто она алтарь, которому нужно поклоняться, а не жизнь, которую нужно высасывать.

Вместо ответа на мой вопрос Уилла упирает руку в бедро и свирепо смотрит на меня.

– Если хочешь получить ответы, Мертвяк, сначала ответь мне.

– Уверяю тебя, называть меня Нико вполне приемлемо, - отвечаю я с притворным терпением.

Она уклончиво хмыкает, на ее лице такое нехарактерное выражение невинности, что я понимаю: в ближайшее время она больше не будет называть меня Нико. По ее коже бегут мурашки, зубы клацают, но она не обращает на это внимания и выжидающе склоняет голову. Как будто скорее замерзнет насмерть, чем подчинится чьей-либо воле, кроме своей собственной.

Я раздраженно поджимаю губы и неопределенно указываю на пол.

– Согрейся, Уилла. А потом я расскажу тебе то, что ты хочешь знать.

Уилла смотрит на меня еще мгновение, явно раздумывая, стоит ли давить на меня дальше. Я напускаю на свое лицо суровую скуку монарха. Как бы ни была она упряма, я еще более упрям.

Раздраженно фыркнув, она яростно дергает молнию на платье, прежде чем стянуть его через голову. Я тут же опускаю взгляд на ленты, скользящие у ее ног, но недостаточно быстро, чтобы не заметить упругую поверхность ее оливковой кожи, подчеркивающую изящные изгибы. И при этом недостаточно быстро, чтобы не видеть этих изгибов, обтянутых простым черным лифчиком, или такого же нижнего белья с высоким вырезом на ее заднице.

Я внезапно благодарен своему бесполезному телу за полное истощение, потому что, если бы у меня оставалась хоть капля энергии, потребовалось бы нечто большее, чем незаметная корректировка, чтобы скрыть воздействие Уиллы на меня. Я так долго находился на грани существования - не мертвый, но и не живой по-настоящему - полуживой. Что же такого в Уилле, что пронзает меня, как электричество, пробуждая то, что я считал давно угасшим?

Я с трудом сглатываю, отгоняя от себя эти мысли.

Уилла вешает свое платье рядом с моей одеждой, прежде чем свернуться калачиком в нескольких футах от меня. Ее губы приоткрываются, когда она растягивается на теплом камне, и она издает легкий писк удовольствия, который заставляет меня дернуть за ленточки обратно к себе, хотя бы для того, чтобы боль от них приковала меня к земле.

Чтобы не прокручивать этот звук в голове снова и снова.

Она медленно поворачивает голову в мою сторону, на ее губах играет самодовольная улыбка, карие глаза искрятся мрачным весельем, как будто она точно знает, какой эффект производит.

– Надеюсь, это не та сила, которую ты имел в виду, - поддразнивает она, нежно проводя пальцами по гладкой коже своей руки. – Мне не нужен какой-то король-некротик, чтобы учить меня этой ерунде.

Что-то горячее и темное вспыхивает у меня в груди, когда мой взгляд почти невольно скользит по кончикам ее пальцев, когда они спускаются вниз по ее животу, опускаются к крутому изгибу бедра. Что-то похожее на ярость, но более дикое.

Когда я, наконец, отвожу глаза, чтобы посмотреть ей в глаза, они кажутся мне ничем не лучше ее тела. Темное озорство искрится среди зеленых и золотых бликов, озорство, от которого мне хочется броситься к ней, прикоснуться пальцами к этой безупречной коже и показать ей, насколько некротическими являются некоторые части меня.

Я тщетно напоминаю себе, что Уилла не понимает, насколько опасно обнажаться передо мной — тонкая грань между ее жизнью и моим самоограничением. Она играет с изголодавшимся зверем, размахивая пищей перед когтями, которые могут разорвать ее на части, даже не задумываясь.

Она не знает, что сделает одно прикосновение моей кожи к ее. Не знает, что прошло двести семь лет с тех пор, как я в последний раз чувствовал тепло от чьего-либо прикосновения. Даже не так сильно, как от прикосновения чужой руки или нежного объятия друга. Уилла не понимает, как это отсутствие довело меня почти до грани безумия, сильнее, чем любая другая боль. Как оно искажало меня, столетие за столетием, превращая в мрачное, голодное существо, которым я являюсь.

В моем хрупком состоянии, когда боль и изнеможение почти одолели меня, я со стыдом вспоминаю об этом. Взять это пышное тело под себя и поглотить каждую частичку, прежде чем она разложится под моими пальцами. Поймать ее последний вздох своими губами и проглотить его целиком, как вечное напоминание о ее наслаждении.

Минутная слабость заставляет меня ненавидеть себя - ненавидеть все это жалкое королевство - с такой внезапной, такой всепоглощающей яростью, что мне кажется, будто я сгорю от нее.

Но даже ненависти недостаточно, чтобы утолить ненасытный голод.

– Расскажи мне об этой силе, Нико, - просит она, и мое имя в ее устах звучит как гребаный грех. – Если твое сердце - смерть, то каково же мое?

Ее пальцы мягко скользят вниз, прежде чем опуститься на мягкий изгиб бедер. Ее взгляд, искрящийся вызовом, не отрывается от моего, хотя я не совсем понимаю, к чему она меня призывает. Хочет ли она, чтобы я прикоснулся к ней? Для человека, который боится боли, это кажется маловероятным. Она может и не знать, что моя кожа смертельно опасна, но она наверняка чувствует это, как любая добыча чувствует присутствие хищника. Тихий внутренний голос, который побуждает тебя бежать, даже если ты не уверен почему.

Возможно, она проверяет мою выдержку, которая с каждой секундой становится все слабее. Чем дольше она смотрит на меня, тем жарче становится моя кожа. Мои пальцы снова начинают подергиваться, но на этот раз это не из-за последствий моей магии, а из-за желания прикоснуться к ней. Как будто, если я прямо сейчас не почувствую ее под собой, если я не почувствую ее вкус на своем языке, я вырвусь из своей гребаной кожи. Мой член ноет, когда темный жар разливается по позвоночнику, напрягаясь до такой степени, что достаточно одного движения, чтобы сорваться.

Осознание обрушивается на меня, как ледяной потоп. Мое влечение к ней было таким внезапным, таким острым, что я думал, что умру от этого, и теперь я понимаю почему — оно было не только моим. Это было ее желание, связанное и запутанное с моим собственным, пока они не стали неразличимыми. Непостижимыми.

Мой резкий смех звучит совершенно непроизвольно, и Уилла открывает рот от удивления. Ее рука застывает, а щеки краснеют, когда она смотрит на меня с такой яростью, что я смеюсь еще громче.

– Что смешного? - горячо спрашивает она.

– А что, Уилла, ты еще не догадалась?

Она в замешательстве морщит лоб, и я снова смеюсь.

– То, что ты рисуешь в своем воображении, имеет забавную особенность сбываться, не так ли?

Ее глаза расширяются от ужаса, когда она понимает, что я, возможно, разглядел под ее игривым поддразниванием ноющую похоть. И не просто увидел, а почувствовал. Это желание пульсировало вместе с моим.

– Твоя сила - это как раз то, что ты называешь ерундой, - объясняю я, позволяя себе удовольствие свободно скользить взглядом по ее обнаженной коже. – Воображение.





Глава 19

Уилла

Когда через несколько часов прилив отступает, мы с Нико молча одеваемся и направляемся к входу пещеры. Он осторожно закатывает штаны и, держа ботинки в одной руке, а мантию небрежно накинув через плечо, с содроганием он заходит в ледяную воду.

Я медлю, вглядываясь в бездонную лагуну. Вода спокойна, на ее поверхности прекрасно отражаются фиолетовые и синие всполохи ночного неба. Если бы не скалистые пики, окружающие лагуну, было бы почти невозможно сказать, где заканчивается небо и начинается море.

Нико вопросительно оглядывается через плечо.

– Какие-то проблемы?

Я прикусываю губу. Мне не нравится показывать королю свою слабость, но я также слишком хорошо помню ощущение ледяной воды в легких. Я была так сосредоточен на том, чтобы спрятаться от Бродяг, когда последовала за смертью Нико в лагуне, что у меня не было времени хорошенько все обдумать. Но теперь у меня в горле застрял комок ужаса.

– Сирены...они топят любого, кто заходит в воду?

Нико смеется, и глубокий звук прокатывается по моей коже, как тень.

– После прошлой ночи, я думаю, ты навсегда подружился с сиренами. Должен сказать, это редкое достижение.

Он задумчиво наклоняет голову и добавляет, пожимая плечами:

– Кроме того,...они топят людей только тогда, когда им скучно.

Заметив мой недоверчивый взгляд, он поясняет:

– Раньше они могли бродить по всему морю, но теперь они прикованы к этой лагуне. Представляю, как это может быть скучно.

Его ответ не успокаивает меня от страха утонуть, но от других его слов у меня внутри все сжимается.

– Они не могут покинуть лагуну?

– Они, конечно, могут плыть вверх по реке, но, вообще говоря, они в такой же ловушке в Летуме, как и все мы. Хотя некоторые из нас предпочитают проводить время более... обыденно.

– По-твоему, бездельничать в готическом дворце, убивая всех, кто приближается к тебе, - это обычное дело?

Нико только улыбается и протягивает руку, пальцы его снова в перчатке. Я настолько сбита с толку его признанием, что хватаю его руку.

В ловушке.

Это слово проникает мне под кожу, стягивая её, вызывая зуд. Даже холодной воды, захлестывающей мои лодыжки, когда я захожу в лагуну, недостаточно, чтобы унять его. Я провела в лагерях исцеления чуть больше десяти лет, переходя от одного врача к другому, и в воздухе витали отчаяние и надежда, что что-то во мне поможет им найти лекарство от чумы.

Этого так и не произошло, и хотя в конце концов я сбежала, чувство скованности — неспособности управлять собственным телом — теперь прочно вошло в мою жизнь. Именно поэтому я никогда ничем не владела и никого не подпускала слишком близко: Я не могла больше рисковать, связывая себя с чем-то.

Теперь понятно, почему в гавани было так много кораблей. Как будто все суда в этом регионе бросили там якорь и никогда не покидали его. Почему все смирились с жизнью, полной непредсказуемости и насилия, живя рядом с кошмаром Бродяг. Ведь идти больше некуда.

– Как давно вы здесь застряли?

Медленно спрашиваю я, Нико крепче сжимает мою руку, когда мои ноги скользят по илу.

Он не удосуживается оглянуться через плечо, его ноги шлепают в ровном ритме, когда он пробирается к пляжу.

– Сколько времени прошло с тех пор, как началась эпидемия? - отвечает он, пожав плечами, что говорит о том, что он точно знает, сколько времени прошло.

Я вырываю свою руку из его хватки и резко останавливаюсь, на мгновение забыв о своем страхе перед сиренами.

– Ты сказал мне, что контролируешь порталы. Что ты откроешь их, если я помогу тебе.

– Значит, ты согласна помочь мне? - спрашивает Нико, снова криво улыбаясь. Я морщусь, ненавидя то, как легко эта улыбка обезоруживает меня, проникает под кожу, словно не встречая сопротивления.

– Скажи мне правду, Нико.

Его ленты дрожат от удовольствия, когда его имя слетает с моего языка, даже когда он раздраженно вздыхает.

– Я бы посоветовал тебе быть гораздо осторожнее в сделках, которые ты заключаешь в будущем. Я никогда не обещал открыть порталы.

Заметив мой возмущенный взгляд, он весело цокает языком.

– Ах, ах. Я обещал, что они откроются, Уилла. Я никогда не говорил, как именно. И это была твоя глупость, а не моя, что ты не потребовала подробностей условий.

В какой-то безумный момент я подумываю о том, чтобы рискнуть и столкнуть его в воду. Может быть, подержать его голову под водой, пока он не решит отказаться от этих 'подробностей'. Вместо этого я прикусываю губу, пока ярость не утихает настолько, что я могу произнести хоть слово.

– Значит ли это, что я тоже здесь в ловушке?

Я не знаю, что сделаю, если он ответит "да". Наверное, какую-нибудь глупость.

Его глаза поглощают свет звезд.

– Защитные чары укрепились из-за смерти грез в вашем мире и смерти магии в этом. Как и на острове, они медленно разрушались с начала эпидемии, пока ничто не смогло проникнуть в них. Даже я.

Выражение лица Нико невозможно прочесть, когда он всматривается в меня. Намек на безумие - единственное, что оттеняет темноту его взгляда.

– Что касается того, в ловушке ли ты... Что ж, это зависит только от тебя, дорогая.

Не объясняя больше ничего, он поворачивается на пятках и плетется к берегу, его ленты развеваются за ним. Я осталась стоять по колено в лагуне, обдумывая его слова. Остров, порталы... Он сказал, что все они привязаны к нему.

Человек со смертью в сердце, с разложением в венах.

Нико - причина чумы? Это его сила убила магию Летума, разрушила столько мечтаний?

Я бросаюсь за ним, полная решимости получить ответы, которые он не захотел дать мне прошлой ночью.

После того, как Нико до хрипоты посмеялся надо мной, пальцы его начали так сильно подергиваться, что стало ясно: ему нужно больше отдыхать. Я говорила себе, что именно поэтому не настаивала на большем, но на самом деле, если бы мне пришлось смотреть ему в глаза еще мгновение, я, вероятно, сгорела бы от стыда.

Я часами наблюдала за тем, как поднимается и опускается его грудь. Я обнаружила, что на него легче смотреть, когда он с закрытыми глазами. Черты его лица не стали мягче во сне, острые углы и сильные линии были такими же резкими. Но без маниакального черного блеска в глазах и с мягким движением ресниц по щеке его красота больше не казалась опасной. Я почувствовала тепло — отражение того же самого чувства, которое все еще скручивается у меня в животе сейчас, несколько часов спустя.

Я до сих пор не знаю, было ли правдой то, что сказал Нико. Мои мысли разбежались после того, как он разделся — длинные, мускулистые руки, татуированные узоры, украшающие каждый дюйм его тела. Его тело - это живое искусство, и я, к своему стыду, жаждала большего. Но действительно ли я хотела, чтобы мои желания осуществились с помощью какой-то таинственной магии, о которой я даже не подозревала?

Я не чувствую себя могущественной. Я чувствую себя такой же, как и всю свою жизнь — измученной и на взводе.

Возможно, Нико просто развлекался. Он видел, как я извлекаю из окружающего мира все, что в моих силах, накапливая его по крупицам и пытаясь объединить их во что-то полезное. Пообещать мне то, в чем мир всегда отказывал — самообладание, - было для него самым простым способом заручиться моим согласием.

Мои щеки пылают от этой мысли. Я топаю по теплому песку вслед за Нико, намереваясь потребовать, чтобы он рассказал мне все, но крик из-за деревьев заглушает слова в моем горле. Сердце замирает от ужаса, в голове возникают образы Доусона, вернувшегося, чтобы отомстить, но, проследив за взглядом Нико, я обнаруживаю за линией деревьев знакомые очертания Сэма.

Он мчится по пляжу в сторону короля, песок сыплется за его большими кожаными сапогами. Марина спешит за ним, ее походка так изящна, что кажется, будто она парит над пляжем. Их лица напряжены, а под глазами темные пятна усталости, когда они останавливаются перед нами.

Не было ни поклонов, ни королевских приветствий, которых я привыкла ожидать.

Вместо этого Сэм бьет Нико по руке тупым концом своего меча.

– Где, черт возьми, ты был?

Гримаса, искривляющая его рот, становится только сильнее, когда он замечает мертвенную бледность кожи Нико и то, как его ленты, обычно такие яркие, теперь вяло свисают с плеч.

Нико выпрямляется, наклоняя голову набок. Несмотря на то, что он проспал несколько часов, он выглядит ненамного лучше, чем когда был без сознания. Словно все, что из него вытянула магия, еще не полностью вернулось.

– У нас была небольшая потасовка, - беззаботно отвечает он. – И мы спрятались, пока я восстанавливался.

– Небольшая потасовка? - повторяет Сэм. – Нико, мы искали тебя три дня!

Я в шоке поворачиваю голову к Нико. Три дня? Как такое возможно? Мы пробыли в пещере самое большее шесть часов, прилив начался и отступил всего один раз. И тут я вспоминаю его слова, которые я списала на бред, вызванный приступом:

– Крокодил пожирает само время.

Я открываю рот, чтобы спросить, но Сэм еще не закончил. И хотя его голос по-прежнему мягок и невозмутим, в нем слышатся нотки гнева.

– Когда я вернулся из Рощи, Марина сказала мне, что ты пошёл на пляж, чтобы найти Уиллу. А когда мы прибыли сюда, повсюду валялись тела Бродяг. Их было так много, Нико.

Голос Сэма срывается, и его страх отражается в этом надломе. Он видел, сколько магии использовал Нико, чтобы защитить меня, и был в ужасе от того, чего это стоило.

– Мы прочесали остров в поисках любого из вас. Тирнан все еще рыщет в горах. Нико... Сэм выругался и покачал головой.

– Марина собиралась использовать свою магию, чтобы выяснить, забрал ли тебя Доусон живым или мертвым.

Я искоса смотрю на фею, гадая, какой силой наделил ее Летум, но она смотрит только на Нико. Выражение ее лица злобное, когда она так яростно подает ему знаки, что все ее тело сотрясается от каждого резкого жеста.

Я никогда не видела, чтобы король задумывался о том, как его действия влияют на кого-то, кроме него самого, теперь воспринимает каждое ее слово как удар в грудь. При каждом слове он вздрагивает, на его лице появляется выражение смиренной вины. Как будто он заслуживает всего, что она на него обрушивает.

Когда она заканчивает, Нико понимающе наклоняет голову и, к моему изумлению, начинает жестикулировать в ответ. Я недоверчиво смотрю на него, на то, как мягко двигаются его пальцы в перчатках, и думаю, что же это за человек, который уродует человека, а потом учится говорить на его языке. Неужели его подтолкнуло к этому чувство вины, схожее с тем, что сейчас на его лице? Может быть, он сорвался в порыве боли, а позже попытался загладить свою вину? Возможно, именно таким Нико видит Марина, когда смотрит на него — не жестоким тираном, а мужчиной, который научился слушать ее.

Что бы ни говорил Нико, кажется, что это успокаивает панику Марины и Сэма, ужас на их лицах постепенно исчезает, уступая место явному облегчению от того, что их король жив. Кажется, что воздух между ними троими натянулся, как будто их сердца переплелись. Их тела прижимаются друг к другу с таким родством, что мне становится больно. На мгновение мне кажется, что Сэм сейчас заключит Нико в объятия, но что-то удерживает его на месте, и он просто смотрит на своего друга с выражением растерянности на лице. Позволяя Нико увидеть все, что он чувствовал во время его отсутствия.

Момент настолько интимный, что у меня комок подкатывает к горлу. Я должна отвести взгляд, потому что все это не для меня, но что-то заставляет меня застыть на месте. Что-то вроде темной ревности и острой тоски, которые переплелись у меня в животе. Я так долго была одна, и некому было волноваться, если я не вернусь. Некому было подождать, некому было убедиться, что со мной все в порядке.

Я думала, что именно этого и хотела. Быть невидимой. Исчезнуть.

Но если некому удержать тебя, когда ты сам не можешь удержаться, что может помешать тебе полностью ускользнуть? Даже у Нико, человека, наполненного ужасом и смертью, есть люди, которые беспокоятся за него. Они несут часть бремени жизни, удерживают его, когда он заходит слишком далеко.

Марина снова жестикулируют, и на какой-то короткий, нелепый миг я воображаю, что она беспокоится обо мне. Что я понимаю её жесты.

"Клянусь небесной звездой, Нико, если ты еще раз сделаешь с нами что-нибудь подобное, я найду способ задушить тебя твоими же гребаными лентами".

У меня вырывается сдавленный смешок. Я зажимаю рот рукой, и все три пары глаз удивленно смотрят на меня.

– Извиняюсь, я просто…

Я просто что? Внезапно поняла целый язык без какой-либо подготовки?

– Я... э-э... думаю, я уловила суть того, о чем вы говорили.

Это звучит нелепо даже для меня, но Марина настороженно опускает брови. Она медленно жестикулирует:

"Ты можешь это понять?"

Мои брови сами собой сходятся на переносице, когда жест "Думаю, да" легко просачивается сквозь мои пальцы. Как будто я знаю эти слова всю свою жизнь.

"Я не знаю, как".

Марина бросает на Нико слегка растерянный и крайне подозрительный взгляд. Но если у короля и есть какие-то идеи, он ничего не объясняет.

На его лице застыло расчетливое выражение, когда он, прищурившись, слишком долго наблюдал за мной, прежде чем жестокая улыбка вернулась на его лицо. – Дорогуша... это может стать шоком для кого-то вроде тебя, кто страдает таким тревожащим отсутствием приличий, но считается невежливым прерывать разговоры, на которые тебя не приглашали.

Я бросаю на него неодобрительный взгляд, но он уже поворачивается обратно к Сэму.

– Вы взяли карету или нам лучше прогуляться пешком до Лунаэдона?

– Похоже, вы в идеальной форме для прогулки, сэр, - невозмутимо отвечает Сэм. – Совсем не похоже на то, что ты провел три ночи на грани смерти. На самом деле, ты в отличной форме. Я уверен, что изнурительная прогулка по лесу - это как раз то, что доктор прописал.

Мое сердце подпрыгивает от слов Сэма, потому что, хотя они и пропитаны сарказмом, они усиливают мои собственные опасения. Беспокойство, которое охватило меня, когда я стояла на коленях рядом с Нико на пляже, наблюдая, как его глаза закатились, а тело содрогалось; беспокойство, что это был не просто приступ, а что-то, что в конечном итоге может убить его.

Что будет с Летумом, если Нико умрет? Что со мной будет?

"Сэм пытается сказать, что ты выглядишь совершенно дерьмово и, скорее всего, свалишься в обморок раньше, чем мы соберем песок, поэтому, конечно, мы взяли карету", - прямо добавляет Марина.

Нико поджимает губы.

– Ты умеешь подбирать слова, Рина.

Он снова вздыхает, на этот раз смиренно.

– Мне ужасно жаль, что я беспокою тебя, Сэмюэль, - говорит он с драматическим терпением. – Не мог бы ты помочь мне дойти до места, где ждет наша карета?

Сэм сужает глаза, ничуть не успокоившись. Но в следующее мгновение воздух вокруг нас становится плотным и теплым, точно так же, как было до того, как я заснула во дворе. Но теперь я чувствую отдельные нити силы Сэма, мягкие ласки и успокаивающие завихрения. Глаза Нико закрываются, а затем медленно открываются. Он с облегчением выдыхает, издавая такой тихий стон удовольствия, что у меня по коже пробегает смущающий румянец.

Нико сглатывает и откидывает голову назад, когда сила Сэма захлестывает его. Глубоко вздохнув, он делает первый шаг в сторону леса. Ноги у него слегка подкашиваются, но Сэм не делает никаких движений, чтобы перенести его вес.

Вместо этого он перекидывает косы через плечо и берет у Нико ботинки и мантию.

– Сюда, сэр, - мягко говорит он.

Медленно мы все пробираемся по песку в лес. Одна из позолоченных черных карет ждет в нескольких шагах в тени, и при виде ее сверкающей наружности меня охватывает чувство облегчения, что нам не придется углубляться в глубь деревьев.

Ленты Нико скользят за ним. Растения вокруг него скручиваются и увядают с каждым шагом, как будто он слишком устал, чтобы контролировать свою силу. Когда я наблюдаю, как один из ярко-синих цветов рассыпается в пыль, меня охватывает глубокая печаль.

Нико морщится, его движения неестественны и полны боли, когда он садится в карету, и грусть нарастает, пока я не ощущаю ее в каждом уголке своей груди, пустоту и трагедию. Я понимаю, что это из-за него. Как ужасно быть окруженным красотой, когда она так близко, и никогда не иметь возможности прикоснуться к ней, не разрушив саму ее суть. Возможно, это хуже, чем не иметь ее вовсе.

Марина кивает в ту сторону, где Сэм и Нико скрылись в карете.

"Я давно не видела его в таком плохом состоянии".

В ее взгляде, когда она смотрит на меня, нет осуждения, только любопытство.

"Это ведь ты спасла его, не так ли? Затащила его в Пасть Крокодила до того, как за ним пришли?"

Я киваю.

– Это было справедливо. Он спас меня первым.

Марина, кажется, совсем не удивлена, что Нико причинил себе боль, чтобы помочь мне. Она только кивает, показывая жестами:

"Наверное, я должна поблагодарить тебя. За то, что ты вернула его нам".

Когда она поворачивается к карете, что-то заставляет меня положить руку ей на плечо, чтобы остановить ее. Марина вздрагивает от моего прикосновения, и я тут же отстраняюсь, вспоминая множество узловатых шрамов.

– Марина... То, что он иногда предпочитает быть добрым, не оправдывает того, что он причинил тебе боль.

Марина напрягается, и ее маленькие губы сжимаются в тонкую линию, когда она вздергивает подбородок.

"Нико не причинял мне боли".

– Теперь я понимаю, как ему больно...

"Ты ничего не понимаешь".

– Но твой голос... твои крылья... Его боль не сравнится с той, что причиняет тебе он.

Марина вздрагивает, как будто воспоминания о потерянных фрагментах все еще причиняют ей боль. Но она берет себя в руки с удивительной силой, ее жесты яростны и уверенны, не оставляя места для споров:

"Я не знаю, как ты вдруг начала понимать меня, но я рада тому, что ты теперь можешь узнать и запомнить одну вещь".

Она резко вдыхает.

"За свою долгую жизнь Нико совершил тысячу неправильных поступков. В его сердце и в его руках смерть, и редко бывает, чтобы он мог видеть дальше этого. Но он ни разу не причинил мне вреда. Даже когда я была его врагом, и у него были все основания уничтожить меня изнутри".

Мои глаза расширяются от яростной защиты, прозвучавшей как в ее словах, так и в ее позе.

– Тогда кто? - тихо спрашиваю я.

"Предыдущий король".

Взгляд Марины одновременно торжественный и испуганный, когда она медленно показывает по буквам:

"Пэн".





Глава 20

Нико

Когда карета прибывает в Лунаэдон, я, не говоря ни слова, направляюсь прямиком в свои покои. Я не упускаю из виду вспышку ярости Уиллы, когда проскальзываю в прохладный вестибюль замка, но это все, что я могу сделать, чтобы подняться по лестнице и не скатиться с нее обратно. Слова мне не под силу, а ответы, которых она желает, - тем более.

У меня кружится голова, и кажется, что каждая мышца сделана из острого стекла, которое царапает кожу и пронзает внутренние органы. Я слишком много на себя взвалил, и нескольких часов беспокойного сна хватило лишь на то, чтобы снять часть напряжение. Если Бродяги нападут на какую-нибудь часть королевства прямо сейчас, я буду бессилен их остановить.

Известно, что они мстят в течение нескольких часов после нападения, ведь сдержанность никогда не была их сильной стороной. За те столетия их жизни, эгоистичная импульсивность, свойственная молодежи, превратилась в нечто гораздо более злобное, чему никогда не бывает конца. Никогда не бывает достаточно насилия, достаточно порочности, чтобы заполнить пустоту, образовавшуюся за годы вечного детства.

Когда я прихожу в свою комнату, в каминах горит огонь - несомненно, это предусмотрительность Марины. Хотя у меня едва хватает сил принять ванну, я тащусь в ванную. Моя одежда покрыта коркой морской воды, а на коже под ней отчетливо застыл отпечаток смерти. Я был так слаб в Пасти Крокодила, поглощен близостью Индомнитуса и Уиллы, что смог не обращать на это внимания. Но в одиночестве в своих покоях мне приходится задерживать дыхание, чтобы не захлебнуться ею, и стараться не думать о её слизистых ощущениях, пока я яростно скребу свою кожу.

Закончив, я натягиваю мягкие брюки и падаю на кровать. Обычно я бы сыграл несколько концертов на своем пианино в атриуме или заглушил свою боль бутылкой-другой рома. Но сегодня у меня хватает сил только на то, чтобы зарыться лицом в подушку. Мои ленты так же измучены, как и я сам, поэтому вместо того, чтобы извиваться и царапать кожу, они просто свисают с моего тела. Если я не двигаюсь, я их почти не чувствую, и я благодарен за кратковременную передышку.

Закрыв глаза, я мысленно возвращаюсь к Уилле, как это обычно бывает, когда я слишком измотан, чтобы переключить свои мысли на более подходящие темы.

Может, она и обладает способностью воображать, но я нахожу свое воображение вполне адекватным. Я вижу часть ее дикого рта, как ее карамельные волосы рассыпаются вокруг головы, словно нимб на черном камне. Эти соблазнительные изгибы, упругая кожа. Я не смог найти ни одного шрама, ничего, что говорило бы мне о ее жизни до Летума. Мне захотелось полностью раздеть ее, обыскать руками. Раскрыть ее и узнать каждую частичку ее истории.

Несмотря на усталость, мой член твердеет. Я сопротивляюсь желанию сжать его в кулак, потому что знаю, что это никак не облегчит боль. Такие мысли о Уилле только подогреют мое желание прикоснуться к ней, пока оно не превратится в неконтролируемое желание - ад, который разрушит все, над чем я работал.

Я не могу прикоснуться к ней. Этого не изменить. И потому, что это убьет ее, как только я это сделаю, и потому, что я не должен даже хотеть этого. Не с учетом того, чья кровь течет в ее жилах.

Его кровь. Ее кровь. Питер и Венди.

Уилла - ходячее воплощение моей величайшей ненависти и моей величайшей любви. Это вызывает у меня восторг и отвращение одновременно, и я не могу решить, что из этого важнее.

Вероятно, ни то, ни другое. Через несколько месяцев я стану лишь далеким воспоминанием в учебниках истории Летума, злодейским пятном на мирном времени. Я вцепляюсь пальцами в простыни и пытаюсь выбросить из головы образ Уиллы.



***

Когда я просыпаюсь несколько часов спустя, в воздухе что-то меняется. Мой язык словно ватный, и, хотя мышцы невероятно напряжены, я вскакиваю с кровати.

Что-то не так.

Я чувствую это в своей связи с островом, но не так, как обычно. Эта неправильность проникает в мозг моих костей, обволакивает мои легкие. Моя смерть тоже чувствует это, уже намного опережая меня. Она пронзает неподвижный воздух моей комнаты, прежде чем скользнуть под дверь в коридор. Оно терзает мою душу, тянет меня к себе, и в животе поселяется страх.

Уилла. С Уиллой что-то не так.

Я хватаю свои брошенные перчатки со столика, поспешно натягиваю их на пальцы и выбегаю в коридор. Крики эхом разносятся из комнаты Уиллы — душераздирающие, полные ужаса крики, которые отдаются в моих жилах так глубоко, что я врываюсь в ее дверь с ревом ярости, прежде чем успеваю подумать о том, что ждет меня по ту сторону.

Скольжу босиком по полу ее комнаты, и воздух застывает у меня в легких, пока глаза привыкают к темноте.

Две фигуры, состоящие из размашистых теней и непроглядной тьмы, склоняются над Уиллой, корчащейся на кровати. У них нет лиц, только человекоподобные очертания, но, несмотря на их бестелесный вид, инструменты в их размытых руках полностью материальны. Уилла зажмуривает глаза, и из ее горла вырывается еще один крик. Один из них связывает ей запястья над головой, пока она бьется, и глухие рыдания отчаяния, вырывающиеся из нее, вызывают поток темной ярости, разливающийся по моим венам.

Другой склоняется над ней со шприцем в руке и шепчет:

– Не нужно драматизировать, Уилла. Эгоистичная девчонка. Мы уже проходили через это. Не двигайся, иначе Селия умрет.

Я не знаю, кто первым делает выпад - моя смерть или я, но темная гниль моего сердца поднимается в кровь, и острая боль пронзает меня в тот момент, когда мои ленты вонзаются в грудь обоих теневых существ. И они оказываются вполне реальными, когда размытая темнота их очертаний вырывается из ран, рассеиваясь в ночном воздухе, и в комнате становится тихо, если не считать душераздирающих рыданий Уиллы и моего затрудненного дыхания.

Шок заставляет меня застыть на месте, пока с кровати не раздается еще один отчаянный крик. Он сжимается у меня под ребрами, притягивая меня к ней, хотя разум подсказывает, что я должен повернуться и бежать. Раньше, когда Уилла была жестокой и грубой, было легко не видеть в ней человека, нуждающегося в моей защите. Я слишком хорошо знаю, чего стоит позволить кому-то зарыться в меня. Я расплачиваюсь за это уже более двух столетий.

Но когда она корчится от ужаса, я иду к ней, несмотря на тревожные звонки в голове. Ее волосы растрепаны, она мечется, ее маленькие ручки отчаянно хватаются за простыни. Крошечная белая сорочка прилипла к ее телу от пота, на ресницах ее закрытых глаз блестят бисеринки слез, которые скапливаются, но не падают.

Она спит.

Я хмурюсь, быстро соображая.

Магия Уиллы. Магия Пэна. Способность воплощать в реальность любые сны. И прямо сейчас ей снятся самые ужасные вещи, которые с ней случались.

Если я не разбужу ее, еще больше ужасов воплотятся в жизнь, и ей придется пережить их все заново.

Моя смерть кружится над ней, пока она рыдает и дрожит, обводя контуры её сорочки. Я чувствую ее напряжённость в ее судорожных движениях, как в зеркале своих собственных. Что бы ни произошло между ними на том пляже, это должно быть нечто значительное, потому что я никогда не видел, чтобы моя смерть была так очарована. Никогда не видел, чтобы она хотела отдавать, а не забирать. Исцелять, а не разрушать.

Плотнее натягивая перчатки на пальцы, я задерживаю дыхание и нежно трясу ее за плечо.

– Уилла Дарлинг, - тихо шепчу я. –Проснись. Это всего лишь сон.

Ее тело такое хрупкое под моими руками, намного меньше, чем я себе представлял. Возможно, это потому, что ее присутствие настолько велико, настолько притягательно, что вытягивает воздух из каждой комнаты, - я никогда не осознавал, насколько она на самом деле мала.

Я встряхиваю ее чуть сильнее.

– Это не реально, - шепчу я, нежно проводя пальцами по склону ее горла, чтобы сжать челюсть. – Вернись ко мне, дорогая. Я - настоящее.

Уилла распахивает глаза, и мое сердце подскакивает к горлу, когда все ее тело содрогается от ужаса. Не переводя дыхания, она с рычанием бросается на меня, сжимая в пальцах маленький гладиус, который выбрала в моем арсенале.

Я делаю выпад назад, прежде чем ее руки успевают коснуться моей обнаженной груди, спотыкаюсь о стул и с болезненным стуком приземляюсь на задницу.

– Черт, Уилла, - ругаюсь я, но в моих словах нет злости, когда она стоит надо мной, тяжело дыша. – Я должен был догадаться, что ты будешь спать с оружием под подушкой, зловещая ты женщина.

Глаза Уиллы мечутся по комнате, а затем возвращаются ко мне, когда она медленно приходит в себя. Она моргает, нахмурив брови, и, кажется, наконец замечает меня, растянувшегося на перевернутом стуле.

Между нами повисает напряженная тишина, и я внезапно понимаю, что она все еще не верит в реальность окружающего мира.

– Здесь ты в безопасности, Уилла. От ужасов этого мира и ужасов в твоем сознании. Со мной ты в безопасности.

На ее лице отражаются агония и отчаянная тоска, что так не похоже на стальную стену, обычно воздвигаемую вокруг нее. Ее пальцы разжимаются, и меч со стуком падает на пол. Затем она делает самое душераздирающее — сворачивается калачиком у кровати, подтягивает колени к груди и обхватывает их руками. Она начинает раскачиваться, как будто это движение удержит все внутри; как будто, если она достаточно плотно прижмется всем телом, то сможет не развалиться на части окончательно.

От этого зрелища, от ее печали и одиночества, которые она демонстрирует так открыто, меня захлестывает новая волна ярости. Я разорву на части любого, кто будет преследовать Уиллу, по кусочкам. Сдеру кожу с их костей и буду разлагать каждый нерв, каждый орган, кусочек за кусочком, пока они не будут молить меня о смерти. Возможно, на материке больше нет воображения для жестокости, но моя фантазия безгранична.

Я осторожно перелезаю через стул и выпрямляюсь, чтобы отряхнуть брюки.

– Кто они? - грубо спрашиваю я, стиснув зубы, - единственное, что скрепляет мой гнев. Единственное, что удерживает его от того, чтобы выплеснуться и разрушить все в этой комнате.

Уилла не смотрит на меня, только еще глубже утыкается лицом в колени.

– Если ты мне не скажешь, я не смогу снять с них кожу живьем и доставить тебе их гниющие трупы.

Мой голос звучит глухо. В нем нет ни капли покоя, который может вместить смерть, только жестокость.

Но вместо того, чтобы отшатнуться, Уилла, наконец, поднимает голову.

– Они уже мертвы, - хрипло произносит она.

Мой гнев не утихает, он воет от удовольствия, когда она признает это.

– Ты убила их?

Она кивает, и в ней нет раскаяния. Никакого сожаления. Моя смерть поет в моих жилах, бьется о мое сердце, вибрирует в лентах вокруг меня.

– Хорошо, - рычу я, подходя на шаг ближе к ней.

Ее признание не успокаивает ее. Даже наоборот, она выглядит еще более потерянной.

– Я думала... думала, что, покончив с ними, я избавлюсь от своих кошмаров и страхов, - ее губы дрожат. – Но этого не произошло. Как бы далеко я ни убегала, это чувство никогда не покидает меня.

Я замираю от ее признания. Уилла впервые позволила мне увидеть мягкость, скрытую под колючей броней, в которую она закуталась. В этом есть какая-то притягательная интимность, которая заставляет меня желать гораздо большего, чем то, что она дает.

– Эта чума... больше всего влияет на разум детей. Крадет все хорошее в мире и погружает их в отчаяние, пока они больше не могут этого выносить.

Она опускает взгляд на свои пальцы, сплетенные на коленях.

– Они причиняют себе боль, чтобы прекратить это. Правительства всего мира не смогли придумать, как предотвратить их смерть...как защитить их от самих себя. Для их содержания были созданы лагеря Исцеления. Большинство из них умирает там. А если нет... если им удается освободиться......они становятся тенями.

Я знаю все о том, что в ее мире называется чумой. И даже больше, я знаю причину ее существования. Но я не говорю ничего из этого, опасаясь, что она перестанет говорить, и мне будет отказано в тех частичках ее души, в которых я так отчаянно нуждаюсь. Я не смог найти на ее теле никаких свидетельств ее прошлого, но, возможно, я не искал достаточно глубоко. Может быть, все шрамы скрыты под ее кожей, отпечатались на ее костях.

– Моя сестра заболела чумой, и ее увезли в один из лагерей. А мой отец... ну, он отчаянно пытался вернуть ее.

У нее перехватывает горло.

– Он продал меня врачам в обмен на нее. Они годами ставили на мне эксперименты, пытаясь найти лекарство.

Моя смерть вырывается из меня, когда новый приступ гнева сотрясает мою грудь, словно яростный ветер. На ее отца, на ее правительство. На весь гребаный мир за то, что они посмели прикоснуться к Уилле. Я не имею права на внезапную ярость, особенно когда у меня на нее свои планы, но, тем не менее, она пульсирует во мне. Все, что я могу сделать, это сжать губы и сжать пальцы в кулаки.

Если Уилла и замечает мой гнев, то не подает виду. Ее взгляд отрешенный и оцепенелый, словно она где-то далеко от Лунаэдона. Откуда-то всплывают воспоминания и обвиваются вокруг ее лодыжек, увлекая ее за собой, пока она не тонет.

– Я была там почти десять лет.

Мои ленты дергаются и тянутся к Уилле, их ярость и моя злобно смешиваются. И хотя я не понимаю почему, теперь я знаю, что у них нет намерения причинить ей вред. Поэтому я ослабляю хватку, позволяя им вихрем приблизиться, пронестись по воздуху рядом с ней. Быть ее защитой от преследующих воспоминаний так, как я не могу.

Уилла вздыхает, наблюдая за моей смертью с чем-то похожим на тоску.

– Они так и не нашли лекарства. И после столь долгого пребывания в их лабораториях я больше не могла терпеть боль. Я знала, что либо сбегу, либо стану тенью, как все остальные. Я сбежала. И оставила всех остальных умирать от чумы. Оставила всех детей умирать.

Она долго кусала губу, обхватив колени руками, пока стыд давит ей на плечи.

– Когда я вышла, я поняла, что вся моя боль и жертвы не имели никакого значения. Моя сестра покончила с собой, когда я пробыла в лагере всего год.

Она смотрит мне в глаза.

– Ей было тринадцать.

Уилла напрягается, как будто ждет, что я начну ее ругать. Чтобы пристыдить ее за инстинкт самосохранения, как я уже делал это много раз. Но если честно, я никогда не презирал ее готовность сделать все, чтобы выжить, - я ей завидовал. Она видит в своем яростном стремлении недостаток, повод для раскаяния, а я - силу, которой она действительно обладает.

– Даже если б ты осталась там на века, - мягко говорю я ей. – Они бы все равно не нашли лекарство от чумы.

–Ты этого не знаешь, - отвечает она, хотя в ее голосе слышится надежда.

– Вообще-то знаю.

Я сажусь на пол рядом с ней, стараясь сохранять между нами приличное расстояние, и прислоняюсь к раме кровати со сдавленным стоном.

– Я говорил тебе, что Летум и твой мир связаны,...что эпидемия убила воображение. Но кончина воображения - это и есть чума, дорогая. Ничто из того, что они найдут в науке, не сможет вылечить ее.

Ее губы приоткрываются, и я заставляю себя не смотреть на нее. На свои пальцы, на стену, на все остальное, кроме того, как она смотрит на меня, широко раскрыв глаза от облегчения.

Моя смерть свернулась калачиком у ее ног. – Наши миры - симбиоз. Один не может существовать без другого. Магия Летума подпитывается воображением вашего мира, а также питает то, что его поддерживает.

Уилла морщит лоб, обдумывая мои слова.

– Я... не понимаю.

– До меня правил другой король.

Я поднимаю палец, прежде чем она успевает произнести имя.

– И да, именно под этим именем он известен в ваших сказках, но здесь он известен под другим именем. Он был Этерналис.

Воздух сгущается вокруг меня, когда я взываю к его памяти, пробуждая от глубокого сна давно погребенные тайны острова.

– Вечный. В историях говорится, что именно он создал этот остров, использовал свою силу, чтобы воплотить его в жизнь.

Уилла внимательно слушает, ее руки неподвижно лежат на коленях, а дыхание успокаивается, как будто она ловит каждое мое слово.

– Тогда Летум назывался по-другому. Это было место, где расцветали мечты и существовало фантастическое. И величайшими мечтателями всегда были дети. Из их смеха родились феи, а из их озорства - сирены. Магия их веры, детское удивление и невинность питали остров и придавали ему силу. Вечный приводил детей сквозь порталы в знак признательности за красоту их грез. Королевство питалось присущей им магией, их мечтами.

Выражение лица Уиллы задумчивое, даже когда мои ленточки дрожат и дергаются между нами. Ведь у смерти долговременная память, и моя не отличается.

– Это королевство всегда было задумано как временная остановка на пути к взрослой жизни, глоток свежего воздуха, поскольку дорога к реальности становится все более опасной. Дар к волшебству и приключениям прежде чем тиски ответственности не оставят больше места для возможности волшебства. Детство нужно лелеять, оно никогда не будет вечным. Но Вечный, который прожил дольше, чем кто-либо мог себе представить, и чья собственная магия была неразрывно связана с магией острова, начал возмущаться тем, что дети решили покинуть его и вернуться домой. В детстве его бросила семья, и ему не нравилось быть одному. Но, кроме того, магия детей подпитывала его самого, и он не хотел упускать силу, которую обретал каждый раз, когда приводил нового ребенка.

Древняя боль пульсирует у меня в груди. Мои воспоминания о том времени, когда Вечный украл меня из окна в Лондоне, почти исчезли, размытые и стертые прошедшими годами.

– Он начал удерживать детей. Он промывал им мозги, внушая, что возвращение в свою жизнь и взросление - это самая ужасная участь. И чем дольше они оставались рядом с ним, тем больше их магии он впитывал. Он питался ими веками... пока они не превратились в пустые сосуды. Его вечно преданные слуги.

– Бродяги? - Уилла ахает.

Я киваю.

– Когда-то они были простыми детьми. Но нам не суждено вечно оставаться молодыми. Дети по своей природе эгоистичны и импульсивны. Они требуют немедленного удовлетворения и поддаются любым эмоциям, какими бы необдуманными они ни были. Но Вечный не давали никому из них повзрослеть, опасаясь, что они оставят его. Все, кто проявлял признаки, были изувечены или убиты. И вот, они застряли в стазисе, становясь все более неустойчивыми с каждым столетием.

Глаза Уиллы расширяются от ужаса.

– Но... конечно же, дети просто пытаются повеселиться. Как это могло обернуться так зловеще?

Я пожимаю плечами с непринужденностью, которой не чувствую

– Веселье основано на новизне. А спустя столетия, чтобы почувствовать хоть что-то, требуется больше. И если некому научить тебя терпению, некому обуздать твои худшие наклонности... они растут в темноте, как ядовитые лозы. Вечный лишил их всего, что делало их людьми, взрастив на их месте порочность. Он лишил детей естественной магии, самой могущественной из всех, и оставил их пустыми оболочками. Существа, которые не являются людьми. Бродяги не чувствуют, они не любят. И, что еще хуже, они не мечтают.

Уилла очень страдает, и я ее понимаю. Придя из мира, где дорожат детством, в мир, который систематически его уничтожает.

– Кто-нибудь из них когда-нибудь сбегал от него?

Лента, ближайшая к Уилле, мерцает.

– Нескольким самым могущественным удалось. Вечному потребовались сотни лет, чтобы поглотить магию сильного ребенка, поэтому некоторым удалось уплыть или сбежать, прежде чем он полностью их уничтожил. Но это было редкостью. Оставшиеся в Летуме Бродяги уже много веков не были людьми, так что побегов больше не было.

– Столетия? - с тревогой повторяет Уилла. – Чума началась всего... двести лет назад.

Я хмыкаю в знак согласия, внезапно ощущая, как сильно я измотан. Возможно, это адреналин от того, что Уилла подверглась нападению, а может, это плата за то, что я говорю о вещах, которые давно пытаюсь вычеркнуть из своей памяти. О вещах, которые высасывают мою энергию и оставляют мой мозг вязнуть в болоте.

– Зачатки этого всегда были очевидны, если знать, куда смотреть. Дети в вашем мире взрослеют быстрее. Становятся более циничными, более истощенными. Это всегда списывалось на влияние технологий, но это было не так.

Я откидываю голову на матрас.

– Это Вечный испортили магию королевства. Он крал все больше и больше детей и никогда не возвращал их. Это создало напряженность на острове, в вашем мире. В конце концов, ситуация стала настолько ужасной, что силы восстали и уничтожили Вечного. Но его сила была уникальной, это был якорь, через который проходила магия обоих миров. Они не понимали, что, убив его, они разрушат остров. С тех пор каждый год и ваш, и мой мир медленно умирают.

– В чем заключалась его магия? - тихо спрашивает Уилла с серьезным выражением лица.

– Это была редкая сила, которая управляет не только магией, но и самой жизнью. Без мечты нет надежды. Нет инноваций. Нет целей на будущее или стремления к лучшему миру. Не для чего жить. Не для чего поддерживать человечество на плаву.

Я пристально смотрю на нее, желая, чтобы она поняла.

– Воображение, Уилла. Ты дальняя родственница Вечного, потомок семьи, которую он оставил в вашем мире. Вот почему ты нужна Бродягам. И почему ты нужна мне.

Уилла морщится, словно я подтверждаю ее худшие кошмары. И, возможно, так оно и есть.

– Я не стану здесь якорем, Нико, кого бы это ни спасло и с кем бы я ни была связана. Слишком много раз меня разрывали на части и снова собирали воедино ради других. Я отказываюсь делать это снова. Оказаться в ловушке там, где я не хочу.

Ничто из того, что она говорит, меня не удивляет. Я сказал Уилле, что вижу ее злодейское сердце таким, какое оно есть, но на самом деле я видел его до самой сути и хотел его. С яростной завистью, с непрекращающимся желанием. Как человек, пожертвовавший всей своей жизнью, своим счастьем, своим телом ради королевства - а до этого ради любви, я хотел бы обладать смелостью Уиллы, чтобы сделать эгоистичный выбор.

Даже сейчас мой выбор может показаться ей эгоистичным, но это не так. Мной движет любовь к моему народу - ко всем людям, — которая проникла так глубоко, что позволяет мне переступать любые границы. Все моральные устои. Ради общего блага, ради чего-то лучшего. Уилле стыдно за то, что она выжила, за жертвы, на которые она пошла, но она еще не осознала, что эгоизм далеко не так опасен, как преданность.

– Я не хочу заманивать тебя в ловушку, Уилла.

Многослойная ложь, а затем - правда.

– Я хочу, чтобы ты воспользовалась своей силой воображения и открыла порталы. Я хочу вернуть мечтателей в Летум и вернуть магию и жизнь в оба наших мира.

Она смотрит на меня стальным взглядом, и я почти чувствую, как в ее голове крутятся мысли. Искренен ли я или нет; есть ли у нее выбор, как будто выбор - это не такая же причудливая идея, как тигры из снов и феи, рассыпающие волшебную пыль.

– Если ты хочешь вернуться домой, тебе придется принять свою силу. Нет предела тому, что может сделать человек, обладающий твоей магией. Все, о чем ты мечтаешь, может стать твоим.

Страстное желание на ее лице отражает то, что я заметил в пещере. Стремление к чему-то большему, чем выживание, к чему-то более полному, чем просто существование. – Ты можешь представить, что порталы открыты. Можешь представить себя дома. Ты можешь вообразить совершенно новый мир.

Воздух между нами искрится от напряжения, и только тогда я осознаю, как близко она прижалась ко мне. Ее дыхание слегка пахнет мятой, а волосы - цветочным шампунем. И, возможно, это безрассудство, результат долгого голодания, но я не отстраняюсь. Я наклоняю голову так, что ее губы оказываются на волосок от моих.

– Весь остальной мир приземлил бы тебя на землю, дорогая, - выдыхаю я ей в губы. – Но я... я освобожу тебя в небо.

Она закрывает глаза, и по ее телу пробегает дрожь удовольствия, словно я погладил ее пальцами. Мой взгляд темнеет, когда она открывает глаза, а длинные ресницы обрамляют ее карие радужки, придавая ей невинный вид. Даже когда она проводит языком по губам, а ее бедра плотнее сжимаются.

Мой взгляд прикован к этому движению, и я почти смеюсь от охватившего меня удовольствия. Сила - вот что возбуждает Уиллу. И клянусь второй звездой, я понимаю. То, как чистая, неподдельная свобода разливается по твоим венам, словно сильнейший наркотик. Именно это я чувствовал на палубе "Индомнитуса" - возможность.

– Я попробую, - соглашается она хриплым голосом. Ее щеки вспыхивают, и она многозначительно откашливается. –Поработать над своей силой, то есть.

Она искоса смотрит на меня, недоверчиво хмурясь.

– Честно говоря, я испытываю некоторое облегчение.

Я приподнимаю бровь.

– Облегчение от того, что повелитель смерти и нечеловеческие монстры хотят заполучить тебя ради магии, которую ты даже не умеешь использовать?

Уилла хмурится.

– Нет, - надменно огрызается она. – Облегчение от того, что моя помощь нужна тебе только для того, чтобы снять барьеры. Я думала, что это будет что-то гораздо худшее. Например... захватить власть над миром.

Она содрогается от отвращения.

– Или притвориться твоей женой.

– Для того, кто вырос в месте, где не было сказок, кажется, ты прочитала их слишком много.

Мой взгляд холодно скользит по ней, в то время как моя кровь начинает закипать.

– В мире нет ни одного сюжетного поворота, достаточно правдоподобного, чтобы сделать тебя моей женой.

– Потому что я неэлегантная неряха? - возмущается она, бросая мне в ответ мои же полные боли слова.

– Потому что у смерти нет спутника.

Я говорю это просто как факт, но когда во взгляде Уиллы появляется что-то, слишком похожее на жалость, это больше похоже на предсказание. Но вместо того, чтобы продолжать размышления, я одариваю ее змеиной улыбкой и поднимаюсь на ноги.

Моя ладонь уже прижата к двери, когда я понимаю, что она не сдвинулась с места.

– Давай не будем медлить, Дорогуша, - мягко упрекаю я. – Это были долгие дни, и неизвестно, как долго еще мои ноги будут меня слушаться.

Я позволил себе насладиться замешательством, промелькнувшим на ее лице, за которым быстро последовало чистое подозрение.

– Куда мы идем? - настороженно спрашивает она.

Я поднимаю взгляд к потолку, демонстрируя сдержанное терпение.

– Каким бы я был монархом, если бы оставил тебя здесь одну, чтобы ты могла фантазировать все, что заблагорассудится твоему порочному разуму? Ты будешь спать в моих покоях. Сегодня ночью и каждую последующую ночь.





Глава 21

Уилла

Возможно, боль в горле от крика, а может, от неослабевающей тяжести в груди, которая не дает мне спорить. В ночных кошмарах ничего нового — воспоминания о моем прошлом преследуют меня каждый раз, когда я закрываю глаза. Но они никогда не были материальными. Они никогда не могли пробиться сквозь густой туман сновидений и схватить меня. Никогда не были способны затащить меня обратно в лагеря.

Но на этот раз все было реально. Холодное острие шприца, ледяное лезвие скальпеля.

Шепот угроз, замаскированный под поощрение: Неужели ты не заботишься о других, Уилла? Разве ты не хочешь, чтобы им стало лучше?

Мысль о том, чтобы быть рабом собственного разрушенного разума, ужасает, и Нико—Нико спас меня от этого. Хотя у него, безусловно, свои мотивы, которые не имеют ничего общего с моим душевным состоянием, я так чертовски устала бояться - так устала от всего, — что облегчение и покой от его смерти, от него самого, слишком заманчивы, чтобы сопротивляться. Адира была права. Никто не защитит тебя от монстра лучше, чем другой монстр. Особенно тот, кто способен уничтожить даже воплощенные в реальность сны.

Нико протягивает мне толстое одеяло, в которое я кутаюсь, прежде чем последовать за ним из комнаты. Пол ледяной, и сильная дрожь пробирает меня до костей, когда Нико делает два шага к двери, расположенной прямо напротив моей.

Я прищуриваюсь.

– Здесь твоя спальня? Прямо напротив моей?

Король снисходительно улыбается, прежде чем приложить ладонь в перчатке к богато украшенной двери. Игнорируя мой возмущенный взгляд, он проводит меня в свои покои.

– Ты заставляешь меня дефилировать по всему дворцу, когда я могла просто пройти через коридор? - резко спрашиваю я.

Улыбка Нико становится шире.

– Прости, что не догадался, что ты добиваешься приглашения. Давай свалим вину на многочисленные покушения на мою жизнь за временное неведение

Я свирепо смотрю на него.

– Ты понял, о чем я. Ты был прямо напротив, просто... зачем? Чтобы следить за мной, как за какой-то... смертоносной гадюкой?

Его черные глаза злобно сверкают, а его ленты смерти, которые лениво лежали у наших ног, трепещут, привлекая к себе внимание.

– Я наблюдал за тобой с того самого момента, как ты появилась, Уилла.

От этих слов меня бросает в жар, не стоило этого делать. Мне не нравится, когда за мной наблюдают, когда меня узнают — безопаснее быть невидимой. Раствориться в тени, оставаться незамеченной. Но после слов Нико, по напряженности его взгляда я понимаю, я поняла, что мне некуда исчезнуть без его ведома. И вместо того, чтобы пугать, это заставляет меня чувствовать себя в безопасности.

Я прочищаю горло, плотнее кутаясь в одеяло, как будто это маленькое движение помешает ему разглядеть сквозь него тонкую ночную рубашку цвета слоновой кости, которая едва касается моих бедер. Или, что еще хуже, кожу под ней, клетку из костей, которая хранит мои самые сокровенные секреты. Его забота обо мне, когда я очнулась от кошмара, обезоружила меня. В ней не было нежности, она была совершенно безжалостной. Ведь когда тебя так глубоко затронула боль, сострадание должно быть еще более сильным, иначе его не почувствуешь вовсе.

Вместо того чтобы попытаться сформулировать ответ, я качаю головой и неопределенно указываю на его наряд, который, как я впервые с момента пробуждения понимаю, выглядит еще более нелепо, чем обычно.

Он без рубашки и босиком, в одних серых трениках, низко сидящих на бедрах, и своих обычных кожаных перчатках, доходящих до локтей. Его тело гибкое, каждый мускул подчеркивает его стройность. Каждый сантиметр видимой кожи покрыт татуировками в виде причудливых узоров и подробных надписей, даже на кончиках его ступней и коже за ушами. Они исчезают за широким поясом его брюк, и я поднимаю взгляд, прежде чем успеваю оценить, как соблазнительно они обрамляют его бедра в форме "V".

– Почему ты носишь перчатки с пижамой? - спрашиваю я с сомнением.

"Не прикасайся ко мне". Он с такой яростью выплюнул эти слова в Пасти Крокодила. И когда Сэм и Марина нашли нас, ни один из них не прикоснулся к нему. Даже не помогли ему дойти до пляжа, хотя оба выглядели так, будто больше всего на свете хотели бы заключить его в объятия. А потом, когда мы с Мариной забрались в карету, она и Сэм втиснулись на одну скамью со мной, освободив королю достаточно места.

Я бы списала это на какую-то странную королевскую традицию, но, возможно, дело не только в этом. Возможно, Нико не хочет чтобы к нему прикасалась не только я, вероятно, ему вообще не нравится, когда к нему прикасаются.

Как обычно, Нико не утруждает себя объяснениями. Вместо этого он поворачивается и врывается в мрачно обставленные апартаменты, словно был рожден для тьмы. Теперь я знаю, что это не так.

Принадлежал ли Лунаэдон изначально Вечному? Это он выбирал плюшевые ковры и фактурные диваны? Он создал позолоченные масляные лампы, мягко горящие вдоль стен? Книжные полки, расставленные вдоль красивого письменного стола из красного дерева?

Или это Нико сделал Лунаэдон своим домом? Тот, кто выбрал роскошные картины и прекрасные витражи? Нико, который использует блестящий рояль в атриуме рядом с кабинетом, который украсил его деревьями из черного камня, такими же, как во внутреннем дворике этажами ниже? Во всех подробностях своей истории он, к счастью, умолчал о том, как стал преемником Пэна на посту монарха Летума.

Несмотря на усталость, меня распирает от любопытства, когда я следую за ним в роскошно обставленную спальню. Хотя все в комнате черное, она не кажется холодной или безликой. Стены отделаны элегантными панелями, доски расположены в геометрическом порядке, с чистыми, рассекающими линиями. Большие позолоченные окна от пола до потолка открывают взору клубящееся небо за окном и разбивающееся о скалы море.

У одной стены стоит гигантская кровать, застеленная шелковыми простынями и роскошными одеялами. Резное изголовье кровати поднимается и изгибается до самого верха сводчатого потолка, придавая ей величественную роскошь. Привлеченная мрачной красотой, я инстинктивно подхожу к ней, сбрасываю одеяло и провожу пальцами по гладкому дереву.

Звезды. И водовороты планет. Прекрасные узоры вселенной — охотники, сирены и магия, а на самом верху, там, где дерево встречается со сводчатым потолком, — звезда, которая позвала меня сюда в ту ночь, когда я упала со здания. Она звала меня всю жизнь.

– Это созвездия Летума? - спрашиваю я, натыкаясь кончиками пальцев на особенно плотное скопление звезд.

Нико одобрительно хмыкает, пока я считаю звезды, украшающие край изголовья кровати. Их семь, и они крупнее всех остальных. Но самая большая из них - моя. Вторая звезда справа.

Я чувствую, как Нико провожает взглядом мои руки, и румянец заливает мои щеки, когда я понимаю, как близко я нахожусь к его кровати. Когда он предложил мне ночевать у него, он, вероятно, имел в виду диван в соседней комнате. Или, зная короля, он, вероятно, хотел, чтобы я свернулась калачиком на полу рядом с ним, как грустный щенок.

Но вместо упрека или язвительного замечания Нико отвечает на мой вопрос.

– Раньше они что-то значили для меня. В другой жизни.

Его слова звучат как признание, как тайна.

– Что?

– Свободу. Абсолютная свобода.

В его голосе звучит пустота - грусть, сожаление и что-то еще, чего я не понимаю. Я хочу спросить, что он имеет в виду. Нико - самый властный человек в Летуме, а для тех из нас, у кого ее нет, власть означает свободу. Не так ли?

Он уже отвернулся, его лицо скрыто в тени, когда он снимает перчатки и аккуратно кладет их на маленький столик, стоящий рядом с мягким креслом.

Его пальцы бледны, узоры, нанесенные чернилами на костяшках, выделяются в тусклом свете. Он проводит ими по своим и без того растрепанным волосам, его плечи медленно поднимаются при глубоком вдохе. Он все еще измотан демонстрацией силы на пляже, и я снова задаюсь вопросом, сколько платит Король Нежити за безопасность Летума — цена его защиты.

– Спи, Уилла, - мягко говорит он, как будто кожей чувствует мои вопросы. Он опускается в кресло, закрывает глаза и с приглушенным стоном откидывает голову на стену.

От досады и беспокойства у меня мурашки бегут по спине. Нико был уже настолько истощен, когда вошел в мою комнату. Еще одно применение его магии истощит ту малую часть энергии, которую он восстановил в Пасти Крокодила. Я думаю о том, как закатились его глаза, как болезненно перехватило дыхание, когда его тело восстало против него.

– Ты сумасшедший?

Слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю их сдержать.

– Иронично, что именно ты сомневаешься в моем здравомыслии, ты, абсолютно безумная, - отвечает он, не потрудившись открыть глаза. – Бедный Сэм больше никогда не сможет смотреть на пилочку для ногтей прежним взглядом.

– Это было всего один раз, - выдавливаю я из себя, прежде чем покачать головой и обдумать слова. – Я имела в виду... ты спятил, если думаешь, что я займу кровать, когда тебе так больно. Ты не можешь спать в этом кресле.

Нико приоткрывает один глаз, давая понять, что именно это он и собирается сделать.

Я подхожу к креслу и встаю над ним, уперев руку в бедро.

– Давай, Мертвяк.

Оба его глаза распахиваются, так яростно сужаясь при этом прозвище, что у меня вырывается смешок.

– Тебе миллион лет, и ты был практически мертв в течение трех дней. И практически мертвым старым королям нужен отдых. В этом кресле ты не сможешь расслабиться.

– Триста тридцать четыре, - отвечает он без промедления. – И уверяю тебя, в кресле вполне нормально.

Я усмехаюсь.

– Это что, какая-то старомодная рыцарская галантность? Ты собираешься предложить мне спать на полу, чтобы защитить мою женскую добродетель?

Он окидывает меня язвительным взглядом. – Судя по тому, с каким мастерством ты орудуешь вилкой, можно предположить, что это моя добродетель нуждается в защите.

– О, как ты этого желаешь, - раздраженно вздыхаю я в ответ.

Взгляд Нико темнеет, когда он медленно сглатывает, и по какой-то нелепой причине мои глаза притягиваются к изгибу его горла. Дразнящая рябь его татуировок. С каких это пор глотание стало привлекательным?

– Я не желаю, Уилла. Я мечтаю.

Он произносит это слово как нечто распутное, его язык скользит по слогам так, что это кажется дразняще неприличным.

Я съеживаюсь под неестественным жаром его глаз, не обращая внимания на лукавый блеск в бездонном обсидиане.

Король Нежить наслаждается тем, что забирается мне под кожу, проникает глубже, пока не найдет путь под мою холодную манеру поведения. Но так же, как он изучает моё поведения, я изучаю его: в частности, его раздражающую привычку выводить меня из себя, чтобы отвлечь внимание. Это способ держать меня подальше от наиболее уязвимых частей его личности.

– Ложитесь в кровать, Ваше Величество, пока не рухнули на пол. У меня до сих пор болит спина после того, как мне пришлось в последний раз тащить вашу огромную задницу.

Нико ухмыляется.

– Думаю, мы оба знаем, что у меня восхитительная задница.

Я указываю на кровать. На груду одеял, спутанных в центре, словно его мучили собственные кошмары, прежде чем его разбудил мой. Нико не двигается, только угрюмо смотрит на меня, выражение его лица настороженное.

– Я не прикоснусь к тебе, - мягко заверяю я его. – Обещаю.

В его глазах мелькает удивление, за которым следует безошибочная вспышка ярости. Ленты начинают обвиваться вокруг его рук, и на мгновение я начинаю беспокоиться, что совершила серьезный просчет. Если я залезу слишком глубоко, то буду наказана за это. Но тут Нико поднимается на ноги, покачиваясь, и я не знаю, радоваться ли мне, что я так хорошо его поняла, или злиться, что он действительно не хочет иметь со мной ничего общего.

– После тебя, дорогая, - говорит он усталым голосом.

Отталкивая от себя чувство, опасно близкое к разочарованию, я забираюсь на массивный матрас. Я ощущаю тяжесть взгляда Нико на своих обнаженных бедрах, пока складываю несколько подушек в импровизированную стену в центре кровати. Я бросаю на него дерзкий взгляд.

– Чтобы защитить твою добродетель.

Он закатывает глаза, вытягиваясь на своей половине кровати. Фонари на стенах тут же гаснут, словно подстроившись под своего короля. Единственным оставшимся источником света являются звезды за окном, которые, по общему признанию, довольно яркие. Но мне нравится, что он не закрыл их шторами, и создается ощущение, будто мы спим на берегу моря под ночным небом.

Открыто и просторно. Совсем не похоже на толстый бетон лаборатории или даже на удушливые стены моей квартиры. С довольным вздохом я ложусь на бок, подтягивая к горлу один из толстых пледов. Уткнувшись в подушку, я вдыхаю мягкий аромат. Сандалового дерева. Его.

Это успокаивает мои нервы, унимает тревогу, которая, кажется, постоянно терзает меня. Я никогда не спала без кошмаров, даже до лагерей. Мой разум всегда был ярким, диким местом, где нет ни закона, ни покоя. Я никогда не находила достаточно глубокой тишины, чтобы успокоить его.

– Что, если... что, если мне снова приснится кошмар? - спрашиваю я в темноту. Почему-то легче выразить свою уязвимость в коконе кровати. Что, если мне приснится сон? Что, если я не смогу найти дорогу назад?

Ленточки Нико скользят по моей импровизированной стене, запутываясь на подушке у моей головы. Они не касаются меня, но я скорее ощущаю их присутствие, чем вижу. Тяжелое спокойствие. Ровная, бесконечная пустота, от которой замедляется дыхание и расслабляются напряженные мышцы. В смерти нет ничего, даже ночных кошмаров.

– Я обещаю, что не оставлю тебя одну, Уилла, - рокочет в темноте низкий голос Нико. – Теперь ты в безопасности.

Правдивость его слов проникает в меня, и я поддаюсь изнеможению.

И впервые в жизни мне не снятся кошмары.





Глава 22

Нико

Я вяло провожу кончиком вилки по тарелке, уставившись на пышный омлет и слоеный круассан, но не видя их по-настоящему. Моя смерть скользит по моим запястьям и предплечьям, и хотя боль пронзает меня насквозь, она более отдаленная, чем обычно. Возможно, потому, что мои мысли совсем не за этим столом, а на семь этажей выше, где я оставил Уиллу, все еще спящую, свернувшись калачиком, в моей постели.

"Оставил"- это великодушно. "Убежал", пожалуй, точнее.

Каким бы измотанным я ни был, я не ожидал, что смогу заснуть, когда Уилла так близко. Достаточно близко, чтобы слышать ее звуки, но не видеть, как она выглядит, когда их издает. Чувствовать аромат мыла на ее коже, но не иметь возможности попробовать ее на вкус. Это была уникальная форма пытки - так сильно желать ее и ненавидеть себя за каждое мгновение.

Но в конце концов то же осознание, что мучило меня, убаюкивало и погружало в самый глубокий сон, который я когда-либо мог вспомнить. В ее ритмах было что-то успокаивающее: мягкое дыхание, тепло ее тела, шелест простыней, в которых она запуталась.

Когда я открыл глаза этим утром, в моих мышцах не было скованности, кожа не болела. Впервые за долгое время мой разум очистился от обычного тумана агонии, и на краткий миг я подумал, что умер.

Но когда я повернулся к Уилле — ее волосы рассыпались по черному шелку подушки, словно ореол, губы приоткрыты, щеки порозовели после сна, — это ощущение спокойствия сменилось бешеным потоком эмоций, захлестнувших меня с такой скоростью, что я чуть не свалился с кровати.

Мне нравилось, что Уилла была достаточно близко, чтобы защищать ее, а это было крайне проблематично, учитывая мои планы на нее. И вспоминая, как славно я все испортил в последний раз, когда позволил своему сердцу отдаться кому-то.

Я вскочил с кровати, подпрыгивая в неуклюжей попытке освободиться от простыней, обмотанных вокруг моих лодыжек. Я выдернул свои ленточки из того места, где они счастливо лежали рядом с ней, и так туго обмотал их вокруг талии, что мне пришлось прикусить губу, чтобы не закричать.

Даже когда я любовался ее видом, упиваясь соблазнительным изгибом ее бедра, обнаженного под этой нелепой ночной рубашкой, и изящным изгибом ее шеи, я не мог избавиться от боли. Напоминание о том, что это облегчение, каким бы ни было, несмотря на присутствие Уиллы, временное. Она не моя.

Я научился не позволять себе передышки. Терпеть боль - это приобретенный навык, и минутное облегчение только усугубляет ее, когда она возвращается.

Глубоко вздохнув, я откусываю кусочек от завтрака и пытаюсь сосредоточиться на маслянистом вкусе, а не на том, что связано с Уиллой. Хотя даже тридцатиминутной холодной ванны, которую я принял, прежде чем показаться в столовой, оказалось недостаточно, чтобы остудить жар, бурлящий в моих венах. Это, конечно же, не помогло умерить мой смертельный гнев от того, что меня так резко оторвали от нее.

Я чувствую страстный порыв в этих ленточках, желание оторваться от меня и оказаться рядом с ней.

Я так глубоко погружен в свои мысли, что, когда Марина ставит передо мной чай, я вздрагиваю, как будто стук чашки о стол звучит громче выстрела. Она выгибает бровь, ее любопытство усиливается, когда я откашливаюсь и неопределенно указываю на чашку.

– Я, э-э... на самом деле, я не думаю, что мне нужна доза сегодня утром.

Ее бледные брови вскидываются на лоб, и я замечаю сомнительные взгляды, которыми обмениваются она и Сэм, что говорит о том, что они считают меня поехавшим.

Я хмыкаю и смотрю в свою тарелку, отказываясь участвовать в их молчаливых рассуждениях о моем самочувствии. Вместо этого я запихиваю в рот большую порцию омлета и начинаю медленно жевать.

Над столом воцаряется всепроникающее спокойствие, когда лучи магии Сэма мягко, словно песчинки, оседают на мне. Я отмахиваюсь от невидимых усиков с раздраженным вздохом.

– Мне это тоже не нужно.

За столом воцаряется тишина, которая длится так долго, что я думаю, они перестали есть, когда Тирнан перестает запихивать еду в рот достаточно долго, чтобы прямо спросить:

– И это все, что требовалось?

– Все, что требовалось для чего?

– Чтобы ты не вел себя как придурок?

Я роняю вилку, не успев откусить кусочек, и сердито смотрю на него. Она со стуком падает на стол, разбрызгивая яйца во все стороны, но Тирнан только шире улыбается под моим взглядом, и густая прядь его каштановых волос падает ему на глаза. Раздражение нарастает, когда я, наконец, замечаю, что это не только Тирнан. Вместо того, чтобы ходить вокруг меня на цыпочках, как они обычно делают по утрам, унимая мою боль при пробуждении, все трое обитателей Лунаэдона улыбаются мне.

Я облизываю губы, ерзая под их заговорщицкими взглядами.

– Не уверен, что понимаю, о чем вы говорите, - чопорно заявляю я.

Марина, как всегда, прямолинейно объясняет жестами:

"Он имеет в виду, что мы нашли бы кого-нибудь, кто согрел бы твою постель тридцать лет назад, если бы знали, что это все, что требуется, чтобы составить тебе приятную компанию".

– Разве я не всегда самая приятная компания? - сухо возражаю я.

Маленькая пикси недоверчиво хмыкает, и Тирнан с Сэмом тут же повторяют за ней.

– Ты улыбался, глядя на свою яичницу, а она тебе даже не нравится, - говорит Тирнан, как будто это все решает.

Она мне не нравятся, но я скорее съем всю тарелку, чем соглашусь с ним. Он продолжает, что неудивительно. Даже жестокое удаление кончика языка Вечным не смогло помешать бесконечному потоку слов из уст Тирнана.

– Я мог бы понять его улыбку, если бы речь шла о блинчиках, но в этом доме уже сто лет их не готовили.

Марина и Сэм согласно кивают. Я возмущенно отодвигаю тарелку.

– У вас у всех слишком много свободного времени, если вы так подробно знаете мои предпочтения на завтрак. Неужели человек не может просто хорошо выспаться и побыть наедине с собой?

– Человек может. Ты не можешь, - лаконично замечает Сэм. – Обычно ты бы две недели провалялся в постели, восстанавливаясь после такого мощного применения магии. И все же ты здесь, выглядишь бодрым и здоровым.

Марина, словно сама смерть, улыбается с таким восторгом, что я удивляюсь, как долго она сдерживалась.

Я сжимаю губы, чтобы не рассмеяться. Вместо этого я делаю то, что у меня получается лучше всего, и полностью порчу всем настроение.

– Она родственница Вечного, - резко бросаю я. Марина замирает при упоминании этого имени, в то время как все следы юмора на лицах Сэма и Тирнана мгновенно испаряются. – Вы не задумывались, что это значит? С кем еще она связана?

Марина печально смотрит на меня.

"Всё не обязательно должно быть так, как с Венди".

Я сжимаю челюсть, когда ленточки все туже обхватывают мое запястье, сдавливая и царапая.

– Все будет не так, как в прошлый раз, Рина, потому что тот человек — подающий надежды капитан, который принимал решения сердцем, — мертв.

Слово прозвучало резким скрежетом зубов. – Больше нет ни сочувствия, ни мягкости, которые могли бы помешать моим амбициям. Я - всего лишь тени, смерть и боль, и я использую все это, чтобы сделать все возможное для освобождения острова.

Сэм открывает рот, чтобы возразить, но от ответа меня избавляет появление Уиллы в дверях. Он качает головой с укоризненным видом, давая понять, что его решение не настаивать на этом временно.

Уилла неловко пританцовывает на пороге, словно не может решить, присоединиться ли ей к нам или вовсе сбежать из Лунаэдона. Моя смерть, похоже, не разделяет моего решения держаться на расстоянии: ленты мгновенно разматываются с моих запястий и скользят по воздуху, приветствуя ее.

Тирнан комично широко раскрывает рот от их явного восторга, когда они кружатся вокруг ее ног и щекочут воздух перед ее лицом. Его рот раскрывается еще шире, если это возможно, когда Уилла не убегает с криком от моих смертоносных щупалец, а вместо этого приветствует их застенчивой улыбкой и легким движением пальцев.

Я бросаю на него убийственный взгляд, и, к счастью, Тирнан закрывает рот. Его лицо расплывается в самой очаровательной улыбке.

– Доброе утро, Уилли!

И затем, бросив в мою сторону совершенно невинный взгляд, спрашивает:

– Как спалось?

Я убью его.

Улыбка Уиллы слегка увядает, ее настороженный взгляд скользит по нам четверым, словно она не совсем верит, что эта любезность Тирнана адресована ей.

Как обычно, не смутившись, Тирнан указывает на стул рядом с собой.

– Вот, присаживайся! Ты, должно быть, очень голодная после того, как пробыла в ловушке в Пасти Крокодила.

Уилла краснеет.

– О, мне показалось, что прошло совсем немного времени, прежде чем я успела проголодаться.

– Если ты и не проголодалась по еде, то уж точно тосковала по хорошей компании, - смеется Тирнан, бросая еще один многозначительный взгляд в мою сторону. – Присоединяйся к нам!

Уилла остается на месте, не сводя глаз с Сэма.

– Если я сяду, проснусь ли я через два часа, не зная, что произошло? Как будто я напилась текилы, и мне было совсем не весело?

Сэм опускает голову с застенчивой улыбкой и поднимает ладони в знак примирения.

– Я обещаю держать свою магию при себе.

"Как будто ты способен держать что-то при себе", - ехидно отвечает Марина.

Его обещания достаточно, чтобы успокоить Уиллу, и она нерешительно опускается на стул рядом с Тирнаном. Мои ленты кружатся у ее ног, держась на почтительном расстоянии от ее кожи с непонятной мне осторожностью. За те два столетия, что я ими владею, они всегда цеплялись за жизнь так, словно изголодались по ней. Всегда жаждут того, чего не могут получить.

Но с Уиллой они выглядят довольными.

Сэм наполняет тарелку и пододвигает ее к ней. С тихим стоном удовольствия Уилла с впечатляющим энтузиазмом набрасывается на еду.

– Спасибо, - говорит она ему с набитым ртом, и я снова удивляюсь ее жизни до того, как она попала в мое королевство. Хотя ее тело подтянуто, она выглядит немного истощенной. Как будто она ела только для того, чтобы поддержать свои силы, но не настолько, чтобы полностью насытиться. Словно тревога и чувство вины лишили ее не только энергии, но и аппетита.

Я испытываю собственническое удовольствие от того, что ей больше не придется беспокоиться о кошмарах, что я буду достаточно близко, чтобы прогнать их. Я прогоняю это чувство так же быстро, как оно приходит. Эта мысль слишком опасна. Она не для того, чтобы я ее защищал. Ее нужно использовать

Уилла ни разу не встретилась со мной взглядом с тех пор, как вошла в комнату, но я обнаружил, что не возражаю, так как это дает мне время изучить ее. Полюбоваться румянцем на ее щеках, движением губ. То, как она переводит взгляд с Сэма на Марину и Тирнана, когда они говорят с ней. Застенчивость, с которой она отвечает, нерешительность в ее ответах.

Теперь я это понимаю. Причина, по которой Уилла бежит. Причина ее страха и желания оставаться незаметной. И еще больше - ее вспышки ярости, когда она чувствует себя загнанной в угол или пойманной в ловушку. Она сказала, что ее мучители мертвы, что она сама убила их, и это все еще не утолило жгучую жажду мести всем, кто причинил ей зло. И я понимаю это, пожалуй, лучше, чем что-либо ещё, - как могут проходить столетия, а жажда справедливости все еще может терзать твое сердце.

Она отвлекается от разговора и рассеянно смотрит на меня. Она замирает, как будто не хотела смотреть на меня, но теперь, когда она это сделала, отвести взгляд уже невозможно. Ее рот приоткрывается, и все мое тело наполняется теплом, когда в сознании всплывает ее образ в моей постели.

Румянец разливается по ее щекам, как будто она вспоминает то же самое, а затем спускается ниже, сочно окрашивая ее шею и ключицы, переходя на верхушки грудей. Я медленно слежу за этим, жадно впитывая каждый дюйм ее тела. Когда я, наконец, возвращаю свой взгляд к ее лицу, ее глаза с вызовом прищуриваются.

Я сказал друзьям, что у меня не осталось сердца, чтобы помешать моим целям, но, возможно, но, возможно, я недооценивал опасность, исходящую от моего тела, от того, как оно оживает в ее присутствии. Я так долго ощущал лишь лед смерти, что внезапное пламя желания - это эликсир, вызывающий зависимость. Я должен благодарить небесную звезду за то, что не могу прикоснуться к ней, не убив ее, иначе я мог бы оказаться у ее ног, прямо рядом со своими ленточками, умоляя хотя бы немного прикоснуться к ее коже.

– Небесная звезда, - добродушно бормочет Сэм. Уилла вздрагивает от его голоса, и только тогда я понимаю, что за столом воцарилась тишина, пока мы смотрели друг на друга. – Думаю, я бы предпочел угрозы убийства и поножовщину за завтраком, чем все это.

Уилла краснеет и быстро отводит от меня взгляд.

"Теперь ты знаешь, что мы все чувствуем каждый раз, когда нам выпадает несчастье оказаться в одной комнате с тобой и Адирой", - отвечает Марина, и в кои-то веки я благодарен ей за откровенность.

Тирнан хихикает.

– Они оба невыносимы, - соглашается он.

Сэм закатывает глаза.

– Хотелось бы думать, что у меня хватит выдержки не пялиться на женщину за обеденным столом, - мягко отвечает он. – Даже такую красивую, как Адира.

Тирнан заговорщицки наклоняется к Уилле.

– Триста тридцать четыре года, а бедняга все еще не знает, чего хотят женщины.

– Чтобы на тебя пялились, пока ты ешь вафли? - Уилла остается невозмутимой.

– Могу вас заверить, Адира не захочет иметь ничего общего с моим поглядыванием, - морщась, настаивает Сэм. И затем, после задумчивой паузы добавляет:

– Или с моими вафлями.

Хихиканье Тирнана перерастает в громкий хохот, а Марина невинно пожимает плечами:

"Может, ты не очень хорошо их готовишь".

Сэм поднимает глаза к потолку и, глубоко вздохнув, качает головой.

– Звезда, даруй мне терпение не убивать своих друзей до обеда.

– Кстати, о самой чародейке, - перебиваю я, отчасти для того, чтобы избавить Сэма от дальнейших насмешек, но также и потому, что я знаю их троих больше ста лет и прекрасно понимаю, что если не прекратить разговор сейчас, то он станет еще более бурным, а у меня действительно есть дела на сегодня.

– После завтрака я отвезу Уиллу в Рощу, повидаться с Адирой.

Я игнорирую кашель Сэма.

Уилла наклоняет голову, и это движение обнажает изящный изгиб ее шеи. Я стискиваю зубы, когда она спрашивает:

– Зачем?

– Поскольку сила Адиры связана с разумом, а твоя зародилась именно там, я полагаю, она подскажет, как ее использовать. Кроме того, она собрала кое-какую нужную мне информацию.

– Но она ненавидит тебя, - с сомнением отмечает Уилла. – Зачем ей помогать тому, кого она ненавидит?

Несмотря на сомнение в её тоне, за этим скрывается нетерпение. Ей не терпится узнать больше о своей магии.

Я слегка улыбаюсь ей.

– Потому что есть вещи, которые она ненавидит больше, чем меня. Особенно Бродяг. А после событий на пляже они нанесут удар.

Уилла вздрагивает при воспоминании, потирая ладони. На ней еще одно простое черное платье, на этот раз с короткими рукавами и пуговицами из обсидиана, и, к моему ужасному раздражению, она снова решила отказаться от перчаток. Волосы свободно ниспадают по спине и закреплены внизу тонкой лентой. На какое-то безумное мгновение я задумываюсь о том, чтобы протянуть руку через стол и распустить их, хотя бы для того, чтобы увидеть, как переливаются бронзовые и золотые блики, когда локоны падают ей на лицо.

– Чтобы заставить меня открыть портал? Она прикусывает нижнюю губу.

Я откидываюсь назад, скрещиваю руки на груди и размышляю, как много ей рассказать. Что привлечет ее, а что заставит снова сбежать.

Наконец, я говорю:

– Бродяги стали беспокойными за столетия, прошедшие после смерти Вечного, и их злит клетка, в которой их держит моя сила. Я уверен, что Бродяги вообще не хотят, чтобы ты разрушила барьер... они желают обратного.

В комнате внезапно становится холодно, несмотря на потрескивание огня в камине.

– Они хотят использовать твою магию, чтобы свергнуть меня и обеспечить вечное заточение на острове.

– А если я им не помогу?

– Они будут пытать тебя вечно, - серьезно отвечаю я. – Пока ты не забудешь, кто ты. Или что у тебя вообще есть сила. Защитные барьеры останутся непроницаемыми, и магия острова продолжит разрушаться.

Уилла качает головой.

– Но почему? Почему они не хотят, чтобы магия королевства снова стала здоровой?

Сэм наклоняется вперед.

– Потому что, если магия острова восстановится до прежнего уровня, Бродяги вырастут. А Вечный веками внушал им, что старость хуже смерти

– Я думала, здесь навсегда останешься молодым, - медленно произносит она, несомненно, вспоминая искаженные предания, распространяющиеся по всему материку.

– Не навсегда, - отвечает Тирнан, и в его голосе слышится печаль, которую я слишком хорошо понимаю. – Ты ведь была в Пасти Крокодила... ты чувствовала, что там время течет по-другому. Оно замедлилось, пока мир вокруг мчался быстрее. Раньше весь остров хранил в себе ту же магию, но теперь она искажена. В некоторых местах время сгущалось, а в других полностью застывало. Летум никогда не должен был быть постоянным — только временным. Грезы в жизни, полной жестокой реальности. Рано или поздно все взрослеют.

Его губы кривятся, и его слова звучат слишком мудро для его молодого лица.

– Или должны повзрослеть.

Вилка Уиллы комично зависает в воздухе, она полностью отказывается от завтрака, размышляя о том, что это значит.

– И их невозможно вернуть - Бродяг?

Взгляд Марины безжалостно заостряется, ее пальцы летят, когда она жестикулирует:

"Все хорошее в них мертво уже слишком долго. Есть только разложение и смерть. Ничего, из чего можно было бы взрастить или вырастить новую душу. Нежить".

Правда в том, что меня зовут королем Нежить не из-за моей магии, а из-за королевства, которым я вынужден править - место разложения и смерти. Среди гнили и выжженной земли, где ничто новое не может вырасти, а все, что пытается, уничтожается нежитью.

– Тогда почему бы тебе не убить их всех? - говорит она, и в ее голосе снова слышится сталь, порожденная ее борьбой за выживание. Сталь, не знающая пощады.

– Я всего лишь один человек, - беззаботно отвечаю я. – Бродяг тысячи. И ты видела пределы моей силы.

Уилла отмахивается от этого, как будто я не был совершенно бесполезен в течение нескольких часов после нашей последней встречи с Бродягами.

– Ты король, и это королевство огромно. Почему бы тебе не собрать армию или что-то в этом роде? Тебе не обязательно в одиночку сражаться с ними.

Над столом повисает напряженное молчание. Уилла смотрит на Тирнана, на Марину и, наконец, на Сэма. Никто из них не встречается с ней взглядом. И хотя я ценю их сдержанность — сдержанность, выкованную из железа после всего, что мы пережили вместе, — Уилле не избежать того, что она узнает об этом особом позоре.

– Пока я остаюсь якорем острова, только я могу даровать смерть.

Мои ленты сползают с того места, где они свернулись у ног Уиллы, и одно лишь упоминание об их магии притягивает их обратно ко мне. Мышцы напрягаются, когда они скользят по коже, агония бурлит во мне, как едкая кислота. К горлу подступает желчь, и я стискиваю зубы, чтобы не застонать, внутренне ругая себя за то, что позволил им уйти, даже на мгновение. За то, что наслаждался облегчением, когда не заслуживаю его.

Я заслуживаю наказания в виде нескончаемой боли. Смерть была в моем сердце, когда Остров даровал мне силу, и она все еще там. Прошло почти два столетия, но она не отступила. В моем сердце нет ни крови, ни души. Там только чернильно-черная жижа.

– Я знаю, - неуверенно говорит Уилла. – Но разве...

Уилла замолкает, ее глаза слегка расширяются от темноты, которую она, должно быть, видит в моих глазах. Это не цвет ночного неба — и не цвет вообще — а полное отсутствие света.

– Никто другой в королевстве не может отнять жизнь, Уилла. Как бы сильно они ни старались. Я единственный, кто может убивать. Это мой дар и мое проклятие.





Глава 23

Уилла

– Это феи? - спрашиваю я, указывая на особенно яркое скопление маленьких огоньков, сверкающих между ветвями деревьев в лесу.

Нико почти не смотрел на меня во время поездки, и сейчас он этого не делает.

– Не совсем, нет.

Его глаза скрыты за несколькими выбившимися прядями, обрамляющими лицо, а длинные пальцы, снова затянутые в толстые кожаные перчатки, впиваются в бедра, словно когти.

– Это блуждающие огоньки.

Карета мягко катится по мшистой лесной тропинке, и тени пробегают по его высоким скулам, темные полосы освещают отдельные участки его бледной кожи, полностью поглощая другие. Этот контраст придает ему призрачный вид, когда он смотрит в окно, бесплотный и неосязаемый.

То, что он избегает меня, одновременно и приносит блаженное облегчение, и приводит в ярость. Прошлой ночью, после ночных кошмаров, между нами что-то изменилось. Я рассказала ему часть своей правды, а он поделился со мной частью своей. Когда мы лежали в его постели, между нами было пространство, разделяющее самые уязвимые части нас самих. Мы видели друг друга в моменты слабости — обнаженными и сломленными — и находили в этом интимный баланс.

Но этим утром король Нежить, как всегда, загадочен. Когда я вошла в столовую, он посмотрел на меня так, словно собирался съесть живьем. А теперь, после его признания, что он единственный на острове, кто способен отнять жизнь, он даже не соизволил со мной заговорить.

– Они разумны? Блуждающие огоньки?

- спрашиваю я, в основном из вредности. Если он хочет, чтобы я помогла его драгоценному острову, ему придется осознать, что правила больше устанавливает не он. Он не может уйти в себя, погрузиться в собственную боль и оставить меня на поверхности в одиночестве.

– По-своему, я полагаю, - небрежно отвечает Нико. – Хотя никто так и не придумал, как с ним коммуницировать, так что трудно сказать наверняка.

Его ленточки смерти лежат на полу у моих ног. Я улыбаюсь про себя, глядя, как они весело вибрируют, кружась друг за другом в жуткой игре в догонялки. Дружба с олицетворенной смертью, вероятно, вероятно, указывает на множество нерешенных проблем, но я научилась ценить их холодное общество. От них исходит отчетливое присутствие, ледяное, но в то же время уютное, как темнота зимней ночи.

Тяжесть давит на меня, и я чувствую облегчение от жара, разливающегося по моим венам каждое мгновение дня, порожденного яростью и бессилием. Это успокаивает напряжение на моей коже, тревожную пустоту в груди, которая расширяется и сжимается с каждым моим вдохом. Мрачное утешение, в которое хочется погрузиться.

Хотя Нико они не кажутся утешением — они напоминают чистилище. Возможно, то, что прошлой ночью он спас меня от моего собственного ада, заставляет меня чувствовать сострадание, или, возможно, это просто бессмысленная сентиментальность. В любом случае, это не дает мне отвернуться и позволить ему утонуть в своей агонии, захлебнуться в ненависти к себе и горечи.

– Если ты сегодня не готов, ничего страшного, - мягко говорю я ему. – Мы можем поехать в другой раз.

Это неправильные слова, но я ничуть не жалею о них, поскольку они заставляют Нико наконец посмотреть на меня. Его глаза опасно блестят, а пальцы еще сильнее впиваются в мускулистые бедра, словно он пытается заглушить еще большую боль. Боль, которую он контролирует, как я понимаю, чтобы оградить себя от той, которую не может.

– Ни на секунду не обманывайся, полагая, что природа моего положения делает меня слабым подхалимом, нуждающимся в опеке, - говорит он таким грубым голосом, что у меня мороз по коже. – Я правлю Летумом дольше, чем ты живешь на свете. И, кроме того, - он прищуривает глаза с хищным блеском, который я уже успела распознать как признак того, что он собирается нанести удар. – Нежная жалость тебе не к лицу, дорогая. Я бы предпочел твою трусость пресной доброте.

Он хочет ранить меня, но я только самодовольно ухмыляюсь. Нико, может, и знает, что у меня на душе, но и я знаю, как залезть ему под кожу.

– Приятно осознавать, что боль не испортила вашего природного обаяния, ваше мертвое величество.

Уголок его рта подергивается.

– И я не считаю тебя слабым. Я думаю, ты дуешься. Тебе не кажется, что это совсем неподобающе для короля?

Нико не улыбается, но и не отводит взгляда. Как будто сейчас, когда я под его пристальным вниманием, он не может заставить себя отвернуться. Его взгляд ужасен — он высасывает воздух из моих легких, проникает мне под ребра. Он притягивает и манит, хищный и требовательный.

И хотя я корчусь под ним, я все равно хочу его. Не просто хочу - жажду той электризующей искры, которая разгорается каждый раз, когда он смотрит на меня. Я слишком труслива, чтобы понять почему — может быть, потому, что он олицетворяет то, к чему я так долго стремилась, но в чем мне всегда отказывали. Я так яростно гналась за этим, что мои сны заставляли меня ночь за ночью подниматься на крышу, пытаясь достичь это.

Карета останавливается, но Нико не двигается с места. Он совершенно неподвижен, только проводит языком по нижней губе. Все мое тело горит, когда я слежу за этим движением, а его глаза вспыхивают, когда он наслаждается внезапным румянцем на моей коже. На какой-то безумный миг мне кажется, что Нико бросится на меня, чтобы попробовать этот румянец на вкус; поддастся хищному желанию и, черт возьми, поглотит меня.

И на еще более безумный миг я отчаянно желаю, чтобы он это сделал.

Но затем что-то меняется в бездонных глубинах глаз Нико, и его лицо становится холодным и суровым. Напряжение, повисшее в воздухе между нами, исчезает, и он, не оглядываясь, ныряет через дверцу кареты, в темноту, его ленты развеваются у него за спиной.

Я яростно поднимаю юбку и вскакиваю с сиденья, не зная, что делать: бежать за ним, чтобы потребовать закончить то, что он только что начал, или бежать в противоположном направлении. Скорее всего, последнее. Я еще не настолько выжила из ума, чтобы по-настоящему хотеть иметь что-то общее с королем Нежить, кроме силы, которую он может мне дать.

Нескольких красивых слов и милых жестов недостаточно, чтобы изменить то, что ему нельзя доверять. Он ничем не отличается от всех остальных в моем мире. Нико не видит меня, он видит, что я могу для него сделать. Я пережила достаточно, чтобы понимать разницу.

Как только я пойму, как использовать свою магию, я не буду зависеть ни от него, ни от кого-либо еще. Впервые в жизни я буду по-настоящему свободна.

Мои мысли внезапно рассеиваются, когда я оглядываю дом Адиры. Я не смотрю под ноги и чуть не падаю со ступенек кареты от волнения, пытаясь разглядеть все вокруг. Меня спасает только рука Нико, поддерживающая меня за поясницу, его тепло ощущается даже сквозь толстые перчатки и мой плащ.

Я отшатываюсь от его прикосновения с возмущенным рычанием, на что он отвечает саркастическим поклоном. Но мне не до ехидных замечаний в присутствии столь поразительного места, вместо этого я предпочитаю любоваться природной красотой, раскинувшейся над головой.

Деревья в роще Адиры выше, чем все, что я когда-либо видела. Они такие же широкие, как небоскребы в моем мире, и такие высокие, что, кажется, достигают клубящегося неба над головой. С ветвей свисают лианы, которые сами по величине не уступают обычным деревьям, образуя естественную зеленую завесу, отделяющую границы древесного города от внешнего леса.

Высоко в листве, некоторые из них настолько высоки, что мне приходится прищуриться, чтобы разглядеть их как следует, расположены жилые дома, встроенные в ветви. Их конструкция повторяет естественные очертания леса, поэтому практически невозможно определить, где заканчиваются деревья и начинаются дома. Их наружные поверхности вырезаны в виде спиралей, соответствующих размаху ветвей, и раскрашены в те же цвета и узоры, что и окружающая их листва, что является как отголоском красоты леса, так и святилищем духов самих деревьев.

Мосты перекинуты между строениями, запутанная паутина пешеходных дорожек, словно нити замысловатой паутины, возвышается над нами. Повсюду развешаны фонари, похожие на шары, странный голубой огонь весело потрескивает за стеклом. Блуждающие огоньки танцуют в воздухе, как на земле, так и высоко над головой, собираясь в маленькие танцующие стайки, которые мягко парят на ветру.

Несмотря на присущий лесному городу покой, в нем, как и в самом лесу, царит тихая суета. Люди снуют между домами, их голоса разносятся над тропинками. Из окна высоко над нашими головами доносятся несколько музыкальных тактов, вплетая мелодию в тихий смех, доносящийся откуда-то снизу.

Я закрываю глаза, всего на мгновение, позволяя звукам окутать меня. Музыка умерла одной из первых, когда началась эпидемия, и это приобретает такой ужасный смысл после объяснений Нико. Угасание воображения, потеря грез и надежды. А что может вселять больше надежды, чем мелодия?

Когда я открываю глаза, то обнаруживаю, что Нико уже в глубине мшистой тропинки, проходящей через центр городка. Я спешу за ним, но, даже когда я иду рядом, он смотрит прямо перед собой.

Хотя основная активность сосредоточена на деревьях наверху, несколько женщин расположились по краям тропинки. Одетые в накладные доспехи из крашеной кожи с соответствующими ремешками на запястьях, каждая из них держит копье, похожее на то, что я видела у Адиры.

Часовые.

Их кожа, разных оттенков и расцветки, раскрашена в той же манере, что и у принцессы, и теперь я вижу, что это дань уважения деревьям, которые они называют своим домом. Они так сливаются с тенями, что, если бы не белки их проницательных глаз, неотрывно следящих за Нико, их вряд ли можно было бы заметить за экзотической листвой.

– Сильва Лукаи, - шепчет Нико. – Самые почетные из обитателей рощи.

Сильва Лукаи не кланяются, когда король Нежить проходит мимо, как это делали жители города; они только крепче сжимают копья и принимают боевую стойку. Чем дальше мы проходим, тем настойчивее становится их шепот, пока он не ощущается как волна, накатывающая на наши лодыжки.

Король Нежить, говорят они. Гниль. Смерть.

Нико не обращает на них внимания, и продолжает идти вперед, его шаги неестественно тихие на мшистой лесной подстилке. Чем дальше мы продвигаемся, тем более узкой становится тропинка, пока не превращается в подобие тропинки, петляющей между толстыми стволами.

Мы идем дальше в тишине, пока тропа не заканчивается у подножия самого большого дерева.

Его величественный ствол, шириной по меньшей мере с мой жилой дом и определенно такой же высокий, искривлен возрастом, а естественная структура дерева прекрасна, как любая картина.

Я смотрю на возвышающуюся над нами величественную громаду.

– Ниава. Древо душ, - тихо произносит Нико рядом со мной.

– Оно великолепно.

– Это да.

Клянусь, я чувствую, как взгляд Нико скользит по моей коже, но когда я оборачиваюсь, он уже снова смотрит на дерево.

– Оно старше всего остального на острове, даже древнее Пасти Крокодила. В его стволе заключены души каждого жителя Адиры. Из его корней их души питают почву Рощи и питают всех, кто живет под ее сенью.

У меня заслезились глаза от созвучия этой идеи. Что-то настолько чистое, настолько сбалансированное. Где жизнь дается даром, ничего не требуя взамен. Я быстро моргаю, пытаясь отогнать нахлынувшие эмоции, пока Нико их не заметил. Пока он не понял, насколько я на самом деле одинока, и неважно, что я сама так устроила свою жизнь.

Если он и заметил это, то не подал виду. Он обходит ствол до того места, где дерево упирается в скалистый склон горы.

– Готова?

Следуя за ним, я вижу небольшую лестницу, которая кажется естественной для ствола дерева. Ступени вьются вверх и огибают стену, поднимаясь по спирали так высоко, что невозможно определить, где заканчивается лестница.

Мое сердцебиение учащается, когда Нико ступает на первую ступеньку. Здесь нет перил, и ничто не удержит меня от падения вниз. Хотя я никогда не испытывала врожденного страха высоты, после падения с моего многоквартирного дома у меня появилась фобия. Ужасающий порыв воздуха вокруг меня, стремительный полет к неумолимому бетону внизу — я не горю желанием повторить все это.

Нико чувствует мою нерешительность и поворачивается ко мне с выражением, очень похожим на забаву.

– Ты считаешь ленточки смерти своими маленькими домашними питомцами, но при этом боишься высоты? Как противоречиво с твоей стороны.

Я перевожу взгляд с узкой лестницы на его самодовольное лицо. Затем я поднимаю подбородок и протискиваюсь мимо него.

– Просто любуюсь конструкцией, вот и все, - отвечаю я беспечно, ступая на первую ступеньку, прежде чем мой мозг успевает сообразить, что происходит с моим телом.

Нико смеется, шагая за мной, наклоняясь так близко, что его дыхание щекочет мои волосы.

– Я бы никогда не позволил тебе упасть. По крайней мере, до тех пор, пока мы не повеселимся.

Что-то сильно сжимает мой позвоночник, и я заставляю себя начать подниматься вверх в тщетной попытке игнорировать это.

– Тебе следует быть осторожнее с теми, кого ты дразнишь, старик. Мое представление о веселье может заключаться в том, чтобы столкнуть тебя с этого дерева и слушать как ты кричишь, пока летишь вниз.

Нико снова смеется, и этот звук разносится по моим венам.

– Уверен, это еще один повод, чтобы выхаживать меня потом. Не думай, что я не заметил, как сильно ты наслаждаешься тем, что я полностью в твоей власти.

Его голос - темная ласка, которая скользит по моей коже, и я устремляюсь вверх по лестнице, чтобы избежать этого. Моя голова внезапно становится слишком легкой для моих ног, как будто я полностью ощущаю свое тело. Что не совсем кстати, когда цепляешься за ствол дерева на высоте нескольких сотен футов.

Но Нико еще не закончил. Он идет на шаг позади меня, его запах свежести и сандалового дерева проникает в мои чувства, когда он снова наклоняется ко мне. Смерть, расходящаяся от его запястий, прочерчивает контур моих рук - намек на то, что король может сделать своими руками, если только соизволит прикоснуться ко мне.

– Нет необходимости причинять мне боль. Достаточно просто вежливо попросить.

Я издаю сдавленный стон разочарования и поднимаюсь по ступенькам, прежде чем он успевает заметить, как отчаянно я сжимаю бедра. Есть миллион причин, по которым Нико никогда не узнает, что за его насмешками может скрываться нечто большее, чем поверхностный смысл. Во-первых, с его высокомерием невозможно жить, не говоря уже об унижении, которое я наверняка испытаю, если он откажется даже подумать о том, чтобы прикоснуться ко мне.

И, что гораздо важнее, я отказываюсь предоставлять ему хоть какую-то власть надо мной. Не тогда, когда я только что вырвала для себя хоть немного свободы.

Гнев и смущение так яростно смешиваются у меня в животе, что заставляют мои ноги проделать весь путь до конца, прежде чем я успеваю еще раз оценить головокружительную высоту. Тяжело дыша, я упираюсь руками в колени, вглядываясь в окружающую обстановку. Ниава возвышается над пологом выше всех остальных деревьев, ее самая высокая ветвь достигает почти высоты окружающих гор. Отсюда я могу видеть Лунаэдон и лагуну за ним. Огромный город и его гавань, заполненную кораблями. Сам лес простирается на многие мили, напоминая лабиринт и сияя на фоне ночного неба.

Горы, окружающие рощу, заслоняют землю с другой стороны, но у меня захватывает дух от размеров королевства. Когда Нико назвал его "островом", я представляла себе что-то маленькое, но Летум просто огромен. Как будто его можно исследовать месяцами, никогда не видя одного и того же.

Свобода. Это слово пронизывает меня насквозь, даже когда я пытаюсь от него избавиться. Это не подходит для места, олицетворяющего свободу; дома - это всего лишь цепи, которыми можно опутать, железный груз, от которого нужно бежать. Я не собираюсь позволять корням привязывать меня к какой-либо земле, особенно здесь, под сенью короля Нежить.

Отвернувшись от открывшегося вида, я ступаю на доски обширного крыльца, окружающего обширное помаслите. Домик на дереве расположен в изгибе Ниавы, где гигантские ветви сходятся, образуя естественную утробу. В отличие от других домов, которые я видела по пути сюда, у этого фасад не был покрашен. Вместо этого он увит ползучими цветочными лианами. Они окутывают дом живым искусством, листья и цветы настолько густые, что дерево под ними полностью скрыто. По широким краям всего сооружения изогнутыми изгибами проходят перила, вырезанные таким образом, чтобы имитировать раскидистые ветви вокруг нас.

Несколько кресел-качалок мягко покачиваются на ветру возле открытой арки, ведущей вглубь дома, а мольберт, в данный момент пустой, стоит в самом дальнем углу веранды, откуда открывается вид на заснеженные горные вершины. На этой высоте холоднее, но когда я перегибаюсь через перила, теплый ветерок обдувает меня, согревая мои замерзшие пальцы.

Дом Адиры подобает королеве, но не в моем мире. Там история повествует о монархах, запертых в своих замках, отрезанных от окружающего королевства. Роща Адиры и ее дворец, расположены в самом его сердце, открыты всем стихиям. Здесь нет стен, отделяющих ее от народа, от мира природы, и она балансирует на грани приключений и свободы.

Именно такое место я представляла себе пятнадцатилетней девочкой, запертой в лабораториях исправительных лагерей. Место причудливой красоты — мир, который был открытым и воздушным, в котором не было бетонных стен, удерживающих меня.

При воспоминании об этом воздух густеет, и мои ребра сжимаются, когда над головой сгущается грозовая туча.

– Из-за тебя пойдет дождь.

Я вздрагиваю от голоса Адиры. Когда я оборачиваюсь, принцесса стоит, прислонившись к порогу, который, несомненно, был пуст всего несколько секунд назад. Она наблюдает за мной в той же пугающей манере, что и в таверне, и с легким удивлением указывает на небо.

– Несмотря на то, что я люблю сезон дождей, спускаться по ступенькам обратно гораздо сложнее, когда они мокрые.

– Помнится, что ты немало повеселилась, наблюдая, как я проделываю то же самое, - замечает Нико, проносясь мимо меня, чтобы легонько поцеловать Адиру в щеку. – Только без всякого предупреждения.

– Что ж, она мне нравится.

Адира наклоняет голову с безмятежной улыбкой.

– А когда ты в ловушке вечного застоя, наблюдать, как чопорный король падает на задницу, а его волосы становятся липкими, - это воплощение развлечения.

– Вот это уже грубо, - говорит Нико, проходя мимо нее и заходя в дом. Он бросает через плечо: – Мои волосы никогда не бывают липкими.

Адира недоверчиво приподнимает бровь, прежде чем последовать за ним в дом. Я иду за ними, удивляясь как тому факту, что принцесса, похоже, верит в то, что я способна управлять погодой, так и тому, что я ей, по-видимому, нравлюсь, поскольку у меня сложилось совсем другое впечатление.

Внутри дом просторный и уютный. Тот же приятный теплый ветерок, что гулял по веранде, врывается в открытые арки, заставляя трепетать пламя многочисленных свечей. Нико устраивается на мягком фиолетовом диване, раскинувшись так, словно он чувствует себя как дома. У Адиры перехватывает дыхание, когда он ставит ботинки на маленький кофейный столик. Она с озорным видом ставит их обратно на пол, прежде чем усесться на диван рядом с ним. Его ленты обходят ее стороной, лениво развеваясь в воздухе позади него, даже когда она кладет копье на колени, заостренный конец которого демонстративно направлен в его сторону.

Эти двое ведут себя скорее как брат и сестра, чем как враждующие монархи, и я снова удивляюсь правдивости признания Адиры: "В мире нет никого, кого я ненавижу больше, чем короля Нежить".

– Ты получила мой подарок? - спрашивает Нико, пододвигаясь, чтобы освободить место для миниатюрной принцессы.

Она поджимает под себя босые ноги и сверлит его испепеляющим взглядом.

– Подарок - это щедрый способ описать то, как ты послал Сэма в мою Рощу посреди ночи, чтобы подбросить кучу Бродяг без сознания к моему порогу.

Нико уклончиво хмыкает.

– Что именно тебя не устраивает? Время суток, бессознательная нечисть или Сэм?

Адира бросает на него взгляд, ее грозово-серые глаза опасно блестят.

– Ты прекрасно знаешь, что я не пускаю Бродяг, без сознания или нет, в эту Рощу. И ты также знаешь, что я никак не могла отказать Сэму во пропуске после того, что случилось в прошлый раз. Без того, чтобы окончательно не разрушить наши отношения.

Нико счищает ворсинки со своей рубашки. – У меня сложилось впечатление, что окончательно разрушенные отношения - это именно то, чего ты добиваешься от Сэма.

В его голосе слышится жестокость, вызванная не гневом, а преданностью.

– Ты перехитрил меня, Нико. И ты использовал для этого своего лучшего друга. Это низко, даже для тебя, - она прищуривается, глядя на короля. – Он слишком хорош для таких, как ты. Надеюсь, ты это знаешь.

Нико мягко улыбается ей.

– Я знаю это с тех пор, как нам исполнилось по девять лет.

Он снова закидывает ноги на столик, к явному раздражению Адиры.

– Итак, ты собираешься рассказать мне, что ты разузнала из моей авантюры, или сначала заставишь меня унижаться из-за Сэма?

Он смотрит на меня со злобной ухмылкой, когда добавляет:

– Уверяю тебя, я буду унижаться очень основательно.

Адира издает горловой звук отвращения, слегка ударяя его по плечу широким концом копья.

– Пощади меня, - бормочет она. Раздраженно вздохнув, она указывает на то место, где я задержалась в арке.

– Ты тоже можешь присесть, Уилла, поскольку это касается и тебя тоже.

Я с трудом опускаюсь в кресло, чувствуя, как беспокойство покалывает мне затылок. С каждой связью мне кажется, что сам остров плотнее обвивает меня, готовясь к тому дню, когда я буду привязана к нему безвозвратно. Я отбрасываю эту мысль, успокаивая себя словами Нико: "Ты можешь представить, что портал открыт. Можешь вообразить целый новый мир".

Как только я овладею своей магией, я больше никогда и нигде не окажусь в ловушке. Даже в Летуме.

– Они знают, кто такая Уилла и на что она способна, - начинает Адира, неуверенно поглядывая в мою сторону. Как будто она знает, что одно неверное слово заставит меня сбежать.

– Я понял это по ее последнему общению с ними, - говорит Нико. – Так вот для чего все это было? Проверяли ее?

Выражение лица Адиры не поддается расшифровке.

– Только не ее.

Страх скручивает мой желудок.

– Тебя.

Нико сжимает челюсти, и его ленты дико взвиваются к потолку, когда он рычит:

– Доусон.

Адира серьезно кивает.

– После того, как я заглянула в сознание Бродяг, которых привел Сэм, я послала своего Сильву Лукай послушать лес. Об этом шептались повсюду, Нико. Доусон видел, как ты рухнул без чувств на пляже. Теперь он знает твои ограничения. Он знает, что когда он придет за Уиллой, когда он придет за островом... ты не сможешь убить их всех. И остальная часть королевства теперь тоже это знает.

Меня охватывает ужас, тошнотворно горячий и тягучий, когда я понимаю, что нападения Бродяг были целенаправленными. Способ вывести Нико из себя, проверить пределы его силы, чтобы использовать это в своих целях. Поскольку Нико - единственный в королевстве, кто способен отнять жизнь, ничто не помешает им захватить остров. Они будут приходить и приходить, пока не выжмут из Короля Нежить все силы, и не останется ничего, что могло бы помешать им разорвать меня на части

– Да, - соглашается Адира, хотя я не произнесла этого вслух.

– Они придут за королем, а затем за тобой, и не останется никого, кто мог бы противостоять их злу. Если только ты не овладеешь своей магией и не изменишь ход событий.





Глава 24

Уилла

Сразу же после известия Адиры Нико провел пальцами по волосам и яростно выругался. Затем, не проронив ни слова, он выскочил из домика на дереве и исчез по лестнице в темном облаке смерти.

Я не стала догонять его, так как мои мысли все еще были заняты. Как бы я ни противилась этому, Нико и его чудовищная сила - это щит, на который я слишком полагалась . И теперь у меня выдернули страховочную верёвку, оставив меня болтаться на ветру. У меня больше нет роскоши тратить время на неверие, не торопиться осваивать магию, которой наделил меня остров, чтобы найти дорогу домой.

Теперь это вопрос выживания.

– К счастью, ты в этом навыке хороша, - мягко говорит Адира, предлагая мне чашку чая.

Я беру ее, глядя на струйки пара, поднимающиеся с поверхности.

– Я бы не стала рассматривать это как навык, - бормочу я, осторожно проводя ногтями по узорчатому фарфору.

Это не навык — жить отголосками жизни; существовать в мрачных тенях и сырых дырах; никогда не позволять себе чувствовать себя достаточно целой, чтобы оставить след в своей душе - оставить след где угодно. Призрак, которого можно обнаружить только по следам обломков, оставшихся после него.

Адира садится напротив меня, пристально наблюдая за мной. Я ерзаю под ее проницательным взглядом.

– У меня сложилось впечатление, что ты не одобряешь мой образ жизни.

Она не отводит взгляда, только наклоняет голову.

– Я сказала, что ты оплакивала потерю надежды, как будто у тебя не было шанса остановить это. Это было не осуждение твоего прошлого, а твой отказ увидеть потенциал, который ты таишь в себе сейчас. Есть тысяча разных путей, Уилла. Было бы глупо отказываться от всего этого, даже не начав.

Я делаю глоток обжигающего чая, хотя бы для того, чтобы избавить себя от необходимости отвечать. Мне и в голову не приходило, что Адира имела в виду вовсе не прошлое, а, скорее, мое настойчивое желание погрузиться в него. Потому что, не доверяя другим, я отказывалась доверять и себе.

– Я не позволю Бродягам завладеть мной, - решительно заявляю я. – И не потому, что я хочу спасти остров или свой мир, а потому, что я хочу спасти себя. И этого должно быть достаточно.

Адира только склоняет голову в знак одобрения.

– То, что ты сделала, то, что ты будешь делать... все это для того, чтобы защитить себя. Решение о том, что ты достойна этой защиты, - прекрасное начало.

Она допивает чай одним большим глотком и поспешно ставит чашку на стол.

– Пойдем. Давай посмотрим, что скрывается в твоем сердце.



****



Адира ведет меня через заднюю часть своего просторного домика на дереве в лабиринт покачивающихся деревянных дорожек, которые соединяют инфраструктуру Рощи. Город-дерево переполнен шумом, похожим на лесной, — громким, но успокаивающим звучанием, ритм которого окутывает мой разум, как теплое гулкое одеяло.

Мосты скрипят, когда женщины перекликаются друг с другом, обитатели Рощи на верхних уровнях гораздо веселее, чем Сильва Лукаи, мимо которых мы с Нико проезжали по пути в город. Аромат свежеиспеченного хлеба витает в воздухе, приятно смешиваясь с запахом влажных листьев, и я с удовольствием вдыхаю его. Несмотря на то, что они будоражат мое воображение, я всегда любила леса.

Деревянные доски поскрипывают под нашими ногами, когда мы идем, толстые веревки, сплетенные по бокам, тихо скребутся друг о друга на ветру. Я ощущаю раскачивание моста в своей голове, почти так же, как ощущала высоту лестницы в Ниаве: не совсем неприятное ощущение.

Адира ведет меня через город, спускаясь на несколько этажей туда, где листва наиболее густая, а тысячи домов прячутся в каждой гуще деревьев. Женщины всех мастей занимаются своими делами — кто-то подметает веранды, кто-то чинит веревочные мосты. Мы проходим мимо оружейной, где пятеро затачивают копья и смазывают лезвия маслом, пот стекает по их обнаженным рукам.

– Адира, - начинаю я, и в голове у меня зарождается вопрос, когда я осматриваю центр города. – Живут ли.... в Роще мужчины?

Шелковистые волосы принцессы колышутся в такт ее мягкой походке, ниспадая ей на талию.

– Конечно, они навещают нас время от времени, но нет... мужчины не живут в пределах нашего дома. Мы в них не нуждаемся.

В этот момент из-под арки ближайшего домика на дереве с шумом выбегает толпа детей. При виде них у меня замирает сердце, пока я не осознаю, что они совсем не похожи на Бродяг. Их смех доносится сквозь густую листву деревьев, когда они гоняются друг за другом по мостам, огибают большой ствол и скрываются из виду. Их звонкое хихиканье прекрасно, оно совсем не похоже на пустой, скребущий звук пустых душ на пляже.

– Дети Келума, - объясняет Адира, проследив за моим любопытным взглядом. – Те, что родились в городе во время упадка Летума. Их родители отдают их нам на хранение под покровом ночи, чтобы Бродяги не узнали об их существовании. Чтобы защитить их природную магию.

Еще четверть часа мы гуляем в приятном молчании. Не в силах удержаться, я срываю несколько красивых бутонов, намереваясь вернуть Лунаэдону хоть какой-то колорит. Наконец мы пересекаем последнюю аллею и выходим к широкому скальному выступу, высеченному в одной из окружающих гор. Судя по количеству тренирующихся здесь Сильва Лукаи, это тренировочная арена. Некоторые работают с такими же смертоносными копьями, которые Адира носит за спиной, в то время как другие упражняются с луками или мечами.

Все они останавливаются при нашем появлении и склоняют головы в знак уважения к своей принцессе. Она приветствует каждую из них теплой улыбкой, прежде чем кивнуть на меня. Все женщины кланяются Адире и покидают тренировочное место. Я не уверена, хочет ли Адира оградить меня от них или наоборот. Возможно, она не доверяет тому, что может сделать моя магия.

Два разочаровывающих часа спустя стало ясно, что ее осторожность была излишне оптимистичной.

Единственное, что мне удалось вызвать, - это пот и беспокойство. Какой бы спокойной ни была Адира, сколько бы раз она ни советовала мне почувствовать в себе магию — прислушаться к ее созвучию, что бы это, черт возьми, ни значило, — у меня ничего не получалось.

Чем больше проходит времени, тем больше я раздражаюсь на спокойствие Адиры. Хотя именно она подчеркнула срочность овладения моей силой, сейчас она, похоже, не спешит давать мне какие-либо полезные указания.

– Я ничего не чувствую! - огрызаюсь я, в отчаянии вскакивая на ноги. Я никогда не отличалась терпением к таким вещам, как медитация; никогда не могла подчинить свой разум для решительной концентрации. Если это то, что требуется для обретения силы в Летуме, то я потерплю поражение, даже не начав. Мысли проносятся в моей голове непрерывным потоком шума и красок. Иногда особенно острые мысли пронзают меня, как зазубренное лезвие, и адреналин бурлит в моих венах.

Возможно, это механизм выживания. Каждый раз, когда я слишком расслабляюсь, мой разум заставляет меня снова быть настороже. Напряженное тело гораздо труднее застать врасплох, но постоянная готовность оставляет мало энергии на что-либо, кроме самых важных аспектов выживания.

– Нет, чувствуешь, - безмятежно отвечает Адира, не открывая глаз. Она сидит, скрестив ноги, напротив меня, ее волосы темной завесой падают на лицо, краска на коже сияет в свете звезд. – Ты просто еще не осознала этого.

Я раздраженно стону, грубо тычу пальцами в глаза, пока цвета не расплываются. Она повторяла одно и то же столько раз, что слова стали терять смысл.

– Как я могу распознать то, чего никогда раньше не чувствовала?

– Ты чувствовала. Много раз.

Разочарование и беспокойство выводят меня из себя.

– То, что ты была в моих мыслях, еще не значит, что ты что-то знаешь обо мне.

Мои слова звучат как удар хлыста, резкий и язвительный, и я отворачиваюсь от Адиры, прежде чем успеваю увидеть её реакцию. Она может знать, что у меня на уме в пределах Летума — несколько мыслей тут и там, горячий клубок замешательства и удивления, — но она не понимает их контекста. Это все равно что читать последнюю страницу книги, не зная, с чего началась история.

Адира не знает, в какой оцепенелой пустоте я существовала долгое время, не чувствуя ничего, кроме желания выжить. И что с момента прибытия в Летум чувств стало так много, что я в них тону. Это невозможно объяснить — то, как долгое пребывание в оттенках серого делает переизбыток цвета, которым обладает Летум, по-настоящему болезненным.

У меня болят ноги, когда я шагаю, и холодная поверхность скалы погружается в шелковые туфельки. На мгновение я задумываюсь о том, чтобы сбросить их. Потерять туфельки навсегда было бы своего рода волшебством.

– Представь, что туфли другие, - отвечает принцесса на мои мысли. – И это сбудется.

Когда я снова поворачиваюсь к ней, она, кажется, совсем не обижена моей вспышкой. И совсем не обеспокоена моей абсолютной неспособностью создать даже малейший намек на что-то волшебное. Ее глаза все еще закрыты, ее милое личико расслаблено и безмятежно.

– Ты уже делала это раньше.

Я качаю головой.

– Я воплощала в реальность только кошмары, Адира. И никогда ничего хорошего.

Слова вырываются из меня прежде, чем я успеваю их поймать. Они выплескиваются наружу, как кислота, вызывая горячие слезы на моих глазах и стеснение в легких. Истина моего страха - что, заявив о своей силе, я сделаю только хуже.

В Летуме. Дома. Это все, что я когда-либо делала. Я никогда не делала место лучше, находясь там, никогда не делала кого-то лучше, кто знал меня.

Всегда все наоборот.

Я осуждала Нико за то, что он портит все, к чему прикасается, но я никогда не испытывала отвращения к самому этому факту — это было зеркало. Потому что, если меня заставляли смотреть в него слишком долго, я видела в нем себя.

И хотя мне удавалось подавлять эти чувства в течение стольких лет, здесь, где все так живо, они вызывают у меня невыносимый комок в горле.

Адира встает, и хотя ее макушка едва достает мне до плеча, она приподнимается на цыпочки и мягко кладет ладони по обе стороны от моего лица. Ее глаза мечутся, как шторм над морем, и меня охватывает желание отстраниться, спрятаться от ее магии. Я замираю, даже когда ее пристальный взгляд проникает в мой, и что-то нежное и в то же время дикое проникает в мои мысли, словно порыв весеннего ветра, проносящийся сквозь мой мозг.

Я ахаю от этого ощущения, от осознания того, что теперь она читает не просто мои мысли, а каждую из них. Адира видит прошлое, настоящее и будущее, наложенные друг на друга.

– Ты пожелала стать невидимой, когда Бродяги схватили тебя на пляже, и ты стала такой.

Я в шоке отшатываюсь, отталкивая ее руки в отчаянной попытке не дать ей увидеть что-либо еще, но взгляд Адиры, не дрогнув, проникает в мои мысли.

– Ты хотела понимать Марину, а теперь ты можешь.

Словно в ответ на ее слова, моя кожа покрывается жаром, а мысли начинают кружиться в размытой дымке. Как будто внутри меня что-то оборвалось, и я парю где-то над землей.

– Это было не... Я не делала ничего подобного, это был...

Что? Остров?

– Остров соткан из грез, Уилла, и ты лучше других знаешь, что в мечтах нет врожденного милосердия, - беззаботно отвечает Адира. – Он видел, как жертва за жертвой гибнут от рук Бродяг, как дети, так и взрослые. Он никогда не заботился о том, чтобы спасти их, и уж точно не спасет сейчас.

Я знаю, что она права, хотя и борюсь с этим. С тем, что это значит.

Адира опускает подбородок, и ее пристальный взгляд, словно щеколда, проникает мне под ребра.

– Ты отдаешь свою силу с момента прибытия, вместо того чтобы владеть ею. Принять ее.

– О чем ты говоришь? - я почти кричу от отчаяния.

– Ты падала сюда, - голос Адиры подобен хлысту ветки. – Твое появление на острове не было ни хитростью, ни счастливой случайностью.

– Ну, я же не по своей воле спрыгнула с крыши здания!

Адира качает головой, ее глаза сужаются.

– Возможно, что-то позвало тебя в Летум, когда грань между сном и явью была самой тонкой. Но причина, по которой ты здесь, не в том, что ты упала со здания. Ты здесь, потому что во время падения захотела быть здесь.

Мои возражения застревают у меня в горле.

– Ты вообразила, и это сбылось.

Я смотрю на нее, прокручивая в голове те ужасные моменты. Все произошло так быстро: головокружительные очертания зданий, порыв ветра в ушах. Я была так напугана ожидающей меня болью, тем, что разобьюсь о бетон, что представляла себя где-то в другом месте.

– Звезда... - шепчу я в благоговении.

Могла ли я вообразить, что нахожусь между мирами? И если да, то почему это сработало только сейчас? Я потратила годы, отчаянно желая оказаться где угодно, только не там, где я была. Если магия дремала во мне всю мою жизнь, почему я убегала? Пряталась в тени, вместо того чтобы полагаться на свою силу?

Адира мягко улыбается.

– Вторая звезда хранит в себе порталы между мирами. Однажды ты вообразила, как путешествуешь сквозь них. Ничто не помешает тебе сделать это снова. Тебе нужно лишь найти внутри себя место, где обитает твоя сила. Пространство, которое так мечтает неистово, что создает жизнь из пустоты. Когда ты найдешь свою силу, магия станет твоей, и ты сможешь распоряжаться ею по своему усмотрению.

Я переминаюсь с ноги на ногу, рассеянно теребя кончик своей косы. Небольшие попытки вернуться в настоящее. Ухватиться за что-то более осязаемое, чем дикое изумление от слов Адиры.

– Где именно в моем теле находится это пространство? Это что-то вроде запаса энергии или что-то в этом роде? Система, в которую подается энергия и которая преобразует ее в магию?

Услышав смех Адиры, я разочарованно выдыхаю сквозь зубы.

– Мне что-то нужно, Адира. Какое-то направление. Или, по крайней мере, с чего начать.

Принцесса почти с жалостью смотрит, как я расхаживаю перед ней.

– В некоторых мирах магия - это нечто научное. Существенная энергия, которую нужно изучать и познавать. Но Летум - это место грез, а магия мечтаний не имеет смысла. Они состоят из наших самых низменных желаний, сформированных страхами и страстными стремлениями, которые мы не смеем назвать наяву. Это по-разному влияет на каждого жителя острова, поскольку каждое сердце уникально. Твои победы и шрамы принадлежат только тебе, Уилла. Итак, хотя твоя магия по своей природе похожа на магию Вечного из-за вашей общей крови, твоя сила будет твоей и только твоей.

Конечно, это не так просто, как математическая задача, которую я смогла бы рассчитать. Все в Летуме - причудливая чепуха, имеющая смысл лишь на смутных внешних границах самых диких склонностей. Там, где мысли не конкретны, а представляют собой всплески красок и чувств.

– Значит, правил нет? - спрашиваю я, все еще упрямо пытаясь найти хоть что-то логичное. – Остров просто дает людям неограниченную власть, которую они могут использовать, как им вздумается? Это кажется... безответственным.

Адира грустно вздыхает.

– За все в жизни приходится платить. Ты видишь, какую цену платит Нико, чтобы быть самым могущественным в королевстве. Но как различаются наши магии, так различается и цена.

Я изучаю принцессу, синие и желтые пятна краски сверкают на темно-коричневой коже.

– А какая у тебя?

Адира поджимает губы, и на мгновение я начинаю беспокоиться, что обидела ее своим вопросом. Возможно, цена чьей-то силы - это нечто сокровенное, и тот факт, что я узнала о силе Нико, более значителен, чем я думала.

Принцесса долго смотрит на меня, а затем расслабляется, словно что-то в моих мыслях успокоило ее опасения по поводу того, что она может поделиться подобными вещами. – Потребность в моей силе не такая физическая, как у Нико, и не такая очевидная. Но она есть.

Видя мое замешательство, она поясняет:

– Это проклятие - знать каждую мысль и чувство тех, кто тебя окружает. Иногда люди скрывают что-то под видом проявления доброты, чего я никогда не получу. И люди очень сложные. Разум, душа, тело... все они созданы лишь для того, чтобы выдержать вес одного человека.

Ее взгляд опускается вниз, всего на мгновение, но я чувствую небольшое облегчение от отсутствия ее магии.

– Когда я читаю чьи-то мысли...когда я оцениваю их психическое состояние... это почти всегда это происходит за счет моего собственного.

Я долго смотрю на нее, прежде чем выдохнуть:

– Черт.

Адира нетерпеливо кивает, словно она рада, что я наконец-то начала понимать, насколько все это запутанно.

– Действительно, чертовщина, - соглашается она с ухмылкой.

Жестом приглашая меня сесть рядом с ней, она распаковывает маленькую корзиночку, которую мы принесли из ее домика на дереве. Легкий ланч, состоящий из хлеба с корочкой, инжира и нескольких ломтиков твердого сыра. Я сажусь рядом с ней, прислоняюсь спиной к гладкой стене утеса и откусываю несколько кусочков хлеба. Я сразу же начинаю чувствовать себя увереннее, как будто мои мысли больше не выходят у меня из-под контроля.

У хлеба ореховый привкус, и несколько мгновений я жую его рядом с Адирой в приятной тишине, наслаждаясь сладостью инжира и соленым привкусом сыра. Лес вокруг нас издает какофоническую мелодию — листья тихо шелестят на ветру, тихие крики различных птиц эхом разносятся между ветвями.

Несколько блуждающих огоньков слетаются с крон деревьев и собираются вокруг принцессы. Маленькие существа мерцают, издавая тихое жужжание, когда запутываются в ее волосах. Черные пряди светятся, словно в них вплетены мерцающие огоньки, и жужжание становится громче, как будто они мурлычут от удовольствия.

Я протягиваю палец, чтобы дотронуться до одного, и он взлетает вверх, прежде чем снова изящно опуститься на плечо Адиры.

– Не думала, что этим маленьким существам кто-то нравится, - замечаю я, неопределенно махнув в сторону блуждающих огоньков.

Адира проглатывает кусок хлеба и пожимает плечами.

– Блуждающие огоньки во многом похожи на пикси. В их маленьких телах есть место только для одной эмоции за раз, поэтому их часто одолевают эмоции. Когда они счастливы, они счастливы всем своим существом.

Я слегка хмурюсь, не в силах вспомнить, чтобы была счастлива даже половиной своего существа, не говоря уже целиком.

– И поскольку я их принцесса, они всегда рады быть рядом со мной.

Я делаю глоток прохладной воды, обозревая ее прекрасные владения.

– Принцесса Рощи, - размышляю я, испытывая одновременно восхищение и странную зависть от того, как легко Адира владеет своей магией. Она не прячет её и не пользуется ею демонстративно. Просто излучает ее, изящно и спокойно.

– Принцесса Дикой природы, - поправляет Адира, бросив озорной взгляд в мою сторону.

– Так вот почему вы с Нико не ладите? Вечная борьба за власть в королевстве?

В ответ Адира весело смеется.

– Нет никакой борьбы за власть. В отличие от Нико, я родилась в Летуме. Я правлю лесом и его обитателями с самого начала его создания. Я не хочу ни большего, ни меньшего.

Я медленно жую, ее слова вызывают у меня любопытство.

– Нико родился не здесь?

Ее глаза похожи на лужицы расплавленного серебра, когда она поворачивается ко мне.

– Конечно, нет. Вечный украл его из вашего мира, когда он был еще мальчишкой, как и многих других.

Я замираю в недоумении, кусочек хлеба застывает у меня в руке на полпути ко рту.

– Ты хочешь сказать, что Нико был Бродягой?

Адира тихонько хмыкает.

– Сэм и Тирнан тоже.

Мои глаза расширяются, о хлебе я совершенно забыла.

– Значит, он знал Вечного? Он жил под его властью?

Когда Нико рассказывал мне о жестокости предыдущего короля, это было прямолинейно и безлично. Но теперь, когда я понимаю, что ужасы, о которых он говорил, были личными, я стала воспринимать это по-другому. Как будто он видел, как оживают мои самые большие страхи, и вместо того, чтобы позволить мне утонуть в них в одиночестве, подарил мне свои худшие воспоминания.

Я вздрагиваю, когда Адира вдруг начинает напевать так громко, что из ее волос слетают блуждающие огоньки, которые снова находят утешение в листве. Она одаривает меня примирительной улыбкой. – Этот шум помогает мне сосредоточиться.

Я тихонько смеюсь.

Принцесса прерывисто вздыхает, как будто упоминание о Вечном пронизывает ее до костей. И, возможно, это мое разыгравшееся воображение, но воздух кажется еще более ледяным.

– Вечный был варварским вождем, жестоким и эгоистичным Но он был единственной авторитетной фигурой, которую Нико когда-либо знал, а дети так отчаянно нуждаются во внимании. Именно так Пэн завоевал столько преданности в самом начале. Страх и любовь - мощное сочетание. Так что да, Нико не только знал Вечного, но и глубоко любил его.

– Поэтому ты так ненавидишь Нико?

Адира смотрит на свой лесной город, хотя кажется, что мысленно она далеко отсюда, даже когда она смотрит на пышные просторы своего королевства. Она молчит так долго, что я уверена, она не ответит, когда, наконец, она говорит:

– Нет.

Агония клубится в глубине ее радужек, появляясь и так же быстро исчезая.

– Я принцесса Дикой природы. Она течет в моей крови, в моем мозгу. Я храню каждое существо, каждый цветок, каждый корень в своем сердце и душе. Неважно, насколько он мал.

– Я не понимаю. Какое отношение это имеет к Нико?

Адира надолго замолкает, теребя кожу вокруг ногтей, словно взвешивая свои слова.

– Ты знаешь, почему королевство называется Летум?

Я качаю головой.

– Он сказал мне, что раньше оно называлось как-то по-другому.

– Это была Сомния, страна грез.

Глаза Адиры яростно темнеют.

– Теперь мы живем на Летуме, стране смерти.

– Нико сказал, что убийство Вечного ослабило магию острова, - медленно произношу я, чувствуя, как что-то похожее на ужас скручивает мой желудок. – Но он был ужасен и разрушал магию между мирами задолго до того, как его убили. Неужели, если бы он остался жив, было бы лучше?

Губы Адиры искривились в гримасе.

– Был и другой путь... мирная передача власти, которая потребовала бы больших жертв, но в конечном итоге вернула бы Сомнии и материку былую славу. Но сердце Нико было слишком разбито.

Мне кажется, что я перестала дышать, что мои легкие вот-вот разорвутся от напряжения, которое скручивает мои ребра. Знакомая тревога, которую я испытывала перед тем, как мой отец продал меня, — перед тем, как весь мой мир рухнул от моего наивного доверия.

– Разве ты не видишь, Уилла? Нико - злодей во всех историях, которые ты когда-либо слышала. Он - смерть, тени, насилие. Нико эгоистично спас одного человека, который был важен для него, и, в свою очередь, проклял все королевство.

Кровь громко стучит у меня в ушах, это душераздирающее столкновение прошлого и настоящего. Адира сжимает челюсти, и ее миниатюрное тело напрягается при воспоминании.

– Я чувствую боль от его решения каждый день в медленной смерти дикой природы, в застое на острове. Это агония для природы - оставаться в таком застое, умирать медленной смертью. И хотя Нико был мне хорошим другом во многих отношениях, я никогда не смогу забыть того, что он сделал. Никогда не прощу боль, которую он причинил. Не сейчас, когда я чувствую это так остро.

– Ты хочешь сказать...

Я замолкаю, гнев пронизывает меня, как ослепительные вспышки жара. Злость на себя за то, что я была настолько глупа, что поверила, будто один момент уязвимости означал, что король Нежить, сама смерть, был честен со мной. Нико никогда не хотел наделять меня силой — он лишь хотел исправить свои собственные ошибки.

– Нико - тот, кто убил Вечного. Он несет ответственность за эпидемию, за гибель стольких людей здесь и на материк, - Адира. печально заканчивает: – Нико - тот, кто погубил нас всех.





Глава 25

Нико

Смерть яростно извивается вокруг моих запястий, пронизывая кожу до костей, словно осколки стекла. После стольких лет я почему-то все еще ожидаю, что, взглянув вниз, увижу физические свидетельства своей боли — мышцы, сухожилия и вытекающую из них кровь, - но, входя в маленькую таверну, я не отрываю взгляда от двери "Лощины феи".

Хриз поднимает взгляд со своего места за стойкой, ее волосы цвета сахарной ваты поблескивают в мягком свете.

– Ваше величество, - приветствует она, дерзко подмигивая.

Я не отвечаю, даже когда она пододвигает ко мне стакан с ромом. Я выпиваю порцию одним большим глотком и со звоном ставлю его обратно на потертую деревянную стойку. Спиртное обжигает, но не помогает унять боль, пронзающую меня насквозь, и тревогу, колющую в груди.

– Марина здесь?

Маленькие крылышки Хриз нервно трепещут, когда она наблюдает, как я опускаюсь на единственный свободный стул. Двое сидящих по обе стороны - мужчина-пикси с бледно-голубыми волосами и фермер - вскакивают, пропуская мои ленты.

Скрестив руки на груди и прищурившись, Хриз настороженно изучает меня.

– Она наверху, - отвечает она, придавая своему писклявому голосу защитную нотку. – Мы собирались пойти на концерт в город после моей смены. Что-то не так?

Я не знаю, с чего начать, поэтому просто постукиваю по стакану. Крис подчиняется и наливает еще одну порцию рома, не отрывая от меня взгляда. Я выпиваю его одним глотком, небрежно вытирая рот тыльной стороной ладони, прежде чем подняться на ноги.

– Никуда не уходи, маленькая пикси. Мне нужно будет поговорить и с тобой.

Когда я поворачиваюсь, чтобы подняться наверх, Хриз выбегает из-за стойки и преграждает мне путь. Она упирает свои маленькие ручки в бока и расставляет ноги, как будто готовится ко всему, что я собираюсь от нее потребовать. И, что еще важнее, от Марины. Хриз заботится о Марине - это влечение, которое, вероятно, не совсем понятно ей самой, учитывая провалы в ее памяти, вызванные магией Марины и ее неизгладимую цену.

– Ты странно себя ведешь, Нико. Что происходит?

Я протискиваюсь мимо, стараясь не задеть ее.

– Просто оставайся здесь. Сначала мне нужно поговорить с Мариной.

Я поднимаюсь по лестнице в три больших шага, а с верхнего этажа доносится низкий смех Сэма. Когда я добираюсь до лестничной площадки, то обнаруживаю своих друзей, свернувшихся калачиком в креслах у камина. Руки Марины оживленно двигаются, а Сэм откидывает голову назад с очередным заливистым смехом.

Схватившись за перила, я раскачиваюсь на месте, неуверенность и чувство вины сливаются в железный комок у меня в животе. Но прежде чем я успеваю повернуться и убежать, Сэм замечает мое присутствие.

– Что ты здесь делаешь так рано? Неужели ты так быстро разозлил Адиру?

"Возможно, это новый рекорд", - с усмешкой жестикулирует Марина.

Сила Сэма касается меня, и это ощущается как успокаивающее прикосновение материнской руки или тепло мягкого одеяла. Не знаю, эгоизм это или усталость, но я не отмахиваюсь от нее, как это было утром, хотя знаю, чего стоит ему использование своей магии - он принимает мою боль как свою.

Я знаю только, что утром чувствовал себя таким здоровым, а сейчас каждый мой нерв горит, как будто его обожгли кислотой. Просто невероятно, как быстро исчезло облегчение, оставив меня с зияющей раной. Я снова мысленно проклинаю себя за то, что позволил боли выскользнуть из моих рук.

Спокойствие Сэма пробегает по моей коже прохладной волной, и на краткий миг я замираю, позволяя себе вдохнуть этот легкий комфорт. Мое согласие только еще больше встревожило его, его глаза блестят, а губы сжимаются.

– Что случилось?

– Почему все продолжают спрашивать меня об этом? - упрямо фыркаю я, опускаясь на кресало рядом с Мариной.

"Потому что еще утром ты выглядел как человек, а сейчас выглядишь как... ну, вот так", - отвечает Марина, неопределенно указывая на то место, где моя рубашка расстегнута, и мои пальцы судорожно сжимаются по бокам. "Уилла овладела своей магией и надрала тебе задницу или что-то в этом роде?"

– Ты могла бы, по крайней мере, притвориться, что тебе не очень нравится эта идея, - бормочу я, прежде чем кивнуть Сэму. – Я бы не отказался от выпивки, Сэмюэль, если тебя не затруднит.

Сэм не двигается с места.

– Ты забыл заказать выпивку по дороге сюда?

– Сэм.

Имя звучит скорее как мольба, чем как приказ.

Он хмурит брови, переводя взгляд с Марины на меня, но когда его магия снова охватывает меня, он, должно быть, читает что-то в моей боли, что заставляет его подняться на ноги.

– Я... э-э-э... только что вспомнил, что обещал Тирнану помочь с... кое в чем. Я собираюсь вернуться в Лунаэдон.

Он наклоняет голову к Марине и подмигивает.

– Я жду подробностей о ваших приключениях с Хриз.

Я бросаю на него благодарный взгляд, когда он поворачивается и исчезает на лестнице. Облегчение от его силы исчезает вместе с ним, и сдавленный вздох вырывается из моих легких, когда моя смерть обвивается вокруг моих запястий.

"Ради второй звезды, может наконец расскажешь мне, что происходит?"

Ее жесты лаконичны и заострены, но когда я встречаюсь взглядом с Мариной, ее глаза полны беспокойства.

"Ты ведешь себя страннее, чем обычно. А это уже о многом говорит".

– Ты нужна мне.

Слова достаточно простые, но она отшатывается, словно я ударил ее прямо в грудь. И внезапно я начинаю ненавидеть себя так яростно, что мне кажется, меня сейчас стошнит. Ненавижу, что я должен просить ее о помощи, зная, чего это будет стоить. Ненавижу, что я даже не могу пожалеть об этом, если это означает спасение королевства — спасение Уиллы.

Мысль проносится сквозь меня так внезапно, что у меня перехватывает дыхание. Беспокоиться о Уилле недопустимо. Она всего лишь инструмент, способ спасти мой остров. Я не могу начать воспринимать ее как человека, как девушку, которую можно делать или, что еще хуже, в которой можно нуждаться.

Марина встает со стула, опускает свои маленькие ступни на пол и упирается руками в колени, словно готовясь к нападению. Потому что так оно и есть.

Ее способность становиться невидимой полезна, но за те столетия, что она была рядом со мной, я никогда не просил ее использовать силу, поскольку цена этого всегда казалась слишком высокой: каждый раз, когда она исчезает, она становится невидимой для человека, который ей больше всего дорог.

Хриз. Женщина, о которой Марина заботилась долгие годы, в те промежутки времени, когда ее дар позволял ей. Каждый раз, когда Марина использует свою магию, она вынуждена наблюдать, как Хриз полностью забывает ее.

И я не только прошу ее отказаться от Хриз, пережить годы душевной боли, наблюдая, как ее родной человек забывает её, — я прошу ее вернуться в Лощину. Пещеры под островом, которые когда-то были домом для всех пикси, теперь превратились в бездну разврата. Логово Бродяг.

Марина делает один простой жест.

"Хорошо".

Нет вопросов. Никаких споров. Только преданность, которую я никогда не заслуживал.

Два с половиной столетия назад я нашел Марину, израненную и истекающую кровью, на пляже по ту сторону гор. Я только что вернулся в Сомнию, и прошедшие годы придали моим чертам мужественность, а сердцу - праведный пыл. Тогда еще можно было умереть от чего-то другого, а не от моей руки, и, судя по количеству запекшейся алой крови на песке вокруг нее, было чудом, что она еще не умерла.

Я немедленно схватился за меч, но не из милосердия, а из мести. В моем детстве Марина была далекой и внушающей ужас фигурой в хаотичной иерархии Бродяг. Могущественная пикси, владеющая искусной магией, она была шпионом и вершителем правосудия Вечного. Я никогда не верил в судьбу, но, глядя на женщину, которая была причиной большинства моих мучений на протяжении многих лет, исполняя каждое наказание Пэна и ни разу не усомнившись в его морали, я чувствовал себя так, словно звезда над головой дала мне шанс восстановить хоть немного равновесия.

Шанс пролить кровь, которая пролила мою. Сломать того, кто сломал меня.

Я смотрел на нее, рыдающую на песке. Бледно-золотистые волосы, заляпанные кровью; крылья, некогда почитаемые за красоту, теперь отрублены и разрушены рядом с ней; гладкая кожа спины рассечена и пропитана кровью... И я колебался.

К тому моменту я отнял бесчисленное количество жизней. Мне не составило бы труда полакомиться и ее жизнью. Но вместо этого моя рука ослабила хватку на оружии, и я опустился на колени рядом с ней, глупая нежность, которая в конечном итоге погубит все королевство, вытекала из мягкости моей души, которую я так и не смог укротить, даже когда этого требовал Вечный.

Тогда я еще верил, что смогу спасти всех, сохранив при этом сердце. Я не был настолько наполнен смертью и гнилью, что уже не мог чувствовать ничего, кроме боли. И когда Марина смотрела на свои отрубленные крылья и всхлипывала - так скорбно, что ее разрушенное тело содрогалось - я чувствовал ее скорбь всем своим существом.

Я не стал её убивать. Я отнес ее в Индомнитус и потихоньку ухаживал за ней, пока она не выздоровела. С тех пор она неизменно предана мне.

Именно поэтому она не отказывает мне и сейчас. С тех пор, как я спас ее, она живет в покаянии, которое никогда не будет полностью оплачено. Никогда не бывает достаточно доброты, никогда не бывает достаточно хороших поступков, чтобы искупить те злодеяния, к которым она была причастна. Она не рассказывает о тех годах, что прожила с Вечным, но я знаю, что она любила его. И она никогда не простит себя за это.

Просить ее вернуться в место, где она пережила столько травм, даже оставаясь невидимой, непростительно. Вот почему мне нужно было, чтобы Сэм ушел — я бы не вынес его неодобрительного взгляда.

"Что происходит, Нико?" - она мягко жестикулирует.

– Мой брат знает.

Я провожу пальцами по волосам, и швы перчаток неловко зацепляются за пряди.

– Доусон видел, как я упал в обморок в лагуне. Он знает, что я не смогу их остановить. Что я уничтожу себя раньше, чем смогу убить их всех.

Ее глаза расширяются, их синева становится такой же яркой, как полуночные цветы на пляже.

"А Уилла?"

Я киваю, ледяная ярость разливается по моим венам, когда мои ленты яростно обвиваются вокруг меня.

– Он знает, кто она. И что, если он придет с полной силой, я ничего не смогу сделать.

Остальное объяснять не нужно. Чего будет стоить не только Летуму, но и материку, если Уилла попадет в руки Доусона.

Марина все это знает. Агония, написанная на моем теле, резкая нерешительность и ненависть к себе.

"Что я должна сделать?"

– Прокрасться в Лощину и выяснить, насколько далеко продвинулись их планы. Если они планируют нападение, мне нужно знать, когда и где. И мне нужно каким-то образом подготовить магию Уиллы вовремя.

Марина наклоняет голову, и страх пронзает меня еще до того, как она задает свой следующий вопрос. Страх, который не имеет никакого отношения к Летуму.

Знает ли она цену?

На лице Марины нет ни осуждения, ни порицания за правду, которую я сказал или утаил. Она знает о моих худших недостатках. Те, которые не только прокляли все королевство, но и похоронили под слоями гнили все сердце и душу, оставшиеся у меня после долгих лет жизни с Бродягами.

– Нет, - наконец отвечаю я.

"Ты собираешься рассказать ей?"

Прежний Нико сказал бы. Мальчик, который так отчаянно хотел любви, что мог прижать к себе самое родное и сжимать до тех пор, пока не был уверен, что оно не вырвется у него из рук. Но я на собственном горьком опыте убедился: если сжимать что-то слишком сильно, оно рассыплется в прах, оставив тебя ни с чем.

Единственное, что достаточно прочно, чтобы выдержать мою хватку, - это королевство. Моя любовь к Летуму — это то, за что я цепляюсь, когда боль становится невыносимой, и хотя я могу быть якорем для магии королевства, мой народ остается моим - опорой, за которую я держусь, несмотря на приливные волны агонии.

Правда о силе Уиллы в том, что она не похожа на другие. Она проистекает из созидания, из первобытной пустоты, которой больше нет, и потому остров неизбежно притягивает ее. Признаться ей в том, что чем больше она овладевает своей магией, тем крепче становится власть острова над ней, пока она не превратится в вечную цепь, привязывающую ее к острову, было бы предательством по отношению к моему королевству. И я скорее умру, чем повторю те же ошибки, что совершил с Венди.

Проклясть свой народ ради женщины, которой я даже не позволил узнать правду о себе.

Я выдохнул сквозь зубы.

– Нет. Я не буду говорить ей, пока не станет слишком поздно, чтобы она могла что-то сделать, чтобы остановить это.

Выражение лица Марины не меняется от моего признания. Она, похоже, не сердится на то, что я манипулирую невинной женщиной, но и не принимает этого. Она только откидывается на спинку стула, изучая меня, пока я не начинаю неловко ерзать под ее взглядом.

"Это для того, чтобы она не смогла покинуть остров? Или чтобы не смогла бросить тебя?"

Этот вопрос обдает меня ледяной водой. Марина обладает удивительной способностью заглядывать мне под кожу, в самые глубины, и я всегда ценил ее склонность к честности, что редкость для короля. Почему же тогда ее вопрос сейчас так злит меня, что мне хочется разбить все чертовы окна в «Лощине феи»?

– Ты когда-нибудь простишь ему то, что он украл твои крылья, Рина? Простишь, что он лишил тебя свободы неба и заточил в грязном аду земли?

Марина не отвечает, но мне это и не нужно. Я слишком хорошо знаю фантомную боль от того, что у тебя что-то украли; каково это - терять часть себя, которая выходит из-под контроля.

– Я буду тем, кто заманил Уиллу в ловушку, украл ее свободу и разрушил ее будущее. Она не сможет покинуть остров, но не сомневайся... Она бросит меня.

Ленты скользят по моей коже, а боль пронзает меня с такой силой, что на мгновение я теряю ориентацию в комнате. – Уилла - опасный и развитый человек. Она не просто бросит меня из-за предательства. Она убьет меня за это, если сможет, - выдавливаю я из себя, когда лицо Марины снова появляется в поле зрения.

Глаза Марины вспыхивают.

"Ты не можешь знать наверняка. Что она способна на это или что она вообще захочет этого".

Ее руки колеблются в воздухе, а на лице отражается глубокая печаль.

"В Уилле есть что-то, что притягивает ее к тебе. Я видела, как она взаимодействует с твоими лентами смерти. После стольких лет боли ты заслуживаешь чего-то хорошего, Нико, пусть даже мимолетно…"

Я отворачиваюсь, прежде чем успеваю осознать поток её слов; прежде чем их правда проникает мне под кожу и погружается в мое мертвое сердце подобно вспышкам света. Моя надежда умерла уже сто лет назад, и я не хочу, чтобы она возродилась — я становлюсь сильнее, когда гниль проникает из разложившегося органа в мою кровь. Если все во мне запятнано черным, еще несколько ужасных поступков вряд ли будут иметь значение.

Марина протягивает ко мне руку, ее ладонь скользит по моему плечу, не касаясь его. Она хочет меня утешить, но это похоже на насмешку.

Я тяжело вздыхаю, собираясь с силами, чтобы еще раз встретиться с ней взглядом, увидеть слезы, блестевшие в ее глазах.

– Не волнуйся, дорогая Рина. Чувство самосохранения и дикая натура Уиллы - это именно то, что меня восхищает в ней. Звезда знает, я буду гораздо больше разочарован, если она оставит меня в живых.





Глава 26

Уилла

К тому времени, как карета высаживает меня у ступеней Лунаэдона, ярость переполняет меня с такой силой, что я уверена, если посмотрю вниз, то увижу, как она обжигающей волной выплескивается из моей груди на сверкающий пол. Я так долго злилась, что стала нечувствительна к жару, но этот гнев — то, как он разливается по моим венам, — совсем другой. Зазубренный. Интимный.

Полуправда Нико - железный кинжал, вонзенный мне в живот, гнойная рана, яд из которой проникает во все остальное, а так не должно быть. Я знала, что у него были свои козни; знала, что он делился только той правдой, которая ему выгодна. Но я по глупости позволила нескольким добрым жестам и сочувствию к его боли затуманить мой разум.

Неужели я действительно так изголодалась по человеческому общению, настолько жалкая, что ухватилась за первого человека, который пролил на меня свет?

Я врываюсь в вестибюль и поднимаюсь по тысячам ступенек в покои Нико, слишком сильно сжимая в кулаке букет цветов. Я упираюсь ногами, готовясь проломить его проклятую дверь, но, к моему удивлению, она исчезает от моего прикосновения.

В гостиной пусто и темно, на дальней стене тускло горит единственный светильник. Дверь за моей спиной закрывается, и я замираю на месте, пока тихая мелодия разносится в тишине. Мое негодование тлеет, как пламя в светильниках, когда я прохожу мимо картин и аккуратного письменного стола к неприметной двери, расположенной справа от переполненных книжных полок.

Эта дверь тоже исчезает от моего прикосновения, открывая небольшой, но великолепный стеклянный атриум. Круглая комната нависает над склоном скалы, а благодаря тому, что инкрустированные стеклянные панели изгибаются над головой, войти в нее - все равно что шагнуть в небо. Черные каменные деревья повторяют изгибы стекла, укрывая комнату плакучими лианами и сверкающими ониксовыми листьями. А в центре за потертым роялем сидит Нико.

Его темные глаза, очищенные от привычного макияжа, лишь на мгновение встречаются с моими, и его взгляд, едва задержавшись, возвращается к клавишам из слоновой кости, где танцуют его обнаженные пальцы. Мелодия одновременно печальна и прекрасна, она проносится по воздуху и оседает глубоко в моей груди - там, где непролитые слезы ждут в темных лужах, а покинутость извивается, как колючие лианы

На мгновение, застыв на пороге, я полностью забываю о своем гневе. Я слушаю мелодию - чувства печали и одинокого отчаяния, которые я считала своими собственными, становятся осязаемыми. Сформировавшиеся в изоляции и ставшие универсальными. Способ не только понять душу, но и связать ее с общей душевной болью.

Нико прекрасен, когда играет. Его глаза закрыты, тело изогнуто над клавишами. Ленты танцуют в воздухе вокруг его головы, покачиваясь в такт ритму с мрачной гипнотической чувственностью. Густые черные кудри падают ему на лоб, когда он покачивается в такт музыке, а в мягком свете звезд, льющемся через окна, острые углы его подбородка и скул кажутся почти неземными.

Гармония витает в атриуме, соединяя нас в интимном оцепенении. Он играет, а я слушаю, и мы оба чувствуем.

Мелодия заканчивается, и Нико опускает руки, выражение его лица скрывается в тени, когда он несколько долгих мгновений смотрит на клавиши. Когда его черные глаза, наконец, поднимаются на меня, мощный жар пронизывает меня насквозь, обжигая грудь и освещая пространство между ребрами. Я не знаю, что это - вернувшийся гнев или нечто гораздо более опасное: желание.

Я выбираю наиболее управляемую из двух эмоций, упираю руки в бока и свирепо смотрю на него.

– Почему ты не сказал мне, что ты Бродяга? Что это ты убил Вечного и обрёк всех?

Моё горло сжимается.

– Почему ты не сказал мне, что вызвал чуму?

Король Нежить всегда готов вступить со мной в поединок - встретить удар за ударом, не отступая ни на дюйм. Но сегодня вечером Нико лишь сглатывает, его татуированная шея двигается медленно и размеренно, когда я устремляюсь вперед. Внезапное отчаяние переплетается с моей яростью — страстны порыв подмять его под себя и содрать кожу, пока я не узнаю каждую его частичку. Каждый секрет, который он скрывает, каждое темное желание.

Мне нужно не только понять Летум или научиться магии. Сила заключается не только в свободе, но и в знании, в том, чтобы пролить свет на таинственные тени и раскрыть их истинную природу. Я хочу получить эту власть над Нико.

Если быть честной, то именно эта жажда вылилась в мою ярость и превратила ее в нечто столь глубокое. Дело не в том, что он злодей, каким его называют в историях, и даже не в том, что он является причиной эпидемии. Дело в том, что я уже начала даровать ему способность познавать меня. Я поделилась с ним частичками себя, к которым никогда не позволяла прикасаться никому другому. И я думала, что он сделал то же самое.

Но нет — не совсем так. Он давал мне только кусочки, и поскольку я голодала, то считала их достаточными.

– Из-за тебя умерла моя сестра. Из-за тебя меня пытали долгие годы! Поэтому ты хочешь, чтобы я обрела свою магию? Чтобы исправить свои ужасные ошибки?

Я готова к тому, что король даст отпор. Чтобы он встал и встретил мою ярость своей, чтобы его злобный рот всегда был готов к резкому ответу. Но вместо этого Нико остается неподвижным, глядя на меня снизу вверх с сокрушенным выражением лица. Словно муки и горе, запертые в его душе, стали слишком сильными, пробив равнодушный фасад. И у него нет сил, чтобы собрать все это обратно.

– Оставь это, Уилла, - бормочет он.

Я насмешливо усмехаюсь.

– Если ты ожидаешь, что я оставлю все как есть, значит, ты не знаешь меня так хорошо, как утверждаешь, ваше величество.

– Пожалуйста.

Слово обрывается, обычно мягкие слоги становятся резкими, как разлетевшиеся осколки стекла. И когда он поднимает на меня взгляд, я чувствую, как смертоносные осколки вонзаются мне под ребра. Что-то произошло с тех пор, как я видела Нико этим утром; что-то, что полностью разрушило его.

– Я - кошмар, который обрек на гибель оба наших мира, и завтра я выдержу любую словесную перепалку, которую ты сочтешь уместной.

Его дыхание прерывается, а пальцы судорожно сжимаются на коленях.

– Но сейчас я не могу. Не сегодня.

– Что случилось? - спрашиваю я, и мой гнев улетучивается, хотя я и пытаюсь сдержать его в себе. Легче злиться на Нико, чем чувствовать, что за этим скрывается что-то еще. Но когда я замечаю, как сутулится его спина, как уныние и ненависть к себе давят на его плечи, последнее ускользает из моих рук.

– Больше разрушений. Больше смертей, - угрюмо отвечает он, качая головой. Его взгляд затуманивается, когда он кивает в сторону спальни. – Я могу прекратить игру, если тебе нужно поспать.

Я долго смотрю на него, а потом мое тело начинает двигаться, прежде чем мой разум успевает за этим. Глаза Нико вспыхивают недоверием, когда я решаю не оставлять его тонуть в тоске, а вместо этого присаживаюсь рядом с ним на скамейку у пианино. Скамья маленькая, но не настолько, чтобы мы соприкасались, всего несколько сантиметров между нашими бедрами. Несмотря на это, я чувствую, как он напрягается, как настороженно он держит свое тело.

Взглянув на него из-под опущенных ресниц, я внезапно почувствовала смущение, когда меня окутал аромат сандалового дерева и ледяного воздуха. Прошлой ночью мы спали в одной постели, но что-то в том, чтобы находиться в его пространстве, когда усталость сорвала с него все маски, кажется гораздо более интимным.

Не обращая внимания на внезапный прилив жара к щекам, я кладу цветы на пианино и указываю туда, где его длинные пальцы застыли на клавишах из слоновой кости.

– Сыграешь что-нибудь для меня?

Он слегка приподнимает брови.

– В моем мире больше нет музыки, - объясняю я, чувствуя, что у меня перехватывает дыхание. – Чума... - я делаю паузу, не желая погружать нас обоих в мысли о чуме. По крайней мере, не сегодня. – Я имею в виду... без воображения музыка сразу перестала существовать.

Выражение лица Нико невозможно определить, пока он изучает меня, и у меня складывается впечатление, что он совсем перестал дышать. Возможно, ему не нравится моя близость, а может, он предпочел бы тонуть в том, что его беспокоит, в одиночестве. Долгое время он не двигается, и я подумываю о том, чтобы сдаться и лечь спать.

Но, несмотря на все недостатки Нико, он не оставил меня наедине с моими кошмарами, хотя мог бы. Ему было бы проще оставить меня запертой в той комнате, оставаясь загадочным и равнодушным. Но он остался. Боролся за меня.

Благодаря ему я чувствовала себя в безопасности.

Поэтому я пытаюсь еще раз.

– Пожалуйста.

Эхо его мольбы, обращенной ко мне несколькими минутами ранее.

Это слово, кажется, выводит его из транса, в котором он находится. Он выпрямляется, опуская босые ноги на пол и приводя руки в нужное положение. Затем его пальцы снова начинают двигаться по клавишам, скользя и танцуя с завораживающей грацией. Он не читает ноты, играет по памяти или по зову сердца, я не уверена. Знаю только, что, когда он закрывает глаза, я делаю то же самое.

Я позволяю мелодии течь сквозь меня, как воде, волна эмоций поднимается из глубин моей души. Она захлестывает меня целиком, окутывая шелковистым ощущением воспоминаний, мягким облаком надежды. Слезы наворачиваются на глаза, когда Нико играет мелодию, наполненную глубокими нотами меланхолии и быстрыми, высокими переливами чего-то более яркого. Выдавая желаемое будущее и одновременно признавая мрачность прошлого.

Последние ноты разносятся в воздухе, отражаясь от стекла атриума, прежде чем раствориться в тишине. Музыка покидает мое тело, как отлив, даже когда я зажмуриваю глаза, пытаясь удержать ее. Чтобы запечатлеть ощущения этого момента на поверхности моего сердца.

Я готовлюсь к ощущению пустоты, которое всегда следует за чем-то приятным. Разве не так бывает, когда я нахожу что-то, что наполняет меня? Временное решение, которое только усугубляет всепроникающую пустоту. Но когда я медленно дышу, последние аккорды все еще звучат в моей голове, на этот раз я по-прежнему полностью наполнена.

Когда я открываю глаза, то обнаруживаю, что Нико смотрит на меня с благоговейным выражением лица. Жаркий румянец заливает мои щеки, но когда король тянется ко мне, и его пальцы без перчаток останавливаются всего в нескольких дюймах от моей кожи, все смущение покидает меня.

Я хочу отдаться его прикосновениям, почувствовать, как его мозолистые пальцы царапают мою челюсть и горло. Руки смерти, кожа, которая не сулит удовольствия — только боль, — и все же я хочу этого. Страстно. Ужасно. Я всю жизнь избегала боли, боясь вновь пережить ужасы своей юности, потерять себя в ее глубинах, лишиться всего, что делает меня той, кто я есть.

Почему же тогда особый тип боли Нико так чертовски интригует?

Он медленно проводит пальцем по воздуху, и я клянусь, что чувствую призрачное давление его прикосновения, когда он прослеживает катящуюся по моей щеке слезу. Я не осознавала, что дала волю слезам, не разобралась в путанице эмоций, которые мелодия Нико извлекла из глубин моей души. Мои губы приоткрываются, дыхание сбивается в предвкушении, сердце бешено колотится о ребра.

Прежде чем я успеваю отбросить все доводы рассудка и броситься к нему, король убирает руку и, судорожно сглотнув, кладет ее себе на колени.

Меня охватывает разочарование. Но он не опускает взгляда, и в бездонной обсидиановой глубине он позволяет мне видеть его. Неприкрытая грусть, благоговейное поклонение. Агония и надежда. Все, что было в песне, которую он подарил мне, частички себя, лежащие у моих ног.

– Спасибо.

Мой голос едва ли громче шепота, но он слышит меня достаточно хорошо.

– Я бы дал тебе все прекрасное, чего ты была лишена, Уилла.

И только намного позже, когда я уже уютно свернулась калачиком в постели Нико, а его ленты смерти запутались у моей головы, до меня доходит, что он произнес эти слова не как обещание.

Он произнес их как пожелание.

***

– Ты недостаточно стараешься, - ворчит Нико на следующее утро.

Мы снова в атриуме, но на этот раз здесь гораздо менее приятно. Он раздвинул стеклянные панели, ведущие на просторный балкон, и отодвинул рояль в сторону, освобождая мне место, чтобы я могла еще раз попрактиковаться в магии. Но если Адира была спокойной и терпеливой, то Нико просто рычит от раздражения и едва сдерживает агрессию.

Я свирепо смотрю на него, вытирая капли пота, которые начали собираться у меня на лбу.

– Я стараюсь изо всех сил, ваше разлагающееся высочество.

Мое тело ноет от того, что я целое утро пыталась применить свою магию по первому требованию и ничего не добилась. Ни малейшего намека на что-либо, кроме моего обычного гнева, который разгорается все сильнее с каждым мгновением, пока я нахожусь в присутствии короля.

– Нельзя ожидать, что все мы будем излучать ужас так же естественно, как это делаешь ты.

Нико отрывается от стеклянной стены, к которой он прислонился, обтянутые кожей брюки туго обтягивают мускулистые бедра, когда он подходит ко мне, оценивая меня, как хищник, готовый к нападению. К несчастью для него, я больше не являюсь ничьей добычей. Какие бы зловещие причины ни были у него в желании, чтобы я овладела своей магией, это больше не имеет значения. Я делаю это для себя.

Упираясь ногами в пол, я сердито смотрю на него, когда он нависает надо мной с высокомерной ухмылкой.

– Прошло почти двенадцать часов с тех пор, как ты в последний раз оскорбила меня, и, признаюсь, я начал беспокоиться, что ты заболела неизлечимой болезнью.

Он наклоняется к моему уху и шепчет:

– И если это все, что ты можешь, дорогая, то мы все обречены.

Он скрывается за моей спиной, его ноги в ботинках бесшумно ступают по черному паркетному полу, когда он кружит. Я изо всех сил стараюсь не дышать, не думать ни о чем, кроме его близости. Не обращать внимания на лихорадочный жар, разливающийся по моей коже от его близости, на образы, которые снились мне прошлой ночью, когда я лежала в его постели, и которые снова окружали меня.

Сон рядом с Нико избавил меня от ночных кошмаров, но предмет моих ночных фантазий был почти таким же ужасным — сам Король-Нежить.

Это гибкое тело, прижимающее меня к полу. Этот порочный рот, скользящий по моей коже. Эти черные глаза, дьявольски смотрящие из-под моих бедер, в то время как длинные, покрытые татуировками пальцы впивались в меня.

Я проснулась в ужасе от того, что спроецировала свои сны на Нико, как случайно сделала в Пасти Крокодила, и была очень обеспокоена. Я сказала себе, что это просто физическая реакция, результат нашего тесного проживания и отсутствия надлежащего выхода для моих потребностей. Я говорю себе, что это мой мозг прожигает гнев, чтобы вызвать другой вид неудовлетворения, который ничего не значит.

Но даже сейчас моя кожа все еще кажется слишком натянутой, слишком горячей — как при лихорадке, от которой я не могу избавиться.

Если король и почувствовал что-то подобное, он не подал виду. Ночью он держался по ту сторону стены с подушками, его дыхание было тихим и ровным. И сегодня утром он не подал мне никаких признаков, если не считать его особенно отвратительный характер, который, возможно, вообще не имеет ко мне никакого отношения, поскольку настроения Нико непредсказуемы, как океанские штормы.

Когда он заходит мне за спину, я отчаянно жалею, что не воспользовалась более странными, но гораздо более предпочтительными методами Адиры. Даже если бы это не принесло никакого эффекта. Жгучая смесь раздражения и желания пронзает меня, когда он наклоняется к изгибу моей шеи. Он так близко, что я чувствую острый мятный запах его дыхания, несмотря на свою решимость не вдыхать.

– Сила Летума исходит из грёз, - хрипит он.

Я фыркаю, закатывая глаза.

– Я уже знаю это. Ты говорил мне об этом тысячу раз.

– Тогда скажи мне, Уилла, дорогая, о чем ты мечтаешь?

Его слова, как мягкое дыхание на моей коже, и я невольно вытягиваю шею, внезапно испытывая острую потребность в чем-то, что не осмеливаюсь назвать. Я хочу пронзить лезвием его сердце одновременно с тем, как хочу, чтобы он пронзил мое. Я хочу, чтобы он прижал меня к себе всем своим весом, вжимался в меня до боли в костях и жара в сердце.

Это желание граничит с безумием, и его невозможно связать логикой.

– Темной ночью, наедине с собой, в своей постели... что рисует твои самые сокровенные фантазии?

Его голос скользит по мне, как шелковое покрывало, и меня бросает то в жар, то в холод. Он поднимает руку к моей обнаженной руке, и я ненавижу себя за то, что инстинктивно тянусь к его пальцам.

Потому что я скорее умру, чем признаюсь Нико в том, что мне снилось прошлой ночью. Не тогда, когда мысль о прикосновении ко мне, вызывает у него отвращение — не тогда, когда мысль о прикосновении к нему должна вызывать отвращение у меня. Король Смерти, разрушитель миров.

– Скажи мне, Уилла.

Ты.

Хотя я молчу, Нико мрачно смеется. Мягкий звук, едва ли больше, чем горячее дыхание на моем голом плече, но его достаточно, чтобы углубить румянец на моих щеках; размыть его по шее и груди. Он знает. Король Нежить знает, что я фантазировала о нем.

– Мечты - это чепуха, - огрызаюсь я, демонстративно разворачиваясь. Но как бы я ни сверкала глазами и ни спорила, слова звучат неубедительно даже для меня.

Разве с тех пор, как я попала в Летум, я не поняла, что нет более верной вещи, чем тяга к мечтам, как для детей, так и для взрослых? И разве я не знала этого много лет назад, когда смотрела на бетонный потолок лаборатории, а меня разбирали на части, кусочек за кусочком? Мечты были единственной вещью, за которую можно было уцепиться в мире, наполненном болью и ужасом.

Не зря гибель мечты физически отразилась на всей вселенной.

Глаза Нико искрятся мрачным весельем, а его губы — эти глупые, чувственные, чертовы губы — кривятся в высокомерной усмешке.

– Твой мир и чума научили тебя неправильным вещам, - бросает он, не решаясь отойти, хотя мне отчаянно хочется, чтобы он это сделал. Дал мне возможность вдохнуть что-то, что не относится к нему; собрать свои мысли, которые разлетелись по сторонам.

– Мечты формируются под влиянием того, для чего у тебя нет слов. Того, что запечатлено в твоих костях, сформировано глубинами твоего сердца. Это место... где логика и страх не имеют власти... вот где находится твоя сила. Вот куда ты должна проникнуть, если хочешь ее использовать.

Я смотрю на него, приоткрыв рот, пока обдумываю его слова.

То место, о котором он говорит, — самые сокровенные части меня — лучше оставить в забытых уголках моего тела. Я заперла их, чтобы защитить от оболочки, в которую превратилась, пока меня пытали каждый день, оградила их шипами, колючей проволокой и тьмой. И после своего побега я хранила их там.

Я больше не была прежней девушкой — я даже не чувствовала себя человеком, — а мягкие и ранимые места, из которых раньше состояла Уилла Фредерика Дарлинг, были слишком хрупкими, чтобы показывать их монстру, которым я стала сейчас. Поэтому я оставила их взаперти, чтобы они увядали и умирали в одиночестве.

Мысль о том, чтобы взглянуть в лицо этим частям, разобрать то, что осталось после того, как ими так долго пренебрегали, ужасает.

Нико с вызовом приподнимает бровь, и его рот неодобрительно изгибается, когда он окидывает меня откровенным оценивающим взглядом. Как будто он чувствует внезапный страх, исходящий от меня.

– Твои обидчики давно мертвы, но ты продолжаешь позволять им управлять тобой. Красть твою силу из могилы.

– Ты сам не знаешь, о чем говоришь, - рычу я, чувствуя, как пульс начинает стучать у меня в висках. Как он смеет говорить мне о том, что прошлое диктует настоящее, когда его собственное прошлое движет им?

На лице Нико нет ни капли жалости. Наоборот, вы выражение его лица становится более суровым.

– Ты создала тени, Уилла. Ты можешь создать свет.

– Это не гребаный сон, Нико, - яростно выплевываю я. Гнев разливается по мне едкой волной. Она искрится в моих венах, гудит у меня в голове.

– Я ничего не создавала! Мои первоначальные обидчики мертвы, но тысячи других прячутся в тени, чтобы занять их место, если они когда-нибудь узнают, кто я...

Нико с любопытством поднимает голову, и мое сердце замирает, когда я понимаю, что сказала слишком много. Я слишком глубоко погрузилась в темные глубины себя. А с таким человеком, как Нико, который пролезает сквозь каждую трещину, чтобы понять, что скрывается за ней, подобная ошибка может привести к катастрофе.

Закусив нижнюю губу, я заставляю себя дышать. Чтобы успокоить огонь, бушующий в моих венах, в моем сердце. Слишком много жара — гнев, сожаление, желание — невозможно определить, откуда он исходит. Я знаю только, что он прожжет меня насквозь, если я позволю.

– А кто ты на самом деле? - спрашивает он тихим голосом, его глаза изучают мое лицо.

Я придаю своему лицу безразличное выражение и пожимаю плечами.

– Я просто имела в виду, что они не должны узнать, кто я. Если узнают, что я сбежала, сразу же вернут меня обратно.

Глаза короля сужаются еще больше, и он недоверчиво усмехается.

– Ты знаешь, я уважаю твое чувство самосохранения, Уилла. Но я не могу и никогда не смогу смириться с твоей трусостью. Ты никогда не станешь могущественной, если не сможешь встретиться лицом к лицу даже с самой собой.

Я дрожу под его пристальным взглядом, старательно сохраняя бесстрастное выражение лица, хотя меня охватывает знакомая паника. Я видела, как Нико добивается своего: с непоколебимой решимостью. Он почуял, что в моей ошибке что-то есть, и даже если он не уверен, что именно, он этого так не оставит. Пока это не станет его, как и все остальное в этом забытом богом королевстве.

Нико уже хочет использовать меня, чтобы обрести силу, в которой я даже не уверена. Что он сделает, когда узнает мою истинную тайну? Я так долго пряталась, что защита - это уже не решение, а первобытный инстинкт, такой же естественный, как дыхание. Инстинкт, который заставил меня пожертвовать всем, включая себя.

Я прищуриваюсь, глядя на Нико.

– Ты хочешь назвать меня трусихой, в то время как сам веками гниешь во дворце, ожидая, что кто-то придет и исправит твои ошибки за тебя?

Глаза Нико вспыхивают, и краска отходит от его губ, когда он сжимает их в тонкую линию.

– Хандришь, заражая всех вокруг своим собственным жалким страданием. Похоже, у тебя вообще нет права говорить со мной о трусости, - шиплю я, делая агрессивный шаг в его сторону.

Он замер, сохраняя между нами те же несколько дюймов. Небольшое движение, дистанция, которую сохраняет Нико, подобна искре, от которой разгорается пламя. Смущение, ярость и что-то еще, в чем я не решаюсь разобраться, вспыхивают во мне так ярко, что я хватаю Нико за руку в перчатке.

Он удивленно отшатывается назад, но я уже выдергиваю перчатку. Мы оба смотрим, как она падает на пол, а мир вокруг нас словно замирает, стянутый нашим напряжением. Ненависть, желание, гнев, близость. Все это так размыто в пространстве между нами, и так было с того момента, как мы встретились.

Когда Нико медленно поднимает на меня взгляд, я должна бы ужаснуться тому, что бушует в его глубине. Но я лишь мило ухмыляюсь, качая головой с непочтительным цоканьем.

– Неудивительно, что Летум умирает. Разве короли не должны быть храбрыми? И вот ты здесь, слишком бесхребетный, чтобы даже прикоснуться ко мне и взять то, чего ты так явно хочешь. То, чего ты хотел с того момента, как встретил меня.

Нико сжимает челюсти, а его обнаженная рука сжимается в кулак, прежде чем его пальцы снова разжимаются. Сухожилия на его шее напрягаются, но на этот раз это не имеет ничего общего с болью, а полностью связано с невидимым поводком, которым он держит себя на привязи.

Я выбила его из колеи, как и намеревалась, и монстр внутри меня победоносно рычит, когда я делаю еще три шага к нему. Он отмеряет их все и медленно отступает к террасе, его темный взгляд устремлен на меня.

– Я вижу, как вы наблюдаете за мной, ваше величество, - с легкой насмешкой в голосе произношу я. Еще шаг, и мы оба на открытом воздухе, приятный ветерок с моря треплет мои волосы. – И ты слишком напуган, чтобы даже попытаться.

С каждым шагом, который я делаю, с каждым кусочком пространства, который Нико уступает, огонь внутри меня разгорается все сильнее. Все началось с гнева из-за того, что я так крепко храню свою тайну, что вынуждена пресекать все, что осмеливается подойти слишком близко. Но сейчас она наполняет мои легкие, тлеет в моем сердце, пока не превращается в адскую ярость. Когда я смотрю на прекрасное чудовищное лицо Нико, мне кажется, что она поглотит меня целиком.

Потому что, хотя сейчас у власти я, я отвлекаю его и отталкиваю — он позволяет мне это.

И мне хочется кричать от несправедливости: никто, даже сам Король Смерти, не настолько силен, чтобы противостоять черной дыре внутри меня. Бездонной пропасти, которую никто и никогда не сможет преодолеть.

Наполовину обезумевшая и на сто процентов разъяренная, я вытаскиваю гладиус из ножен на бедре и направляю его на Нико. Его смерть начинает бешено кружиться вокруг него, когда я делаю еще один шаг. Места больше нет, и он натыкается на каменные перила.

Я вонзаю лезвие ему в грудину, достаточно сильно, чтобы выступила струйка черной крови.

– Кто из нас настоящий трус, Нико?

Я издаю мрачный смешок.

– Ты даже не прикоснешься ко мне, чтобы спасти себя, не так ли?

Нико усмехается, черты его лица в свете звезд кажутся зловещими и резкими.

– Твоя грубость начинает утомлять.

Не обращая внимания на меч, приставленный к его груди, он с презрением окидывает меня взглядом.

– Возможно, я переоценил твои возможности, потому что ты снова здесь и делаешь все возможное, чтобы не заявлять о своей силе.

Он сильнее прижимается к моему клинку, на его бледной груди проступает еще больше крови, его глаза пожирают каждый лучик света вокруг нас.

– Я - повелитель смерти, которому много веков... самый могущественный человек в этом мире и в следующем. Ты можешь вонзить это лезвие прямо мне в сердце, и это не будет иметь значения.

Выражение лица Нико разъяренное.

– Ты не более чем бессильный, капризный ребенок.

Его ленты начинают бешено вращаться, их извивание образует размытую пустоту у наших ног, когда он шепчет:

– Я должен быть жалким, чтобы желать от тебя чего-то большего, чем просто открыть свои чары.

Унижение разгорается в моей груди, сжигая все логичное и разжигая первобытную ненависть, которая зародилась, когда мой отец бросил меня, и только разрасталась, превращаясь в то, чем она является сейчас. Я не могу убить Нико, но я могу причинить ему такую же боль, какую он причинил мне. Заставлю его истекать кровью, как это делаю я, каждый миг, каждый день, как кровоточащую рану.

С диким рычанием я бросаюсь на Короля Нежить.

Его ленты быстрее. Темное пятно, прикосновение льда и шелка, они встают между нами, опутывая мои ноги и лишая меня равновесия. Мой желудок подскакивает к горлу, когда я спотыкаюсь о балюстраду высотой по пояс. Мои ногти беспомощно царапают скользкий камень, когда я наклоняюсь вперед, дыхание вырывается из моих легких при виде отвесного обрыва в море внизу.

Гладиус выпадает из моей руки, исчезая в разбивающихся волнах, и холодная паника разливается по моим венам от осознания того, что меня ждет та же участь.

Затем сильная рука обхватывает мое запястье и тянет обратно через перила. От прикосновения меня пронзает острая боль, когда Нико дергает меня назад и прижимает к своей груди. Его хватка подобна железу, когда он потрясенно смотрит на меня, его дыхание такое дикое, что с каждым вдохом его рельефная грудь все сильнее прижимается к моей. Его бешеный взгляд мечется от моего лица к тому месту, где его обнаженные пальцы все еще крепко сжимают мое запястье.

Я готовлюсь к его ярости, но вместе с ней вспыхивают и другие эмоции, которые бьют меня с такой силой, что я чуть не отшатываюсь назад.

Шок.

И опустошающий голод.

Мир вокруг нас сужается, цвета атриума и Летума расплываются, как на акварельной картине. Единственное, что остается в фокусе, - это он.

Нико внезапно моргает и отпускает мое запястье, словно моя кожа обожгла его. Его ладонь широко раскрывается, и он прижимает ее к груди, быстро отступая от меня.

Расстояние между нами тлеет и тянется, словно натянутая веревка. Но ни один из нас не двигается с места, чтобы пересечь его снова, пока мы смотрим друг на друга. Нико смотрит на меня так, словно никогда раньше не видел, его тело совершенно неподвижно.

Мысли так быстро проносятся по его лицу, что невозможно выделить какую-то одну эмоцию. Они слишком быстрые, слишком запутанные — одна перетекает в другую, прежде чем какая-либо из них успевает полностью сформироваться. И я чувствую то же самое, безумие и легкую истерику. Его прикосновение задерживается на моем запястье, отражая выражение его лица — удивление, граничащее с ужасом. Оно было таким холодным, что обжигало. Облегчение и агония.

Его смерть проносится между нами, снова осторожно, чтобы не задеть мою кожу. Почему она так быстро коснулась меня, когда я напала, если Нико не может умереть? Неужели мои слова ранили его настолько глубоко, что он захотел моей смерти, даже если это означало бы, что я никогда не открою портал?

Я резко выдыхаю.

– Послушай... Я думаю, мы оба можем признать, что погорячились.

Это не извинение, и он, похоже, не воспринимает его как таковое. Нико, похоже, вообще не слышит меня, просто продолжает настороженно смотреть на меня — как будто только сейчас осознал, какую опасность он навлек на свой дворец.

Я с трудом выдыхаю сквозь зубы, пытаясь унять волну, растекающуюся по моим венам. Мне не следовало набрасываться на него. Мне следовало быть более осмотрительной, так незаметно убаюкать, отвлечь от моих секретов, чтобы он даже не понял, что упустил.

Но хладнокровие никогда не было моей сильной стороной. Только не тогда, когда я загнана в угол.

– Послушай, прости, что прикоснулась к тебе. Я знаю, тебе это не нравится, и было неправильно…

Слова так и не слетают с моих губ, потому что быстро, как молния, Нико во второй раз хватает меня за руку, притягивает к своей груди и прижимается своими губами к моим.





Глава 27

Уилла

Нико ловит мой удивленный вздох, его язык скользит по моему. Его запах переполняет меня, этот ледяной воздух и сандаловое дерево. От него пахнет смертью, болью, и внезапно я не могу вспомнить, почему раньше избегала его. Я жажду его с неистовой силой, которая бьет по мне, как электрический ток, проскакивая сквозь ребра и зажигая сердце.

Его руки в моих волосах, на моем горле, груди, заднице, когда он кружит меня и прижимает к стеклянной стене, прижимаясь ко мне всем своим твердым телом. Моя кожа горит, а голова кружится, когда я вцепляюсь пальцами в его рубашку, чтобы удержаться на ногах. Внезапно это становится не столько объятием, сколько борьбой. Он толкается, и я толкаюсь в ответ. Он сосет, а я лижу, и мы оба стонем, когда он упирается своей твердой эрекцией в мое бедро.

Нико стягивает с моих плеч вырез платья, отрываясь от моего рта, чтобы облизать кончики грудей. Я стягиваю с него рубашку через голову с неистовством, которое сама не совсем понимаю, а затем впиваюсь ногтями в его кожу. Стон Нико вибрирует во мне, когда я царапаю его до крови. Я не знаю, то ли для того, чтобы наказать его, то ли чтобы привязать к себе.

Накал моего гнева, моей ненависти превратился во что-то гораздо более смертоносное и вызывающее привыкание. Это проникает в мою кровь, как наркотик, и когда он отвечает на мои когти мягким укусом за сосок, я всхлипываю, жадно прижимаясь грудью к его горячему рту.

Безрассудный, безрассудный поступок.

Где-то в глубине моего сознания звучат слова, но когда Нико задирает мне юбки и сжимает мое обнаженное бедро с карающей страстью, все мысли расплываются. Он ненасытно двигается по моему телу, поклоняясь, но совершенно безжалостно. Яростная потребность во всем этом заставляет меня облизывать его обнаженную грудь, постанывая в его кожу, когда он срывает с меня нижнее белье и погружает два длинных пальца во влажное тепло моего тела.

Нико стонет мне в горло, когда я сжимаюсь вокруг его пальцев, - придушенный звук потребности и благоговения. Мои глаза закатываются, когда он впивается в мою шею, сжимает в кулак мои волосы. Нико лихорадочно поглощает меня. Как будто он может объедаться вечно, и его желание никогда не уменьшится.

Его пылкость должна меня пугать, ведь быть чьей-то зависимостью - не самое лучшее. Но меня захлестывает та же безумная одержимость, и я хочу только большего. Больше опасности в его прикосновениях, больше удовольствия, смешанного с болью. Его сила пульсирует вокруг меня, во мне. Замерзшая тундра, зимний ветер. Это тишина и облегчение, ужас и боль, и я ощущаю их на своей коже, когда он начинает еще яростнее двигать пальцами.

В Нико я нахожу то, в чем мне всегда было отказано. Удовольствие от него, холод его смерти, борющийся с жаром его тела, когда он сжимает меня своими пальцами, пока я не начинаю хныкать, не похож ни на что, что я когда-либо испытывала. И я не могу насытиться.

Я дико двигаюсь на его руке, притягивая его рот к своему, удовлетворяя его потребность. Я стону его имя ему на язык, и он, черт возьми, рычит в ответ, как животное, движимое только своими самыми низменными потребностями. И мысль о том, что я единственная, кто может удовлетворить его, что я единственная, кто насытит его, вызывает во мне необъяснимое желание.

Рука Нико поднимается к моему горлу, его пальцы обхватывают нежную кожу. Я поднимаю подбородок, прижимаясь к его ладони, пока мое дыхание не становится коротким и затрудненным. Он отрывает свой рот от моего, чтобы посмотреть, как я извиваюсь в его пальцах; посмотреть, как моя кожа краснеет, губы приоткрываются, а глаза закрываются. В его бездонном взгляде нет ничего, кроме абсолютной одержимости.

Затем, все еще прижимая меня к стене одной рукой, он резко вытаскивает другую из-под моей юбки. Я хнычу, протестуя против внезапной пустоты, издавая тихий отчаянный звук, которого, кажется, никогда в жизни не издавала. Но он удерживает меня на месте, его пристальный взгляд прикован к моему, когда он подносит пальцы ко рту и сосет. Очень медленно его язык скользит по пальцам, глаза закрыты, когда он слизывает с них каждую каплю, словно пробует на вкус редчайший деликатес.

Мое тело пульсирует, а внутри разгорается боль. Я извиваюсь под его ладонью с очередным пронзительным стоном, отчаянно желая броситься на него. Попробовать на вкус каждый кусочек его кожи, поглотить его смерть и сделать ее своей собственной. Полностью раствориться в нем.

Но Нико удерживает меня на месте, пробегая голодным взглядом вверх и вниз по моему телу, пока он медленно наматывает ленты на себя. Они обвиваются вокруг его запястий и лодыжек, поднимаются к горлу.

Я не знаю, что видит Нико — наверное, жалкое, потное, растрепанное лицо, — но его глаза тускнеют, словно огонь потушили. Он отдергивает от меня руку и проводит ею по волосам, пока черные пряди не встают дыбом.

– Черт, - яростно бормочет он.

И, не сказав больше ни слова, разворачивается на пятках и исчезает за дверью.



***



Я не вижу Нико до конца дня, а ночью он не приходит спать. Он даже не появляется в своей комнате.

Я натягиваю шелковые простыни до горла, ненавидя его запах, пропитавший ткань. Ненавижу его за то, что он оставил меня в своей постели наедине с моими кошмарами и сожалениями. Какая-то жестокая часть меня все еще чувствует желание рыскать по Лунаэдону, требуя ответов на все вопросы. О том, что я узнала о его прошлом; о том, почему он сказал мне, что я никому не нужна; о том, почему он накинулся на меня, а потом убежал, как будто ему было противно и он был в ярости от того, что мы сделали.

Гораздо более уязвимая часть меня благодарна за его отсутствие. Мои щеки пылают каждый раз, когда я вспоминаю о том, что произошло на балконе, и я не думаю, что смогу встретиться с ним лицом к лицу, не умерев от унижения. Я именно такая жалкая, какой он меня назвал.

О чем, черт возьми, я думала, когда вот так набросилась на него?

"Я должен быть жалким, чтобы хотеть тебя".

Несколько лет после побега из лагерей я гонялась за болью, как зависимая. Мое тело было украдено у меня во время заключения, и я не могла контролировать, как его использовали. Я причиняла себе боль, пытаясь вернуть его, - больной, извращенный метод восстановления контроля. Я безрассудно и систематически уничтожала себя. Они разрушили меня, но я могла бы разрушить себя еще лучше.

С тех пор я поклялась относиться к себе с большей осторожностью, беречь свое тело. И вот я снова возвращаюсь к пагубным привычкам. Ведь что такое моя тяга к Королю Нежить, как не пагубная привычка? Неужели я ничему не научилась? Я навечно обречена желать того, что для меня наиболее губительно?

И что же это значило, что Нико так отчаянно хотел меня, несмотря на его жестокие настояния на обратном? Я и представить себе не могла такого собственнического желания в его прикосновениях — потребности, граничащей с настоящим безумием, которая вспыхнула в нем и поглотила нас обоих.

Я до сих пор не понимаю его страха в те моменты, когда он хватал меня за руку; не понимаю, почему он не может позволить себе получить то, чего так явно хочет, даже если это мимолетно.

С тех пор как мы встретились, Нико отказывал себе в любых удовольствиях. Он по-прежнему погружен в свою боль.

Мне следовало оставить его наедине с ней.

Но даже сейчас я не хочу этого делать.

Моя кожа становится горячей, когда я извиваюсь, пытаясь устроиться поудобнее. Как будто есть поза, которая избавит меня от бешеного потока мыслей, неутоленного огня внутри меня. Простыни прилипают к моим икрам, путаются вокруг ног. Сбив их в кучу на полу, я издаю сокрушенный вздох и встаю с кровати.

Сердце бьется о ребра с такой силой, что я уверена, что оно сломает кость и вылетит из груди. Неудовлетворенность выплескивается на поверхность, и я еще раз легонько пинаю стопку одеял, отправляя их в сторону окна, прежде чем пройти через спальню.

Я останавливаюсь в кабинете, любуясь тихим, аккуратным видом и борясь с желанием все разрушить. Разбросать все книги Нико по полу, сбросить подушки с кресел. Нарушить его тщательно выработанный самоконтроль так же, как он нарушил мой. Если он считает меня капризным ребенком, я докажу, насколько он прав.

Сокрушенно вздохнув, я сдерживаю свое разрушение. Не для того, чтобы пощадить Нико, а потому, что мне нравится его комната. Нежная красота, аккуратный порядок в беспорядочном мире. Вместо этого я направляюсь в атриум. Пианино блестит в свете звезд, по-прежнему отодвинутое к дальней стороне стекла. Я откатываю его на середину комнаты, прежде чем сесть за скамью и положить пальцы на клавиши.

Несколько торжественных нот разносятся по воздуху, этот звук совсем не похож на прекрасное звучание, которое Нико извлекал из инструмента, но все равно навевает воспоминания о нем. Он гулко отдается в моей груди, успокаивая неприятные мурашки по коже.

Я сворачиваюсь калачиком на скамье, подтягивая колени к груди. Обитое бархатом сиденье маленькое, но все же лучше, чем ноющая пустота кровати Нико. Закрыв глаза, я засыпаю, когда звуки стихают.

Кажется, всего мгновение спустя несколько глубоких аккордов, гораздо более созвучных, чем те, что я играла, проникают в мои сны, танцуют по моему телу и собираются в моем мозгу. Я встаю и вижу, что Нико склонился надо мной, его пальцы мягко скользят по клавишам из слоновой кости.

Заметив, что я проснулась, он напрягается и отступает, складывая руки за спиной в странной неловкой манере. Он всегда держался с уверенностью в себе - и как Нико, и как король, - словно был уверен в своем месте в мире. Спокойный и высокомерный, как человек, чья власть никогда не подвергалась сомнению; который никогда не чувствовал удушающего давления чужого сапога на свое горло.

Разница между королем, которого я знала, и человеком, который стоит сейчас передо мной, очевидна. Он переминается с ноги на ногу, беспокойный и потерянный. Его взгляд мечется куда угодно, только не на меня, задерживаясь на двери, словно он раздумывает, как в нее проскочить

– Прости, что разбудил тебя, - говорит он после паузы. – Но я подумал, что ты можешь упасть во сне. Он неопределенно указывает на скамью у пианино. – А ты уже достаточно падала за этот день.

– За всю жизнь, - поправляю я, сонно поднимая голову. – Из всех вещей, за которые ты должен извиниться, разбудить меня мелодией - не одна из них. Я бы никогда больше не уснула, если бы это означало, что я могу слушать, как ты играешь.

Я слишком устала, чтобы оценить, во что мне обойдется признание, взвесить риски и выгоды от моей честности. Поэтому я этого не делаю. Я лишь даю ему еще больше.

– Ты обещал не оставлять меня одну, Нико.

Он не уклоняется от моего обвинения.

– Ты права, - признает он. – Прости за то, что я виновен в той же трусости, в которой обвинял тебя.

Прежде чем я успеваю разобраться с нахлынувшими эмоциями, которые вызывают его извинения, он делает шаг в мою сторону, возвышаясь надо мной своей стройной фигурой.

– Уилла.

Он произносит мое имя, как дуновение в полуночном воздухе.

– Твой отец не просто так продал тебя в эти лагеря. Это ведь было не только в обмен на твою сестру, не так ли?

Его слова звучат во мне, как тревожные звоночки, и страх пронзает мою кожу. Знакомый, как отточенное лезвие клинка. Врожденное желание убежать. Вырваться из пут, которые Нико пытается накинуть на меня.

Я заставляю себя сесть, упираясь пальцами ног в пол. Я смотрю на него, пытаясь определить, как много ему известно, но его каменное выражение лица ничего не выдает.

– Я не понимаю, о чем ты, - отвечаю я нейтрально, откидывая густой локон волос за плечо и старательно сохраняя невозмутимое выражение лица.

В его глазах вспыхивает что-то похожее на ярость, и мое тело напрягается, когда я представляю, какими способами король может выведать правду. Прикосновение его лент было ледяным и безмолвным - каково это, если не просто прикоснуться к смерти, а погрузиться в нее?

Но Нико не двигается, чтобы причинить мне боль. Он лишь опускается на колени у моих ног. На нем нет рубашки, он одет в те же серые треники, что были на нем, когда он спас меня от кошмаров. Замысловатые татуировки выделяются на фоне его белоснежной кожи, но мой взгляд скользит по восхитительной линии его живота к тому месту, где его пальцы покоятся на скамье по обе стороны от меня.

Он оставил их обнаженными.

Я вопросительно смотрю на него.

Не торопясь, он обхватывает обеими руками мои бедра и осторожно разводит их в стороны, устраивая свое тело между ними поудобнее. Опускаясь на колени, как перед алтарем.

– Ты была права, когда назвала меня трусом, - признается он тихим голосом. – Я боялся прикоснуться к тебе. - Его большие пальцы начинают мягко водить по внутренней стороне моего бедра. – Но не по тем причинам, о которых ты думаешь.

Я почти вздрагиваю от удовольствия, когда мозолистые подушечки его больших пальцев нежно касаются моей чувствительной кожи. Но я сохраняю самообладание, настороженно наблюдая, как Нико склонился передо мной. Он прекрасен у моих ног — темные глаза и бледная кожа. Резко очерченные скулы и мягкие, сочные губы. Исследование контрастов.

– Я ни к кому не прикасался с тех пор, как убил Вечного.

Эти слова пронзают мое сердце.

Пэн умер двести лет назад. Возможно ли, что Нико ни к кому не прикасался более двух столетий? Эта мысль неожиданно вскрывает во мне пустоту скорби, ведь как ужасно так долго быть лишенным тепла другого человека? Даже в самой глубокой изоляции я всегда могла найти компанию других людей, даже если это было временно.

Пальцы Нико двигаются шире, скользя вверх по моему бедру, к тому месту, где я уже насквозь промокла. Там, где я чувствовала боль с тех пор, как он бросил меня в этой самой комнате, несколько часов назад.

От его прикосновений у меня кружится голова, лед и жар борются на моей коже с каждым нежным движением его больших пальцев. Его длинные пальцы сжимают внешнюю сторону моих бедер с такой силой, что мне хочется опустить стальную стену вокруг себя, притянуть его к себе и позволить ему утонуть в моих прикосновениях.

И когда он смотрит на меня из-под своих густых ресниц, становится все труднее вспомнить, почему я еще этого не сделала.

– Знаешь почему, Уилла? - тихо спрашивает он.

Страх пронизывает меня вместе с вновь вспыхнувшим желанием, эмоции так яростно борются у меня в животе, что, боюсь, они будут вибрировать прямо под кожей. Мне хочется бежать; убежать так далеко от Нико, чтобы он никогда не смог достичь тех глубин, которые ищет. Я хочу, чтобы он никогда не переставал прикасаться ко мне, чтобы крестил меня своей смертью и болью; чтобы прижимал меня к себе и копался в моей душе; чтобы крал мои секреты, чтобы мне больше не приходилось нести их тяжелое бремя в одиночку.

Нерешительность заставляет меня застыть на месте, и на мгновение мне хочется, чтобы время застыло вместе со мной. Чтобы оно растягивалось и деформировалось, удерживая меня в этом моменте, где мир теплый, а Король Нежить смотрит на меня вот так.

Нико отводит взгляд от моих бедер и оглядывает комнату. Затем он смеется.

У меня перехватывает дыхание, когда я прослеживаю за его взглядом и вижу, что атриум, окна, сверкающие каменные деревья сливаются воедино в буйстве теней. Как будто мы с ним мчимся сквозь время, а все остальное застыло на месте.

– Кажется, ты нашла место, где скрывалась твоя магия, дорогая, - мурлычет он, возобновляя поглаживания моей кожи. Еще выше, его мозолистые пальцы легко скользят по моим бедрам.

Если это место моей силы, то это не место прихоти. Это дыра отчаяния, подпитываемая как моим страхом перед Нико, так и моей потребностью в нем.

Когда его взгляд возвращается к моему, он смертелен.

– Но это не единственная сила, которую ты скрываешь от меня, не так ли?

Когда я не отвечаю, на его лице появляется та же улыбка, что и в нашу первую встречу. Элегантная, жестокая забава человека, который всегда получает то, что хочет.

– Двести семь лет, восемь месяцев и тринадцать дней. Именно столько времени прошло с тех пор, как я в последний раз чувствовал тепло другого человека, потому что смертельны не только мои ленты.

Если бы я случайно не заморозила нас во времени, его слова, несомненно, сделали бы это. Ледяное осознание стекает по моей шее, когда Нико тянется за мной, чтобы сорвать один из цветков, которые я принесла домой от Адиры.

Он сжимает его в ладони, и у меня перехватывает дыхание, когда цветок увядает у меня на глазах. В мгновение ока черный некроз распространяется по ярко-оранжевым лепесткам, пожирая жизненную силу цветка, пока он не превращается в скрюченный, мертвый предмет в руке Нико. То же самое, что он сделал в ту ночь, когда я провалилась в Летум. Я думала, что это из-за его лент, но теперь я слишком хорошо понимаю свою ошибку.

Нико не просто обладает силой смерти — Нико и есть смерть. Его магия, его сердце, его кожа, его душа. Весь он.

Он сжимает в кулаке увядшие остатки цветка, и когда-то яркий цветок превращается в пыль, в пятно черного пепла на его ладони.

Внезапно я вижу все яснее — мы оба отталкиваем друг друга, чтобы сохранить свои секреты, и в то же время нас тянет друг к другу.

Нико никогда не был жесток, держа меня на расстоянии вытянутой руки. Он пытался защитить меня своим собственным извращенным способом, сохраняя при этом постыдную тайну о том, кто он на самом деле. А я была так решительно настроена сохранить свою, что не учла, что отвращение и гнев, исходящие от него в моем присутствии, возможно, были вовсе не из-за меня.

Было ошибкой избегать его глубин, потому что из-за своего непонимания я непреднамеренно выложила ему свою тайну.

Потому что, по правде говоря, не имеет значения, что прикосновения Нико смертельны.

Я не могу умереть.





Глава 28

Уилла

Мне было пять лет, когда отец понял, что со мной что-то не так. Большую часть времени я проводила в лесу, окружавшем наш дом, лазила по деревьям и перебиралась через ручьи, представляя себе миры с домами, построенными в тени, где царила магия. Отец уже давно не пытался загнать меня в дом, а лишь строго, но доброжелательно предупреждал не забираться слишком высоко, к чему я редко прислушивалась.

Дождливым июньским днем я упала с вершины самого высокого дуба в поместье. На мой истошный крик отец выбежал из сарая и обнаружил меня лежащей на земле с двумя раздробленными ногами и сломанной спиной. Он побежал вызывать скорую помощь, но к тому времени, как он вернулся, я уже стояла на ногах, обе ноги были целы. Я была полна решимости снова забраться на дерево.

Отец плакал и целовал меня. Возможно, это был дар от матери, сказал он, женщины, которая ушла сразу после рождения Селии, от воспоминаний о которой в моем юном сознании остались лишь тени и очертания. Или, возможно, это было чудо, посланное богом, в которого я не была уверена, что верю. В любом случае, чудеса нужно беречь, и мы это делали на протяжении многих лет.

В то время уже несколько лет ходили слухи о чуме, поражающей детей. Но Селия, папа и я жили в своем собственном укромном мирке на нашей ферме, благодарные за защиту моего дара.

Мне было четырнадцать, когда я впервые воочию увидела последствия эпидемии, когда моя сестра неподвижно лежала на полу нашего гаража в луже собственной крови. Ее прекрасные золотистые волосы были спутаны, а рядом с кровоточащим запястьем валялся ржавый нож для резки картона. Я звала на помощь, вжимаясь коленями в холодный цемент, умоляя ее бороться. Моя сестра всегда была полна света, и только чума могла окутать ее разум такой тьмой; чума, которая не давала ей найти выход.

Папа, который услышал мои крики даже сквозь громкий шум газонокосилки, вломился в дверь. Он всегда был стойким человеком — ему было легче справляться с трудностями, связанными с логикой и цифрами, чем с более уязвимыми сторонами жизни. Он всегда был наготове, всегда спокоен и, казалось, никогда не пугался того, как быстро меняется мир вокруг нас, в отличие от меня.

Но когда он увидел хрупкую фигуру Селии и меня, паникующего рядом с ней, я впервые с тех пор, как упала с дерева, увидела страх отца. Когда он взял мою сестру на руки и понес ее в дом, страх шелковистыми волнами исходил от него и закрадывался глубоко в сердце.

Этот страх никогда не покидал нас. Ни тогда, когда мы спасли Селию, сделав ей переливание моей целебной крови; ни в последующие месяцы, когда мы держали ее состояние в секрете от всех окружающих, скрывая от посторонних глаз ее растущие попытки свести счеты с жизнью.

Страх, поселившийся в душе моего отца, был отражением тревоги моей сестры. У обоих был затуманенный взгляд, они высасывали из себя всю свою энергию и оставляли после себя пустую оболочку. Тогда я этого не понимала — не могла понять, как в них обоих исчезло все хорошее.

В те годы я старалась быть для Селии лучшей сестрой. Я повсюду брала ее с собой. Я танцевала перед ней дурацкие танцы, пока не заслужила хоть намек на улыбку. Я не спала сутками напролет, чтобы следить за ней и убедиться, что она не навредит себе. Папа все свое время тратил на поиски лекарства, поэтому я взяла на себя заботу и о нем. Я готовила и убиралась. Я пытался помочь ему вспомнить, что есть жизнь за пределами его исследований, мир, который не связан с болезнью Селии.

В то время оздоровительные лагеря были относительно новым явлением. Множество детей примерно того же возраста, что и Селия, страдали так же, как и она, словно какая-то невидимая сила высосала из них все до последней капли света. Они могли видеть только тьму, чувствовать только боль и стремились покончить с этим единственным известным им способом. Лагеря создавались как мировой способ спасения детского населения, пропагандирующий безопасность и лекарства для здоровья. Мой отец не доверял им, считая, что с нами Селии будет безопаснее всего.

По крайней мере, в этом он был прав.

В тот год Селия еще трижды пыталась покончить с собой. Если бы не моя кровь, ей бы это удалось. Каждый раз мой отец обнимал меня, его пальцы отчаянно впивались в мои руки, его слезы капали мне на волосы, когда он шептал слова благодарности за мой дар.

Но сестра становилась все более отчаянной в своем желании покончить с болью, и во время редких вылазок в город она ускользала от нас. Скрыть эту попытку, оградить ее от внимания военных было невозможно, как бы отец ни умолял. Когда я видела ее в последний раз, она лежала без сознания в кузове военной машины, направлявшейся в лагерь неподалеку от города.

Заключение Селии взрастило зародыш страха в отце. Семя росло, пока не лопнуло, отравляя его. И хотя он так старательно хранил тайну Селии, он воспользовался моей. Военные пришли за мной через два дня после того, как забрали сестру.

– Она слишком слаба, чтобы выжить в одиночку, - сказал он мне. – Но ты сильная, Уилла. Ты будешь оберегать ее, как всегда.

Он сказал это как комплимент, но в тот момент я впервые почувствовала, что быть сильной не так уж и хорошо. Это было похоже на собственную чуму — что-то, что приносило мне только боль. Но я выросла, слушая рассказы о героях, жертвующих собой ради мира, ради тех, кого они любят, и у меня хватило смелости тоже стать такой. Я сделала это ради Селии.

Я смотрела в заднее окно военной машины и наблюдала, как мой отец становится все меньше и меньше. Он уменьшался на моих глазах, пока не превратился в тень. Больше я его не видела. Позже я узнаю, что, когда Сели умерла меньше чем через год, он повесился на стропилах того же сарая. Слишком слабый, чтобы выжить ради дочери, которая все еще была жива, которую он продал и принес в жертву.

В первые несколько недель моего заключения я молила об отце. Затем я молила о смерти. Но с годами я научилась вообще ни о чем не просить. Никто не приходил, не за что было держаться. Ничего, кроме моей ненависти.

Я пылала ею с такой яростью, что мои кости стали как сталь. Это укрепило панцирь из шипов и колючей проволоки вокруг моего сердца.

Я укрепила себя этим. Каждый раз, когда они выкачивали из меня кровь, чтобы лечить других детей, а потом сидели у моей постели и делали заметки, пока мое тело восстанавливалось само по себе, во мне разгоралась ненависть. Когда они разбирали меня на части, кусочек за кусочком, проверяя пределы моего бессмертия и не находя их, это пылало во мне, пока я не стала огнеупорной.

Пламя моей ненависти перекинулось с моего отца на врачей, на каждого человека, которому было даровано мое исцеление, пока я гнила в камере. У них была свобода смерти — выход, когда боль становилась невыносимой для одного человека, — но для меня агонии не было конца. Никогда.

Они уничтожили мою сущность, уничтожили все, что составляло Уиллу Дарлинг Фредрик. Остался лишь пылающий ад. Ждущий момента, чтобы охватить все вокруг и уничтожить.

И даже сейчас, два столетия спустя, я смотрю на Владыку Смерти в мире, названном в честь единственной вещи, которую я никогда не смогу получить. Наблюдать за тем, как Нико дарит мне это, почти не задумываясь, само по себе было пыткой. И я боюсь, что прикосновение к нему только усилит мое страстное желание — ощущение шелковистости, в котором мне всегда было отказано, облегчение от чистой пустоты, от бесконечной тишины, слишком восхитительно, чтобы сопротивляться.

Нелепый смех вот-вот вырвется из моего горла, когда я смотрю на короля, пойманная в ловушку так же уверенно, как если бы он поймал меня в стальной капкан. Он смотрит на меня снизу вверх, расположившись между моих бедер, а мягкие подушечки его пальцев продолжают лениво исследовать мою кожу. Его прикосновения нежны и дразняще медлительны, в то время как его черный взгляд заостряется, превращаясь в смертоносную линию. Между похотью и опасностью, поклонением и одержимостью.

– Ты собираешься сбежать, дорогая? - спрашивает он так непринужденно, что я вздрагиваю. Он так ясно считывает мои строки. Как будто запомнил меня слово в слово. – Такое коварное создание, как ты, привыкло к комфорту в тени. Я представляю, что свет, должно быть, сжигает тебя заживо.

Мое сердце колотится в безжалостном ритме, который, я уверена, он слышит. Я чувствую себя именно так, как он сказал: незащищенной и уязвимой. Словно Нико содрал с меня мышцы, кровь и даже кости, чтобы пробить броню, в которую я так долго была закутана. Внезапно все кажется слишком невыносимым: как будто он запустил руки в мою грудь и выскреб то, что было внутри.

И я не могу этого вынести. Не могу смириться с тем, что кто-то другой увидит мой беспорядок. Разложение, заброшенность, выжженные руины того, кто я есть.

Но, как хищник, Нико чувствует мое желание убежать. Приятные ласки прекращаются, и он обхватывает мои бедра своими длинными пальцами. Его хватка так горяча, что я наполовину ожидаю увидеть следы ожогов от его рук на моей коже, и удивляюсь, как я вообще считала его холодным. Как я не догадалась, что он горит так же, как я.

Его глаза сверкают зловещим вызовом.

– Не так быстро, Уилла. Я уже стою на коленях. Я не отпущу тебя, пока у меня не появится шанс забраться под эту гладкую, без единого пятнышка кожу.

Внезапно я возненавидела его. С того момента, как мы познакомились, Нико быстро находил способы проникнуть за мои стены — всегда подталкивал меня к ужасающей грани, даже когда я впивалась ногтями, чтобы устоять. А теперь он захватил меня в плен, как дикого зверя. Искушая меня вырваться, пустить в ход когти и убежать.

Я ненавижу его за то, что он точно знает, как на меня надавить; как сильно надавить, чтобы я не сломалась.

И меня бесит, что всего в нескольких простых предложениях он раскрыл нечто гораздо более страшное, чем мои секреты, — что я хочу, чтобы он их знал. Едкая кислота, которая обычно бурлит во мне, которая заставляет меня держаться подальше от всего, что угрожает мне, едва заметна за моим внезапным желанием быть замеченной.

Почему? Почему я позволила обнажить себя именно Нико? Я позволяла ему смотреть на меня и не пряталась от его пристального взгляда?

Он улыбается мне, мрачно и озорно, как будто уже точно знает, что выиграл.

– Ты хитрая штучка, - говорит он с одобрительным мурлыканьем, от которого мне хочется прихорашиваться перед ним. – Ты всегда считала, что люди не обращают на тебя внимания, не так ли? Никогда не видели тебя достаточно хорошо, чтобы заметить окружающие тебя странности.

Его пальцы разжимаются, возобновляя свои дьявольские ласки. Я прикусываю губу, сдерживая стон, когда по моей коже разливается новый жар.

– Ты просчиталась со мной.

Я раздраженно приподнимаю бровь.

– Откуда мне было знать, что у тебя ядовитая кожа?

Нико медленно качает головой.

– Я не имею в виду сегодняшний день. Ты просчиталась, думая, что когда-нибудь станешь для меня невидимой. Я видел тебя с того момента, как вынес с того пляжа, Уилла.

Я вздрагиваю от его мрачных слов.

– Каждую деталь. Каждый цвет. Я слишком хорошо изучил тебя, чтобы ты когда-нибудь смогла спрятаться.

От его слов у меня перехватывает дыхание, и я ощущаю сильный толчок где-то в глубине души. Я задыхаюсь, когда мир вокруг нас внезапно приходит в движение. У меня кружится голова, а сердце подскакивает к горлу, когда комната переворачивается. Цвета кружатся, словно время мчится, наверстывая упущенное, жадно притягивая все к себе.

Единственное, что находится в фокусе, - это Нико: его бездонные глаза, взмах темных ресниц на фоне белоснежной кожи. Его лицо сосредоточено, на нем хищное выражение, которое говорит о его едва сдерживаемом самообладании.

Мне кажется, мой самоконтроль стремительно выходит за пределы моей досягаемости. Как будто он вырвался наружу через зияющую дыру, которую Нико проделал в моей груди, и отказывается снова попадать в ловушку. Пытаясь предотвратить это, ухватиться за что-то знакомое и привязать себя обратно к гневу, я впиваюсь зубами в губу.

– Ты должна была истечь кровью от когтей своего тигриного зверя, - говорит он, проводя пальцами по моему обнаженному плечу. Затем продолжает спускаться вниз по моей руке и слегка касается запястий. – Ты должна была быть ранена в стычке с Бродягами. И ты, безусловно, должна была рухнуть на пляж рядом со мной, как только взяла меня под руки и прикоснулась своей кожей к моей.

– Приятно, что ты наконец обратил на это внимание, - отвечаю я, но мои слова лишены сарказма. Они такие же нежные и теплые, как и его руки.

Нико улыбается, прежде чем опустить взгляд туда, где его пальцы медленно скользят вверх по моей икре и бедру к подолу бледно-голубой ночной рубашки. Он задирает ткань до бедер, достаточно далеко, чтобы обнажить мое тонкое нижнее белье. Он прижимается щекой к мягкой плоти моего бедра, глубоко вдыхая с удовлетворенным звуком — благоговейный вздох, который вырывается у меня из груди и угрожает лишить меня того жалкого контроля, который еще остается.

– Сколько тебе лет на самом деле лет? - его голос урчит во мне.

– Двадцать семь, - автоматически отвечаю я.

Он кусает меня, царапая чувствительную кожу на внутренней стороне бедра зубами с такой силой, что я вскрикиваю. Яростный жар пронзает меня насквозь, и то самое место за моим сердцем, где время застыло, а затем повернулось вспять, все вместе напрягается.

Место, о котором говорил Нико, где мечты и желания живут и плодятся во тьме, не связанные ожиданиями света. Место моей магии

На какое-то безумное мгновение оно поднимается мерцающей волной света и тьмы, так же жаждущей Нико, как и я. Потребность в освобождении настолько остра, что причиняет боль, и я не знаю, что это - потребность причинить ему боль или привязать его к себе.

Или как с этим справиться. Моя магия проявлялась только в моменты отчаяния, а этот момент с каждой секундой становится все отчаяннее.

Отчаянное желание слиться с ним, разорвать его грудь и забраться под ребра — раскинуть его кожу так же широко, как он мою, и поглотить все, что сформировало его. Получить то, что я так отчаянно хотела ощутить с тех пор, как была пленницей: облегчение смерти.

И Нико, с его властными лентами и жестокой утонченностью, является воплощением облегчения.

Я так долго бежала от боли, что отказывала себе в любых удовольствиях. И теперь я отдаюсь этому с головой. Раздвигая бедра чуть шире, я чувствую, как его довольная дрожь проходит по моим ногам. Выше, туда, где болит не только моя магия, но и вся моя сущность.

– Мне двадцать семь, плюс-минус два века, - поправляю я. За честность, он меня вознаграждает прикосновением губ, таким нежным, что, кажется, сейчас выскочу из себя.

– Как бы тебе ни было больно, ты не можешь умереть? - спрашивает он, и его голос звучит как горячий шепот у моих бедер.

Я качаю головой, внезапный стыд сжимает мой живот. Это ужасно - желать смерти, когда так много людей отдали бы все за еще несколько мгновений жизни. Но они не понимают, что жизнь прекрасна именно своей мимолетностью - идеей, что если хочешь жить, то надо жить сейчас.

Нико замечает, что я напряглась от его прикосновения, и бросает на меня взгляд из-под завесы темных ресниц. Его пристальный взгляд напряжен, давление подобно лезвию ножа, но это ничто по сравнению с его словами.

– Так вот почему ты хочешь меня? Прикоснуться к тому, чего у тебя никогда не будет? Это довольно извращенно, дорогая.

Унижение и гнев в равной мере переполняют меня. Я яростно пытаюсь сдвинуть бедра, чтобы избавиться от прикосновения Нико и скрыться из-под его пристального взгляда. Мои щеки вспыхивают, когда он обхватывает руками мои бедра, прижимая меня на месте.

– Не тебе судить меня, Король Труп, - рычу я, наклоняясь к нему и обнажая зубы, совсем как нецивилизованная дикарка, которой он меня считает. – Знаешь ли ты, каково это, когда тебя разбирают на части день за днем? Сдирают кожу с костей? Ломают тело снова и снова и оставляют залечиваться? Удаляют внутренние органы, перерезают горло и варят заживо? Не знать ничего, кроме бесконечной агонии, но при этом понимать, что на земле нет силы, способной ее остановить?

Я так близко наклонилась к Нико, что чувствую острый мятный запах его дыхания. Лед его смерти.

– Ты думаешь, я дикая? Что я веду себя как раненый зверь в клетке? Что ж, вот что происходит, когда ничто не предвещает смерти. Когда твое собственное тело предает тебя и не желает делать то, для чего оно предназначено: умирать. Для меня нет облегчения. Ты не имеешь права осуждать меня за то, что я хочу попробовать. За то, что я так отчаянно жажду хотя бы малой толики того, чего у меня никогда не будет.

Качая головой, я выдыхаю сквозь зубы.

– Может, чума и убила надежду человечества, Нико, но мою... мою убило бессмертие. Нет надежды, когда нет перемен, когда спираль бесконечна. Когда боль вечна, и ей никогда не будет конца.

Нико долго молчит, но когда я наконец осмеливаюсь взглянуть на него, на его лице нет осуждения. В нем нет даже жалости.

Только понимание, которое проникает в душу нас обоих. Боль. Знакомая Нико и мне.

– Попробуй столько, сколько захочешь, Уилла, - мягко говорит он, прежде чем потянуть меня обеими бедрами вперед. Я слишком быстро успеваю опомниться, прежде чем сваливаюсь со скамьи у пианино, но это не имеет значения, потому что рядом Нико, он прижимает меня к себе, сажает к себе на колени. – Наслаждайся этим, сколько хочешь.

В том, как он прикасается ко мне, нет ничего нежного; его руки лихорадочно стягивают с меня платье, а губы прижимаются к моим. Он ловит мои стоны удовольствия своим языком, в то время как холодный лед его силы и горячее прикосновение его кожи борются друг с другом в моем теле, обволакивая мои чувства и переворачивая мир почти с такой же легкостью, с какой это делала моя магия.

Прикосновение кожи Нико к моей коже кажется совершенно невыносимым — это одновременно и боль смерти, и облегчение от нее, и конец света, и его начало — и это вызывает привыкание сильнее, чем любой наркотик, более всеобъемлющее, чем все, что я когда-либо испытывала. Прошло так много времени с тех пор, как мое оцепенение от обстоятельств ослабевало, так много времени с тех пор, как было что-то, кроме полнейшей пустоты. Теперь все это - огонь. Мое тело горит по его приказу, и я хочу, чтобы он поглощал меня, пока я не превращусь в кучку пепла.

Я обхватываю ногами его обнаженный торс, впиваюсь ногтями в его плечи и притягиваю его ближе. Он проводит своим горячим ртом по моей шее, нежно касаясь губами того места, где бьется мой пульс.

– Думаешь, ты единственная, кто понимает боль, да, дорогая?

Его слова всплывают в моей голове горячим туманом, когда я обнажаю шею и двигаю бедрами, прижимаясь к его твердой эрекции, выступающей сквозь его штаны.

– Но ты не одинока в своих муках. Я - повелитель боли, одновременно и ее ученик, и ее командир.

Его слова звучат как гортанный звук, первобытный и повелительный, и мое тело напрягается в предвкушении, когда его ленты развеваются позади него, обрисовывая нас обоих в ночных тенях.

– Я - ее король.

Он сжимает зубами мою шею так сильно, что остается след, и в то же время задевает самую ноющую часть меня через промокшие трусики. Я вскрикиваю, бешено вращая бедрами, когда все больше влажного жара скапливается в моем центре. Он усердно сосет, слегка касаясь языком укуса, прежде чем отстраниться с мрачным смехом.

Ярость и желание переполняют меня, но мои протесты пропадают, когда он запускает пальцы в мои волосы и снова завладевает моим ртом, проглатывая каждое мое желание. Потому что Нико прав — он единственный в моем и его мире, кто понимает меня на базовом уровне. Кто точно знает, как прорваться сквозь холодную апатию моего существования и наполнить меня чувствами. Единственный, кто знает, как боль разрывала меня на части, превращала в ничто и снова делала из меня что-то иное.

А с ним мне не нужно скрывать, что я такая, какая есть, извращенная и злая.

Его язык танцует с моим, а пальцы, несмотря на свою нужду, теребят спутанную ткань моей ночной рубашки. Я присоединяюсь к нему небрежными, неуклюжими руками. Отчаянно хочу быть обнаженной, почувствовать его кожу, его магию. Вместе мы стягиваем её, бросая шелковистую ткань на пол рядом с его лентами.

– Уилла...

Мое имя мягко слетает с его языка, повторяясь как молитва. Возбуждающие руки пробегают вдоль моей спины, обхватывают мои бедра и прижимают меня ближе к его груди. Каждое прикосновение - священный ритуал, который связывает нас воедино.

– Ты...

Слова застревают у Нико в горле, когда раздается резкий стук в наружную дверь его комнаты. Я вздрагиваю от неожиданности, этот звук вырывает меня из лихорадочного сна и возвращает в реальность. Нико тоже хмурится, его глаза медленно моргают, словно он внезапно вспоминает, что за пределами этого атриума существует мир, который каким-то образом достаточно материален, чтобы разрушить силу, связывающую нас.

Стук становится более настойчивым. Более неистовым.

– НИКО! - кричит Сэм. Его голос, обычно спокойный, теперь превратился в глубокий, звонкий гул. В нем звучит паника. Этого достаточно, чтобы у меня в животе образовался тяжелый комок страха.

– Нико, это Марина!

Нико смотрит на меня, в его глазах мелькает что-то похожее на сожаление, но лишь на мгновение, прежде чем его лицо разглаживается. Я наблюдаю, как он собирает себя по кусочкам, пока не обретает свою уверенность Короля Нежить. Кем бы он ни был, когда мы были связаны, пока он стоял на коленях передо мной и раздвигал мои бедра, это определенно не тот, кем он является сейчас.

Он снимает меня с себя и осторожно усаживает на пол, после чего поднимается на ноги. Я вскакиваю следом за ним, поспешно накидывая ночную рубашку и тщетно приглаживая волосы, пока он исчезает в атриуме и переходит в кабинет. Он уже прижимает ладонь к двери, когда я заворачиваю за угол, скользя по паркетному полу.

Внешность Сэма отражает тревогу, звучащую в его голосе, его обычное самообладание нарушено в тусклом свете коридора. На его шее и запястьях нет обычных украшений, а рубашка торчит из брюк. Один из его ботинок расшнурован, как будто он вскочил с кровати прямо в ботинки.

Я все еще смотрю на шнурки, когда мягкое прикосновение его магии касается моей кожи, замедляя сердцебиение и сглаживая острые углы нарастающей паники.

Нико яростно отмахивается от магии Сэма, словно от назойливой букашки.

– Что случилось? - требует он без предисловий. – Ее уже обнаружили? Клянусь второй звездой, если Доусон хоть пальцем ее тронет...

Я смотрю на Нико, пораженная исходящей от него неприкрытой враждебностью. Это не просто ненависть к Бродягам — это внутренний гнев. Это говорит о том, что он слишком хорошо знаком с порочностью Доусона.

Сэм качает головой.

– Марина в безопасности, - поспешно заверяет его Сэм, но Нико, похоже, нисколько не успокоился. Его смерть начала извиваться вокруг него, как змеи, и его руки сжались в кулаки по бокам.

– Марина пыталась сообщить, но... я не знаю, Нико...

Он выругался, качая головой.

— Возможно, уже слишком поздно.

– О чем сообщить, Сэм? - спрашивает Нико, и в его голосе слышится едва скрываемая смерть.

– Бродяги. Они в Роще.





Глава 29

Нико

Воздуха не хватает.

Не хватало с того момента, как я прикоснулся к Уилле; с того момента, как я обхватил пальцами ее нежное запястье, движимый инстинктом и отчаянием, и обнаружил, что она не разрушилась от моего прикосновения, а пробудилась от него. Наполненная таким прекрасным гневом и соблазнительной жестокостью, она стала моим единственным источником воздуха.

Пока я метался по своим покоям, собирая оружие, на ходу впихивая ноги в сапоги, легкие горели, как бы глубоко я ни дышал. И нет времени, чтобы определить источник паники, давящей на ребра, - грань между желанием, гневом и сожалением размыта так яростно, что невозможно почувствовать одно, не ощущая других.

Я столько лет балансировал на грани разрушения, так крепко держась за королевство, что истек кровью. Один неверный шаг, один просчет, и я всегда знал, что потеряю его полностью. Мы все скатимся так далеко в пропасть, что исправить положение будет невозможно.

И вот настал день, когда я опоздал.

Роща Адиры, священное сердце дикой природы, горит. Дети, которых мы так старательно оберегали от Бродяг в течение стольких лет, находятся под угрозой.

Я натягиваю кожаные доспехи, стараясь не морщиться от их тяжести и не думать о том, что любое давление, кроме прижатия тела Уиллы к моему, кажется мне врожденно неправильным. Как будто я рожден, чтобы прикасаться только к ее гладкой, теплой коже.

Безжалостно отбросив эту мысль, я заканчиваю с доспехами и зашнуровываю скобы на запястьях. Я не беспокоюсь о перчатках. Сегодня мне не нужно будет сдерживать свою магию.

Когда я выхожу полностью одетым, то вижу Уиллу, облаченную в такие же кожаные доспехи, как у меня. Она с привычной легкостью вертит меч в руке, а движения ее ног свидетельствуют о мастерстве. У меня не было сомнений, учитывая то, как она себя вела, но все равно меня пронзил шок, когда я увидел, что она одета для битвы. В Лунаэдоне точно нет доспехов, которые бы ей подошли — по крайней мере, не так, как эти. Кожа обтягивает мягкие изгибы ее мускулистых ног, туго обтягивая округлости ее задницы, как будто она была сшита специально для нее. Ее волосы были растрепаны в тех местах, где я их сжимал в кулак, но теперь они аккуратно заплетены по спине.

Все свидетельства обо мне и о нас стерты.

– Собираешься куда-то, дорогая? - тяну я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно. Чтобы удержаться от того, чтобы резко не притянуть ее к себе и не распустить эту косу.

Она поворачивается ко мне, крепче сжимая меч в руке.

– Я иду с тобой. - ее тон не допускает возражений, это приказ королевы воинов, и, клянусь второй звездой, моя сила, черт возьми, поет в ответ. Ленты струятся по моей коже и скользят в воздухе вокруг нее, закручиваясь в зловещие черные узоры, как будто это она управляет смертью.

– Нет. - в ответ раздается скрежет зубов, и я отворачиваюсь, подтягивая ленты к себе.

– Нико... - это предупреждение и мольба одновременно, искренности ее беспокойства достаточно, чтобы я застыл на месте. Уилла, может, и хочет моей смерти, но я не питаю иллюзий, что это означает, что она хочет меня. Определенно, не настолько, чтобы волноваться.

– Ты не знаешь, сколько их, и ты убьешь себя, пытаясь справиться с ними в одиночку.

Я кривлю губы от раздражения, на которое не имею права. Уилла права. Теперь, когда Доусон знает, что цена моей силы слишком велика для меня, он воспользуется своим преимуществом. Большинство Бродяг недисциплинированны, мечутся от одного отвлекающего фактора к другому, не имея стратегической цели. Мой брат всегда отличался от других.

Он знает, чего хочет, и получает это. Украденный в мир магии, но не наделенный собственной, Доусон стал проницательным и безжалостным манипулятором, чтобы вырвать власть у окружающих. Он поднялся в рядах Бродяг на костях и крови других, и ему никогда не мешало такое слабое чувство, как раскаяние.

Он приведет в Рощу достаточное подкрепление, и у нас с Сэмом не будет ни единого шанса сдержать его, даже с помощью Сильвы Лукаи. Не тогда, когда я единственный, кто может уничтожить Бррдягу. Они нападают и не устают, как бы сильно они ни были ранены.

Я никогда не испытывал истинные пределы своей магии. Сколько силы я смогу применить, прежде чем боль захлестнет меня? Сколько Бродяг я смогу убить, прежде чем мое тело полностью предаст меня?

Я не знаю ответа.

И я чертовски ненавижу, что, как только я чувствую что-то столь божественное, как прикосновение Уиллы, я должен немедленно отказаться от этого в обмен на еще большую боль. Я знаю, что нельзя позволять себе удовольствия, и все же, в тот момент, когда мне это представилось, я был потрясен. Я не просто прикоснулся к телу Уиллы, ее силе, ее разуму — я посвятил себя этому.

Пути назад нет. Уже не будет неведения. Как бы я ни старался забыть, ощущение ее присутствия запечатлелось в моей коже, в моей голове, на моем языке.

Я бросаюсь к двери, прижимая ладонь к магической тени.

– Со мной все будет в порядке, - бормочу я, обращаясь скорее к двери, чем к Уилле. Так легче не видеть ее ярости или, что еще хуже, беспокойства.

Ее хмурый вид ощутим, когда она следует за мной в коридор.

– Ничего не будет в порядке, - яростно настаивает она. – А я могу помочь. Я хочу помочь.

Я поворачиваюсь к ней с гримасой на лице, мое сердце бешено колотится в груди при виде ее серьезного выражения лица. Я вижу Уиллу такой, какой ее сделал мир — женщиной, которая не бежит, но достаточно сильна, чтобы противостоять буре. Она начинает обретать храбрость, которую у нее украли, — смелость не только выживать, но и жить. Это заставляет меня желать встать перед ней на колени, смиряясь так, как редко бывает со мной, королем.

Но вместо этого я сжимаю руки в кулаки и пристально смотрю ей в глаза. Я заставлю ее возненавидеть меня, если это будет означать, что я буду держать ее подальше от Бродяг, от извращенных наклонностей моего брата. Уилла и так уже через многое прошла.

– И чем же ты можешь помочь?

Я насмешливо усмехаюсь, окидывая ее презрительным взглядом.

– Ты не контролируешь свою силу, и ты скорее растворишься в воздухе, чем будешь сражаться.

Губы Уиллы сжимаются в бесцветную линию, и я ненавижу себя еще больше.

Но вместо того, чтобы съежиться, она расставляет ноги. Вздергивает подбородок. На лице у нее появляется то же свирепое выражение, что и в нашу первую встречу.

Теперь я понимаю, что скрывается за стеной — то, что превратило сталь в неприступную крепость.

– Я иду, - настаивает она, вертя меч в руке, прежде чем ловко подбросить его в воздух. Одним плавным движением она ловит рукоять и направляет острие клинка к моей груди.

– А ты зря тратишь время на споры.

Когда я открываю рот, чтобы сделать именно это, Уилла сильнее вдавливает кончик лезвия мне в грудину, и я чуть не смеюсь над тем, сколько раз я был в ее власти — и как мало раз она была в моей власти.

– Думаешь, я так долго прожила, будучи бесполезной, Мертвяк? Мне не нужны фантастические магические способности, чтобы заколоть кого-нибудь. Я вполне способна сделать это по старинке. А теперь перестань быть таким высокомерным ублюдком и позволь мне помочь.

Моя смерть обвивается вокруг моих запястий, когда я смотрю на нее, любуясь яростным блеском ее карих глаз, надутым изгибом губ. Я не могу сказать ей, что запереть ее в своих покоях, привязать к стулу, если понадобится, побуждает меня не высокомерие: это нечто гораздо более опасное. То, что я не могу позволить себе исследовать.

Что-то зародилось в тот момент, когда я завладел ее ртом; не просто семя, а чертов лес, который захватил каждую частичку меня. Что-то настолько ужасающее, что удерживает меня от того, чтобы когда-либо сделать это снова, даже если это все, о чем я могу думать.

Что бы ни ожидало меня в Роще, это будет не опаснее, чем то, что растет между мной и Уиллой.

Я упиваюсь надеждой на ее лице, смелой решимостью, сквозящей в твердой линии ее подбородка. И я запоминаю это - захватывающее зрелище, когда Уилла вырывается из тесной ямы страха, в которой ей приходилось находиться, и позволяет своим крыльям полностью раскрыться.

А потом я убиваю ее с той же жестокостью, с какой убиваю все вокруг. Искривив лицо в злобную маску, я оглядываю Уиллу с ног до головы с оттенком отвращения.

– Нескольких салонных трюков и взмахов мечом едва ли достаточно, чтобы выстоять в бою. Конечно, ты это знаешь.

Ее лицо слегка искажается под маской, и появляется трещина, в которую я могу вонзить когти. Чтобы разорвать ее на части и наполнить ее собственной неуверенностью.

Внутренний голос безмолвно умоляет ее не верить мне, заглянуть за мой внешний облик так, как я вижу за ее. Он бьется о мои ребра, словно пытаясь вырваться наружу, но я запираю его.

– Момент храбрости не меняет того, кто ты есть по сути.

У Уиллы перехватывает дыхание, и на какой-то ужасный момент я почти ожидаю, что она заплачет. Но она овладевает собой с жестокой остротой, когда та же стальная стена, которую я с таким трудом пытался пробить, обрушивается на ее лицо. Я наблюдаю, как она снова закрывается в себе. Подальше от меня.

– У меня и без того хватает забот, чтобы ещё следить за тем, не угодила ли ты прямиком в ловушку. Так что сделай нам всем одолжение и вернись к роли девушки, которая ничего не делает, когда мир рушится.

На этот раз, когда я оборачиваюсь, она не пытается меня остановить.

Она вообще ничего не говорит.



***



К тому времени, когда Сэм, Тирнан и я добираемся до Рощи, едкая ненависть так густо течет по моим венам, что кажется, она проест мою кожу. Опустошение на лице Уиллы отпечаталось у меня на веках, и с каждым мгновением я ненавижу себя снова и снова.

За то, что я сделал с ней. За то, что сделал с Летумом.

За то, что не смог выдержать цену силы, которая потребуется, чтобы покончить с этим раз и навсегда.

Магия Сэма мягко касается моей кожи, и хотя все, чего мне хочется, - это закрыть глаза и насладиться забвением, которое он предлагает, я отмахиваюсь от него.

– Побереги свои силы, Сэмми. Не трать их на меня.

Потому что даже такая прекрасная магия, как у Сэма, рожденная нежной душой и добрым сердцем, имеет свою цену. Каждый миг утешения, подаренный его силой, - это миг тревоги, которую Сэм должен пережить сам. А учитывая, что Адира в опасности, я уверен, что беспокойство уже пожирает его заживо. Несмотря на десятилетия вражды между ними, Сэму не нужна магия, чтобы почувствовать боль Адиры, ведь она - его сердце.

Я так долго наблюдал, как он любит ее, но никогда по-настоящему не понимал, каково это, когда что-то настолько важное живет вне тебя. Мне всегда было интересно, зачем он вообще беспокоился, почему он просто не держал свою любовь при себе, когда Адира явно этого не хотела.

Теперь я думаю, что у Сэма никогда не было выбора в этом вопросе. Если он терял контроль над своим сердцем и душой достаточно медленно, чтобы к тому времени, когда он понял, что они исчезли, было уже слишком поздно.

– Мы успеем, Сэм, - заверяет его Тирнан, похлопывая по колену. Мальчик - один из многих обитателей Летума без способностей, но ему не нужна магия, чтобы разделаться с Бродягами. Он моложе нас с Сэмом, его украли из мира Уиллы задолго до того, как я сбежал из Сомнии и уплыл.

Хотя я не знаю подробностей того, что с ним случилось, я могу догадаться об этом по удовольствию, которое он получает от каждой пролитой капли их крови.

Сэм кивает, все еще глядя в окно на светящиеся глубины леса.

– Адира более чем способна защитить себя, - говорит он. Его взгляд перемещается на меня. – Но какой ценой?

У нас с Тирнаном нет ответа на этот вопрос. По крайней мере, обнадеживающего. Поэтому вместо этого я даю ему обещание. – Я разорву Доусона на части, прежде чем у него появится шанс приблизиться к ней.

Сэм бросает на меня благодарный взгляд, но мне не нужна его благодарность. Как Адира - сердце Сэма, так и он - мое. Он, Тирнан, Марина - благодаря им я не отдался смерти и тьме. Они напоминают мне о том, что жертвы и боль всегда будут стоить того.

Когда едкий запах дыма проникает в вагон, непринужденность между нами исчезает.

– Черт, - бормочу я, страх пронзает меня, как коса, когда в поле зрения появляется город на деревьях.

Роща окутана дымом и хаосом. Завеса из мха и лиан, обычно закрывающая город от внешнего мира, объята пламенем, оранжевые и желтые цвета липнут к листве и вспыхивают над пологом. Огонь перебегает с ветки на ветку, пожирая здания и обрушивая веревочные мосты на землю. Обитатели рощ мчатся между деревьями, вытаскивая обгоревшие тела из зданий, тушат пламя, где могут, и убегают, когда не могут.

Колеса едва успевают остановиться, как Сэм выскакивает из вагона в знойный воздух. Жара обрушивается на нас, как кипящая стена, и мы с Тирнаном ныряем за ним. Мое зрение затуманивается, когда я пытаюсь сориентироваться в густом дыму, смаргивая слезы, чтобы определить, откуда исходит атака.

Кажется, что она повсюду.

Бродяги рубят стволы; они мечутся между ветвями и пламенем, сея хаос и царящий ужас везде, где приземляются. Их одежда горит, а тела кровоточат, и все же их жуткий смех эхом разносится по теням, переплетаясь с душераздирающими криками обитателей Рощи.

Ни Адиры, ни Доусона, ни кого-либо из Сильвы Лукаи нигде не видно. Моя смерть движется впереди нас по спирали в поисках безошибочного следа Бродяги. Холоднее, чем смерть, и гораздо более опустошенные, не требуется много времени, чтобы понять, куда Доусон повел большинство своих сил: к Ниаве.

Ярость вспыхивает во мне, покрывая льдом истлевшие останки моего сердца и доходя до кончиков пальцев. Если древо душ сгорит, то сгорит и народ Адиры.

– Ниава! - кричу я Тирнану. Он лишь кивает, вытаскивая из-за пояса на бедре два топора. Без предисловий он отправляет один из них в ближайшего Бродягу. Топор врезается с тошнотворным звуком, и мальчик падает лицом в грязь. Тирнан молча выдергивает оружие обратно, не удостоив мальчика и взглядом, и мчится за Сэмом.

Тирнан вырос со старшими из Бродяг. Он лучше, чем кто-либо другой, знает о порочности, которая живет в тех пространствах, где должна быть их магия. Зло, которое растет вместо их человечности.

Я мчусь за ним, слыша битву задолго до того, как вижу ее, шум безошибочно различим даже сквозь рев огня. Металл лязгает о металл. Сквозь густой черный дым доносятся звуки ярости и запекшейся крови.

Бродяги окружили Ниаву. Одни несут горящие факелы, подбадривая разгорающийся огонь диким хохотом. Другие вооружены мечами и луками, топорами и дубинками с шипами. От их жуткого хихиканья и восторженных криков у меня по спине пробегает ледяной холодок. Лица детей и подростков, искаженные такой порочной злобой, неизменно производят на меня впечатление.

Но сегодня дело не только в их юных лицах. Не только в их зле.

Дело в том, как организованно они двигаются.

Как пехота.

Они наступают в унисон, подняв грубо сколоченные щиты против града стрел Сильвы Лукаи. А сзади, с диким рвением наблюдая за происходящим, стоит мой брат. Мне не нужно приближаться, чтобы увидеть безумную улыбку и расчетливую решимость в его глазах — глазах того же цвета, что были у меня, до того, как я привязал себя к острову. Глубокий, чистый синий цвет.

Моя смерть выходит из меня, и черная жижа гнили и насилия в моих венах превращается в кислоту. Боль пронзает меня, распространяясь от сердца к кончикам пальцев, и я издаю дикий рык, выталкивая ее наружу, туда, где мои ленты бешено танцуют в воздухе.

Я буду разлагать его органы один за другим, сдирать с его тела сгнившую кожу.

Мои смертоносные копья вонзаются в ближайших Бродяг, пронзая грудь троих из них. Их раздутые трупы падают к моим ногам, а боль пронзает нервы, обжигая кожу. Я вдыхаю это так же, как вдыхаю их смерть, медленно продвигаясь вперед, туда, где Сэм исчез в схватке.

Проследить его путь достаточно легко, поскольку тела падают без сознания, куда бы он ни ступил. Вместе они с Тирнаном пробиваются к Ниаве, где Адира и Сильва Лукаи установили свою границу. У меня раскалывается голова, и моя смерть крадет еще две жизни, когда Бродяги бросаются на Сэма и Тирнана, клинки мелькают в воздухе.

Тирнан рассекает одному колени, другому живот. Раны, которые в любом другом мире привели бы к смерти, но в этом мире лишь временно отсрочили ее. При других обстоятельствах я бы последовал его примеру и использовал меч на бедре, чтобы калечить, а не убивать. Но уже слишком поздно защищаться от боли, причиняемой их смертью. Слишком поздно для чего-либо, кроме безжалостной жестокости.

Сэм прорывается сквозь стену тел с обнаженным мечом, сила исходит от него волна за волной. Я чувствую его ужас за Адиру в каждом его движении, принцесса погребена где-то в гуще сражения. Тирнан прикрывает его спину, а я следую за ним, медленно продвигаясь к древу душ. Бродяги начинают кричать, и в воздухе повеяло холодом.

Распад. Гниль.

Нежить.

Дыхание рикошетом выходит из моих легких, когда моя смерть вырывается наружу, убивая любого, кто подойдет слишком близко к Сэму и Тирнану. Я хриплю, зарываясь поглубже в гниль своего сердца; вытаскивая её из глубин своей смерти; стараясь вытолкнуть ужас наружу.

Смерть - такая тяжелая штука. Отягощенная печалью и трагедией, любовью и облегчением.

У меня темнеет в глазах, когда она напрягает мои кости - продирается сквозь нервы, кожу и вырывается из меня, как черное облако. И где бы оно ни приземлилось, Бродяги падают.

Стискивая челюсти так сильно, что стучат зубы, я заставляю себя продолжать двигаться, превозмогая боль. Горло горит, когда моя сила вытекает из меня смертоносными волнами, мышцы напрягаются, угрожая вот-вот лопнуть. Но я продолжаю двигаться. Это знакомая агония, которая преследует меня каждый миг с тех пор, как я вонзил крюк в сердце Вечного. С тех пор как я проткнул ему живот и наблюдал, как его кровь забрызгивает мои ноги. Наблюдал, как жизнь покидает глаза человека, которого я так глубоко любил.

Бродяги падали замертво вокруг меня, их трупы сгнили до неузнаваемости. Внешнее проявление того, что живет в их душах и в моей.

Я дико моргаю, пытаясь сфокусироваться, чтобы найти Сэма в этом хаосе. Чернота застилает меня со всех сторон, и я пробираюсь сквозь нее туда, где в нескольких футах слева ощущаю волны успокаивающего облегчения. Я цепляюсь за знакомое чувство к своему другу, позволяя ему притянуть меня к себе, маня покоем, который мне никогда не посчастливится ощутить более, чем на короткое время.

К тому времени, как я добираюсь до Сэма, каждый вдох ощущается так, словно в мои легкие вбиты гвозди, и я дико шатаюсь на ногах. Сильва Лукаи выстраиваются вокруг меня, и я чуть не плачу от благодарности, спотыкаясь о их щиты. Я возвращаю свою силу, хотя бы на мгновение, чтобы она не поглотила меня полностью. Из-за того, что я так сильно погрузился в ощущение смерти, я больше не помню, что значит жить.

Наклонившись вперед, я упираюсь руками в колени и пытаюсь вдохнуть достаточно кислорода, чтобы унять ледяное жжение в венах. Сглатываю желчь, наполняющую рот, когда моя смерть скользит по моей коже, разрывая плоть. Горящие стрелы пролетают над нашими головами. Некоторые из них находят свою цель в стволе Ниавы, серебристый сок течет из ран на коре, как кровь.

Я пробираюсь сквозь толпу воинов к тому месту, где Сэм и Тирнан нашли Адиру.

Тирнан быстро бросает на меня взгляд, его явно тревожит мой бледный вид, но он ничего не говорит. Сэм смотрит только на принцессу. Она стоит позади шеренги своих воинов, ее лицо забрызгано грязью и запекшейся кровью, ее обычная обнаженная кожа затянута в кожаные доспехи, похожие на мои. Ее позвоночник неестественно прям, а глаза мечутся, как страшный шквал над морем. Она не смотрит ни на Сэма, ни на меня, хрипящего рядом с ним.

Когда я слежу за её взглядом, ужас скручивает мой желудок.

Принцесса Диких земель использует свою силу.

Хотя она стоит рядом с нами, она находится в тылу врага. Забирается в головы Бродяг, погружается в болото их безумия. Перемешивает их мысли до тех пор, пока они не станут принадлежать только ей.

Я лишь однажды видел, как она использовала эту грань своей силы. Столетия назад, когда Пэн угрожал этому самому дереву в приступе зависти к территории Адиры. Она никогда не рассказывала мне, даже спустя годы, какой ценой это было — ценой того, что чужое сознание было сломано так основательно, что его уже невозможно было восстановить.

Я знаю только, что она была настолько велика, что Адира несколько месяцев после инцидента ни с кем не разговаривала.

То, что она использует это сейчас, означает, что ситуация настолько отчаянная, насколько кажется.

Сэм, должно быть, тоже это понимает. Он кладет ладони по обе стороны от лица Адиры, единственного места на ее теле, оставшегося незащищенным из-за брони. Я не видел, чтобы Сэм прикасался к ней более пятидесяти лет, с тех пор как между ними разверзлась пропасть, порожденная болью и любовью. Его пальцы ласкают ее щеку, отворачивая ее от того места, где она наблюдает за тем, как Бродяга корчится на земле, безжалостно дергая себя за волосы.

Любой другой дрогнул бы под тяжестью потустороннего взгляда Адиры, но Сэм спокойно встречает его, поглаживая ладонями ее щеки. Он не уклоняется от ее устрашающей силы, хотя она может разрушить его разум одной лишь мыслью.

– Вернись ко мне, - шепчет он достаточно громко, чтобы его можно было расслышать сквозь шум битвы. Адира не отвечает, когда еще один Бродяга падает на колени, из-под его ногтей сочится кровь, когда он царапает себе глаза. Способность Бродяг чувствовать боль исчезла вместе с магией, украденной Вечным, но крики, исходящие от тех, кого затронула Адира, разносятся в воздухе, как будто она каким-то образом пробудила их агонию.

– Нико и я здесь, - говорит Сэм. – Ты не должна погружаться в этот ужас в одиночестве.

Его пальцы нежно поглаживают ее щеку и подбородок.

– Ты больше не несешь бремя ответственности в одиночку. Я здесь. Мы здесь.

Время тянется мучительно медленно, пока вокруг нас бушует битва. Бродяга, пронзенный копьем Сильва Лукая, поднимается и снова начинает кричать, хватаясь за голову, словно пытаясь прогнать безумие, которое поселила в нем Адира. Огонь бушует в кронах деревьев, и все больше мостов, соединяющих обитателей Рощи, рушатся на землю. У меня самого голова раскалывается, а во рту пересыхает, когда гниль смерти наполняет мои вены.

– Вернись ко мне, Адди.

Слова Сэма едва слышны, но что-то в них - принятие, любовь, беспокойство - заставляет Адиру, наконец, посмотреть ему в глаза. Ее радужки пылают яростью, это катаклизм неземного происхождения. Тот, что не признает ничего человеческого: ни любви, ни дружбы, ни нежности. Только власть.

– Адди, - тихо умоляет он. Проходит ужасающее мгновение, и я готов броситься между ними. Чтобы не дать ей посеять безумие внутри Сэма. Но затем Адира моргает. Один раз. Затем еще.

Буря в ее глазах стихает, неистовая сила рассеивается, как будто ее никогда и не было, и она падает Сэму на грудь. Он прижимает ее к себе, заключая ее маленькое тельце в объятия. И Адира позволяет этому случиться — мгновение побыть в тишине, быть любимой, несмотря на ужасающую силу ее магии. Ее пальцы сжимают его грудь, не отпуская, даже когда мир вокруг них пылает.

Я отворачиваюсь от нежности, когда желчь подступает к горлу вместе с едким жжением зависти. Каково это - быть желанным, несмотря на самые глубокие ужасы, которые ты скрываешь? Быть любимым независимо от обстоятельств, без каких-либо требований или ожиданий? Без ограничений?

Моя смерть снова покидает меня, пока я пытаюсь подавить свое сожаление. Уилла - единственный человек за три столетия, который без колебаний заглянул в прогнившую пропасть, которую магия прорезала в моем сердце. Единственный человек, который видел, что я собой представляю, и все же позволил мне снять с нее броню, кусочек за кусочком, пока она полностью не обнажилась передо мной.

И вместо того, чтобы наслаждаться этим, я использовал то, что нашел в ней, как оружие; порезал ее ее же собственными руками и оставил истекать кровью в одиночестве.

Я даже не жалею об этом. Не тогда, когда я увидел, как выглядит это поле битвы; не тогда, когда мой брат прячется в тени, направляя каждую фигуру, как в шахматной партии. Потому что, каким бы ужасным это ни было, это не последний ход Доусона. Это проверка наших возможностей, стратегическое наступление на мои давно установленные границы.

Он решает, буду ли я ставить Уиллу в центр нашей борьбы, чтобы избавить себя от боли.

Мой старший брат никогда не понимал моего сердца - никогда не понимал того, что заставляет его биться, что разбивает его вдребезги. Это станет его гибелью. Я позабочусь об этом.

Адира отстраняется от Сэма. Под глазами у нее залегли темные круги, и хотя, когда она встречается со мной взглядом, она выглядит измученной и бледной, я инстинктивно понимаю, что печаль на ее лице не из-за себя. Это из-за меня - моих мыслей, моей боли, моих жертв.

– Спасибо, что пришел, мой король, - говорит она, слегка склонив голову.

Ее слова одновременно удивляют меня и возвращают к настоящему. Если Адира признает мой королевский статус, мою власть над королевством, она делает это не из почтения — она делает это по доброте.

Последнее проявление уважения, прежде чем я буду вынужден разорвать себя на части, так что, конечно, ущерб уже не исправить.

За эти годы Адира была для меня многим: моим врагом, наказанием, но самое главное - моим другом.

– Принцесса, - говорю я, кивая ей в знак уважения. – Я в твоем распоряжении.

– Дети спрятаны в моем домике на дереве. Ниава не может пасть, Нико.

Я не отвечаю, и Адире это не нужно. Мы оба знаем цену потери не только древа душ, но и единственных невинных в Летуме. Единственная незапятнанная магия. Вздохнув, я отворачиваюсь, опускаю голову и смотрю на своего брата через поле боя.

И Бродяги, и Сильва Лукаи обходят меня стороной, когда я иду к нему, и все разбегаются, как листья на резком ветру, чтобы избежать прикосновения моей смерти. И они правы, что бегут, ведь мои ленты закручиваются для них всех, как для друзей, так и для врагов. Для смерти не имеет значения, есть ли у тебя душа - важно лишь, что сердце бьется, что кровь течет, что дыхание отдается эхом. Важно лишь, что есть жизненная сила, которую можно потреблять, жизнь, которую можно пить.

Стрелы свистят вокруг меня, но мои ленты перехватывают их в воздухе, прежде чем они касаются моей кожи. В отличие от Уиллы, у меня нет бессмертного исцеления, мое тело так же легко травмируется, как и любое другое. Но моя смерть защищает меня с ревнивым рвением, потому что, если я буду недееспособен, некому будет утолить ее жажду насилия.

Медленно я ослабляю хватку, которую всегда держу за свою магию — ту, которую я сохраняю даже на грани бессознательного, чтобы не разрушить все вокруг себя. Зеленый мох у моих ног превращается в пыль, гниль из моего сердца просачивается в атмосферу и окрашивает все смертью. Черная чума разливается по земле, взбирается по стволам деревьев. Спираль пустоты, отголосок пятна на моей душе; грязь, которая вытекает из моих вен.

Пятно распространяется, покрывая мой язык, вытекая из моих слезных протоков. Пока я не теряю контроль над своим сердцем, над телом. Пока мое имя не затеряется в жажде крови; пока я не стану ни королем, ни человеком — лишь смертью.

Мое сердце колотится, а мышцы кричат, когда моя смерть пронзает каждую частичку меня. Она пожирает мою кожу, обжигает нервы, и это все, что я могу сделать, чтобы продержаться еще мгновение, пока её давление нарастает. Мои кости скрипят, когда оно бьется о них, пытаясь найти выход. Я испускаю крик агонии, удерживая его в себе до последнего мгновения: времени, чтобы поблагодарить звезду над головой за одну вещь:

Уилла.

За то, что она дала мне шанс узнать, каково это - прикоснуться к ней; привилегию заглянуть в ее глубины. Я горько желаю закончить думать о том, что она ощущается: соблазнительная, порочная. Чертовски божественная.

Но эта мысль слишком чиста, чтобы пережить темную силу, подобную моей. Слишком прекрасна, чтобы пережить меня.

Она рушится вместе с миром вокруг меня. Уничтожая все, пока от меня не останутся только смерть и тлен.

С последним рывком я готовлюсь выпустить все это.





Глава 30

Нико

Моя смерть застывает в воздухе, а мир вокруг меня замирает так же, как в атриуме.

Бродяги, Сильва Лукаи. Деревья, пламя: все сливается в цветное пятно.

Все, кроме Уиллы.

Она бежит между деревьями, ее волосы цвета карамели развеваются за спиной, когда она перепрыгивает через застывших Бродяг. Вместо гладиуса, упавшего с балкона, у нее два коротких меча, и оба удобно лежат в руке, когда она бросается ко мне. Сквозь хаос ее глаза находят мои.

Решительные. Яростные. Самое потрясающе красивое, что я когда-либо видел.

Окутанная дымом и звездным светом, она не сворачивает с пути, пробиваясь сквозь ряды Бродяг. Навстречу мне.

Уилла здесь ради меня.

Я был жесток и ужасен с ней, предал каждую частичку себя, которую она мне доверила, и все же она пришла. Чтобы избавить меня от боли.

Я не знаю, то ли мне разозлиться, то ли упасть на колени и разрыдаться.

Времени нет ни на то, ни на другое, так как меня захлестывает паника. Я уже погружен в свою смерть; она бьет из моего сердца, по моим венам. Она пробивается сквозь мою кожу эбеновыми лентами, окутывая все вокруг оттенками пустоты. И она жаждет.

Ненасытный голод, неистовая потребность. Моя смерть сжимается в моей хватке, пронзая копьем все живое поблизости. Включая Уиллу.

Я задыхаюсь, с трудом и отчаянием пытаясь втянуть ее обратно в сердце, удержать в венах, пока она не погубила Уиллу, как губит все остальное. Она бессмертна, но у каждой силы есть предел. Каковы ее возможности? Если моя необузданная сила пронзит ее насквозь, иссохнет ли она изнутри? Будет ли она вынуждена терпеть мучения, исцеляя каждую частичку своего тела?

Я стону от напряжения, медленно втягивая свою смерть обратно в себя. Она одновременно скользкая и острая, режет мне ладони, пронзает легкие, не поддаваясь моему контролю. Она устремляется к ближайшей жизни, и ее хищный аппетит становится почти невыносимым, смешиваясь с моим собственным отчаянием. Ужас охватывает меня, когда Уилла замирает, ее зеленые и золотые глаза мерцают в свете застывшего огня.

Я хочу крикнуть ей, чтобы она держалась подальше. Но мой голос теряется где-то глубоко в груди, погребенный под слоями гнили и разрухи.

Уилла протягивает руку сквозь смерть, клубящуюся вокруг меня, и сжимает мою руку в своей. Ее прикосновения противоположны моим — полные и трепетные. Созидание вместо смерти. Я позволяю им проходить сквозь меня, даже когда на моей коже выступает холодный пот, а мышцы напрягаются. Я сосредоточиваюсь на ее ладони и медленно, дюйм за дюймом, притягиваю к себе свою смерть.

Черная дымка отступает, проясняя мое зрение настолько, что образ Уиллы проникает мне под кожу, безвозвратно впечатываясь в кости. Невозможно забыть, как она выглядит в свете звезд, как бежит к самым худшим частям меня, а не прочь от них. Моя смерть не разрушила ее, а наоборот, утешила.

Но ужас переплетается с моей благодарностью, когда я вспоминаю, кто стоит за гранью исчезновения магии Уиллы. Доусон. Названный наследник Вечного и тот, кто организовал эту битву, чтобы выманить ее. Чтобы самому убедиться в ее силе и определить, как лучше всего сломить нас обоих. Взять все, что в ней есть, и подчинить себе.

Будучи мальчиком, я наблюдал, как он разрывал на части многих других, пока они не превратились в изуродованную оболочку. Именно Доусон впервые обнаружил, что с помощью страха легче высасывать детскую магию; Доусон применял такие жестокие наказания, что они до сих пор снятся мне.

А теперь я буду наблюдать, как он делает то же самое с Уиллой. Свет внутри нее, который она так яростно защищала, погаснет от его ужаса.

Я выкрикиваю ее имя, то ли в предостережении, то ли в молитве, я даже не уверен, но слова теряются в потоке времени вокруг нас. Мое сердце подскакивает к горлу, когда мир вращается, и единственной опорой являются пальцы Уиллы, переплетенные с моими.

– Не волнуйся, Нико, - мягко говорит она, встречаясь со мной взглядом. Эти глаза проникают прямо в мои вены, разжигая огонь в моей крови. – Я нашла, где была спрятана моя магия, когда ты обнажил меня.

Уилла зажмурилась, когда Бродяга бросился на нас.

И Роща погрузилась в хаос.

Земля перед нами разверзается, как голодная пасть животного, заглатывая ближайшего Бродягу. Рев оглушительный: глубокое сотрясение земли; взметнувшееся пламя над головой; чистая мощь, исходящая от Уиллы. Звук - это физическая сила, которая с такой силой ударяет меня в грудь, что я падаю на землю. Ладони скребут по мертвому мху и пеплу, я поднимаюсь на ноги, готовясь к новой смерти в поисках Уиллы.

Страх был моим постоянным спутником с того момента, как меня привезли в Летум, но страх, который охватывает меня, когда я понимаю, что Уилла исчезла в толпе атакующих Бродяг, совсем другого рода — разъедающий. Сокровенный. Как будто я точно знаю, что вот-вот потеряю, и бессилен это остановить.

Я заваливаюсь набок, когда земля под ногами начинает перекатываться, как волны огромного моря, и меня снова сбивает с ног. Мой позвоночник врезается в гигантский ствол, от боли у меня перехватывает дыхание. Я хриплю, зажмуривая глаза и желая, чтобы боль прошла, в то время как движение земли отзывается эхом во всем моем теле. Я чувствую его мощь в своих легких, в своих костях — даже моя кровь вибрирует, когда мир рушится.

Все, что мне удается сделать, - это поднять голову вверх, чтобы защитить ее, и свернуться в клубок, чтобы не быть раздавленным потоком обломков и веток, летящих вокруг меня.

Весь мир внезапно замирает. Тишина давит на уши, и сердце выскакивает из горла, возвращаясь в грудную клетку. Я открываю глаза, ожидая увидеть, что Роща превратилась в зияющую пропасть, но вижу только плоскую, мертвую землю. Земля словно затвердела.

Воцаряется хаос, Бродяги отступают во все стороны, пробираясь сквозь лес и растворяясь в тени. Сильва Лукаи наступают с копьями наперевес, с победными криками на устах они загоняют монстров обратно в их пещеры в ямах острова.

И в центре всего этого лежит Уилла, свернувшаяся калачиком на свежевскопанной земле. Я вскакиваю на ноги, чувство вины и паники беспрепятственно пульсируют в моей груди, как трепещущие паруса корабля. Уилла нашла свою магию, но я слишком торопил ее, слишком сильно давил, чтобы она смогла подготовиться к затратам на ее использование. Что, если это потребует чего-то, чего она не должна давать?

Мои ленты быстрее, чем я, и устремляются на оставшихся Бродяг. Они пронзают им грудь, мгновенно лишая их источника жизни. Меня пронзает боль, интенсивность которой в обычных условиях поставила бы меня на колени. Но прямо сейчас я иду сквозь нее с твердой решимостью добраться до Уиллы.

Этот остров отнял у меня все. Я скорее разнесу все королевство в клочья, чем позволю ему забрать Уиллу, единственный источник красоты в этой разрушенной жизни.

Мои ленты неистово кружатся в воздухе над ее телом, ища источник травмы — знакомое ощущение смерти. Она не может умереть, напоминаю я нам, повторяя эти слова нараспев, опускаясь рядом с ней на колени.

Марина появляется рядом со мной, ее лицо забрызгано кровью, глаза горят, когда она смотрит на Уиллу. Сэм и Тирнан подбегают ко мне сзади, и я едва обращаю внимание на их измученный вид, лихорадочно осматривая Уиллу в поисках каких-либо признаков недомогания.

– Позвольте мне, сэр, - мягко говорит Сэм, опускаясь на колени рядом со мной. Его лицо перепачкано сажей, которая на несколько тонов темнее его кожи, а на виске свежая рана, но его рука тверда, когда он тянется к Уилле.

Я должен позволить ему облегчить ее страдания, быть благодарным за то, что он оторвался от Адиры, чтобы быть здесь, со мной, но я не могу думать ни о чем, кроме паники, ревущей у меня в ушах.

С диким рычанием я отбрасываю его руку в сторону, его перчатки - единственное, что мешает моей магии уничтожить его там, где он стоит на коленях. Сэм удивленно моргает, но я не в состоянии испытывать стыд за свою жестокость. Не тогда, когда тревога пронизывает меня насквозь, как ядовитая лоза, сдавливает ребра, сжимает череп. Я не думаю о том, что будет означать для королевства то, что я могу прикоснуться к Уилле — я просто тянусь к ней, потому что прикосновение к ней кажется мне единственной вещью в мире, которая позволит мне снова дышать.

Моя потребность в ней инстинктивна. Почувствовать тепло ее кожи, то, как оно озаряет мою грудь, словно чертова вторая звезда сама по себе находится в моих легких, я убеждаю себя, что такая прекрасная вещь, как ее воля, не угасла, когда я, наконец, получил шанс прикоснуться к ней — это единственное, что успокоит бушующий во мне страх.

Я поглаживаю ее по руке и осторожно поворачиваю к себе. Я не знаю точно, как работает ее бессмертие; некогда было узнавать спросить, сколько времени требуется, чтобы оправиться от тяжелых травм. Я почти не слышу тихого шепота, который доносится от обитателей Рощи вокруг нас; почти не ощущаю, как мои друзья прижимаются к моей шее.

Я чувствую только Уиллу, когда она вздрагивает от моих прикосновений. Ее глаза закрыты, длинные ресницы трепещут на щеках, когда от ее кожи исходит еще одна волна силы. Ее магия противоположна моей — все это переливы света и красок, и я наслаждаюсь ее теплом. Она льется из ее тела, как звездный свет, превращенный в жидкость, и выплескивается на окружающую нас мертвую землю, словно неземная волна.

И там, где она соприкасается, расцветает жизнь.

Трава покрывает бесплодную землю, а зеленые растения устремляются ввысь, протягивая свои листья к звездам. Цветы, подобные тем, что растут на северном пляже, буйно распускаются, их краски - зеркало силы Уиллы. К небу поднимаются новые деревья, такие же огромные и величественные, как и те, что были уничтожены, их ветви снова заслоняют и защищают Рощу.

Вокруг нас раздаются восторженные вздохи и хихиканье, когда обитатели рощи, Сильва Лукаи и скрытые дети Летума становятся свидетелями возрождения своего дома.

Глаза Сэма встречаются с моими, его взгляд полон тех чувств, которые я должен испытывать: удивление, благоговение Надежда. Уилла обрела свою магию, а значит, в мое королевство вернулись воображение и исцеление. Я трудился, планировал и жертвовал собой ради этого самого момента. Момента, когда чаши весов Вселенной начнут склоняться к первоначальному равновесию. Равновесие систематически нарушаемое не только Вечными, но и мной.

Но когда я наблюдаю за силой Уиллы, подпитываемой ее прекрасным умом, ее воображением, в моей груди нет надежды. Меня переполняет только ледяной ужас.

Я столько лет работал, чтобы сохранить равновесие в королевстве, и никогда не мог ослабить хватку ни на секунду. Говорят, любовь - мощный мотиватор, но я бы сказал, что чувство вины - более сильный фактор. Мое чувство вины заставляло меня мучить себя снова и снова, каждый день на протяжении последнего столетия, чтобы искупить вину за содеянное. За то, что я проклял королевство и весь мир за его пределами.

Я убил Вечного, проткнул ему брюхо острым металлическим крюком и смотрел, как он медленно истекает кровью у моих ног, без малейшего сожаления. Тогда я еще не знал, что острову всегда нужен якорь. И когда Пэн испустил свой последний вздох, он вцепился в единственную душу, находившуюся поблизости.

Я.

Но сила Пана, какой бы извращенной она ни стала, была соткана из грез. И в тот момент в моей душе не было мечты, в моем сердце не было света — была только смерть. За все, что он отнял у меня и у многих других.

Моя сила прокляла нас всех, обрекая королевство и всех, кто в нем живет, на медленную смерть. Смерть мечты, воображения. И с тех пор мы с островом ищем более чистую форму магии, которая вдохнула бы в него жизнь, вернула бы ему былую славу.

Уилла стонет, и когда ее глаза наконец открываются, мой страх становится твердым, неподвижным железным камнем в глубине моего живота. Зеленые и золотые завитки сияют на фоне ночного неба еще ярче, когда ее губы изгибаются в легкой улыбке.

– Я же говорила, что могу помочь, ты, омертвевший осел.

Сэм искренне смеется, но я остаюсь неподвижным, любуясь мягким изгибом носа Уиллы, ее подбородком. Запоминая все это. Она морщит лоб, вглядываясь в мое лицо.

– Я в порядке, Нико, - мягко заверяет она меня. – Это ничего не стоило, я просто...

Она пожимает плечами, подыскивая нужные слова.

– Думаю, мне просто нужно было перестать все время бояться.

Я киваю, помогая ей подняться на ноги. Она прижимается ко мне, и я ненавижу себя еще больше за то, что притягиваю ее ближе. За то, что наслаждаюсь каждым ее вздохом, за то, как ее тело прижимается к моему, хотя у меня нет на это никакого права.

Мне не нужна моя магия, чтобы погубить Уиллу. С каждой минутой молчания — с каждой минутой, когда я решаю не говорить ей, что у ее силы есть цена, она просто еще не понимает этого, — я разрушаю ее все больше.

Ведь теперь, когда ее магия пробудилась, остров обратит на это внимание. Я чувствую это в своей крови.

Передача власти началась. Скоро остров завладеет сердцем Уиллы и, наконец, отпустит мое. Она будет привязана к Летуму навсегда и не сможет уйти, не испытав боли от этой связи.

Это все, на что я надеялся, но, глядя на Уиллу, на ее раскрасневшуюся от счастья и силы кожу, я не чувствую победы. Только острое чувство горя и осознание того, что, освобождая свое королевство, я разрушил не только ее — я уничтожил себя.





Глава 31

Уилла

Спустя несколько часов магия все еще бурлит в моих жилах сияющими волнами.

Я почувствовала это в те отчаянные моменты в атриуме, когда Нико лежал у моих ног, сдирая с меня скорлупу, чтобы раскрыть все мои тайны. Мерцающая, необузданная. Бесконечная палитра цветов, ждущая, когда я окуну в нее свои пальцы. И когда я добралась до Рощи, где Нико был совершенно истощен, смерть так плотно обволакивала его, что я думала, его кости рассыплются от напряжения, мне даже не пришлось искать ее.

Страх за него прорвал сосуд, удерживавший мою магию, и хлынул через меня неумолимой волной. Я не задумывалась о возможной цене - просто действовала, руководствуясь тем же инстинктом, который так долго держал меня на свободе, - инстинктом, который теперь каким-то образом распространился и на Нико. Ощущение, что если ему будет больно, мне тоже будет больно.

Не было ни мыслей, ни стратегии. Я увидела Нико в окружении Бродяг и представила — нет, потребовала — чтобы он был в безопасности. Так оно и случилось.

Я не спасала нас, убегая; я добивалась этого, стоя на своем. Сражалась не потому, что меня загнали в угол, вынудили или заманили в ловушку, а потому, что я так решила.

Это было освобождением. Оцепенелая пустота, в которой я существовала более века, была изгнана Летумом, Нико — моей собственной силой. Кровь бежит быстрее, ритм моего сердцебиения в груди становится ровнее. Моя кожа больше не кажется слишком плотной для моих костей, осколки моего сердца больше не так остро бьются. Я чувствую одновременно, что все в моем теле прочно, и так, словно вот-вот вырвусь из него.

Даже плохое настроение Нико не способно заглушить свет, расцветающий в моей груди

Он почти не смотрел на меня с тех пор, как я проснулась в Роще и его лицо нависло над моим. Его страх был вязким, он впивался в мои легкие и заставлял меня тянуться к нему. Я никогда не видела Нико испуганным — никогда не видела, чтобы его обычная надменная развязность исчезала, обнажая его уязвимость. Было неприятно видеть, как опускает руки такой могущественный человек, но какая-то часть меня хранила это как трофей в битве.

Король Нежить ни перед кем не преклоняет колени, но ради меня он встал на колени дважды.

Страх Нико все еще исходит от него, когда он смотрит в окно кареты. Мрачный и острый, словно оружие, которое вонзается в пространство вокруг него, чтобы растерзать любого, кто подойдет слишком близко. Даже его смерть кажется неправильной, дрожащей неестественной дрожью в воздухе между нами.

Когда колеса останавливаются перед возвышающимся фасадом Лунаэдона, он тяжело спускается по лестнице кареты на гравийную дорожку, словно каждый шаг причиняет ему боль. Его кожа почему-то стала еще бледнее, чем обычно, и, когда он отходит от меня, я замечаю, как судорожно сжимаются его руки.

Сэм, Тирнан и Марина остались в Роще, чтобы помочь Адире разобраться с моим беспорядком. Заманивание в ловушку нескольких сотен Бродяг под землю в королевстве, где никто не может умереть, сопряжено с определенными проблемами, и первой из них является беспокойство Адиры за почву вокруг корней Ниавы.

Учитывая масштабы разрушений, я сомневаюсь, что они вернутся в ближайшее время, а значит, некому будет помочь мне с Нико, если он рухнет в прихожей. От беспокойства у меня сводит живот, когда я следую за ним во дворец.

Свет свечей мягко мерцает в железных канделябрах, отбрасывая тени на богато украшенные детали холла. Мои ботинки тонут в мягком ковре, и на мгновение я останавливаюсь на пороге, чтобы вдохнуть мрачное тепло замка.

Когда я впервые увидела уничтожение Бродяг, их огромное количество, я не была уверена, что снова увижу Лунаэдон. Не думала, что у меня будет еще один шанс почувствовать комфорт магии, пронизывающей дворец, - магии Нико. Я нигде не чувствовала себя как дома с тех пор, как мой отец продал меня, но это место, с его мрачным очарованием и затененными уголками, дарит мне уют.

Несмотря на бурлящую во мне силу, усталость наваливается на меня всей тяжестью. Теплая ванна, чтобы смыть сажу и пепелище с кожи, звучит божественно, а свернуться калачиком в постели Нико - еще лучше.

Нико, похоже, с этим не согласен, поскольку вместо того, чтобы направиться к лестнице, он сворачивает в коридор, ведущий в тронный зал.

– Я... я подумала, что ты захочешь отдохнуть.

Я не знаю, сколько энергии он использовал до того, как я появился в Роще, но, судя по кровавой бойне, этого было достаточно, чтобы довести его тело до предела.

Он останавливается, не глядя на меня, его плечи глубоко вздымаются и опускаются, словно он собирает оставшиеся силы.

– Думаю, будет лучше, если я сегодня переночую в другом месте.

Слова Нико ощущаются как неожиданный удар в грудь, и я спотыкаюсь, словно он ударил меня. Гнев исходит от него разными слоями, иногда настолько запутанными, что невозможно определить источник. Он злится, что я покинула безопасный Лунаэдон, после того как он сделал все возможное, чтобы я этого не сделала? Он злится, что я помешала ему полностью уничтожить себя?

А может, его гнев кроется где-то глубже, в несправедливости самого мира. Год за годом злость накапливалась, как горячие угли, а потом оставались тлеть в его душе.

– Ты сказал, что не оставишь меня одну, - мягко напоминаю я ему.

Нико проводит рукой по волосам и бормочет ругательство себе под нос, когда его смерть внезапно вырывается наружу, словно он потерял хватку. Ленты развеваются в воздухе, словно черный шелк в свете фонаря, танцуя вокруг моих ног. На какое-то безумное мгновение я надеюсь, что они прикоснутся ко мне, даже если это причинит боль; что они притянут меня к нему так, как он никогда не сделал бы.

– Я пошлю за Тирнаном, чтобы он вернулся и посидел с тобой. Он будет надежной защитой на ночь.

С этими словами он удаляется по коридору, а смерть следует за ним.

– Мне не нужен Тирнан, - выпаливаю я в ответ, ярость подступает к горлу, когда я бросаюсь за ним.

Кажется, она прожжет меня насквозь, когда я сворачиваю за угол и вхожу в тронный зал. Фонари почти догорели, и единственным источником освещения остается сияние звезд, проникающее сквозь гигантские витражи. Это окутывает Нико мягким ореолом, делая его кожу бледнее, а тени темнее, когда он смотрит на раскинувшееся внизу королевство.

– Вот как это бывает? - горячо требую я, подбегая к нему сзади. – Я сделала одну вещь, которая разозлила тебя, и ты отказываешься от всего, что обещал? Ты такой человек?

Нико издает хриплый смешок и поворачивается ко мне с недоверчивым видом.

– Всего одна вещь, Уилла? Одна вещь, которая разозлила меня?

Он качает головой.

– С тех пор как мы познакомились, ты каждую минуту выводишь меня из себя!

Он стискивает зубы и сверлит меня своим ониксовым взглядом, но, к моему удивлению, в нем нет ярости. Есть только боль, ненависть к себе и что-то, странно похожее на сожаление.

Этого достаточно, чтобы напомнить мне, что, хотя моя магия мне ничего не стоила, то у. Нико требует всего, что у него есть. И хотя он был жесток, он сделал это, чтобы защитить меня. Он знает, какая пустота возникает после того, как ты отказываешься от частичек себя, — пустота, которая никогда полностью не проходит, — и он пытался удержать меня от этого. Чтобы взять бремя на себя, как он всегда делал.

Прежде чем я обдумываю это, я беру его за руку, переплетая наши пальцы. Прохладное ощущение его силы омывает меня, и я дрожу, несмотря на тепло дворца.

Нико удивленно вздрагивает, предупреждающе прищуриваясь. Но он не отстраняется.

– Прости, Нико, - тихо говорю я ему, произнося слова, которые я хотела бы услышать от кого-нибудь другого. Мне жаль, что тебе так больно. Мне жаль, что ты разрываешь себя на части и отдаешь все это другим. Я вижу твои раны. Я знаю, сколько они стоят.

– За что? - отвечает он низким и угрожающим голосом, отводя взгляд от наших переплетенных пальцев. – За то что злишь меня? Не подчиняешься моим приказам?

– Ты не мой король, - отвечаю я сквозь стиснутые зубы, сжимая его руку в своей. Его глаза яростно сверкают, в то время как мой собственный гнев горячим комом сжимает мне горло. Даже когда слова звучат глухо в просторах тронного зала.

– И я не твоя подчиненная.

Нико быстро двигает челюстями, его глаза пожирают каждую частичку света вокруг. Как будто он в любой момент может броситься на меня и доказать, что я принадлежу ему. Вместо этого он говорит:

– Что ж, тогда... возможно, ты сожалеешь о том, что чуть не попала в плен к Доусону и обрекла на гибель оба наших мира? Или о том, что применила магию, которую тебе еще предстоит постичь, и похоронил мириады отравленных душ в священной земле Рощи?

На этот раз его слова не вызывают во мне еще большего гнева. Вместо этого, они разжигают глубокую печаль из-за изоляции Нико и твердую решимость не позволить ему ни секунды побыть в ней. Может, он и способен оттолкнуть всех остальных несколькими меткими словами, но сердца большинства людей состоят из мягкой надежды и нежной любви. А мое - из железных когтей и колючей проволоки. Оно заставит его истекать кровью, прежде чем отпустит.

– Мне жаль, что ты был наделен такой силой, - спокойно говорю я ему, поглаживая его большой палец своим. Его ресницы трепещут, это непроизвольная реакция, как будто простое движение кажется ему слишком божественным, чтобы сопротивляться. Я делаю это снова. – Я бы хотела, чтобы тебе не было больно.

– Не надо, - рычит он, возвращая руку к груди. – Отнимать жизни должно быть больно. Иначе я был бы ничем не лучше Бродяг.

– Ты не заслуживаешь боли из-за одного своего выбора, Нико. Один момент…

– Это был не один момент.

Его слова звучат гортанно, когда он делает два решительных шага ко мне, его нечеловеческий взгляд сверкает злобой.

– Смерть живет в моем сердце каждую минуту, каждый день. Она разлагает мою душу, превращает мою кровь в осадок, впивается в мои кости.

Еще шаг, и между нами больше нет пространства. Но я не отступаю, отказываюсь уступать ему ни на дюйм, даже когда его смерть кружит вокруг нас обоих.

– Смерть бушует во мне, и конец Пэна ничуть не помог ее унять. Если бы я мог вернуть его к жизни, просто чтобы каждый день смотреть, как он умирает, я бы это сделал. Я не прощаю. Не забываю. И всегда буду сгорать от этого.

Мрачный трепет пронзает меня от его слов; от дикой жестокости, проступающей на его лице, от смертоносных очертаний его тела. Нико хочет отпугнуть меня, но вместо этого моя магия начинает гудеть под моей кожей, узнавая свою противоположность. Я создаю, а Нико разрушает. Не равный мне, но мой идеальный баланс.

И что я делала всю свою жизнь, кроме как сгорала?

С сожалением и ненавистью? Яростью и жаждой мести? Эти чувства не утихли, ни когда я пробралась в дома врачей-лагерей и перерезала им горло, ни когда я посмотрела на могилы моего отца и сестры. Я так сильно горела, что больше не чувствовала этого, даже когда мир вокруг меня превратился в руины.

Пока Нико не разбудил меня. Заставил меня вытащить ожог на поверхность, почувствовать его пламя и поклониться его силе. Моей силе.

– Ты понимаешь меня, Уилла? Ты хочешь знать правду о том, что произошло? Обо мне и моем злодейском сердце? Что ж, вот она. В пятнадцать лет я сбежал от Бродяг, оставив всех позади. Я уплыл в другие миры и прожил целую жизнь, не задумываясь о том, на какие ужасы бросил тысячу других людей. Мне было все равно, похитит ли Вечный миллион других детей, лишь бы я остался в стороне.

Его смерть дергается при звуке имени мертвого короля, спиралью поднимается от моих ног и взмывает в воздух вокруг нас. Но Нико смотрит только на меня, его взгляд пылает, когда он замечает каждую мою деталь, каждую малейшую реакцию. Я понимаю, что он ждет, когда я вздрогну. Он хочет, чтобы я убежала.

Но я твердо стою на ногах. Мой подбородок высоко поднят. Я никуда не собираюсь уходить.

– Только когда я подружился с Венди, я начал думать о чем-то другом, кроме собственной свободы. Она была ученым-историком и проследила свою родословную на несколько веков назад до семьи из Лондона - семьи, которая потеряла мальчика, когда он был еще младенцем.

Нико окинул меня взглядом.

– Семья Питера Дарлинга.

Воздух становится холодным.

– К тому времени Питер стал чем-то вроде легенды в вашем мире. Брошенный мальчик, который дал волю своему воображению и создал новый мир. Мир приключений и свободы. Но Венди начала замечать пугающие закономерности... Исчезновение детей, которое когда-то было временным, теперь стало вечным. Она составляла карты и отслеживала медленные, но верные изменения в обществе. И когда она встретила меня, мои истории подтвердили все ее подозрения.

Нико наблюдает, как я облизываю губы. Я слегка съеживаюсь под его пристальным взглядом.

– Вместе мы планировали вернуться в Сомнию. Венди подумала, что мы могли бы вернуть сердце Пэна таким, каким оно было, когда мечты были яркими, а магия - чистой. Он всегда был одержим идеей семьи, тем, что он потерял — именно поэтому он создал Бродяг. Нерушимая связь, которую он испытывал снова и снова, чтобы убедиться, что она никогда его не покинет. Венди считала, что если бы мы могли дать ему любовь, в которой он так отчаянно нуждался, это открыло бы его сердце. Вернет человечность в его испорченную душу, а вместе с ней и свет в оба наших мира.

Нико с отвращением качает головой.

– Венди глубоко заботилась о других, но я... я заботился только о ней. Меня не интересовало спасение чего-либо или кого-либо, но я помог ей научиться использовать магию Дарлингов, чтобы открыть заслоны, несмотря на мои опасения, просто потому, что мне нравилось, как она смотрела на меня. В вашем мире я не обладаю магией, поэтому она не видела ужаса того, что существует внутри меня. Она видела во мне человека.

У меня перехватывает дыхание, когда я понимаю, что истории были неправдивыми. Пэн никогда не любил Венди Дарлинг, её любил Нико. Достаточно, чтобы вернуться к своим самым глубоким травмам, к своим самым одиноким годам. Достаточно, чтобы проклясть свое собственное королевство.

– Венди была права в своих теориях. Осознание того, что у него есть семья, смягчило сердце Вечного, но после тысячи лет разврата и одиночества он не смог обуздать свои самые низменные побуждения, даже ради нее.

Нико сокращает расстояние между нами. Его темные кудри падают на лоб, обрамляя лицо, когда он смотрит на меня сверху вниз.

– Все, что мне нужно было сделать, чтобы спасти Сомнию, - это позволить Венди страдать от внимания Пэна в течение нескольких сотен лет. Позволить ему причинять ей боль по своему усмотрению, извращать и искажать ее любовь к нему. Заставлять ее доказывать эту любовь снова и снова, пока он наконец не почувствует что-то. Вен была не такой, как ты... Она была самоотверженной до смертельной степени. Она терпела все его издевательства, чтобы спасти всех остальных.

Выражение его лица становится диким.

– Но она была моей, и я не мог этого допустить.

Мои легкие начинают гореть, как будто из комнаты выкачали весь кислород.

– Я усыпил ее и похитил. Под угрозой ножа заставил ее открыть порталы. Я отправил ее в мир, где Пэн никогда бы ее не нашел. Так началась наша война. Смерть против творения. Это опустошило остров, превратило мечты в кошмары. Я потерял свой корабль, свою свободу. Душу.

Смерть вьется вокруг него, как клубы дыма. – Однажды ночью я заманил Вечного в Пасть Крокодила под предлогом прекращения нашей вражды и обещания рассказать ему, где я спрятал его самую драгоценную игрушку. А потом я распорол ему грудь крюком. Он залил кровью мои любимые ботинки.

Он качает головой, его взгляд чудовищен.

– Бессмертный король. Вечный. Человек, который украл меня из моего дома. Который мучил меня снова и снова. Мальчик, благодаря чьей силе возник этот остров. У него кровь была того же цвета, что и у всех остальных. Всех, кроме меня.

Нико наклоняется так, что его губы едва касаются моей щеки.

– Итак, скажи мне еще раз, что я не заслуживаю этой боли, - шепчет он. – Прошло двести лет, а я так и не усвоил уроков.

Я смотрю на него снизу вверх в оцепенении, когда до меня доходит смысл его слов. Начиная с макушки, они ледяным потоком заливают мои плечи, точно так же, как его холодное прикосновение смерти.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, дорогая.

Он смотрит на меня жестоким взглядом, но вместо того, чтобы отступить, я подвигаюсь ещё ближе. Достаточно близко, чтобы почувствовать его тепло на своей коже, почувствовать головокружение от прохладной пульсации его магии.

– Венди была всего лишь моим другом, и я проклял ради нее все королевство. Как считаешь, на что я готов ради тебя?

В его словах нет ни нежности, ни обаяния; это безжалостное признание. В бездонных глубинах его глаз светится смесь ненависти к себе и одержимости, и мое сердце замирает при виде этого. Что-то в Нико находит свое отражение во мне - и он ненавидит себя за это.

И я тоже должна ненавидеть его. Смерть. Распад. Гниль. Король Нежить.

Все то, что гноится в темноте, что процветает в тени. Но в тени я была разорвана на части и восстановлена как нечто иное — существо, подобное Нико, скрытое за вещами, которых боятся другие люди. Всю мою жизнь меня отталкивали, сторонились, приносили в жертву ради других.

Меня никогда не выбирали.

Не так, как Король Нежить держится за то, что принадлежит ему. Когтями и оружием, кулаками и кровью, жадной хваткой смерти. Неизбежный и непреходящий.

Его одержимость. Его порочная жестокость.

Я хочу всего этого, если это означает, что он никогда не откажется от меня. Только не ради всего этого гребаного мира.

– Скажи мне, Нико, - выдыхаю я, прижимаясь всем телом к его твердой груди. Его ноздри раздуваются, и, клянусь, он совсем перестает дышать, когда его жадный взгляд ищет мой. – Расскажи мне подробно, на что ты готов ради меня.

– Ах, - он мрачно смеется. – В тебе отзывается мой эгоизм, не так ли, дорогая?

Не отрывая от него взгляда, я медленно киваю.

– Тогда позволь мне доказать, какой я эгоист.

С этими словами Нико запускает пальцы в мои волосы и притягивает мой рот к своему.





Глава 32

Нико

Прикосновения Уиллы сводили меня с ума с того самого момента, как я обхватил ее запястье. Шелковистое скольжение ее кожи, роскошное тепло ее тела, прижатого к моему; то, как она оживает от одного лишь прикосновения моей руки, от жадного прикосновения моих губ. Это отзывается во мне каждое мгновение, как непреодолимое желание большего. Большего из того, чего я не могу получить, чего я не заслуживаю.

Уилла во всей своей порочной, дикой красе - это облегчение в чистом виде. И сейчас, когда я заключаю ее в свои объятия, не только ее прикосновения вызывают во мне это желание, но и ее гребаные звуки.

Тихий выдох, когда я резко дергаю ее за волосы. Страстный стон, когда я провожу языком по роскошной подушечке ее нижней губы. Чертов стон, который вырывается из ее горла и эхом разносится по комнате, похожей на пещеру, когда я обхватываю другой рукой изгиб ее груди.

Я был прав, когда боялся соблазна передышки, прав, когда отказывал себе даже в мгновении восторга. Пока что больше ничего не будет. Будет только ее ликование, вечная погоня за эйфорией удовольствия, которое она дарит. Это пронзает меня насквозь, проникает в мои кости. Боль и изнеможение, которые всего несколько мгновений назад чуть не поставили меня на колени, испепелили огнем, пылающим в моих венах. Пламя разгоралось все сильнее и сильнее с каждым прикосновением ее губ, каждым прикосновением ее роскошного тела.

Я крепче сжимаю ее волосы в кулаке, завладевая этим ртом, который всегда готов к разрушению, и делая его своим. Мой маленький горячий язычок, мои сочные губы. Моя.

Это слово пульсирует во мне, когда Уилла жадно отвечает на каждое движение моего языка, ее руки сжимают мои плечи с отчаянием, которое разжигает пламя, тлеющее внутри меня. Я обхватываю ее за попу свободной рукой, притягивая к своей груди, а ее ноги обхватывают мою талию. Ее тело миниатюрное и упругое, и я одобрительно хмыкаю, любуясь тем, как ее мягкие изгибы ложатся на мои ладони.

Ее мускулистые бедра обхватывают меня, и я почти рычу ей в рот, чувствуя пульсирующий жар ее желания сквозь слои нашей одежды. Вместе мы врезаемся в ближайшую колонну, так сильно сотрясая бра, что пламя в них мерцает. Уилла смеется мне в рот, издавая редкий, порочный звук, который я поглощаю, пробуя его на вкус, как прекрасное вино, и от его аромата у меня кружится голова.

Прижимая ее к себе, я провожу губами по гладкому изгибу ее шеи, пока не ощущаю нежное биение ее пульса под кожей. Она издает стонущий звук, когда я прикусываю ее, прижимаясь лоном к своему бедру, и мои зубы погружаются в нее. Лихорадочное желание пронзает меня, когда вкус ее кожи наполняет мой рот: желание ощутить дикую волю, проникающую в ее плоть, поглотить ее пламенный дух, пока он будет принадлежать не только ей, а нам.

– Достаточно эгоистично для тебя, дорогая?

Я что-то бормочу ей в ключицу, успокаивая жжение от укуса мягким движением языка.

– Нет, - рычит она в ответ, вцепившись пальцами в толстую кожу, облегающую мою грудь, словно намереваясь пробить ее когтями.

– Хорошо, - мрачно усмехаюсь я, прежде чем приподнять ее подбородок и провести языком по ее губам. – Потому что я еще даже не начала получать от тебя то, что хочу.

Уилла дрожит, когда моя смерть закручивается вокруг нас, укутывая нас в личный кокон посреди тронного зала. Спутанные локоны волос выбились из ее косы, золотисто-карамельные пряди рассыпались по голове. Ее щеки восхитительного розового оттенка, румянец струится по шее и изящным изгибам ключиц.

Меня охватывает собственническое желание, когда я замечаю, что мое собственное безумие отражается в темной улыбке Уиллы, в бесшабашном блеске ее глаз и в том, как она, задыхаясь, произносит:

– Берите все, что пожелаете, ваше величество.

От этого титула у меня мурашки бегут по коже, как раз то, что она хотела этим сказать, - насмешливый вызов, который так подходит Уилле. Дикий и непредсказуемый, как удар молнии, и такой же чертовски опасный. С дьявольской ухмылкой я одним быстрым движением разрезаю ленту на ее одежде спереди. Она ахает, прижимаясь ко мне, ее глаза блестят от удовольствия, когда я медленно снимаю с нее рубашку и брюки, бросая все кучей на пол, не отрывая от нее взгляда.

– Опасно говорить такое Владыке Смерти, - хрипло говорю я ей, отступая на шаг, чтобы полюбоваться ее обнаженной фигурой. – Смерть - та, кто всегда жаждет. Она видит то, что хочет, и пожирает это без угрызений совести.

Эти слова звучат грубо, как предупреждение и обещание одновременно. Но Уилла лишь издает тихий стон удовольствия, сжимая бедра вместе. Мои смертоносные ленты кружат вокруг нас, рассекая воздух в чувственном ритме, пока я наслаждаюсь чистым, блядь, декадансом тела Уиллы. Годы тренировок превратили ее фигуру в смертоносное оружие, грациозное, но мощное. Ее груди вздымаются при каждом вдохе, а я не торопясь окидываю ее взглядом, запоминая ее красоту по частям.

И вместо того, чтобы уклониться от моего взгляда, Уилла вызывающе вздергивает подбородок. Провоцируя меня найти в ней недостатки, заставить сбежать, как я провоцировал ее всего несколько минут назад. Бросив на меня хитрый взгляд, она выскальзывает из-под меня и неторопливо направляется к моему трону, ее волосы шелковистым занавесом падают на спину, обрамляя ее идеальный зад.

Она устраивается на моем троне, высовывая язык, чтобы облизать губы, и смотрит на меня.

– Если ты хочешь, чтобы это было твоим, тогда возьми это.

Ее слова порочны, но в них чувствуется редкая уязвимость. Она спрашивает, насколько сильно я хочу ее, как будто это вообще гребаный вопрос.

В том, как я хочу Уиллу, нет ни сомнения, ни заблуждений. Я хочу ее настолько, что у меня перехватывает дыхание; настолько, что готов отказаться от всех клятв, от всего мира, не задумываясь о цене. Я хочу, чтобы она была подо мной, рядом со мной, пока я жив.

В подтверждение, мой член напрягается в кожаных штанах при виде нее — потрясающей и обнаженной, ее упругие изгибы составляют дразнящий контраст с жесткими линиями железного трона. Стеклянные окна за ее спиной распахнуты, ночное небо и мерцающие огни Летума оттеняют ее оливковую кожу, создавая ореол из ее волос.

Королева в своем собственном праве. Королевство, которое никогда не должно было стать моим, потому что оно принадлежит ей.

Этот образ впечатывается в мое сердце, выметая из головы все остальные мысли, пока я иду к ней. Этого достаточно, чтобы изгнать из меня все остатки здравомыслия, все угрызения совести за то, что я забрал то, что, возможно, не смогу сохранить. Я хочу вскрыть ее грудную клетку и вжаться в ее гребаные ребра. Я хочу оставить след на этой нетронутой коже, оставить свидетельства моих рук, моей магии, меня самого.

Уйдет ли она или останется достаточно долго, чтобы возненавидеть меня, — этот момент останется навсегда. Вечное напоминание о власти, которой она обладает, о силе, пропитанной кровью и болью до мозга костей; силе, которую у нее никогда не отнять, не приуменьшить, если только она примет ее.

Уилла наклоняет голову с распутной улыбкой, медленно проводит рукой по груди, лениво перекатывая розовый сосок между пальцами, прежде чем продолжить движение вниз. Она перекидывает ногу через подлокотник трона и садится в той же похотливой позе, что и я. У меня слюнки текут, а член ноет, когда она полностью обнажается передо мной. Влажная, розовая, совершенная.

Я обвиваю свою смерть вокруг запястий, и мучительная боль - единственное, что удерживает меня в реальности. Удерживая меня от того, чтобы наброситься на нее так же, как я набросился на нее в атриуме, отчаявшийся и изголодавшийся. Потому что часть меня всегда знала, что Уилла — это звездный свет: в один момент она рядом, а в следующий ускользает сквозь пальцы. Я не знаю, как долго она будет со мной, так что, если это все, я намерен продлить удовольствие. Наслаждаться каждым моментом.

Уилла с озорной усмешкой скользит своей изящной рукой вниз по животу, встречаясь со мной взглядом и удерживая его, в то время как из ее горла вырывается еще один стон. Ее ресницы трепещут, когда я приближаюсь к ней, бесстыдное желание и восхитительное упрямство горят в ее потрясающих глазах. Я хватаюсь за обе стороны своего трона, наклоняясь к ней. Ее глаза прикрыты и остекленели, щеки раскраснелись, а блестящие пальцы начинают двигаться быстрее.

– Всегда приходится учиться на горьком опыте, - мурлычу я.

В ее желании мелькает нотка неуверенности, но я не даю ей шанса обдумать это дальше. Вместо этого я двигаюсь между ее раздвинутых бедер, достаточно близко, чтобы почувствовать пульсацию ее руки на своих брюках. Я наклоняюсь, и губы Уиллы приоткрываются, когда она раздвигается еще шире, чтобы приспособиться ко мне.

Ее дыхание становится прерывистым, когда она прижимается ко мне. Я чувствую исходящую от нее потребность — потребность быть поцелованной, быть взятой. Но я лишь шепчу ей в губы:

– Смерть не делится.

Ответный стон Уиллы пронизывает меня насквозь, обжигая мои вены, заставляя мой член затвердевать. Ее дыхание превращается в тихие всхлипы, когда она все яростнее работает своим сладким центром.

– Тебе это нравится, правда, дорогая?

Все тело Уиллы раскраснелось, стало зрелым и прекрасным подо мной.

– Моя жестокость, мое обладание. Ты жаждешь этого.

Уилла отчаянно кивает, закрыв глаза, прижимаясь грудью ко мне и облизывая губы. Дикая, необузданная, она так близко к краю, что я практически чувствую это по запаху.

– Не думаю, что ты понимаешь, что это значит, Уилла.

С мрачным смешком я разматываю ленты со своего запястья и быстрее, чем она успевает среагировать, туго обматываю их вокруг ее руки. Положив ее руку на подлокотник трона, я привязываю ее к нему. Ее глаза распахиваются, и она яростно выдыхает от боли, от отказа в удовольствии, за которым она гонится.

– Это значит, что... твое удовольствие - мое, - рычу я, и в этом звуке больше животного, чем человеческого.

Уилла приоткрывает рот, а ее глаза вспыхивают, когда она подносит другую руку к своей розовой промежности. Упрямая, храбрая, дерзкая девица. Снова рассмеявшись, я связываю и ее, и с ее губ срывается стон. Уилла гонится за болью так же, как за удовольствием, и я буду для нее королем и того, и другого.

Она отчаянно извивается, в ее взгляде одновременно ярость и изумление, когда я хватаюсь за трон и разворачиваю кресло к окнам.

– Это то, что ты хотела услышать, дорогая? Что ты моя? Что я убью на хрен любого, кто прикоснется к тебе?

Ее ресницы трепещут, когда она извивается в моей мертвой хватке, пытаясь не вырваться, а придвинуться ближе. Прижаться к моей смерти, раствориться в удовольствии и агонии от этого.

– Скажи, - приказываю я.

Ее глаза полны ненависти и остекленели, когда они встречаются с моими.

– Да, - признается она, затаив дыхание. – Я хочу знать обо всех ужасных вещах, на которые ты готов, чтобы удержать меня.

Она не понимает, о чем просит; о тех ужасных вещах, на которые я готов, чтобы удержать ее рядом с собой. О том, как я мечтал заманить ее в ловушку, запереть в Лунаэдоне навсегда. Потому что, хотя она обнажена, уязвима и прекрасна, раскинувшись передо мной, как на пиру, именно она обладает властью. Силой, которая отнимает у меня передышку, мое облегчение — озаряющая красота в моем мире тьмы.

Ее дыхание становится коротким, затрудненным, и на мгновение я восхищаюсь тем, как моя дорогая переносит боль. С тихими вздохами, с дрожью в мышцах. Она не сопротивляется. Она впускает это в себя, чтобы еще больше усилить наслаждение. И я понимаю потребность, глубоко укоренившуюся в ней: если мы контролируем боль, мы контролируем и ее власть над нами. Мы превращаем ее во что-то, что не может причинить нам вреда, но, напротив, определяет добро своей жестокостью.

– Скажи мне, Нико, - умоляет она, глядя на меня так, что у меня щемит в груди. – Пожалуйста.

Я мрачно улыбаюсь.

– Король ни перед кем не преклоняет колени, Уилла. Ни перед своими врагами, ни перед своими подданными. Я сгибаю колени, скользя по ее телу, и падаю перед ней на пол. – Но я буду вставать перед тобой на колени. Каждый гребаный день.

Уилла всхлипывает, когда я благоговейно провожу пальцами по внутренней стороне ее бедра, прижимаясь губами к нежной коже. Она дико дрожит, и меня охватывает наслаждение от ее страстного отклика на мои прикосновения. Для остального мира Уилла холодна, как сталь, — суровая и бесчувственная.

Но со мной она чертовски чувственна.

– Посмотри на мир, дорогая, - говорю я, глубоко вдыхая, позволяя аромату ее возбуждения проникнуть в мой мозг. – Посмотри на все, что я готов сжечь дотла ради тебя.

Она не знает, насколько это правда. От чего я отказываюсь, когда уступаю, и как яростно я буду ненавидеть себя за это позже.

Ответный стон Уиллы эхом отражается от спиралевидных потолков, прежде чем вернуться и окружить нас обоих, когда я, наконец, наклоняюсь, чтобы попробовать ее на вкус, поглотить ее так, как я представлял себе с того момента, как обнял ее на пляже. Я облизываю ее неторопливыми движениями, издавая стоны в разгоряченную сердцевину, когда ее вкус взрывается у меня во рту. обвожу языком ее вход, а затем провожу языком по ее набухшему пучку нервов.

Хотя я поклялся смаковать ее, в том, как я ее вылизываю, нет ничего томительного. Ее сладкое, влажное тепло ощущается под моим языком как шелк, ее вкус изгоняет все мысли из моей головы, но я хочу большего. Это непреодолимое желание, наихудшая зависимость, от которой я никогда не смогу избавиться.

Вот уже два столетия я не чувствовал ничего, кроме холода смерти, и божественного наслаждения от Уиллы достаточно, чтобы к моему горлу подкатил комок эмоций. Я - боль, смерть, пустота. Но Уилла — она такая чертовски полна, такая яркая и красивая, что это смиряет меня.

Она вибрирует от удовольствия, ее бедра приподнимаются навстречу моему рту, когда я беру ее клитор губами и посасываю. Ее глаза закатываются, когда она прижимается к моему языку, и мой смех, полный мрачного удовольствия, проносится по ее телу.

– Смотри вперед, Уилла.

Они распахиваются по моей команде, ошеломленные плотским наслаждением. Я вознаграждаю ее за редкое послушание, вводя в нее два пальца, и почти теряю самообладание от того, как сильно ее тело сжимается вокруг них. Я неистово ласкаю ее ртом, и, хотя она получает удовольствие от моих действий, я беру гораздо больше.

Всегда, черт возьми, беру. Но то, что когда-то было моим самым разрушительным качеством, сейчас кажется правильным. Я возьму все, что Уилла мне предложит, каждую мелочь, каждую долю времени.

Она дико вздрагивает, вскрикивая, когда я нежно провожу зубами по ее клитору, а затем успокаиваю его языком. Ее вкус чертовски божественен, и я поглощаю ее с пылом, близким к безумию, пока она прижимается к моему лицу.

– Я собираюсь... Нико, я так близко...

Ее хрипловатый голос скользит по мне, как шелк, и от еще одного яростного движения моих пальцев, которые я сжимаю, чтобы попасть в нужное место внутри нее, Уилла кончает. Ее кожа вспыхивает, и ее оргазм заливает мой рот. Я с наслаждением выпиваю все, облизывая её, посасывая.

Я со стоном слизываю ее вкус со своих пальцев, и он неумолимо проникает в мой мозг.

Она смотрит на меня своим диким взглядом, ее тело обмякло на моем троне. На мгновение меня переполняет смирение — Уилла потрясающая, богиня огня и мести, и я единственный, кому она позволила удовлетворить ее. И если это все, что я когда-либо получу, я проведу остаток своей жизни, благодаря небесную звезду за мгновение красоты в жизни, наполненной только болью.

Но у Уиллы другие планы, поскольку моя смерть освобождает ее. Она запускает пальцы в мои волосы, притягивая меня к себе. Ее губы встречаются с моими, яростное столкновение языка и зубов, от которого у нас обоих перехватывает дыхание. Она вцепляется ногтями в мою кожаную тунику, прерывая наш поцелуй только для того, чтобы стянуть ее с меня через голову. Вслед за этим она срывает с меня рубашку и бросает ее в кучу на полу.

Она дергает за пояс моих брюк, стягивая их вниз, чтобы обхватить ладонью мой член по всей длине. Я стону от прикосновения ее маленькой руки, от прикосновения к ней. Вибрации ее магии в танце с моей темной пустотой достаточно, чтобы полностью уничтожить меня, оторвать от земли и отправить парить во времени.

Это то, что привлекло меня к ней с самого начала: многогранность, которую она в себе таит. То, как каждая ее частичка была создана, чтобы соответствовать каждой частичке меня. Идеальный баланс.

Уилла прыгает на меня, и я опускаюсь на пятки, прижимая ее тело к своему. Я наслаждаюсь прикосновением ее мягкой кожи, ее пышных грудей к моей твердой груди, изгибов ее задницы в моих ладонях. Сбросив штаны, я подношу ее к окну и ставлю на ноги. Она вопросительно смотрит на меня, на что я отвечаю дьявольской ухмылкой. Разворачивая ее, я прижимаю ее обнаженное тело к стеклу.

Моя смерть обвивается вокруг нее спиралью, ониксовые ленты только подчеркивают, как сияет ее кожа в мягких огнях Летума, проникающих сквозь стекло.

– Кто-то увидит, - вздыхает она, сжимая ладони над головой.

Я стою позади нее, любуясь нашим отражением в окне.

– Хорошо, - говорю я ей, поглаживая головку своего члена по ее горячему, влажному центру. – Покажи им свою власть, дорогая. Пусть они увидят, как ты повелеваешь Королем Нежить, как наслаждаешься в моей смерти.

Пальцы Уиллы сжимают стекло, и она приподнимается на цыпочки, нетерпеливо покачиваясь в мою сторону. Ее волосы рассыпаются по спине мерцающим занавесом, когда она смотрит на меня через плечо, глаза у нее темные и дикие. Я впиваюсь пальцами в ее бедра и смотрю ей в глаза, погружаясь в золотые и зеленые брызги, пока медленно погружаюсь в нее.

Я томлюсь в ее тепле, растягивая ее дюйм за дюймом, наслаждаясь тем, как ее тело обхватывает меня, втягивает в себя. Когда я полностью погружаюсь в нее, сжимая руками ее бедра, моя смерть окутывает нас обоих.

Непрошеная волна эмоций захлестывает меня. Обжигающе горячая на фоне холода моей смерти, она застревает у меня в горле и разливается по венам, и впервые в жизни я чувствую тепло.

Возможно, после стольких лет я окончательно сошел с ума. Когда я впиваюсь подушечками пальцев в ее мягкие бедра, я чувствую, что это действительно так. Как будто Уилла вытащила меня из пустой оболочки тела, терзаемого агонией и слабостью, и дала мне нечто цельное.

Ее пальчики ног отрываются от пола, когда она снова насаживается на мой член, погружая меня в себя так глубоко, что я издаю стон удовлетворения. Мой контроль всегда был слабым — не больше, чем истершаяся нить. И когда я начинаю двигаться внутри нее, мой контроль становится все слабее и слабее с каждым изгибом ее мускулистых ног, с каждым стоном, срывающимся с ее губ.

Моя сила пронзает меня, когда я крепче сжимаю Уиллу, двигаясь в ней ритмичными толчками. Я осыпаю поцелуями ее спину, ощущая вкус ее кожи и пота, прежде чем накрыть ее руки своими и прижаться к стеклу, чтобы трахать ее сильнее. Она встречает толчком на толчок, ее ресницы трепещут, ее соблазнительный ротик хнычет и постанывает, когда она принимает меня так хорошо.

– Возьми столько, сколько тебе нужно, Уилла, - убеждаю я ее, повторяя свое предыдущее обещание. – Будь той эгоистичной маленькой штучкой, какой я тебя знаю.

Она вскрикивает, когда я вхожу в нее.

– Прими мою смерть и мое облегчение.

Уилла не нуждается в поощрении.

– Сильнее, - умоляет она, почти постанывая и в полном отчаянии. – Пожалуйста, - умоляет она. – Ты нужен мне.

Ее слова обволакивают мое сердце, такие же тугие и горячие, как и ее тело. Вечная связь, привязывающая меня к ней, запечатлевающая ее в моих костях и оставляющая клеймо на моей коже.

Я сплетаю наши пальцы, напрягая свое тело, чтобы проникнуть глубже, попасть в то место, которое заставляет ее, черт возьми, содрогаться вокруг меня. Я тяжело дышу ей в ухо, скольжу губами по ее шее, сильнее прижимаю ее к стеклу.

– Пожалуйста, Нико, - взывает она.

– Кто бы мог подумать, что у такого порочного существа такие изысканные манеры? - шепчу я ей в шею, входя в нее, и мое собственное наслаждение сжимается у основания позвоночника. – Скажи еще раз.

– Пожалуйста, - практически всхлипывает она, когда я протягиваю руку между ее телом и окном, чтобы помассировать верхушку ее бедер.

– Мое имя, - рычу я, подчеркивая каждое слово таким сильным толчком, что Уилле приходится приподняться на цыпочки.

Она снова встречается со мной взглядом через плечо, и меня охватывает трепет от того, с каким вызовом она смотрит на меня. Пусть Уилла раскинулась передо мной, пусть я беру ее перед всем гребаным королевством, но она никогда не уступит мне. Ни на секунду с момента нашей встречи, и уж точно не сейчас.

И я люблю ее за это. За ее борьбу.

– Ваше величество, - насмешливо растягивает она слова, хотя тепло ее тела так сильно сжимает меня, что я, кажется, умру от удовольствия.

Вместо этого я отстраняюсь, на достаточное время, чтобы развернуть ее и прижать к стеклу. Я снова вхожу в нее, одновременно обхватывая пальцами ее нежное горло. Я вознагражден пронзительным стоном, когда она извивается на моем члене, ее глаза закатываются, когда я медленно сужаю ей доступ воздуха. Пока я трахаю ее, прижимаясь к витражному стеклу.

– Скажи, Уилла, - приказываю я, впитывая каждый звук, каждое мимолетное выражение. Запоминая красоту всего этого, ощущения.

Она оставила все попытки удержаться на ногах, прижимаясь ко мне, когда я вхожу в нее, ее грудь подпрыгивает при каждом сильном толчке. Стонущая и дикая, она крутит бедрами, упираясь пятками в мою задницу, втягивая меня в себя все глубже, впиваясь ногтями.

– Мертвяк, - задыхаясь, произносит она, и на ее губах появляется легкая улыбка. Я бы рассмеялся, если бы мог, но единственный звук, который мне удается издать, - это свирепое рычание. Я сильнее сжимаю ее горло, накрывая ее рот своим. Наши языки соприкасаются, и сладкий вкус ее предыдущего оргазма смешивается между нами.

Ее пульс трепещет под моей ладонью.

– Моё имя, дорогая.

Уилла дико смеется, даже когда я замедляю свои толчки, давая ей ровно столько, чтобы унять острую боль.

– Король-Нежить.

Ее глаза сияют от восторга, когда она поднимает подбородок, чтобы полностью обнажить передо мной шею. Этот жест отзывается в моей груди взрывом, и я крепче сжимаю ее.

– Ты произнесешь мое имя, Уилла, даже если это будет твоим последним вздохом, - говорю я ей, наваливаясь на нее всем своим весом. Прижимаю ее к холодной стеклянной плоскости, и каждая часть меня растворяется в каждой частичке ее тела.

Ее губы приоткрываются с хриплым стоном, а ресницы трепещут, когда я начинаю работать пальцами еще яростнее. Она сжимается вокруг меня, и я почти теряю самообладание от того, насколько она тугая, от того, как восхитительно быть похороненным внутри нее.

– Нико, - стонет она, извиваясь подо мной, встречая мое прикосновение. Стремясь к своей боли и удовольствию.

Мое имя звучит в ее устах как распутная песня, как гребаная молитва. Я обхватываю ее руками, прижимаю к себе, поддерживая наш ритм, пока уношу ее от окна и осторожно кладу на пол. Ее волосы рассыпаются по мрамору золотым ореолом, и когда я погружаюсь в нее, волна эмоций — тепла, смирения, благоговейного трепета — полностью покидает меня, захлестывая потоком чувств.

– Я думала, ты хочешь, чтобы все королевство увидело, как ты берешь меня, - говорит она, затаив дыхание, ее пальцы ласкают мой позвоночник и впиваются в мою задницу.

– Я же сказал тебе...твое удовольствие - мое, - рычу я, наклоняясь, чтобы провести языком по упругому кончику ее груди.

– Да, - соглашается она, и ее тело извивается подо мной.

От удовольствия у меня по спине пробегают мурашки, когда я смотрю на Уиллу. Она была прекрасна, когда была холодна как сталь, но сейчас — она неземная. Ее волосы растрепаны, губы припухли и покраснели. Каждый дюйм ее загорелой кожи раскраснелся и покрылся потом. Меня охватывает удовлетворение, когда я осознаю, что я с ней сделал, какую метку оставил.

Одного взгляда на это достаточно, чтобы ослабить остатки моего самообладания.

И впервые на моей памяти я не пытаюсь сдерживаться. Я отдаюсь удовольствию, а не боли, полностью отдаюсь Уилле. Потому что она единственный человек, рядом с которым меня не нужно себя контролировать.

Эта мысль вызывает во мне искру, взрыв чистого наслаждения, который пробирает меня до костей. Это в корне меняет меня.

С Уиллой не нужно быть нежным. Не нужно быть легким.

Я нужен ей таким, какой я есть. Эгоистичный, мрачный. Смерть.

И когда она встречается с обсидиановой глубиной моего взгляда, я понимаю, что это правда. На ее лице нет колебаний, только чистое принятие и дикая потребность.

И я снимаю маску.

Я избавляюсь от своей смерти, от барьера, который я всегда пытался воздвигнуть между собой и своей магией. Мое сознание разбегается на части, в то же время смерть разливается по моим венам, и я хочу, черт возьми, рыдать от облегчения. Я вжимаюсь в Уиллу с вновь обретенным пылом, и с каждым толчком и с каждым толчком моя магия достигает кожи, словно она сама позвала ее туда.

Эйфория вытесняет все мысли, кроме наших: ее кожа, моя сила. Ее огонь, мой драйв. Все это смешивается так неистово, что, кажется, я вот-вот воспламенюсь от избытка чувств. Это давит на мою кожу, проникает в мои кости, когда моя смерть развязывается, освобождается от оков и взмывает в воздух. Ленты пробивают одно из гигантских оконных стекол, разбивая стекло вдребезги. Но сила Уиллы проявляется в совершенном ответе. Она замораживает мир вокруг нас, стеклянный дождь замедляется и останавливается в воздухе, что является физическим проявлением того, как Уилла разбила меня.

И несмотря ни на что, Уилла привязывает меня ко всему этому — к удовольствию, к боли. Она - та опора, в которой я всегда нуждался. Ее глаза не отрываются от моих, пока мы двигаемся вместе, пока я вхожу в нее все глубже и глубже.

– Все, Нико, - выдыхает она, и от этих слов у меня по коже пробегает электрический разряд. – Дай мне все.

Я даю ей именно то, о чем она просит, обвязывая ленту ей на шею и еще одну на руки. Она вскрикивает, сжимаясь вокруг меня, когда удовольствие и боль, облегчение от моей силы и агония от этого смешиваются на ее коже. В ответ ее сила созидания возрастает.

Последней лентой я привязываю Уиллу к себе и полностью теряю себя. Она кончает жестко, с ее губ срывается резкий крик, тело напрягается и дрожит, когда она достигает кульминации. Волны фрактального света, бесконечного цвета звезд, исходят от нее в такт ее удовольствию. Вид ее, связанной моей магией и контролирующей свою собственную, вызывает во мне оргазм. Со стоном, когда наши силы поют на нашей коже, я изливаюсь в нее.

Мы вместе рухнули в жар, мокрые от пота, ее тело прижимается к моему. И я не хочу отпускать ее, не хочу отрывать от нее глаз ни на мгновение, чтобы она не исчезла. Я не хочу видеть мир вокруг нас, мир, который разлучит нас, который заставит ее возненавидеть меня. Который украдет все хорошее, что было между нами, и обратит это в прах, как и все остальное, к чему я прикасаюсь.

Уилла улыбается мне, застенчиво, но лучезарно, и я сжимаю ее крепче. У меня такое чувство, что мое сердце вот-вот взорвется - как будто все эмоции, которые я веками скрывал, могут вырваться наружу в любой момент.

Но когда мое дыхание выравнивается, пальцы начинают сводить судорогой. Сначала медленно, а затем все более яростно, по мере того, как боль, которая дремала, пока я был очарован ею, поднимается, чтобы заманить меня в ловушку, а вместе с ней и мое отчаяние. Глупо было надеяться, что агония утихнет навсегда; глупо верить, что только потому, что я утонул в полноте чувств Уиллы, я тоже могу наполниться.

Раскалывающая боль пронзает мой череп, и кожа натягивается от разъедающего ощущения в суставах. Мои пальцы снова дрожат, на этот раз достаточно сильно, чтобы Уилла это заметила. Я пытаюсь отстраниться, когда она озабоченно хмурится; спрятать от нее свое лицо, пока мое тело не предало меня полностью. Прежде чем она сможет увидеть истинную глубину моей слабости — то, как моя магия разрушает все изнутри.

Но теперь, когда Уилла познала всю глубину моей души, не может быть сомнений. Она обхватывает мое лицо своими мягкими ладонями, заставляя меня посмотреть ей в глаза.

– Я сказала, что мне нужно все, - мягко произносит она. – Я просила тебя рассказать мне все. Это означает не только то, что я хочу услышать. Поведай мне также о своей боли, Нико. Расскажи все.

На мгновение я задумываюсь об этом. Рассказать ей все, погружаю ее в груз своей ненависти к себе и своих ошибок; рассказать ей о том, как я разрывал себя на части, пытаясь все исправить, только для того, чтобы вернуться к своим эгоистичным привычкам. Что я получил то, чего не заслуживаю, то, чего не могу иметь, если хочу, чтобы боль когда-нибудь закончилась.

Но я ничего не говорю, потому что ее вкус все еще у меня во рту, ее ощущение впечаталось в мою кожу. И я не хочу от этого отказываться. Поэтому вместо этого я довольствуюсь тем, что ближе всего к истине.

– Дорогая, когда ты рядом, мне не больно. Ты - мой адитум в жизни, проведенной в чистилище.





Глава 33

Уилла

Адитум.

Это слово проносится у меня в голове, когда Нико притягивает меня к себе, обхватывая руками. Я гадаю, что оно означает, вдыхая его аромат - сандаловое дерево и свежесть. А под этим - мой запах. Его смерть свернулась над нашими головами в спутанную кучу, ленты, которые всего несколько мгновений назад были достаточно дикими, чтобы разбить окно, теперь обмякли от усталости.

Моя собственная усталость лениво распространяется по моим конечностям. В отличие от истощения, которое мучило меня десятилетиями, это не болезненно. Она насыщает и согревает, ее тяжесть - толстое одеяло, укутывающее меня.

Несмотря на дрожь в руках, Нико медленно проводит ими по моей пояснице. И хотя все, чего мне хотелось бы, - это прижаться к нему, позволить ему снова овладеть мной прямо здесь, среди осколков стекла и брошенной одежды, я знаю, что ему нужен отдых. Его ресницы трепещут, когда он смотрит на меня, как будто ему трудно держать их открытыми.

– Отнеси меня в постель, Нико, - говорю я ему на мягком выдохе, проводя пальцами по татуировкам на его груди. Прослеживая, как чернила спиралью спускаются по его шее и поднимаются к подбородку.

Он стонет в ответ, но не делает попыток подняться с пола. Он только крепче прижимается ко мне, подавшись навстречу моему прикосновению, как мурлыкающий кот.

Я хихикаю, а затем смущенно прикрываю рот рукой, как будто могу сдержать остатки звука в горле. Нико улыбается, наклоняясь, чтобы почувствовать, как румянец заливает мои щеки, а я гадаю, что, черт возьми, на меня нашло. Я же не хихикаю. Никогда. И я не превращаюсь в жеманную дурочку, какой являюсь в данный момент, отчаянно нуждающуюся в большем.

Обычно половой акт носит временный характер. И когда все закончено, мне не терпится вытолкнуть мужчину из своего пространства и вернуться в уют одиночества. Я не выношу их слащавых лиц и нежных прикосновений. У меня от этого всегда мурашки бегут по коже.

Но с Нико его нежность ощущается так же хорошо, как и его доминирование, и я с удовольствием томлюсь в лучах его внимания.

Большинство мужчин берут и отнимают, и после того, как все заканчивается, я чувствую себя еще более выжатой, чем раньше. И хотя Нико забрал у меня каждую частичку, он отдал взамен гораздо больше. Я не становлюсь более опустошенной из-за того, что нахожусь с ним, но наполняюсь до краев, наполняюсь по-новому всем, что я чувствую.

Я хочу больше. Еще больше его боли, смерти и облегчения. Я хочу, чтобы он брал меня и использовал до тех пор, пока я не рассыплюсь; пока меня не охватит такое наслаждение, что я сама стану хозяином своей боли. То, как он стоял передо мной на коленях и пожирал меня целиком, - я никогда не смогу выбросить это из головы. Я буду преследовать ощущение силы, которое он подарил мне, до скончания веков.

Его пальцы сводит еще более сильная судорога, а губы искривляет жесткая гримаса, когда его тело сотрясает дрожь. Меня охватывает беспокойство, что он зашел слишком далеко, что я слишком погрузилась в эйфорию, которую он мне предложил, чтобы подумать о том, что ему нужно.

– А может, мне отнести тебя в постель, раз уж я уже основательно развратил твою добродетель?

Нико улыбается, его глаза снова открываются. Когда мы впервые встретились, этот черный взгляд мне показался слишком пронизывающим, но сейчас я хочу утонуть в том, как эти глаза захватывают меня. Навязчивое безумие и дерзкий вызов.

Поклонение.

– Я же говорил, что в защите нуждается моя добродетель. Видимо, мне нужно, чтобы между нами всегда была стена из подушек, иначе в Лунаэдоне не останется окон.

– Насчет этого…

Нико отмахивается от моего беспокойства.

– Дворец самодостаточен. Он скоро восстановится сам.

Он задумчиво поджимает губы, его взгляд скользит по беспорядку.

– Надеюсь, до того, как вернется Рина, и мне придется выслушать ее лекцию о том, как быть вежливым соседом по дому.

Он хмурится, словно ему уже пару раз читали нотации. Я со смехом закрываю глаза и представляю нас в постели Нико. Мы лежим под шелковыми простынями, обнаженные и вплетенные друг в друга. Прежде чем я успеваю полностью погрузиться в свои мечты, Нико мягко сжимает мой подбородок подушечками пальцев.

– Не трать свою силу. Я могу ходить, - тихо говорит он.

Я закатываю глаза и чопорно отмахиваюсь от него.

– Ты дойдешь примерно до прихожей, а потом мне придется оставить твою задницу спать на лестнице. Кроме того, я хочу использовать свою силу. Это такое чувство...

Я издаю вздох удовольствия.

– Ощущается почти так же хорошо, как и ты.

Что-то мелькает в глубине глаз Нико, что-то похожее на грусть. Прежде чем я успеваю задать вопрос, он притягивает мои губы к своим и крепко целует. Его язык нежно скользит по моему, пробуя мои губы на вкус, словно это деликатес.

Я позволила ему открыть источник магии, находящийся в глубине моего сердца. Потребовалось прикосновение Нико и мое отчаянное желание удержать его, чтобы понять, что это такое на самом деле. Ощущение его краев, свободное падение в его глубины. Теперь я тянусь к нему, питая отчаяние иного рода: чтобы защитить его нежные части.

Пространство внутри него, которое он разрывает на части и жертвует, чтобы спасти всех остальных; тьма, которая никогда не позволит ему забыть, никогда не позволит ему простить себя за выбор, который он сделал, будучи одиноким ребенком.

Украденный у семьи и воспитанный так, чтобы соперничать за любовь безумного короля, Нико, конечно же, готов пожертвовать всем ради первого человека, который заботится о нем. Он считает это слабостью, ужасным моментом, который ему никогда не искупить, но я вижу в этом силу сердца.

Сердце, которого я с каждой секундой хочу все больше и больше.

Затаив дыхание, я погружаюсь в омут своей магии, где кружится бесконечное количество цветов. Их поток обрушивается на меня, как тогда, в Роще, - поток чувств и возможностей. Нико проводит пальцами по моему бедру, и я отталкиваю их.

– Прекрати. Мне нужно сосредоточиться.

Он усмехается.

– Или ты случайно погрузишь и нас под землю, дорогая?

Я бросаю на него мрачный взгляд.

– Может, только тебя.

Нико мурлычет мне в шею, слегка проводя языком за ухом.

– Я бы предпочел быть погруженным во что-нибудь другое.

Я игнорирую его, даже когда между бедер вновь вспыхивает настойчивый жар. Вместо этого я медленно погружаюсь в свою силу, представляя то, чего хочу, так четко, как только могу. В Роще я быстро поняла, что точность важна. Если оставить даже самые мелкие детали открытыми для интерпретации, мечты станут уязвимыми для неверного влияния.

По правде говоря, я не представляла, как земля поглотит Бродяг. Я представляла Нико в безопасности, а моя сила заполнила пробелы. Я предоставила своей магии опасную свободу, которой лучше избегать в будущем.

Мое сердце сильно сжимается, когда бассейн магии расширяется, и когда я открываю глаза, мы с Нико оба лежим на полу в его ванной. Он по-совиному оглядывает окружающую обстановку, и у него хватает наглости выглядеть разочарованным.

– Это определенно не та кровать, которую мне обещали, - угрюмо замечает он, зарываясь лицом в мои волосы.

– Какой сварливый старик, Мертвяк. От нас пахнет огнем и сексом. Нам нужно принять ванну.

– Ты продолжаешь называть меня старым, но, судя по моим подсчетам, ты и сам не образец молодости.

Нико вздрагивает, когда смерть сворачивается у него на груди. Я наблюдаю, как черные татуировки исчезают под еще более черными лентами.

– Повлияла ли старость на твои математические способности? Ты... лет на сто старше меня, - замечаю я, вскакивая, чтобы открыть обсидиановые краны, из которых поступает вода в гигантскую ванну. – Это целый век!

– Вряд ли несколько десятилетий имеют большое значение для столетий.

– Не согласна, - бормочу я, теребя пальцами его ленточки. – Ты практически связался с юной девчонкой.

Нико бросает на меня презрительный взгляд, его рот кривится, когда он борется со смехом. Это вырывается у него в виде хохота. Не жестокий звук, который он издает, когда является безжалостным королем, а мягкий и мелодичный, такой же притягательный, как и все остальное в нем.

Его признания за последний час звучат у меня в голове: "Как думаешь, на что я готов ради тебя? Я буду стоять на коленях каждый день. Мой Адитум". Их правдивость заставляет меня чувствовать себя достаточно смелой для еще одного момента уязвимости.

– Мне нравится слышать твой смех.

– Не привыкай к этому. Твоя дерзость вряд ли нуждается в поощрении. Ты представляешь угрозу для общества.

– Несколько минут назад я не слышала никаких жалоб на свою дерзость.

– Я не являюсь и никогда не претендовал на то, чтобы быть частью хорошего общества, - произносит он, растягивая слова, и это немедленно возвращает меня к тому дикому прикосновению, с которым он прикасался ко мне. Как будто он тонул, а я была воздухом.

Я сжимаю бедра, пока ванна наполняется, от поверхности воды поднимаются клубы пара. Я возвращаюсь к Нико, чтобы помочь ему, но он нетерпеливо отталкивает меня и с болезненным стоном поднимается сам. Мышцы его живота сокращаются от этого движения, и я невольно вспоминаю, как они выглядели, когда он двигался во мне.

Нико приподнимает бровь.

– Я знал, что нравлюсь тебе даже на смертном одре.

– О, замолчи, - отвечаю я, подныривая под его руку, чтобы помочь ему забраться в ванну.

Он погружается в воду, его ресницы трепещут, из горла вырывается сдавленный стон удовольствия.

– Это помогает? - спрашиваю я, закрывая краны и доставая мочалки и мыло с полки рядом с ванной.

– Нет, - честно отвечает он. – Но ты помогаешь.

Нико наблюдает за тем, как я выполняю рутинную работу, с тем же пылом, с каким он наблюдал за тем, как я принимаю его, и на моих щеках появляется румянец. Не думаю, что я когда-нибудь привыкну к тому, как Нико смотрит на меня. Я чувствую себя такой наполненной, словно вот-вот сгорю под его взглядом.

Сердце нелепо трепещет, я подталкиваю его вперед и скольжу в воду следом за ним. Вода обжигает, мокрая кожа его спины так греховно приятно прижимается к моей груди, что на какое-то безумное мгновение я подумываю о том, чтобы выбросить мыло и снова броситься к нему. Я думала, что боль от желания утихнет, если я поддамся ему, но получилось с точностью до наоборот: вместо того, чтобы насытиться, я разожгла огонь. Пламя, интенсивность которого только растет с каждым мгновением, с каждой частичкой себя, которую Нико мне позволяет.

Отгоняя эти мысли, я набираю шампунь в ладони и нежно провожу пальцами по его волосам.

Он замирает от моего прикосновения, вскидывает голову и смотрит на меня с непроницаемым выражением лица.

– Так нормально? - спрашиваю я, внезапно почувствовав странную застенчивость. Хотя, возможно, в этом нет ничего странного. У меня и раньше была физическая близость с мужчинами, но эта часть — более мягкие, спокойные моменты — для меня совершенно нова.

И, возможно, я ошибалась, полагая, что Нико захочет этого. Я думал, что раз он поддался своим желаниям, значит, хотел, чтобы его узнали.

Он смотрит на меня еще несколько долгих мгновений, прежде чем резко сглотнуть.

– Прости меня, я... - поджав губы, он делает глубокий вдох, прежде чем начать снова. – Ты застала меня врасплох.

Я начинаю отстраняться, но Нико быстрее. Он хватает меня за руку и притягивает к себе со своей застенчивой улыбкой.

– Я не имел в виду, что это плохо, Уилла. Твоя непредсказуемость - как глоток свежего воздуха.

Хотя его слова немного успокаивают мое беспокойство, я смотрю на него.

– Мне кажется, ты использовал слова "Дикая" и "нецивилизованная", - напоминаю я ему, фыркая. – И не один раз.

Его рот изгибается в дьявольской усмешке. – Есть ли в том, что между нами произошло, хоть что-то, что указывает на то, что твоя цивилизованность - это то, что меня в тебе привлекает? Если да, пожалуйста, дай мне шанс еще раз попытаться донести до тебя, что я думаю о твоей порочной натуре.

Мои щеки пылают, а его глаза безумно вспыхивают, когда он пожирает мой румянец взглядом. Согретая и более чем довольная, я возвращаюсь к своей текущей задаче. Удовлетворенно вздохнув, я провожу пальцами по шелковистым прядям волос Нико, медленно втирая шампунь в кожу головы. Он закрывает глаза и откидывает голову назад, пока мыло пенится вокруг моих пальцев.

Он обвивает мои ноги вокруг своей талии, сильнее прижимая мою грудь к своей спине, и я издаю стон удовольствия. Он такой приятный на ощупь, такой твердый и теплый, что мне приходится сдерживать стон сквозь зубы. Проводя пальцами от его головы к тому месту, где линия роста волос пересекается с закрученными татуировками, я пользуюсь моментом, чтобы внимательно их рассмотреть. У меня никогда не было возможности внимательно изучать их, и я с волнением осознаю, что то, что на расстоянии казалось абстрактными рисунками, на самом деле вовсе не состоит из линий. Его татуировки состоят из слов.

– Что это? - спрашиваю я, проводя по одной из них намыленным пальцем. Она начинается у него за ухом, вьется замысловатыми спиралями по плечу и спускается по спине.

Нико вздрагивает от нежного прикосновения.

– Истории.

– Какие истории?

– Те, что запечатлелись в моем сердце. Казалось вполне естественным, что они должны быть и на моей коже.

Нико медленно делает глубокий вдох.

– Пэн любил истории, потому что они - это мельчайшие кусочки грез, сплетенные воедино. Слушать их было моим любимым занятием в компании Бродяг. Можешь себе представить, с помощью магии сотворения мира как хорошо он мог сплести сказку. Герои и злодеи, земли богов и тьмы, миры воды и света. Эпические битвы и квесты. Это было моим единственным спасением от жизни в Лощине.

Он склоняет голову, опуская взгляд на воду. – Это одна из причин, по которой я никогда не переставал искать способ сбежать. Я хотел сам убедиться, правдивы ли эти истории.

У меня перехватывает дыхание, когда я прослеживаю бесконечные спирали, тысячи слов, вырвавшихся из сердец других людей, которые, несмотря на время и расстояние, смешались с сердцем Нико. Это самое прекрасное, что я могу себе представить, - делиться чем-то настолько сокровенным, и на мгновение мне становится больно от того, чего лишился мой мир из-за смерти воображения. Способность не только создавать красоту, но и устанавливать связь. На клеточном уровне изменить себя, ощутив сердце другого человека в его творчестве.

– У всех ли у них счастливый конец?

– Нет.

Нико надолго замолкает, слышен только тихий плеск воды о борт ванны. Затем он говорит:

– Иногда слова написаны не для счастливого конца. Трагедия может быть столь же прекрасна.

Он медленно поворачивается ко мне, вода стекает по его темным ресницам, слипаясь в странную невинную для такого жестоко красивого лица манеру. И как уместно для него навечно запечатлевать красоту на своей коже, ведь он воплощает в себе само искусство. Его одежда, его манера поведения — даже его магия. Нико живое, дышащее искусство.

Еще одна причина, по которой меня влекло к нему с тех пор, как я впервые увидела его мрачную красоту. Мне так долго не хватало чего-то прекрасного, живя в унылом мире однообразия и функциональности. В Короле Нежить и королевстве, которым он правит, нет ничего даже отдаленно однообразного. Они оба существуют на грани реальности, не подчиняясь ни одному из одинаковых правил, и их дикость — неожиданность — захватывает дух.

– Если ты так ценишь красоту, - спрашиваю я, пытаясь вернуться к привычной динамике. Споры, препирательства - с ними гораздо легче справиться, чем с откровенной близостью, возникающей между нами. – Почему ты не позволил использовать какие-либо цвета в Лунаэдоне?

Вопрос вполне невинный, но когда на лице Нико появляется что-то похожее на стыд, я чувствую, что задела что-то болезненное. Я ожидаю привычной вспышки его вспыльчивости, резкого замечания, чтобы отвлечь мое внимание от того, что причиняет ему боль. Но вместо этого он преданно смотрит мне в глаза и грустно улыбается.

– Я был зол, когда впервые понял, к чему привело убийство Вечного. В то время все были так благодарны... Они думали, что я спас их всех. Но я не мог быть благодарным, когда пожертвовал своей свободой, своим кораблем.

Он мрачно усмехается, услышав удивленное "О", сорвавшееся с моих губ.

– Да, Уилла, "Индомнитус" был моим. Убийство "Вечного" украло у меня океан. Я больше никогда не найду облегчения в других мирах. Вдали от своей магии. Вдали от своей боли. Я навечно привязан к Летуму.

На мгновение он кажется далеким отсюда. Но, вздрогнув, он возвращается в настоящее.

– Все королевство хотело, чтобы я построил свой дворец в центре Келума, святилище в честь победы над Вечным. Но я не хотел никаких напоминаний о том, чего у меня не было.

Видя мой растерянный взгляд, он поясняет: – В Лунаэдоне нет красок, потому что все, к чему я прикасаюсь, чернеет и умирает, и я не смог бы жить там, где мне постоянно напоминали бы о моем разрушении. Так что здесь нет ни растений, ни палитры красок... Ничего живого, что я мог бы ненароком испортить.

Он опускает руку под воду, проводит пальцами по моему бедру, прежде чем усадить меня к себе на колени.

– Ты - единственное прекрасное, что я позволил себе с тех пор, как вернулся, - бормочет Нико. – Вот почему я сказал, что был бы жалок, если бы захотел тебя, Уилла. Я достаточно хорошо знал, что происходит, когда я это делаю, и все равно хотел тебя.

Он обвивает мои ноги вокруг своей талии, прижимая меня к себе. Мне показалось, что я переполнена, но это ничто по сравнению с тем, что сейчас выплескивается из моего сердца, когда он продолжает:

– Яростно. Отчаянно. И без передышки.

Нико отводит от меня взгляд, чтобы вспенить шампунь в ладонях. А затем с нежностью, от которой у меня перехватывает дыхание, он начинает массировать мне кожу головы.

Слезы наворачиваются на глаза, а горло сжимается от его прикосновений и слов. Теперь я понимаю, почему Нико был так тронут моей заботой о нем. Прошло так много времени с тех пор, как кто-то заботился обо мне, что я с трудом могу себе это позволить - с трудом переношу это прекрасное чувство, боясь, что его у меня украдут. А о Нико, которого забрали у родителей и бросили в мир жестокости, вероятно, никто никогда не заботился.

Не знаю, что хуже: не иметь никого, кто бы тебя любил, или иметь и потерять.

Нико наблюдает, как я дрожу в его объятиях, и теплое наслаждение разливается от макушки к груди и по всему телу. Впервые за два столетия мое сердце успокоилось. Во мне нет ярости, нет страха, заставляющего меня двигаться дальше. Я довольна тем, что остаюсь на месте. Быть на виду.

С ним я в безопасности. И я просто хочу быть там, где я есть.

Нико тщательно промывает мне волосы, а затем наливает немного моего любимого душистого мыла на мочалку. Он нежно проводит им по моей шее, затем по плечам. По ключицам и груди, а затем по животу. Он тщательно моет меня, с такой нежностью и вниманием, что у меня в горле встает комок эмоций и немного страха. Страх, что я хочу остаться в Летуме, пока Нико хочет, чтобы я была здесь.

Если он - якорь, я тоже хочу быть привязанной к нему.

Я думала, что жаждала только его силы и одержимости. Но то, как он заботится обо мне, - это не то и не другое, и я хочу этого гораздо больше. Что-то мягкое - то, что я боялась когда-либо позволить себе. Частичка его, лента, очень похожая на его силу, была привязана к моей груди. Необратимая. Непреходящая.

И как ужасно держать в руках что-то настолько уязвимое. Хрупкая часть, которую мир может разорвать на части.

– Нико, - говорю я, затаив дыхание, его имя звучит как мольба. Отпусти меня, пока я не зашла слишком далеко, чтобы спастись. Слова звучат в моей голове, их ритм повторяет другую, более нежную мысль:

– Никогда не отпускай меня. Храни меня вечно.

Его смерть содрогается в воздухе при звуке его имени и бросается ко мне. Он вздрагивает, пытаясь стряхнуть ленты, чтобы они не коснулись меня, по привычке ограждая окружающих от своей магии. Но мой страх перед болью уже не такой острый. По крайней мере, не тогда, когда он может меня обнять.

Я протягиваю руку и нежно провожу кончиком пальца по ближайшей ленточке. Как тогда, на пляже, когда я почувствовала разум лент, так и сейчас. Жестокий холод, непроглядная тьма. Прохладный облегчение и нежная ночь.

Глаза Нико расширяются от удивления, от страха, но на этот раз он не пытается защитить меня от самого себя.

Потому что ленты, смерть — ужасная и прекрасная — все это часть его самого.

И я хочу получить все.





Глава 34

Нико

– Я искал тебя.

Марина поднимает взгляд, прислонившись к дереву. Она не утруждает себя приветствием, только наблюдает, как я сажусь рядом с ней, поджимая под себя ноги. Ее глаза покраснели от усталости, а большие пряди золотистых волос выбились из тугого пучка, который она собирает для битвы.

Она плотнее закутывается в изодранный плащ, словно может скрыться в его складках.

Я игриво подталкиваю ее плечом.

– Ты выглядишь дерьмово.

"Лучше, чем ты", - отвечает она с кривой усмешкой.

– Я всегда выгляжу изысканно, - отвечаю я, проводя рукой по своей черной шелковой рубашке. – А ты, напротив, в той же одежде, что и три дня назад, и у тебя в волосах кровь.

"Ты действительно знаешь, как польстить женщине".

– Учитывая, с какой яростью женщины в моей жизни реагируют на лесть, это просто мера самосохранения.

Марина без энтузиазма фыркает.

Я искоса смотрю на нее, изучая долгую секунду. Марина была рядом со мной более двухсот лет, и к настоящему времени ее манеры знакомы мне почти так же хорошо, как мои собственные. То, что она пришла сюда, на окраину лагеря беженцев фей, не означает ничего хорошего.

Когда Вечный и их Бродяги впервые захватили Лощину — пещеры на южной окраине острова, в священных глубинах которых хранится пыль, созданная детскими мечтами, - Марина была движущей силой его успеха. Ее сородичи так и не простили ей предательства. Единственная, кто была готова дать ей шанс, - это Хриз, и теперь из-за меня единственная связь Марины с ее собственным народом оборвалась. Снова.

– Тебе следовало вернуться домой, Рина, - мягко говорю я. Напоминание о том, что феи могут быть её родом, но Лунаэдон - ее дом. Сэм, Тирнан и я — мы ее семья. Мы знаем правду о ее сердце; о том, как она день за днем наказывает себя за свой выбор, сделанный так давно. – Почему ты этого не сделала?

"Я не знаю".

Но я знаю — знаю, потому что сам это испытал. Когда ты запятнан насилием, ты чувствуешь себя слишком грязным, чтобы заслуживать дом.

Это был урок, который нам постоянно вдалбливали во времена Вечного: дом - это то, что нужно заслужить, то, что можно украсть. И после, когда Марина чуть не разорвала себя на части, пытаясь загладить ошибки, которые она совершила при Пэне, этот момент повторился только тогда, когда феи изгнали ее.

И хотя я жалкий ублюдок и ужасный собеседник, я пытался дать Марине то, чего у нее никогда не было, — то, чего она заслуживает. Место, куда можно вернуться, семью, которая хочет ее, которая видит ее.

– Рина, мне так жаль.

Мне жаль, что я попросил ее вернуться в Лощину, с которой связано так много ее худших воспоминаний. Что снова воспользовался её магией и она стала чужой для женщины, которой дорожит. Мне жаль, что, черт возьми, я разрушаю все, к чему прикасаюсь.

Марина качает головой, и когда она, наконец, встречается со мной взглядом, в ее глазах ярость.

"Не о чем сожалеть. Если бы ты не попросил меня попасть в Лощину, мы бы не смогли спасти Рощу, и Сильва Лукаи никогда бы не восстановились. Дети были бы потеряны".

– Я могу быть благодарен тебе за то, что ты была там, и все же сожалеть, что тебе пришлось это сделать.

Марина сжимает челюсти, но через мгновение кивает. Я достаю из внутреннего кармана плаща маленькую фляжку и молча протягиваю ей. С благодарной улыбкой она запрокидывает голову и делает большой глоток. Она возвращает фляжку, и я делаю то же самое, наслаждаясь теплым вкусом напитка. Мое тело все еще истощено силой, которую я израсходовал в Роще, и холод смерти снова поселился в моих суставах в отсутствие тепла Уиллы. Я чувствую себя хрупким, как будто один удар может разнести меня на куски.

То, что я провел последние три дня в объятиях Уиллы, вместо того чтобы отдыхать, конечно, не помогло выздоровлению, но я не могу заставить себя сожалеть об этом, какой бы ужасной ни была остаточная дрожь. Каждое прикосновение, каждый вкус погружают меня в пьянящий водоворот эмоций. Я хочу прикоснуться к ее коже, как к стеклу; нежными ласками и скользящими пальцами, пока она не начнет издавать тихие стоны. Я хочу разбить ее вдребезги: впиться ногтями в эти кремовые бедра, раздвинуть их так широко, чтобы не осталось ни одной ее части, которая не была бы открыта для меня.

Мне все равно, как мне придется заплатить за это сегодня; каждая капля боли того стоит.

"Не думаю, что это конец", - показывает Марина, грубо отвлекая меня от моих мыслей. "Он привел с собой в Рощу только треть Бродяг. Твой брат хитер. Эти цифры были преднамеренными. Он что-то замышляет".

При упоминании моего брата мои ленты яростно затрепетали в воздухе.

Вечный похитил нас обоих из открытого окна детской во время особенно сильной жары в Южном Лондоне. Я был слишком мал, чтобы помнить многое из того, что было до моего прибытия на остров, но Доусон, который был на четыре года старше меня, помнил многое. Лица наших родителей, ощущение их рук, когда они держали нас, истории, которые они рассказывали, чтобы убаюкать нас. Доусон хранил эти воспоминания не для того, чтобы нежно дорожить ими, а чтобы дразнить меня — напоминать снова и снова, что у меня никогда не было никого, кто бы любил меня.

Даже с юных лет мой брат наслаждался развлечениями Вечного. Он жил ради жестокости, ради разврата, мучая других ради удовольствия. Именно он украл голос Марины. Отрезал ей язык, а затем, для пущей убедительности, перерезал голосовые связки. Тот факт, что за последние полтора столетия, с тех пор как я его видел, он стал еще ужаснее, чудовищно впечатляет.

– Я уверен, что ты права, - отвечаю я с долей страдания. – Особенно теперь, когда он знает о моей... привязанности, - на этом слове у меня заплетается язык. – К Уилле.

Я стискиваю зубы и делаю еще глоток рома, пока смерть обвивает мои запястья. Я резко втягиваю воздух через нос, но это не помогает избавиться от ощущения сожженной кожи и оголенных нервов.

– Мне не следовало прикасаться к ней в Роще. Он уже обнаружил одно слабое место, а я по глупости показал ему другое.

Потому что Уилла такая, какая она есть: соблазнительная, красивая, яркая, хрупкая. Часть моего сердца живет вне моей груди, уязвимая сейчас не только перед Доусоном, но и перед моим собственным выбором.

– Теперь вопрос в том, что он планирует с ними сделать.

После того как я убил Пэна, я не хотел даже думать о своем брате. Уж точно не настолько долго, чтобы определить, что его извращенный разум придумывал в тени все эти годы. Потому что думать о Доусоне, даже на мгновение, означало зацикливаться на всем темном, что должно было быть светлым. На его извращенной версии семьи, его злобной преданности. На том, как он вложил это в меня, проливая кровь и причиняя боль.

Его возмущало, что в то время как мне была дарована смерть, остров не дал ему ничего. Ни капли магии, кроме его собственных социопатических наклонностей. Несмотря на свое бессилие, мой брат за столетия, проведенные с Вечными детьми, стал изобретательным и неизмеримо жестоким. Вечный правил с помощью хаоса, а Доусон - воинствующего порядка. Размеренность и контроль не свойственны детскому столпотворению Бродяг.

– Нападение на Рощу было проверкой силы Уиллы, - размышляю я вслух, даже когда мои ленты развеваются вокруг меня, а в венах закипает желание постепенно уничтожить Доусона. Начиная с его гребаных глаз, за то, что он осмелился взглянуть на то, что принадлежит мне.

– Когда он нанесет удар на этот раз, он нанесет его по-настоящему. И это будет ради нее.

"Может, Уилла сможет отправиться в Лощину и разрушить все это?"

Марина отвечает с обнадеживающей ухмылкой.

"Похоже, у нее неплохо получается засасывать людей в землю".

Упоминание о магии Уиллы обдает меня ледяной волной. Марина морщит лоб, наблюдая за мной со своей проницательностью. Ведь то, что я так хорошо знаю маленькую фею, означает, что она знает и меня. И все, что из этого следует.

"В чем дело?" - она тут же спрашивает. "У тебя сомнения?"

Я раздраженно выдыхаю и делаю еще один глоток, прежде чем вернуть флягу. Она с серьезным видом берет её, прежде чем сделать свой глоток. Между нами повисает напряженное молчание, от которого у меня поджилки сводит. У меня нет секретов от Сэма и Марины. За всю жизнь, что я разрывался на части из-за того, что держал тьму в себе, возможность быть самим собой рядом с ними была моей единственной связью с моей человечностью. Здравомыслием.

Но я не могу сказать ей, что каждый миг, проведенный с Уиллой, - это еще один момент, когда я испытываю искушение предать все, ради чего мы работали. Каждое прикосновение к ее коже, каждое лукавое замечание, слетающее с ее соблазнительных уст, каждая частичка ее тела, которую она отдает мне на хранение, - все это впервые за столетия вызывает во мне желание жить, одновременно погружая меня в отвращение к себе.

Я хочу солгать Уилле и спасти свое королевство. Я хочу сказать ей правду и проклясть ее до конца. И я ненавижу себя за то и за другое.

"Нико", - мягко показывает Марина. "Для чего все это было, если мы ничему не научились?"

Ее слова вонзаются мне в сердце, как кинжал.

– Я научился. Как думаешь, почему я здесь, а не в своей гребаной постели, обнимаю Уиллу? Вместо того, чтобы открыть ей свою душу и молить о прощении? Отдать ей все свое разложившееся гребаное сердце вместе с телом?

Я встаю, ругаясь под нос и грубо перебирая пальцами волосы.

– Чертова звезда над головой, Рина, думаешь, я не знаю, чем рискую? Что сам Вечный не восстал из своего склепа, чтобы соблазнить меня Уиллой? Единственный человек в Летуме, к чьей коже я могу прикоснуться, единственный человек, который не боится меня, а понимает? Чей разум повторяет мой, чей огонь соперничает с моей смертью? Я, черт возьми, знаю. Я слишком хорошо усвоил, что происходит, когда я позволяю своему сердцу биться. И я держусь на волоске, пытаясь его остановить.

Слова вырываются из меня по спирали, слишком отчаянные, слишком скользкие, чтобы втянуть их обратно.

Я оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с Мариной.

– Я остановлю это, прежде чем снова причиню боль своему королевству. Прежде чем причиню боль тебе.

Марину, похоже, мои слова не успокоили. Она только печально качает головой.

"Я не это имела в виду, Нико".

Она останавливается, ее взгляд скользит по мне, а затем дальше, к дому, который она потеряла.

"Я имела в виду, для чего все это, если в процессе мы становимся пустыми? Если ты отдашь свое сердце, свою человечность, ты станешь не лучше, чем если бы навсегда остался Бродягой под властью Вечного. К чему были все эти страдания, если в итоге ты стал не лучше, чем был? Если и мы в итоге окажемся не лучше".

– Что ты хочешь этим сказать? - требую я сквозь стиснутые зубы, новая волна боли захлестывает меня, когда моя смерть ползет по моим запястьям.

Марина встает, и ее маленький рост никак не влияет на ее устрашающую осанку. Ее вздернутый подбородок, твердо поставленные ноги - все это говорит о том, что она злобная фея, даже будучи Падшей.

"Ты думаешь, что твое сердце - это какая-то разложившаяся штука, но я видела его истинную суть, Нико. Я видела его силу, то, как оно разрывает все, что угрожает его близким. Твое сердце - причина, по которой любой из нас выжил так долго. Ты не должен жертвовать им ради спасения Летума. Оно того не стоит".

Глаза Марины сияют, когда она смотрит на меня, и от ее жалости у меня мурашки бегут по коже.

"Ты должен сказать Уилле правду и позволить ей решить, что делать. И если она не привязана к острову, тогда тебе следует отпустить ее, зная, что ты любил ее достаточно сильно, чтобы дать ей то, что ей нужно".

У меня перехватывает дыхание от ее слов. Не от слов, а от слова "любовь".

Это то, что я чувствую к Уилле? Это то, что опаляет каждое нервное окончание в моем теле и воспламеняет мой мозг?

– Никогда, черт возьми, больше не смей мне этого говорить.

Мои слова - это резкий щелчок зубов, такой жесткий скрежет челюстей, что Марина удивленно моргает. Я не разговариваю с ней в таком тоне. Никогда — даже когда мне было очень больно. Но ее слова вызвали во мне бурю вины, ярости и страха, неконтролируемую и дикую. Эти чувства поглотят меня, если я позволю, потому что они направлены вовсе не на Марину.

Это глубоко укоренилось, въелось в меня до мозга костей — насколько, черт возьми, несправедлива Вселенная. Что всякий раз, когда мне удается вырвать что-то для себя из этой агонии, я обречен отказаться от этого.

Моя свобода. Мое тело. Моя семья. Венди.

Неспособность полностью отпустить себя - это то, что в первую очередь погубило всех нас. И теперь законы вселенной искушают меня тем же. Я уже сделал свою ситуацию невыносимой, привязавшись к Уилле. Если я вообще хочу это пережить, я не могу думать ни о чем мягком.

Неважно, как они поселятся в уголках моей души, словно были созданы для этого, я запихну их в самые потаенные уголки себя. Я буду морить их голодом и калечить до тех пор, пока не перестану признавать их истинность.

Я никому не позволю говорить об этих чувствах, потому что произнесенные в воздух слова превращают их в нечто осязаемое даже здесь, в стране смерти и грез.

– Никогда больше не говори мне о любви, слышишь меня?

Губы Марины кривятся, а глаза яростно сверкают, но я еще не закончил.

– Никогда не говори со мной так, будто я не ваш гребаный король. Я тот, кому остров поручил защищать свой народ; тот, кому приходится жить с чувством вины за неудачу. Скажи мне, Марина... Смогла бы ты вынести бремя тысяч детей, которые уже умерли на материке, и еще тысяч, которые умрут, если магия Летума полностью исчезнет?

Марина вздрагивает, совсем чуть-чуть, но этого достаточно. Я впиваюсь в щель в ее броне безжалостными когтями.

– Смогла бы ты пережить бездушное крушение наших детей? Никакое сердце не стоит этого

Мои губы кривятся от отвращения.

– Летум может быть страной грез, но ни на секунду не думай, что мечты - это реальность.

Мое дыхание прерывается, а кровь приливает к ушам, когда я смотрю на Марину. Возможно, к концу я потеряю и ее тоже.

– Самопожертвование - это единственное, что понимает эта вселенная. Единственная сила грез в том, чтобы отказываться от них... отдавать их, кусочек за кусочком, пока они не опустеют.

Марина взмахивает руками и говорит:

"Пошел ты, Нико. Ты идиот и засранец. Ты думаешь, что многому научился, но это совсем не то".

Моя смерть кружится в воздухе вокруг моей головы, словно щупальца, когда я открываю рот, чтобы возразить, но слова застревают у меня в горле, когда Марина рассекает воздух сердитой рукой.

"Я еще не закончила! Ты можешь думать, что защищаешь остров, но все, что ты делаешь, - это защищаешь себя".

– Защищаю себя от чего?! Неужели ты не видишь, что это убивает меня?! - кричу я в ответ.

"Ты трус! Ты сам убиваешь себя! Вонзить нож в собственное сердце, чтобы не дать Уилле шанса. Потому что ты знаешь лучше, чем кто-либо из нас, что боль гораздо легче вынести, когда знаешь, что она придет. Не так ли?"

Я отступаю назад, словно она ударила меня прямо в грудь, ее слова отдаются в моих ребрах, как сильнейший удар.

"Тебе не обязан делать все сам. Ты всегда выбирал одиночество. И если это твой выбор, то ты, черт возьми, этого заслуживаешь".

Марина саркастически кланяется, ее взгляд становится пронзительным.

"Так что, со всем уважением, ваше величество, я оставлю вас".

С этими словами Марина разворачивается на пятках и уходит, оставив меня смотреть ей вслед. В одиночестве.





Глава 35

Уилла

Я просыпаюсь в давно остывшей постели, и никаких признаков Нико или его лент.

Хотя мы были заперты в покоях Нико больше трех дней, и он, вероятно, слишком долго игнорировал свои королевские обязанности, я все еще чувствую легкое разочарование. Мы были так потеряны друг в друге - запутанные и обнаженные, - что легко забыли о существовании мира за пределами нас.

Мир, где преданность - слабость, которой можно воспользоваться, а сердца - мины: один неверный шаг, и от них ничего не останется.

Что значит, Нико с готовностью покинул безопасное убежище, чтобы отправиться в этот мир?

«Посмотри, что я готов сжечь дотла ради тебя».

Я прокручиваю его слова в голове, пока принимаю ванну.

«Ты - единственное прекрасное, что я себе позволил».

И снова, когда я иду на кухню за завтраком.

«Ты - мой адитум в жизни, проведенной в чистилище».

Поглощая последние несколько кусочков яблочного пончика, который мне достался благодаря магии Лунаэдона, я решаю провести день, выясняя значение этого слова. Мне кажется, что это очень важно - если я расшифрую это слово, то смогу каким-то образом расшифровать и его.

Это слово засело в глубинах моего сознания, какое-то воспоминание, давно похороненное двумя столетиями. Где-то я уже слышала это слово, но пока я бесцельно брожу по дворцу, оно упорно не дается мне в руки.

Оно ускользает от меня по мере того, как я углубляюсь во дворец, и мое внимание переключается на изучение крыльев, о существовании которых я даже не подозревала, и прекрасных вещей, содержащихся в них. Я провожу часы, рассматривая картины, скульптуры и гобелены. Роскошная мебель и великолепная готическая архитектура.

Не знаю, как я раньше сомневалась, был ли Нико дизайнером Лунаэдона, когда каждая деталь замка так уникальна, словно создана из его магии. Возможно, он избегал живой красоты, но, тем не менее, нашел способ окружить себя ею.

Где-то после обеда я прохожу мимо больших стеклянных дверей на пятом этаже, которые широко распахнуты и ведут на балкон с видом на лагуну. На одной из дальних скал собралась группа сирен, их серебристые голоса разносятся по темному полуденному небу. Мелодия проникает мне под ребра, ее ритм каким-то образом одновременно печалит и безмерно манит.

Я выхожу на балкон и направляюсь к перилам, испытывая внезапную потребность стать ближе к их песне — погрузиться в созвучие сирен, как я погрузилась бы в само море, — когда рядом со мной раздается низкий голос.

– На твоем месте я бы отошел от края.

Сердце подскакивает к горлу, я оборачиваюсь и вижу Сэма, сидящего на деревянном стуле, множество золотых сережек в его ушах поблескивают в свете звезд, а перед ним на мольберте стоит незаконченная картина.

– Сэм! - испуганно восклицаю я. – Прости, я не знала, что ты вернулся из Рощи.

Сэм улыбается, кивая на сирен.

– Со временем к этому привыкаешь.

– К этому? - настороженно спрашиваю я.

– Их песня. Сирены родились из сочетания детского озорства и невинной красоты. Они могут выразить свои эмоции через свои песни и получают от этого огромное удовольствие.

Я медленно перевариваю эту информацию, а Сэм продолжает, понимающе подмигнув: – Я подумал, ты не оценишь падение с ещё одного здания.

Смущенно улыбаясь, я указываю на картину.

– Извини, что прерываю. Я, э-э... не буду тебе мешать.

– Ты ничему не помешала, - настаивает он с теплой улыбкой, указывая на пустой стул рядом с собой. – Вообще-то, я был бы признателен за компанию. Марина исчезла, а Тирнан все еще в Роще.

– А почему ты не там? - выпаливаю я, тут же морщась от дерзкого вопроса и надеясь, что Сэм не возненавидит меня за это. – Черт, - бормочу я, прерывисто дыша. – Прости, это абсолютно не мое дело...

– Присаживайся, Уилла, - добродушно усмехается Сэм, указывая на небольшую стопку художественных принадлежностей рядом с собой. – Я буду рад, если ты присоединишься ко мне.

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу.

– О, я... Я ничего не смыслю в живописи.

Сэм отмахивается от моего протеста, придвигая стул поближе.

– Пятьдесят лет назад я тоже так думал, а теперь посмотри на меня.

Он снова переводит взгляд на холст, на котором больше цветных брызг, чем чего-либо узнаваемого, и от души смеется.

– Все еще ужасно. Но, по крайней мере, я научилась получать удовольствие от процесса.

Невольно я застенчиво улыбаюсь и сажусь рядом с ним. Он встает, чтобы установить еще один мольберт, а затем протягивает мне палитру с красками. Красные, синие, желтые, черные и белые. Я нерешительно рассматриваю их, ощущая теплое прикосновение магии Сэма к своей коже. Не так, как тогда, когда он использовал ее во дворе — это кажется непреднамеренным, словно его присутствие просто излучает умиротворение.

– Можно создать любой цвет, какой только сможешь себе представить, из этих трех, - объясняет он, прежде чем неуверенно нахмуриться. – Хотя, думаю, тебе даже не нужна краска... ты могла бы просто... представить картину?

– Краска, наверное, безопаснее, - признаю я. – Я еще не достигла совершенства в искусстве владения своей силой. Уверена, что в Роще мне повезло. Я могла случайно втянуть нас всех в почву.

Сэм макает кисть в чернильно-синюю краску.

– Что ж, если тебе так везет, уверяю тебя, Летум рад этому.

– Это не так, - отвечаю я, прочищая горло и удивляясь, зачем я вообще это сказала. Что-то в компании Сэма заставляет меня чувствовать себя непринужденно. Как будто все мысли вылетают у меня из головы, прежде чем я успеваю их взвесить. – Я имею в виду свою удачу. Обычно мне вообще не везет.

Сэм хмыкает, не выражая ни согласия, ни несогласия, превращая темно-синий цвет в уже существующую фиолетовую полосу.

– По словам Нико, я должна использовать свою магию экономно. По крайней мере, пока я не стану лучше владеть ею.

Сэм искоса смотрит на меня, уголки его губ опускаются в любопытной гримасе.

– Нико так сказал?

В его тоне звучит недоверие, хотя я и не уверена, почему. Нико может быть кем угодно, но даже он хотел бы, чтобы все его королевство не было похоронено заживо.

– Да. Удивлен его доброжелательностью?

– Нет, - тут же отвечает он. – Скорее его его... сдержанностью.

Он кривит рот, словно раздумывая, что бы еще сказать, но вместо этого зажимает кисть между пальцами и возвращается к своему холсту.

В наступившей тишине я смотрю на чистый холст и думаю, что с ним делать. До Летума у меня никогда не было возможности создать что-либо, тем более что-то прекрасное. А теперь передо мной открываются бесконечные, заманчивые и непреодолимые возможности.

Я нерешительно макаю кисть в черную краску. Но когда я пытаюсь прижать ее к холсту, моя рука застывает в воздухе. Кисть дрожит, и я с ругательством бросаю ее обратно на палитру.

– Не думаю, что я гожусь для этого.

Правда не в том, что я не умею рисовать, а в том, что я все еще не думаю, что заслуживаю этого. Ком эмоций подкатывает к горлу, когда я понимаю, что по моему мнению я не заслуживаю не только живописи. Это все прекрасное. Прошло более двухсот лет с тех пор, как Селия умерла, а я все еще задыхаюсь от чувства вины - что я здесь, а ее нет.

Я так долго бежала, что перестала понимать, от чего бегу. Это были не только военные или лагеря. Это было от самой себя.

Я всегда считала себя сильным человеком, умеющим выживать, но для того, чтобы оставаться на одном месте, требуется стойкость рода. Последние несколько ночей я была так уверена, что хочу остаться в Летуме, но при свете утра я не знаю, смогу ли позволить всему, от чего я убегала, настигнуть меня. Стоять под этим, пока оно обрушивается на меня, как приливная волна, и каким-то образом не дать себе утонуть.

Сэм лишь приподнимает бровь в ответ на мою вспышку, прежде чем обмакнуть свою кисть в черную краску и небрежно мазнуть ею по моему холсту.

– Эй!

Краска начинает медленно стекать по белому полотну на пол.

– Теперь ты все испортил.

– Так ли это? - невинно спрашивает Сэм. – Или я подсказал тебе, с чего начать? Разбавь цвета. Детали придут к тебе позже.

Так или иначе, холст кажется менее внушительным, когда он не совсем чистый. Капающая краска напоминает мне о силе Нико, о шелке цвета оникса, пронизывающем чистый свет. Чувствуя себя несколько воодушевленной и более чем глупой, я вдавливаю кисть в холст и начинаю делать длинные, размашистые мазки. Чем больше цвета заполняет холст, тем легче становится продолжать, пока я не начинаю растворяться в движении.

Тишина чаще всего нервируют, но с Сэмом это приятно. Сирены скрылись под спокойной водой лагуны, и тишину наполняют только пение ветра и плеск волн. Когда я закрашиваю последний белый слой на холсте, я обнаруживаю, что огромный потенциал больше не кажется мне подавляющим, а наоборот, возбуждает. Я вижу зачатки чего-то, все размытые края и неясные формы, которые только и ждут, чтобы их расчертили.

И тут я понимаю, что значит создавать что-то из ничего - вот что должно ощущаться, когда я использую свою магию.

– Все в порядке? - мягко спрашивает Сэм, почувствовал резкую смену моего настроения.

Или, может быть, он заметил, что на мгновение я совсем перестала дышать, как будто меня ударили под дых.

– Да, просто... Ну, я думаю, я только что кое-что поняла о своей магии.

Сэм выжидательно ждет, и я ловлю себя на том, что благодарна ему за его спокойное внимание, пока я перебираю свои мысли и пытаюсь упорядочить их во что-то осязаемое.

– Использование магии похоже на эту картину... возможности кажутся такими подавляющими, такими огромными, что трудно ухватиться за одну вещь, не будучи оторванным от другой. Мне нужно нарисовать ее... наметить формы, а потом вернуться к деталям.

Волнение охватывает меня, когда я закрываю глаза. Я использую свой разум, как кисть, сначала широкими мазками и размашистыми красками. Моя магия болезненно сжимается в груди, когда мое творение начинает обретать форму, и я возвращаюсь к работе мелкими мазками, растекаясь по свету и смешиваясь с тенями, пока не увижу каждую сложную деталь. Моя магия становится все сильнее с каждой добавленной точностью, пока, кажется, все мое тело не начинает пульсировать в такт ей.

Затем, облегченно вздохнув, я выталкиваю картину за пределы себя.

Когда я открываю глаза, то издаю победный вопль при виде маленького гладиуса, лежащего у меня в ладони. Тот самый, который я потеряла, чуть не упав с балкона, с несколькими дополнениями.

– Я сделала это! - кричу я, вскакивая и с хохотом взмахивая мечом. Я шагаю вперед, игриво подбрасывая меч в воздух. – У меня и вправду получилось!"

– И при этом никого не засосало в землю! - гордо ухмыляется Сэм.

Я улыбаюсь в ответ, чувствуя абсурдную легкость. Как будто, если я спрыгну с балкона, я могу полететь прямо ко второй звезде. Потому что в кои-то веки я привнесла в жизнь не разруху или разорение, а нечто прекрасное.

– Я пытаюсь поддержать тебя, но я занимаюсь этим уже полвека и до сих пор не могу нарисовать дерево.

Он без энтузиазма указывает на свою картину.

– Ты могла бы пожалеть меня и хотя бы притвориться, что у тебя не получается дольше пяти секунд.

Я смеюсь, снова усаживаясь рядом с ним.

– Если хочешь поддержать меня, то в следующий раз научи меня петь. Я не смогу спеть мелодию, даже спасая свою жизнь, и не думаю, что магии Летума хватит, чтобы это изменить.

Сэм хихикает.

– Это я оставлю для Нико.

Вместе с Сэмом мы проводим вторую половину дня, создавая ужасные картины и заказывая все более нелепые закуски из кухни Лунаэдона. Он рассказывает мне о своем пребывании на борту Индомнитуса в качестве первого помощника Нико, и его голос полон тоски, когда он рассказывает об их различных приключениях и о множестве морей, по которым они вместе плавали.

Тирнан возвращается через некоторое время после того, как небо начинает полностью темнеть, и, заявив, что он скорее погибнет, чем будет сидеть на месте достаточно долго, чтобы что-нибудь нарисовать, мы оставляем холсты в пользу карт и пыльной бутылки рома.

Мы смеемся до позднего вечера, пока у меня не начинает болеть живот. И на этот раз я не беспокоюсь о том, что в конце концов мне придется отказаться от удовольствия. Я просто позволяю своему удовлетворению поселиться в моем животе вместе с мерцанием моей магии.

Спустя несколько часов после того, как я, наконец, удалилась в королевские покои, измученная и немного навеселе, я задаюсь вопросом, за той ли свободой я гналась все эти годы. Есть другой вид свободы - найти место, где тебе не нужно прятать какие-то неправильные частички себя. Место, которое объединяет их, а не разбрасывает их еще больше.

Возможно, именно Нико впервые привлек меня в Летум, но он - не единственная причина, по которой я хочу остаться.





Глава 36

Уилла

Уже за полночь Нико наконец возвращается.

Не в силах уснуть, я уже полчаса колдую над созданием метательных ножей к своему гладиусу, но картина совершенно вылетает из головы, когда я чувствую его ледяное присутствие в комнате. Я оборачиваюсь и вижу, что он стоит, прислонившись к дверному косяку спальни, его ониксовые глаза пожирают каждый лучик света от свечей. Долгое мгновение мы просто смотрим друг на друга, и буря эмоций начинает подниматься у меня к горлу и оседать на языке.

Он сделал меня своей, а потом ушел, и я не уверена, что это имеет большее значение. Я знаю лишь, что злость - самая легкая эмоция, которую можно понять, но когда я готовлюсь выплеснуть ее на него, он двумя большими шагами сокращает расстояние между нами, прижимая меня к своему телу.

Его губы жадно накрывают мои, и я теряю остатки злобы, унижения и сожаления, которые сдерживала с тех пор, как проснулась этим утром в одиночестве. Нико держит меня крепко, словно боится, что я выскользну из его пальцев, как обрывки сна.

У меня подкашиваются ноги, когда он целует меня так страстно, что у меня перехватывает дыхание. Но я понимаю, что мне не нужен кислород, пока он со мной. День продолжался, а от него не было никаких вестей, и я начала задаваться вопросом, не привиделось ли мне то чистое волшебство, которое вспыхнуло между нами прошлой ночью. Но когда наши языки танцуют, и я снова растворяюсь в нем, я понимаю, что это было правдой.

Знаю, что это правда.

К тому времени, как Нико отстраняется, мы оба тяжело дышим, и небольшого расстояния между нами достаточно, чтобы я смогла собраться с мыслями.

– Где, черт возьми, тебя носило? - спрашиваю я, задыхаясь.

– Я ходил проведать Марину.

– Весь день и пол ночи?

Его губы кривятся.

– Нет, - признается он с напряженным рычанием. Как будто это признание чего-то ему стоит. Он не вдается в подробности, переводя взгляд с моего лица на разнообразное оружие, сваленное на полу его спальни. – Ты снова совершила набег на оружейную?

– Нет, - отвечаю я, гордо покачивая головой. – Я тренировалась. Благодаря Сэму я поняла, как лучше контролировать свою магию.

– Сэм, - еле слышно повторяет он, все еще разглядывая ножи и мечи непонятным взглядом.

– Да, - отвечаю я, наклоняясь, чтобы поднять свое последнее творение. Великолепный кинжал, идеально подходящий для набедренных ножен.

Нико слушает, как я рассказываю о картине. – По какой-то причине мне легче всего рисовать оружие. Но я уверена, что все остальное придет со временем.

Я жду от него похвалы за то, как далеко я продвинулась, но Нико только хмурится и грубо ерошит волосы.

– Черт, - бормочет он скорее себе, чем мне.

Я морщу лоб, впервые полностью оценивая его состояние. Его обычно безукоризненная одежда помята и неухожена, кожаные ботинки заляпаны грязью и болтаются на лодыжках без шнурков. Хотя сегодня он не пользуется подводкой, круги под глазами почти такие же темные. Страх начинает скручиваться спиралью в моем животе, щупальца, извиваясь, проникают сквозь мое прежнее счастье.

– Нико, что случилось? С Мариной все в порядке?

Я не задаю вопрос, который давит мне на сердце, сдавливает легкие. Ты сожалеешь о том, что сказал мне?

Я не знаю, смогу ли пережить ответ.

– С ней все в порядке, - говорит он, небрежно указывая на мое оружие. – Я же просил тебя не использовать магию.

– Ты сказал, потому что я не могу ее контролировать, - неуверенно отвечаю я. – Но посмотри, как...

– За это приходится платить, Уилла! - кричит он, и слова застревают у меня в горле. Нико никогда не повышал голос. У него никогда не было в этом необходимости. Но сейчас в его голосе слышится дикая паника, и это разрушает все теплые чувства, которые я позволяла себе в последние несколько дней, превращая их в лед.

Он глубоко вздыхает, его рот искривляется от боли. Прежде чем я успеваю сказать что-нибудь еще, он выпрямляется и вплетает свои пальцы в мои.

– Мне нужно тебе кое-что показать.

Я смотрю на него снизу вверх, пытаясь найти на его лице намек на то, что его так выбило из колеи, но наталкиваюсь на непробиваемую стену из обсидиана.

– Ладно, - выдавливаю я, чувствуя себя все более беспомощной. – Я, э-э... Сначала мне нужно одеться.

Я неопределенно указываю на красную кружевную ночную рубашку, которую придумала себе ранее — это было даже проще, чем оружие, потому что я знала, как жадно вспыхнет взгляд Нико, когда он увидит ее. Как он повалит меня на пол посреди своей спальни, не в силах выждать и секунды, чтобы добраться до кровати, прежде чем окажется на мне.

Но он, кажется, едва замечает её, поскольку снимает со своих плеч мантию и небрежно накидывает ее на меня. Именно это, больше, чем что-либо другое, одновременно усиливает мою тревогу и страх. Нико замечает во мне все. Всегда. Хочу я этого или нет. То, что он сейчас такой рассеянный, может означать только одно: что-то ужасно не так.

– Пойдем, - тихо говорит он, выводя меня из своей комнаты в коридор.

Пока мы идем, он молчит. Он вообще не смотрит на меня, его взгляд устремлен прямо перед собой.

Его нежелание смотреть на меня открывает пустоту в моей груди, и я хочу, чтобы этого не происходило. Не должно иметь значения, что он не смотрит на меня как на нечто священное; не должно быть ощущения, что меня выскребли и выпотрошили. Но это так. И почему-то в этот момент я скучаю по нему, даже когда он стоит рядом со мной.

Скучаю по тому, как он вселяет в меня уверенность, как я ощущаю себя на своем месте не только в этом мире, но и рядом с ним. Сейчас кажется нелепым думать, что я могу не только прикоснуться к смерти, но и познать ее.

Мое единственное утешение - это его рука в моей, и то, как его ленты танцуют вокруг моих ног, пока мы молча идем по Лунаэдону. Они обвиваются вокруг меня, игривые и дикие, словно провели весь день в такой же тоске от нашего расставания, как и я. Я выдавливаю из себя слабую улыбку, борясь с желанием высвободить свою руку из руки Нико и вместо этого взяться за его ленточки.

По крайней мере, я знаю, что нравлюсь им.

После того, как мы шли, казалось, целую вечность, Нико отодвигает в сторону большой гобелен, открывая потайную дверь. В отличие от дверей в остальной части дворца, эта простая, ничем не украшенная черная панель.

Мое сердцебиение подскакивает к горлу, когда он кладет ладонь на ее поверхность. Дверь исчезает, открывая узкую лестницу, ведущую наверх и исчезающую из виду. Покои Нико расположены на самом верхнем этаже дворца, но эта лестница ведет еще выше, скорее всего, в одну из высоких башен.

Когда мы ступаем на лестничную площадку, тишина неприятно давит на уши. Я теряю счет тому, сколько ступенек мы преодолеваем, вместо этого сосредотачиваюсь на шорохе мантии у моих лодыжек и ощущении ледяной ладони Нико в моей. Физические вещи помогают мне оставаться в настоящем, даже когда мой разум выходит из-под контроля.

Мои бедра горят, пока мы поднимаемся, и мое беспокойство растет вместе с шагами. Нико знает, что я не люблю высоту. Что ему нужно показать мне на самом верху своего дворца?

Его лицо ничего не выражает, когда мы выходим на площадку узкой лестницы. Я сглатываю, жалея, что не обладаю хотя бы частичкой природного спокойствия Сэма. Мои мысли стремительно проносятся сквозь меня, как осколки стекла, пронзая мозг и грудь.

Когда Нико прикладывает ладонь к следующей двери, на которой вырезаны те же черепа и цветы, что и на воротах Лунаэдона, я напоминаю себе, что страх, адреналин, инстинкт бежать — все это не имеет к нему никакого отношения.

Это остаточное явление, отголосок того, что все, кто должен был любить меня, вместо этого растоптали меня. Брали и забирали, пока ничего не осталось, а затем бросали меня, чтобы я терпела пустоту в одиночестве.

«Посмотри на все, что я готова сжечь дотла ради тебя».

Я прокручиваю его слова в голове. Нико — злодей, самый настоящий злодей. Мрачная и эгоистичная тень из всех историй. Он сказал мне, что спалил бы королевство дотла ради меня, но спасет ли он меня от своего собственного огня?

Ты - мой адитум в жизни, проведенной в чистилище.

Жаль, что я не могу вспомнить, что это значит.

Адитум, адитум.

Это слово повторяется в такт быстрому биению моего сердца, когда дверь исчезает, открывая небольшую смотровую площадку на вершине самой высокой башни Лунаэдона. Это слово - молитва, обращенная к кружащемуся летумскому небу, краеугольный камень, за который можно ухватиться, когда моя голова начинает кружиться от высоты.

Я замираю в дверном проеме, мои конечности внезапно кажутся слишком легкими для моего тела, а ледяной ветер яростно щиплет открытые участки кожи. Нико выходит на ночной воздух, осторожно потянув меня за собой. Когда он, наконец, смотрит на меня, выражение его лица только усиливает мое головокружение.

Чистая, откровенная боль.

Я напрягаюсь, мои пальцы выскальзывают из его.

– Нико, что это? - настороженно спрашиваю я, разглядывая украшенные резьбой каменные перила, обрамляющие круглую башню.

– Посмотри, - настаивает он, и в его словах звучит печаль. Он заходит мне за спину, прижимая меня своим телом к перилам, в то время как я пытаюсь отступить к безопасной лестнице. – Пожалуйста, Уилла. Доверься мне.

Нелепо просить об этом девушку, стоящую на краю пропасти; девушка, которую обожгло падение.

Но правда в том, что я доверяю Нико, и это никогда не было решением, а скорее инстинктом. Нечто, вплетенное в мозг моих костей, вырезанное в моих легких. Я подхожу к краю башни, хватаюсь руками за два декоративных шпиля и наклоняюсь вперед.

Адитум, адитум.

У меня потеют ладони, и паника грозит свалить меня с ног, когда я смотрю вниз на раскинувшийся далеко внизу Летум. Но тут появляется Нико, и твердость его груди придает мне уверенности, когда его смерть окутывает пространство вокруг нас. Я расслабляюсь в этом мрачном облегчении, и через несколько мгновений мое дыхание успокаивается настолько, что я могу насладиться потрясающим пейзажем.

Отсюда мне видно все — огни Келума, сияющие на фоне затененных кораблей, застрявших в гавани. Темные просторы леса и горы за ним, их фиолетовые вершины, освещенные мягким светом Рощи.

Сверкающий черный песок пляжа и сверкающая вода лагуны. Вдалеке на склоне скалы расположилась группа сирен, их опаловые хвосты мерцают в свете звезд. А за ними бушует море, белые волны разбиваются о скалы острова.

Я чувствую красоту этого места в глубине своего сердца, где мерцает моя магия. Палитра красок оживает, неизмеримая и бесконечная, и на мгновение я вижу Летум таким, каким он был когда-то - не страной падали и смерти, а страной грез.

Руки Нико скользят под мантию, его обнаженные пальцы нежно касаются моей кожи.

Я с дрожью откликаюсь на его прикосновение, и его ощущение вызывает острую боль под ребрами. Его пальцы скользят по моей шее, а затем нежно обхватывают мой подбородок, чтобы поднять мой взгляд от зубчатых теней Пасти Крокодила к кружащемуся небу над головой. Глубокие фиолетовые и полуночные синие цвета рассыпаются дикими брызгами, астральные цвета так ярки на фоне бездонной темноты неба.

И в центре всего этого - звезда, которая привела меня в Летум. Вырвавшая меня из бесцветной жизни и бросившая в мир насилия и грез. Размытых краев и ярких мазков.

– Это прекрасно, - шепчу я небу, когда Нико прижимается носом к моей шее и резко вдыхает. Как будто ему не нужен кислород для поддержания жизни. Только я.

– Ты прекрасна, - отвечает он так тихо, что слова звучат едва ли громче шепота. – Ты была моим единственным глотком жизни в веках смерти. Ты навсегда погубил меня. Не важно, как быстро сбываются мечты, как далеко простираются звезды или сколько тянется время, я всегда буду стоять на коленях в знак благословения и благодарности...тебе, Уилла.

Его слова наполняют меня теплом, пронизывая все темные уголки моей души, пока я не просыпаюсь. Больше нет ни оцепенения, ни безразличия. Я чувствую все с такой силой, что на мгновение у меня перехватывает дыхание.

Нико отходит в сторону, прижимаясь к каменному замку, чтобы между нами было как можно больше пространства, насколько позволяет маленькая башенка. Его отсутствие — облегчения, холода и тепла — почти так же ошеломляет, как и высота, но когда я пытаюсь подойти к нему, он просто качает головой и указывает на вторую звезду.

– Посмотри, дорогая.

– Я вижу, - отвечаю я, неуверенность и раздражение нарастают в тандеме. Звезда так же прекрасна, как и в моем мире в ту ночь, когда она позвала меня на крышу, но я не хочу смотреть на нее сейчас. Я хочу смотреть на Нико, и я хочу, чтобы он смотрел на меня в ответ. Я хочу раствориться в нем и забыть о звезде, Бродягах и о том, как он оставил меня — я хочу помнить только о нас.

– Не просто смотри, - бормочет Нико. Так искренне, что я выполняю его просьбу и снова обращаюсь к небу. Его тяжелый взгляд скользит по моей коже, пока я рассматриваю звезду, его глаза полны отчаянной тоски, которую он не позволяет мне увидеть.

Тебе не нужно хотеть, думаю я. Я здесь. Я твой. Адитум.

– Не просто смотри, Уилла, почувствуй. Потянись к этому сердцем. С помощью своей магии.

Голос Нико - шелковистая ласка ночи, и я пытаюсь сделать так, как он просит.

– Почувствуй обжигающий жар. Смертельный холод.

Его сила. Моя. Обе слились воедино в неземном свете.

Я вздрагиваю, когда эта нежная мысль накатывает на меня. Звездный свет разливается по моей коже, по моим венам. В ответ моя магия поднимается из глубины моего сердца и сталкивается с силой звезды, пронизывая меня насквозь, пока я не начинаю задыхаться от желания.

Страстное желание. К чему-то бесконечному. Тянусь к границам возможностей и не нахожу их.

Оно бьется о мое сердце и легкие; оно разбивается о мои кости. И когда я полностью насыщаюсь, а моя кожа натягивается до предела, из меня исходит мерцающий, неземной свет. Из моих глаз, рта и пальцев. Он струится по моим волосам и стекает по губам, пока я не превращаюсь в грезы и звездный свет.

Сила окутывает меня, достигая неба, которое вторая звезда называет своим домом. Фракталы всех мыслимых цветов, обрамленные бездонной тьмой ночи. Жар и холод. Пустота и созидание.

Как и мы с Нико, небо - это дихотомия начала и конца. Рождения и смерти.

Я закрываю глаза, и моя магия вплетается в звезду, сначала мягко, как паутинка. И когда он касается центра, источник энергии в моем сердце взрывается снопом искр. Я громко вздыхаю, когда в небе между нами возникает электрический разряд, исходящий как изнутри меня, так и снаружи.

Ударная волна прокатывается по острову, и от ее силы я натыкаюсь спиной на Нико. Холод его смерти омывает мою кожу, легкий укол боли - единственное, что удерживает меня на земле, в то время как магия захватывает мое сердце и заставляет его биться по-новому; так сильно забирает мою кровь, что я уверена, она вся выльется из меня. Звезда и я, сплетенные воедино, - это взрыв света и цвета, который проникает в мои кости, обвивает мою грудную клетку, пока я не могу пошевелиться.

Пока я полностью не погружаюсь в него и больше не чувствую разделяющей нас пропасти.

Потому что порталы никогда не были ни тропой для путешествий, ни вратами, которые можно открывать и закрывать по своему усмотрению.

Я - звезда, поэтому я и портал.

Осознание этого пульсирует во мне. Я - вторая звезда, воплощение воображения мира. Я храню его мечты, его свет, его новаторство в своей крови.

– Откройся, Уилла, - шепчет Нико мне на ухо.

Я не могу подобрать слов. Нет ни языка, ни чувства, чтобы передать чистую силу, бурлящую во мне. Рождение и смерть, и все возможности между ними. Бесконечный потенциал грез раскрывается не только передо мной, но и во мне. Неосязаемый; слишком дикий, слишком неземной, чтобы его можно было удержать. Теперь он расцветает во мне, подпитываемый биением моего сердца.

Когда-то я презирала этот звук. Бесконечное тиканье бьющееся о мою грудь. Я чувствовала себя преданной этим ритмом, преданной вселенной из-за ее неспособности просто сдаться.

Но, возможно, именно для этого и нужна была вся эта агония. Эта земля, этот момент. Среди множества людей и времени я была рождена для этого.

Итак, я делаю то, о чем просит Нико, не потому, что он просит об этом, а потому, что правильность этого решения заложена в самом моем существе. В моей душе, в моем сердце, в моих костях.

Я открываюсь.

И вселенная тоже. Множество миров, связанных воедино силой воображения, построенных на фундаменте грез. Тысячи тропинок, сгнивших и покрытых пылью от неиспользования, оживают. И точно так же, как почва в Роще, сквозь них струится жизненная сила. Словно вселенная пробудилась от моего прикосновения.

– Теперь порталы твои, Уилла.

Мои. Мир - мой.

Я поворачиваюсь и, моргая, смотрю на Нико, чувствуя, как во мне бешено пульсирует свобода барьеров. Свобода, к которой я всегда стремилась, ради которой я скребла, истекала кровью и ползла, но никогда не могла достичь, теперь моя. Благодаря Нико.

В бездонной черноте его глаз так много эмоций, что невозможно выделить какую-то одну. Он застыл на месте, его руки сжаты в кулаки по бокам, рот сжат в тонкую белую линию. Даже смерть вокруг него замерла в виде застывших лент.

Как будто ему требуется каждая капля силы, чтобы удержаться на месте.

Чтобы держаться подальше от меня. С внезапным ужасом понимаю я.

Он не только подарил мне свободу — он ожидает, что я воспользуюсь ею. Теперь, когда порталы мои, я могу оставить Летум, оставить его, когда захочу. Меня охватывает чувство, близкое к опустошению, хотя я изо всех сил пытаюсь удержать в себе все, что чувствовала в последние несколько дней.

Почему он позволяет мне уйти, когда сказал, что я принадлежу ему?

– Ты...

Я прочищаю горло.

– Ты что, говоришь мне уйти?

Хотя я изо всех сил стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно, в нем чувствуется жалкая дрожь. Я ненавижу этот надлом. Когда сила звезды бушует в моих венах, мне слишком трудно удержать что-либо, кроме самых сокровенных мыслей. Те, что слишком глубоки, чтобы улетучиться в присутствии такой сильной магии. Те, что укоренились в глубине меня.

А Нико - он укоренился в моей душе.

– Ты должна.

Его слова звучат гортанно, едва ли больше, чем скрежет зубов.

Горячий гнев поднимается, чтобы смыть мою боль, окутать мое сердце и не дать ему разбиться вдребезги.

– Почему? - ядовито выдавливаю я.

– Потому что ты должна, - снова огрызается он, по-прежнему твердо стоя на месте. – Это все, что я могу тебе предложить. Возвращайся в свой мир, Уилла, пока тебе не пришлось принять решение, как герою, а не как трусишке... решение, которое навсегда заточит тебя в нем.

Его глаза ледяные и острые, безжалостный взгляд Короля Нежить.

– Острову нужен якорь. Магия, которая даст ему жизнь вместо смерти. Уходи, пока ты не оказалась здесь в такой же ловушке, как и я. Навечно. Безвозвратно.

Рот Нико искривляется от отвращения, того самого отвращения, которое я заметила, когда он впервые увидел меня в тронном зале много недель назад. Я думала, что это из-за меня, но теперь, когда я увидела те стороны личности Нико, которые он скрывает от остального мира, его ненависть предстала в новом свете. Его отвращение было не ко мне, а к самому себе.

И прямо сейчас он ненавидит себя за то, что сказал мне уйти, но я ненавижу его еще больше. За самоотверженность, за то, что отказался от меня, когда обещал этого не делать. Моя ненависть - это вспышка жара, кислота, которая шипит и взрывается, встречаясь со звездным светом, струящимся сквозь меня.

Глаза Нико сужаются, они такие черные, что свет второй звезды полностью теряется в них.

– Иди, Уилла. Я не буду держать тебя в клетке.

Я ненавижу его так сильно, что, кажется, вот-вот взорвусь. За то, что он так хорошо знает мое сердце; за то, что видит меня так, как никто другой никогда не видел. Так, как не могла видеть себя я. Нико знает, что мысль о том, что я в ловушке, вызывает у меня зуд на коже и боль в голове. Он верит, что дает мне то, что я хочу, и жертвует собой и своим королевством, делая это.

Я не могу решить, кто он - злодей или герой. Я знаю только, что он прав.

Свобода - это все, чего я так долго хотела. Но на вершине этой башни в стране грез, когда звездный свет струится по моим венам, я смотрю на этого смертельно красивого мужчину — я не могу вспомнить, почему.

– Ты гребаный идиот, - ядовито выплевываю я, направляясь к нему. – Идиот с комплексом героя!

Его глаза вспыхивают, когда я грубо толкаю его, и он впечатывается в каменную стену дворца. – И если ты собираешься быть таким, то я уйду.

– Хорошо! - кричит он в ответ, его глаза дики, когда его смерть наконец-то размораживается и высекает вокруг нас обоих копья, жестокие темные разрезы на фоне сияния неба. – Уходи!

Я снова толкаю его.

– Скажи мне, кто ты, Нико, кто ты на самом деле. Ты Король Нежить, который берет все, что хочет, без угрызений совести? Или ты какой-то жеманный спаситель, который собирается бросить меня, потому что думает, что это то, чего я хочу?

Нико сжимает челюсти, и в его глазах вспыхивает безумная одержимость. Та, которой я наслаждаюсь, которая поглощает меня своей тьмой.

– Разве ты не видишь? Именно такой ты и станешь, если останешься! Ты уже их звезда, и пройдет совсем немного времени, и они превратят тебя в свою королеву, Уилла. Они превратят тебя в свою спасительницу, в своего бога... и ты никогда не сможешь избежать этого.

– Я не хочу этого избегать!

Слова вырываются наполовину криком, наполовину рыданием и совершенно дико. Но я не беру их обратно, когда смотрю на Нико. Я не беру их обратно, когда отпускаю силу звезды, когда позволяю ей вытекать из моих вен. Нико судорожно сглатывает, когда моя кожа приобретает свой обычный оливковый оттенок, а сияние отступает обратно к небу.

– Я так долго бежала, Нико, и я... я устала.

Горячие слезы наворачиваются на глаза, и я их тоже ненавижу. – Я убегала от всего, что могло бы коснуться меня, привязать к себе, потому что боялась, чего это будет стоить. Но здесь, с тобой, мой страх сменился силой.

Я прочищаю горло, раздраженно вытирая влагу со щеки. Безразличие Нико, его равнодушие уступили место агонии.

– Летум помог мне понять - ты помог мне понять, - что свобода - это не какой-то недостижимый горизонт. Это быть там, где тебя знают. Быть с кем-то, кто видит тебя целиком, каждую ужасную частичку, и не стесняется этого. Это и есть настоящая свобода, Нико. И это то, чего я хочу. Даже если мне придется чем-то пожертвовать, чтобы сохранить это.

Нико он открывает рот, чтобы возразить, но я не позволяю ему произнести ни слова.

– Все в порядке. Я могу быть их спасительницей — я могу спасти оба наших мира. Я больше не боюсь этого делать.

– Уилла, ты не должна...

Я делаю шаг вперед, обхватываю его лицо руками, его жесткая щетина царапает нежную кожу моих ладоней.

– На этот раз все по-другому.

– Это не так, - настаивает он, нерешительно пытаясь убрать мои руки. Чтобы отвести от меня взгляд.

– Да, - яростно отвечаю я. – Потому что на этот раз у меня есть ты.

Взгляд Нико возвращается к моему, жадно изучая мое лицо.

– Я готова быть героем, если ты будешь моим злодеем.

Между его бровями появляется морщинка, и, клянусь, он совсем перестает дышать, когда я продолжаю:

– Я не хочу, чтобы ты прогонял меня, чтобы защитить. Я хочу, чтобы ты был таким, какой есть... жестоким, эгоистичным и одержимым. Ты никогда не позволишь мне пожертвовать всем собой ради этого королевства, потому что ты не позволишь никому получить то, что принадлежит тебе.

Я нежно провожу пальцами по его щеке, вниз по шее и ключицам. Я прослеживаю мельчайшие слова, истории его сердца.

– Скажи мне прямо сейчас, какой ты на самом деле, Нико. Тот, кто откажется от всего, потому что пытается быть хорошим? Или тот, кто сожжет мир, если это позволит сохранить то, что принадлежит ему?

Его ресницы трепещут, когда он прерывисто вздыхает.

– Я держусь на волоске, Уилла. Это твой последний шанс сбежать от меня. Уйти от меня невредимой.

Я ухмыляюсь и приподнимаюсь на цыпочки, чтобы прошептать ему на ухо:

– Я провела всю свою жизнь в невредимой коже. Разрушь меня, Нико.

Его ответный взгляд ужасающий — режущий и смертоносный — и я дрожу от удовольствия под ним. Его следующие слова - это опасное заклинание, смертельный призыв.

– Если ты останешься, я буду лгать и убивать.

Его клятва - это горячая ласка по моему горлу.

– Причинять боль и калечить, хитрить и строить козни, чтобы ты была со мной до конца моих дней. Я пожертвую всеми моральными принципами, предам всю честь, чтобы ты была в моей власти. Ты - мой единственный алтарь, моя единственная религия. Я молюсь тебе, Уилла, и только тебе.

Пространство между нами напрягается, когда он выдыхает следующие слова.

– Это действительно то, чего ты хочешь?

Это мой последний шанс. Сохранить свою свободу, свой страх, свою уверенность в себе - то, что так долго помогало мне выжить. Остаться - значит позволить призракам прошлого догнать меня, встретиться лицом к лицу со страхами, которых я так старательно избегала. Страх, что меня не хватит на все это.

Не внезапная честь заставляет меня смириться с моими худшими недостатками, которые кажутся преодолимыми — это эгоизм.

Потому что любовь одновременно бескорыстна и эгоистична - я готова отдать весь мир, чтобы сохранить Нико, свою магию, Летум, но я не откажусь от них ни за что на свете. Я прокляну все это к чертям — все, включая свою свободу, — ради этих драгоценных вещей.

– Да, - шепчу я, и по моему лицу снова текут слезы. Слезы от вновь обретенной ясности, от того, что сердце Нико и мое обнажилось между нами.

Адитум.

Я наконец-то вспомнила, что это значит. В древнейших историях, в мифах и легендах, которые отец рассказывал мне в детстве о давно исчезнувших цивилизациях, возвышались храмы, посвященные богам, чьи имена были затеряны во времени.

И в них всегда были самые сокровенные покои, места, предназначенные только для самых святых. Маленькое и глубокое, место покоя, тихих размышлений и преданного поклонения: святилище.

А что может быть более священным во вселенной боли и тьмы, чем место утешения? передышки?

– Да, Нико, - повторяю я. – Я хочу тебя. Я хочу адитум.

Его глаза расширяются, а руки, наконец, разжимаются, как будто мои слова освободили его из клетки, в которую он сам себя загнал. Он заключает меня в объятия, приподнимает и крепко прижимает к своей рельефной груди. Я обвиваю ногами его талию, встречаясь с ним взглядом.

– Дай мне убежище, - тихо прошу я.

Король Нежить теряет над собой контроль и прижимает меня к себе, завладевая моими губами. Он целует меня с пылким отчаянием, и, когда я растворяюсь в нем, я нахожу именно то, что всегда искала.

Настоящую свободу.





Глава 37

Уилла

Прикосновение Нико — это больше, чем святилище, это алтарь, которому я поклоняюсь. Погребальный костер, на котором я сгораю. И хотя смерть должна быть холодной, прямо сейчас Нико - чистое пламя, когда он касается своими губами моих губ и запускает пальцы в мои волосы, чтобы притянуть меня ближе. Искра под моей кожей разгорается, и каждая частичка меня пылает в ответ. Я полностью сгораю, становясь жертвой Повелителя Смерти.

Он ненасытен в том, как овладевает мной, словно каждое его прикосновение - первое и последнее. Его губы скользят по моей шее, его дыхание горячим ветерком обдувает мою обнаженную кожу, когда он стаскивает с моих плеч толстую мантию. Когда он отстраняется, чтобы полюбоваться крошечной атласной ночной рубашкой, я злобно усмехаюсь, услышав сдавленный рык, который вырывается из его горла.

– Тебе потребовалось достаточно много времени, чтобы заметить, - смеюсь я. – Зрение уже ухудшилось в твоем преклонном возрасте, Мертвяк?

Его глаза сверкают, поглощая звездный свет, а пальцы так нежно пробегают по ткани, что у меня мурашки бегут по коже. Он ничего не отвечает, только хватает меня за талию и кружит нас так, что я оказываюсь прижатой к стене дворца.

– У тебя есть две секунды, чтобы представить нас в более уединенном месте, прежде чем я затащу тебя на эти перила и оттрахаю до потери сознания.

Нико приподнимает темную бровь, и по моему телу пробегает волна жара, когда я понимаю, что он говорит совершенно серьезно.

Я подумываю проверить, насколько силен мой страх высоты, но перед идеей побыть с Нико наедине слишком сложно устоять. Мой, - думаю я, когда он проводит языком по моим губам и обхватывает ладонями изгиб моей груди. Мой, - думаю я, на мгновение закрывая глаза. А другая его рука ныряет под короткий кружевной подол ночной рубашки и находит меня обнаженной и влажной под ней. Мой, мой, мой, когда его пальцы впиваются в меня, и с его губ срывается резкое ругательство.

Навсегда.

Моя сила бурлит в глубине моего сердца и разливается по венам. Я небрежно рисую в уме спальню Нико, и мир вокруг нас начинает вращаться. Еще раз моргнув, я натыкаюсь спиной на его пианино.

Он следует за мной с мрачным смехом, когда глубокая, хаотичная нота эхом отдается от инструмента и отражается от стеклянных стен атриума. Язык Нико проскальзывает в мой рот, и когда он всей тяжестью своих бедер прижимается к моим ногам, сильнее вдавливая меня в клавиши, раздается еще одна дикая нота.

– Твое пианино, - вскрикиваю я. Но я только крепче целую его, мои руки беспокойно блуждают по рельефным мышцам его плеч, спускаются вниз по спине, чтобы одернуть подол его рубашки.

– К черту пианино, - бормочет он, его волосы дико вьются вокруг головы, когда я бросаю рубашку на пол.

Он обвивает мои ноги вокруг своей талии и сильнее прижимается ко мне бедрами, пока я не ощущаю его твердую плоть напротив своего центра. Из пианино раздается более диссонирующая нота, когда я наваливаюсь на него всем своим весом, звук такой же бурный, как и чувства, проносящиеся по моему телу.

– Кроме того, - шепчет он, прикусывая мою шею, а затем успокаивая боль кончиком языка. – Мне нравится, как звучит наша мелодия.

Слова достаточно невинны, но в устах Нико они звучат порочно, непристойно.

Он снова накрывает мои губы своими, каждое движение его языка, каждый взмах его губ согревают мою кожу нашей полярностью. Мы - одновременно плотская порочность и священная божественность; начало и конец, творение и пустота. Эта правильность заставляет меня стонать ему в рот, тереться о него, прижиматься все ближе и ближе.

Его ленты скользят ко мне, чтобы обернуться вокруг моих лодыжек. Звук, нечто среднее между вздохом и всхлипом, эхом отдается в моем горле, когда ощущение смерти — укол боли, за которым следует волна облегчения, — охватывает меня соблазнительной лаской.

Вокруг нас раздаются новые звуки, когда ленты широко раздвигают мои ноги, распластав меня по клавишам. Глаза Нико вспыхивают, когда он отступает на шаг, чтобы полюбоваться мной, полностью обнаженной перед ним. И хотя я перед ним сдержанная, раскинутая и уязвимая, в этом нет ничего слабого. То, как он смотрит на меня — чистое обладание, смешанное со смиренным благоговением, — наполняет мои вены пьянящей силой.

Никто не властен над королем, как и над смертью. Но я повелеваю и тем, и другим.

– Ты чертовски красива.

Слова вырываются как резкий выдох, как будто он не хотел произносить их вслух. – Иногда мне кажется, что я тебя вообразил.

Он покачивается на ногах, и на краткий миг я начинаю беспокоиться, что его боль вернулась. Но когда я вижу чистое обожание на его лице, я понимаю, что не боль вывела его из равновесия. Это я.

Что я осталась. Что мне нужен он таким, какой он есть, а не таким, каким, по мнению мира, он должен быть. Я хочу его тьмы, боли, беспорядка. Всего.

Всю свою жизнь я никогда не была чьим-то приоритетом. Меня почти не хотели, никогда не лелеяли. Меня использовали и отбрасывали в сторону, когда я была опустошена.

Никто и никогда не смотрел на меня так, как Нико — будто он видит больше, чем бессмертие в моих венах, больше, чем то, что я могу для него сделать. Он видит меня. Только Уиллу. Все злые, уродливые, дикие стороны.

И он сделает все возможное, чтобы сохранить это.

Этого достаточно, чтобы к моему горлу подкатил комок эмоций, который Нико быстро прогоняет, когда его пальцы начинают ловко ласкать верхушку моих бедер. Я вздрагиваю и стону, когда он проводит по мне мягкими круговыми движениями, и, клянусь, чувствую, как эхо его ответной улыбки отдается в моей гребаной крови.

Мое тело пело для него еще до того, как он прикоснулся ко мне. И теперь оно откликается на каждую ласку, на каждый поцелуй, как будто он извлекает на поверхность каждую частичку боли и удовольствия. Я могу повелевать его смертью, но Нико повелевает мной.

Его зубы злобно впиваются в губу, когда он смотрит, как его блестящие пальцы медленно вытягиваются обратно. Я скулю, приподнимая бедра навстречу его следующему толчку. На моей коже выступили капельки пота, а груди стали темно-розовыми: все это признаки того, что я отчаянно хочу большего. Больше его, больше его силы — боль и удовольствие, объединенные в сильнодействующий эликсир, от которого я никогда не смогу избавиться.

Я протягиваю руку и запускаю пальцы в его волосы, притягивая его губы к своим. У него вкус острой мяты и легкий привкус специй, остатки чая, который он пьет, чтобы избавиться от боли. Я стону, когда он кладет руку мне на поясницу, еще сильнее выгибая бедра навстречу.

Этого недостаточно.

Этого никогда не будет достаточно.

Когда-то я бы устыдилась этого ненасытного желания, того, как сильно оно пульсирует во мне, я едва могу думать о чем-то другом. Но с Нико я в достаточной безопасности, чтобы хотеть. Погрузиться в него с головой, позволить своей одержимости и страсти вытеснить все остальное.

– Нико, - выдыхаю я в его губы. – Ты нужен мне внутри.

Мои ресницы трепещут, когда его большой палец слегка касается моего пульсирующего комочка нервов.

– Сейчас.

Это скорее мольба, чем приказ, но Нико не нуждается в поощрении.

Он уже заключает меня в объятия, не прерывая нашего поцелуя, его тело плотно прижимается к моему, когда он садится на бархатную скамью со мной на коленях. Он стягивает с меня ночную рубашку, пока от нее не остается лишь тонкая полоска ткани на талии, открывая мои груди. Его руки скользят по моей спине. Моя кожа горит от его прикосновений, а в их отсутствие от ощущений жара и холода у меня перехватывает дыхание и усиливается растущая боль глубоко внутри.

Наш поцелуй - это отчаянное столкновение зубов и языков. Я крепче сжимаю его талию между своими бедрами, впиваюсь пальцами в мышцы его плеч, чтобы приблизиться к нему. Чтобы впитать его запах, его вкус и сделать его своим. Чтобы полностью раствориться в его ощущениях.

Его глаза сверкают, когда он жадно скользит взглядом по моему телу, пожирая вздымающуюся грудь, румянец на коже. Он изучает меня с тем же вниманием, что и всегда, и его дыхание сбивается, когда он видит, в каком я состоянии: раскрасневшаяся, потная, распутная. Полностью принадлежащая ему.

– Черт, Уилла, - бормочет он, проводя обеими ладонями по изгибам моих икр. Поднимаясь по моим бедрам к заднице, надавливая и разминая ее, пока я не начинаю отчаянно извиваться на его коленях, неистово и жадно требуя большего трения. – Я прожил целые жизни, и ни в одной из них не было такого ощущения, как с тобой. Как мы.

Его твердое тело восхитительно прижимается к моему, выточенное миром, в который он попал. Я провожу руками по его татуировкам, прослеживая мириады шрамов, покрывающих его спину. Мое сердце разрывается на части, когда кончики пальцев натыкаются на особенно шероховатый шрам на его левой лопатке. Мир так сильно повлиял на него, что он научился не ожидать ничего нежного.

Нико понимает боль так, как никто другой. Именно это в первую очередь привлекло меня в нем: то, как он обращался с болью, как с оружием, а не позволял ей полностью завладеть им. И вот теперь мы здесь, с открытыми ранами на наших лицах, прижатые друг к другу, становимся сильнее и прекраснее в каждом месте, где мы переплетаемся.

Когда он нежно берет меня за подбородок и притягивает мои губы к своим, глубоко в моей груди раскрывается отражение того же благоговейного смирения, которое он хранит для меня. Я самозабвенно целую его, прежде чем все, что есть в моем сердце, выплескивается через трещины, которые он открыл.

Потому что, конечно же, место за моим сердцем — источник моей магии — должно быть там, где Нико прорыл себе путь, проник сквозь мышцы и кости, чтобы поселиться в самых волшебных уголках меня. Он - дикая мечта, мрачная фантазия, причудливая и удивительная. Он - воплощение возможностей и силы, заботы и сострадания, и хотя я обладаю силой воображения, я бы никогда за тысячу лет не смогла его выдумать.

Я сжимаю его крепче, полная решимости не позволить ему ускользнуть из моих пальцев, как струйке дыма. Я дергаю его за брюки, стягивая их до колен, когда он опускает голову к моей груди, дразня кончиком языка, прежде чем втянуть его в тепло своего рта. Я издаю хриплый стон, бездумно выгибая спину навстречу ему.

– Сейчас, Нико, - скулю я, безжалостно впиваясь кончиками пальцев в его спину. Он смеется, касаясь моей кожи, и от этой вибрации по мне пробегает дрожь удовольствия. Смех застревает у него в горле, дыхание перехватывает, когда я обхватываю ладонью его твердый член.

Он совсем перестает дышать, когда я медленно провожу пальцами по его бугоркам. Слегка приподнимаясь, я обхватываю рукой его впечатляющий размер и направляю к себе. Хриплый стон вырывается из его горла, когда кончик его члена скользит по моему возбужденному телу. Когда он чувствует, насколько я мокрая и отчаянная.

– Звезда небесная, ты чертовски влажная, - хрипит он. Его глаза закрываются, когда я сжимаю его крепче, медленно скользя головкой по своему клитору. – Ты такая приятная на ощупь... Словно...

Его слова обрываются на полуслове, когда я прижимаю его к своему входу.

– Словно рай? - предлагаю я.

– Это похоже на святость, - рычит он, прежде чем убрать мою руку и приподнять бедра, чтобы войти в меня одним сильным толчком. Я запрокидываю голову, когда мои стены сжимаются вокруг него, приспосабливаясь к восхитительной полноте. И разве не так всегда было между нами? Нико расширяет мои границы, разделывая меня кусочек за кусочком, пока я не становлюсь самой чистой версией себя.

Он ревностно следит за каждой моей малейшей реакцией: за тем, как трепещут мои ресницы и раздвигаются губы, как я извиваюсь на нем, впиваясь ногтями в его кожу.

Когда я полностью привыкаю, мое дыхание становится прерывистым и тяжелым, я встречаюсь с ним взглядом. Я приподнимаюсь и медленно опускаюсь обратно. Руки Нико лежат на моих бедрах, вжимаясь в кожу, жадно направляя меня, но его глаза не отрываются от моих. Я напрягаю мышцы, и с его губ срывается что-то похожее на рычание, которое проникает в мой мозг и зажигает огонь в моих венах. Я наслаждаюсь его смятением — то, как обычно невозмутимый Король-Нежить теряет самообладание из-за меня.

Его губы скользят по моей шее, и когда я двигаю бедрами, его ответный стон удовольствия отдается вибрацией на моей коже.

– Вот так, дорогая, - мурлычет он, и от глубокой интонации его голоса по мне, словно взрыв, прокатываются волны жара. – Похорони меня внутри себя.

Его ленты начинают резонировать в воздухе, окутывая нас, пока комната не исчезает из виду. Окутанная его силой, единственное, что я могу видеть, — это бледная, как лунный свет, кожа Нико и разрез темных бровей над еще более темными глазами. Потрескавшиеся от поцелуев губы и взъерошенные волосы.

В комнате ощущается ледяной холод, когда его смерть запирает нас в нашем собственном мире, и на краткий миг, сквозь всепоглощающую одержимость и пылкое поклонение, я чувствую его вопрос. Открытая рана на его коже, которая ведет прямо к его сердцу. Предложение, которое я понимаю до глубины души.

Он отдает свое сердце в мои руки и верит, что я не разобью его на части. Верит, что я не оставлю его одиноким и сломленным; как я верила ему, когда сказала, что хочу остаться, и молилась, чтобы он боролся за меня. Клятва никогда не бросать друг друга. Чтобы вечно быть рядом — сквозь кровь, смерть и боль.

Я даю ему то, что ему нужно; то, что всегда было нужно мне. Не власть, не надежду, не мир - а дом.

Люди говорят о доме, как о чем-то нежном: тихий шепот, теплый огонь. Но его корни слишком глубоки, чтобы быть такими эфемерными и нежными. Дом - это нечто, корни которого проникают в твое сердце и обвивают твои кости, пока не изменится сам твой облик. Это то, что взывает к твоей крови, что призывает к насилию, если кто-то будет угрожать ему.

Нико и я - это все. Мы одновременно и убежище, и дикая местность; место, где можно отдохнуть, и место, за которое можно убить.

Дом никогда не был ловушкой. Это чистейшая форма свободы.

Это чувство пронизывает меня, и я скачу на нем все быстрее, кожа блестит от пота, а в воздухе вокруг нас витает запах возбуждения.

– Привяжи меня, Нико, - шепчу я, задыхаясь, мой голос дикий и распутный. Почти неузнаваемый для моих собственных ушей, когда удовольствие поднимается по позвоночнику и закручивается в животе. Нарастая, как волна огня.

Нико стонет в ответ, приподнимая свои бедра навстречу моим ритмичными толчками. Моя кровь закипает, и его пальцы сильнее впиваются в мои бедра, когда лента обвивается вокруг моих запястий, удерживая мои руки на его шее. Я задыхаюсь, когда боль граничит с удовольствием от того, что он наполняет меня, мир кружится от всепоглощающей потребности, вспыхивающей во мне.

– Никогда не бросай меня, - умоляю я, мои ноги слабеют, когда Нико лихорадочно трахает меня, отмечая и заявляя на меня права именно так, как мне нужно. Я цепляюсь за его шею, пока он пожирает мою грудь, как изголодавшийся мужчина, его рот горячий, а язык скользит по соску.

– Скажи мне, что если я попытаюсь убежать, ты будешь преследовать меня до самого края света.

Еще один толчок, и я со стоном запрокидываю голову, обхватывая его широкую грудь.

Нико смеется мне в рот, и это самый мрачный соблазнительный звук, который я когда-либо слышала.

– Ты видишь, как я идеально помещаюсь в тебя, дорогая? Как прекрасно твое тело прижимается к моему?

Его руки крепко обхватывают меня за талию, и он прижимает меня к себе, чтобы войти в меня еще сильнее.

– Ты моя, Уилла. Твоя порочность, твоя дикость, твоя борьба. Все это принадлежит мне.

Еще одна лента обвивается вокруг моих лодыжек, притягивая меня сильнее к каждому его толчку. Я не могу думать ни о чем, кроме удовольствия, которое он предлагает, кроме удовлетворения горячей боли, пронизывающей меня. Его дыхание обдувает мою разгоряченную кожу, словно прохладный ветерок, когда он шепчет:

– Я принадлежу тебе. Целиком

Мои веки трепещут, когда он обхватывает пальцами мое горло, достаточно крепко, чтобы ограничить мое дыхание. Потому что мой король знает, что я гоняюсь за болью с тем же рвением, с каким избегаю ее: знает, что только острое лезвие агонии способно довести удовольствие до предела.

Он наклоняет бедра, идеально прижимаясь к тому месту, от которого у меня перед глазами вспыхивают звезды.

Нет. Не перед глазами. На моей кожи.

Настоящий звездный свет льется из меня, освещая темноту в утробе смерти Нико, купая нас обоих в неземном цвете, когда мы двигаемся вместе. Искры летят сквозь меня, буря молний поднимается все выше и выше, пока я не становлюсь полностью наэлектризованной.

Его рука остается на моем горле, а другая скользит между нами, ловко обхватывая мою пульсирующую сердцевину. Я отчаянно извиваюсь, испытывая страстное желание. Его имя срывается с моих губ снова и снова. Нико, Нико, Нико. Напев, молитва, отчаянная мольба о большем. Сильнее. Ближе.

– Уилла, - мурлычет он, и мое имя звучит в его голосе беспокойно и дико. Песня, точно такая же, как та, которую он играл мне на пианино. Печаль и надежда, дикая свобода и спокойное убежище. И это то, чем является Нико — мягким местом для приземления и острием клинка.

У меня никогда не было ни того, ни другого — никогда не было человека, который понимал бы меня так всецело. Моя тьма, моя боль, и под всем этим надежда, сплетающая воедино тонкую нить грез.

– Уилла, - повторяет Нико, когда мои ногти впиваются в его кожу до крови. Прекрасный оникс, как и его глаза, как и его магия. Как он сам.

Внутри у меня все пульсирует, удовольствие пробегает по позвоночнику, искрами по коже, пока у меня не начинает кружиться голова от него. Его вкус на моем языке, его пальцы, вплетенные в мои волосы, ледяное прикосновение его лент к моим запястьям и лодыжкам.

– Посмотри на нас, - изумленно выдыхает он, когда я излучаю еще больше мерцающих красок. Это вовсе не звездный свет, а сущность грез. Тех, что рождены надеждой и скреплены отчаянием. Ведь кто может быть более отчаянным, чем мечтатель?

Это изливается из меня, переливаясь и искрясь на фоне чистой, всепоглощающей черноты смерти Нико. Необратимо сплетенные воедино, свет и тьма, ничто и все.

– Нико, - выдыхаю я, держась изо всех сил, пока он берет меня в безжалостном ритме.

– Кончи для меня, дорогая.

Его голос - не более чем хриплый стон удовольствия, но его глаза никогда не закрываются. Он не сводит с меня глаз и поглощает каждую мою реакцию, регулируя каждый толчок, каждое прикосновение, пока я не начинаю издавать звуки, которых никогда не издавала. Пока единственное, что имеет значение, - это он, мы. Нико подталкивает меня все ближе и ближе к краю, волна, готовая захлестнуть меня целиком.

Мои глаза закатываются, я выгибаю бедра, встречая его резкий толчок своим, и оргазм захлестывает меня целиком. От нас обоих исходит энергия, мерцающие волны смерти и жизни, когда Нико врезается в меня в последний раз, находя свое собственное освобождение с гортанным стоном.

Когда мое сердцебиение замедляется, свет грез медленно проникает обратно в мою кожу, а ленты Нико падают на пол вокруг пианино. Он все еще удерживает мой взгляд, его щеки пылают, а рот приоткрыт, когда он смотрит на меня.

– Я действительно думал, что ты уйдешь, - мягко говорит он, убирая с моего лба влажные от пота волосы, обводя мягкими кругами мои щеки, губы и брови. – Что ты бросишь меня, и я проведу вечность, вспоминая, каково это было...

Он замолкает, поджимая губы в тонкую линию.

Мое сердце замирает в груди, когда он впервые опускает взгляд. Я изучаю густые ресницы, и чувствую, что мое сердце словно сделано из стекла. Как будто я наполнила его слишком многим, и одна трещина - и оно разлетится на куски.

– Какого было что, Нико?

Через мгновение он снова смотрит мне в глаза.

– Знать кого-то вроде тебя. Ощущать, как твое сердце бьется рядом с моим — без маски, без брони — таким, какое оно есть. Разбитое, покрытое шрамами, темное.

Его руки нежно гладят мое лицо.

– Я знаю, чего тебе стоит доверять, Уилла. Что значит для тебя снять свою броню. Оставаться неподвижной и быть уязвимой.

Он нежно проводит губами по моему лбу.

– Я обманывал себя, заставляя ненавидеть твое чувство самосохранения, хотя на самом деле мне казалось, что я никогда не буду достоин силы твоей борьбы.

— Нико...

Он снова целует меня, прежде чем прижаться своим лбом к моему.

– Все это время я думал, что молюсь небесной звезде. Но я молился тебе.

Взгляд Нико свиреп, но прикосновение нежное, когда он прижимает руку к моей груди. Мое сердце подпрыгивает, словно стремясь к его пальцам.

– Мир может сгореть, а небеса могут превратиться в пыль. Но мы с тобой выстоим, Уилла. Это... это навечно.

Когда он целует меня, его губы становятся мягче, но не менее требовательными. И я отвечаю ему с той же страстью, медленно пробуя его на вкус, ощущая его слова в глубине своих костей. В жаре моей крови и коже. Вечно, неизменно. То, что существует между мной и Нико, не предначертано звездами или каким-то давно потерянным богом - оно вечно, потому что мы сами так решили.

И в этот момент я понимаю: любовь живет не в твоем сердце. Она живет в твоей яремной вене, смешивается с твоей кровью. Сердце, даже стеклянное, может уцелеть, если его разбить, но стоит лишь задеть эту вену, и все внутри тебя выплескивается наружу. И если рядом не будет никого, кто мог бы залечить рану, ты останешься ни с чем.

Несколько месяцев назад это привело бы меня в ужас, но с Королем Нежить — его жестокостью, его властью, его навязчивой заботой — впервые за более чем столетие я знаю, что моя вечная жизнь в надежных руках.





Глава 38

Нико

Несмотря на прохладу утреннего воздуха, на лбу Уиллы выступили капельки пота, и густые пряди волос прилипли к коже.

– Кажется, я съела слишком много лунаэдонских пончиков, - задыхаясь говорит она, к моему веселью. – Мы уже почти на месте?

– Еще несколько минут, - заверяю я ее.

Я дышу гораздо тяжелее, чем она, и язык во рту словно ватный, но я пробираюсь сквозь заросли, полные листвы, преисполненный решимости добраться до места назначения, несмотря на протесты своего тела.

Блуждающие огоньки мерцают в ветвях над нами, а зимний ветер теребит подол моей мантии, пока я продираюсь сквозь особенно густые заросли ежевики. Порыв ветра легкий, но слова, доносящиеся до меня, совсем не нежные.

Время летит. Время летит.

Они впиваются в мою кожу сильнее, чем моя смерть, — ледяное эхо моих собственных страхов. Я так долго топтался на месте, что теперь, когда мир снова пришел в движение, скорость пугает. Я забыл, что значит стареть, — забыл, каково это, когда отчаянно хочется навсегда остаться в одном моменте, но он все равно ускользает из рук, растворяясь в размытом океане воспоминаний. Я забыл, как время то тянется медленно, то несется вперед, и, хотя я благодарен за каждое мгновение, проведенное с Уиллой, во мне есть горькая часть, которая боится, что этого будет недостаточно.

Когда речь идет об Уилле, никогда и ничего не будет достаточно.

– Не давать мне спать всю ночь, а потом будить на рассвете, чтобы подняться в гору... надеюсь, у тебя в сумке есть алкоголь.

– Сейчас семь утра, - со смехом отвечаю я.

– Я бессмертна. Время — это условность, которая для меня ничего не значит.

Она многозначительно вскидывает брови.

– Если только Его Королевскому Высочеству не претит напиваться и развлекаться со мной в лесу.

Она произносит титул с насмешливой растяжкой, от которой у меня закипает кровь.

– Ты забываешь... в прошлой жизни я был пиратом, дорогуша.

Я достаю из сумки бутылку рома и подталкиваю ее к ней.

– Как так получилось, что я поставил тебя на колени посреди леса, а ты все еще недооцениваешь мою склонность к разврату?

Она дерзко ухмыляется, облизывая зубы так же, как облизывала меня. Я собирался подождать, пока мы не доберемся до родников, но все мои жалкие попытки сохранить приличия полностью сходят на нет всякий раз, когда я оказываюсь рядом с Уиллой, о чем свидетельствует наша предыдущая вылазка и моя готовность сейчас. Одно слово, один взгляд, один чертов вздох — и я в ее власти.

Прежде чем я успеваю решить, не наброситься ли на нее снова, Уилла замедляет шаг и протягивает руку, чтобы коснуться одного из тысяч ночных цветов, устилающих лесную подстилку вокруг нас. Цветы тут же тянутся к ее пальцам, стремясь получить частичку ее силы, как и все на острове. За последние несколько недель, по мере того как Летум все прочнее привязывал ее к своей магии, Уилла привязала свое сердце к королевству и была вознаграждена за свою любовь.

С каждым нежным прикосновением, с каждым удивленным вздохом все больше света из страны грез проникает сквозь растущие трещины в стране смерти.

Когда ее пальцы касаются лепестков, меня переполняет нежность, и впервые за столетие вид живой красоты не вызывает во мне волну стыда и ненависти. Неважно, что я никогда не смогу прикоснуться к цветам, ведь я с удовольствием наблюдаю за тем, как это делает она. Кому интересно ощущать шелк цветов, когда только я могу наслаждаться шелком кожи Уиллы?

Я отбрасываю в сторону густую завесу листвы и веду Уиллу к проходу. Она ахает от восторга, увидев уединенную лагуну. От темной воды, нагретой той же вулканической активностью, что и стены Пасти Крокодила, поднимаются густые спирали пара, создавая еще более уединенную атмосферу, чем черные скалистые стены и густой лес.

– Это великолепно! - восклицает она, и от ее радости у меня сжимается сердце.

Мой адский орган, возможно, не так изношен, как я думал, потому что в последнее время он редко бывает спокоен, постоянно дергается, трепещет и расширяется. Каждая мелочь, которую делает Уилла, кажется, западает в него, как динамит, в ожидании того дня, когда все это взорвется. Но даже эта тень неуверенности, этот страх не могут омрачить мою радость от того, что я вижу ее счастливой. В ее жизни было так мало счастья, что последние несколько недель я посвятил тому, чтобы дать ей как можно больше.

Уилла перепрыгивает через скользкий каменный выступ, не заботясь о темно-красное платье, которое она выбрала сегодня, и, опустившись на колени, чтобы коснуться воды, промокает ткань. Она окунает пальцы в воду со вздохом удовольствия, а затем бросает на меня очаровательно недоверчивый взгляд.

– Ты не сказал мне взять купальник.

Я лишь приподнимаю бровь.

– Твоя внезапная скромность неуместна в нашей компании, дорогая. В тебе нет ни одной части, которую я бы не запомнил.

Я делаю паузу и лукаво ухмыляюсь.

– Или не смаковал бы на вкус.

Уилла ухмыляется.

– Ты неисправим.

– Абсолютно.

Она заливается смехом, а затем встает с корточек и стягивает с себя одежду. Подмигнув, она бросает мне в лицо скомканное платье. Я не пытаюсь его поймать, вместо этого вдыхаю ее запах, задерживающийся на ткани, как абсолютный безумец.

Ее изгибы слишком быстро скрываются под водой, но стон удовольствия компенсирует разочарование, опутывая меня так же крепко, как если бы она пронзила меня насквозь. Я сбрасываю одежду, стараясь не обращать внимания на хруст гниющих растений под босыми ногами, и залезаю в горячий источник.

Жар воды — божественное лекарство для моих ноющих мышц. Этот короткий поход вымотал меня гораздо сильнее, чем следовало бы, и теперь я чувствую, что мои суставы одновременно и слишком напряжены, чтобы двигаться, и слишком расслаблены, чтобы выдерживать вес моего тела. За те несколько недель, что прошли с тех пор, как Уилла открыла порталы, моя боль и удовольствие усилились в десять раз, борясь за контроль над моим телом с изнурительной яростью. И я ничего не делаю, чтобы унять боль, отказываясь от отдыха в пользу того, чтобы впитывать каждую частичку Уиллы.

Я учил ее играть на пианино, наблюдал за тем, как они с Сэмом ужасно рисуют, бродил с ними по лесам, нежусь с ней под простынями. Я довел свое тело до предела, но когда Уилла выныривает из воды в нескольких футах от меня, с мокрыми ресницами и блестящей в звездном свете кожей, я не могу заставить себя сожалеть об этом, даже несмотря на невыносимую боль.

Впрочем, с Уиллой у нас всегда так, не правда ли?

Я не могу заставить себя сожалеть о случившемся, как бы ни диктовала мне моя распущенная мораль. Я никогда не считал себя порядочным человеком, но думал, что я хороший король. Тот, кто любит свое королевство и свой народ и сделает все необходимое, чтобы защитить их от моих ошибок. А вместо этого я едва не проклял всех нас еще раз из-за женщины, стоящей передо мной.

И вот, спустя несколько недель, я не испытываю угрызений совести. Я чувствую, как сожаление маячит на краю моего сознания, поджидая в темноте, чтобы поглотить меня, но мой эгоизм слишком силен, чтобы придавать ему значение. Мое желание сгладило края пустот внутри меня, и теперь сожалению не за что ухватиться. Всякий раз, когда оно пытается прорасти, гнилые лозы сжимаются все туже и туже, но Уилла смотрит на меня вот так, и оно отступает. Погребено под тяжестью моего желания.

Иронию заключается в том, что именно мои худшие качества привлекли Уиллу ко мне и в конечном итоге оттолкнут ее от меня.

Она плывет ко мне, ее волосы развеваются за спиной мокрыми прядями. Не раздумывая, я обхватываю ее за талию и прижимаю к себе. Она обвивает мою шею руками, обхватывает меня ногами и прижимается ко мне лбом, заявляя:

– Держу пари, ты приводишь сюда всех своих пленниц, да, Мертвяк?

От абсурдности ее заявления я не могу сдержать удивленный смешок.

– Это чертовски романтично.

Она удовлетворенно вздыхает, запрокидывая голову и глядя на пышную завесу цветов, теплый, глубокий бассейн и темное небо над ним.

– Бьюсь об заклад, они бы даже не возражали, если бы их немного разложило, лишь бы получить такую возможность.

Она многозначительно поводит бровями в сторону смертоносных лент, кружащих в нескольких сантиметрах над нашими головами.

Я разражается громким хохотом.

– Ты единственный человек, которого я когда-либо встречал, способный заставить это звучать соблазнительно.

– Один из моих многочисленных талантов, - соглашается Уилла, слегка прижимаясь ко мне бедрами.

Она скользкая и теплая, ее мягкие изгибы контрастируют с рельефными мышцами. Я прожил три жизни, и ничто в этом мире и за его пределами не сравнится с тем, как она ощущается рядом со мной. Это чистейший соблазн, и на какой-то абсурдный миг мне хочется плакать от обилия ощущений.

Я так долго страдал от боли, что иногда удовольствие кажется почти невыносимым. Оно слишком всепоглощающее, слишком всеобъемлющее — оно обжигает мою кожу и перестраивает синапсы в моем мозге — волна, которая вот-вот унесет меня под воду.

– Я никого сюда не приводил, - вдруг признаюсь я. Я даже не знаю почему, но мне кажется важным, чтобы Уилла знала: раз она доверилась мне, то и я ей доверяю. Она отдает, и я тоже отдаю — мы играем в эту игру с тех пор, как поняли, что делаем это. Я отдал ей свою хроническую боль, а она отдала мне свои кошмары. Я отдал ей свою магию, а она отдала мне свою. Я отдал ей свое королевство, а она отдала мне свою свободу.

За все приходится платить, но с Уиллой я не против платить.

– Никого?

– Даже Сэма.

Губы Уиллы складываются в очаровательную букву «О» от удивления, и она подается вперед, словно отчаянно желая узнать больше. Она часто так делает — изучает меня, словно не может насытиться тем, что находит, — и каждый раз я чувствую себя неловко.

– Я даже не был здесь..., - я выдохнул сквозь зубы, раздумывая. – Наверное, более двух столетий. С тех пор как я покинул остров.

– Почему?

Я пожимаю плечами, не испытывая при этом никакой неловкости.

– Потому что однажды я совершил ошибку и показал его своему брату. Мальчику, который портит красивые вещи.

Между бровями Уиллы появляется задумчивая складка.

– У тебя есть брат?

Я киваю.

– Ты имела сомнительное удовольствие с ним познакомиться. Доусон.

Уилла едва не выскальзывает из моих рук, ее глаза так широко распахиваются, что на мгновение она становится похожа на розовощекую куклу.

– Доусон — твой брат? - недоверчиво выпаливает она, качая головой.

Я рассеянно провожу руками по изгибам ее бедер.

– Семейное сходство было более выраженным до того, как я покинул остров и вырос. И до того, как... - я замолкаю, неопределенно указывая на цвет своих глаз и белоснежную кожу. На хрупкое телосложение. На все физические проявления смерти в моем сердце.

– Ну, наверное, до всего.

– Не знаю, во что труднее всего поверить... в то, что ты в родстве с этим... крысомордым засранцем... или в то, что он был настолько добр, что ходил с тобой купаться.

– Тебе кто-нибудь говорил, что у тебя талант к остроумным оскорблениям? - с усмешкой замечаю я. – И он не был добр. По крайней мере, у него всегда был скрытый мотив.

Я оглядываю небольшой горячий источник, вспоминая свое удивление, когда впервые увидел его. Мирно, тихо. Все, что я знал о мире, пока рос в Лощине, было совсем не таким.

– Я был слишком мал, когда меня забрали, и ничего не помнил о наших родителях. Доусон был единственным, кого я знал. Долгое время я ходил за ним по пятам, надеясь хоть как-то заслужить его одобрение. Но он, конечно, использовал мою преданность и наивность в своих интересах.

Нежность во взгляде Уиллы обжигает меня, но я заставляю себя продолжать.

– В свободное время я исследовал остров. Нашел много укромных уголков, но это было первое место, которым я хотел с кем-то поделиться. Я мало что знал о любви, но что-то в этом месте... казалось особенным. Будто этим нужно было поделиться.

Уилла проводит пальцами по моим волосам, нежно царапая кожу головы, и слушает. Я откликаюсь на ее прикосновения, позволяя себе чувствовать только ее, а не ужасы своего прошлого.

– Когда я вернулся, он был заполнен гниющими телами. Раздутыми, разлагающимися. Кожа, наполовину содранная с костей, и пустые впадины глаз, которые я когда-то хорошо знал. Запах стоял ужасный. Он разносился на многие километры. Несколько месяцев после этого я не мог смотреть на воду, не представляя себе запах смерти.

Я зарываюсь лицом в ее волосы, чтобы не чувствовать этот запах. Чтобы раствориться в Уилле — в чем-то живом, — даже если я разрушаю этот прекрасный момент своей смертью. Как и всегда.

Но когда я наконец отстраняюсь и смотрю на Уиллу, в ее глазах нет ни жалости, ни гнева. В них лишь та яростная решимость, которую я заметил в первый день в тронном зале, когда она боролась со мной изо всех сил. И, глядя на вторую звезду, я испытываю огромную благодарность за эту борьбу — за ее мстительную стойкость. За то, как она выживает, несмотря ни на что, и требует компенсации за украденное.

– Мы заставим его заплатить за все, что он у тебя отнял, Нико, я обещаю. Я чувствую, как магия острова с каждым днем становится все сильнее. Когда я стану якорем, снова прольется кровь... и его кровь будет первой.

Ее слова смертоносны, они проникают под холодную броню моей магии и пронзают мое сердце. За все мои столетия никто не смог бы встать рядом с моей смертью. А Уилла не просто стоит рядом с ней, она ее понимает. Глубины ее желаний и хищные края ее голода.

У меня перехватывает дыхание, глаза щиплет, и прежде чем я совершу какую-нибудь глупость, например брошусь к ее ногам, я целую ее. Томный и глубокий звук ее стона вытесняет из моей головы все мысли о Доусоне.

– Твоя страсть — самое потрясающее, что я испытывал, дорогая. И я сомневаюсь, что когда-нибудь смогу заслужить ее пыл.

– Думаю, ты уже заслужил ее несколько раз, ты, некротическая задница, - смеется она, проводя пальцами по моим татуировкам.

Я ухмыляюсь и наклоняюсь, чтобы легонько прикусить ее шею.

– От меня ты не услышишь возражений.

Уилла вздрагивает от моих прикосновений, ее ноги крепче сжимают мою талию. И, несмотря на изнеможение, я намерен овладеть ею прямо здесь, посреди этих горячих источников, — стереть воспоминания об ужасе красотой наших тел, — пока она не говорит:

– Жаль, что нельзя ускорить процесс.

Ее слова ледяной водой стекают по моему позвоночнику.

– Привязку. Ненавижу ждать... от этого мне кажется, что я сейчас из кожи вон вылезу. Я хочу что-то делать, а не просто ждать, когда Доусон снова нападет.

Мои пальцы в отчаянии сжимаются на ее талии, и на мгновение я задумываюсь о том, чтобы накрыть ее рот своим и проглотить все, что она еще скажет. Провести языком по ее губам и прижать ее тело к своему, чтобы погрузиться в нее. Трахать ее до тех пор, пока она не забудет моего брата, остров и магию; пока у нее не останется ничего, кроме моего имени.

Вместо этого я говорю ей правду.

– Я не откажусь ни от одного мгновения, проведенного с тобой, Уилла. Ни ради острова. Ни ради чего бы то ни было.

Последний эгоизм за всю мою жизнь, последняя клятва в верности собственной жадности.

Уилла улыбается, широко и лучезарно, и от этой улыбки у меня перехватывает дыхание, как от удара в грудь. Она прячет свои улыбки за неприступной стеной из шипов и никогда не дарит их только потому, что их ждут. Каждая такая улыбка — словно драгоценный подарок, тайная близость. Я и представить себе не мог, что она одарит ею такого, как я.

Я все еще не могу прийти в себя от ощущения ее счастья, ее присутствия, когда ее глаза вспыхивают.

– Нико! — ахает она, приоткрыв рот от удивления.

Я не смотрю ни на светлеющее небо над нами, ни на то, как мою кожу обжигает чужеродный жар. Я смотрю только на Уиллу, запоминая, как лучи солнца играют в ее волосах, как они освещают ее карие глаза так, как не смог бы свет звезд.

В Летуме взошло солнце, но я не чувствую тепла

Несмотря на то, что остров начал восстанавливаться, я чувствую в глубине своей магии — в угасании своего тела — что мое время на исходе.





Глава 39

Уилла

Летум был прекрасен при свете звезд, но под теплыми лучами солнца он становится неземным.

Город Келум празднует свое возвращение шумным гуляньем, которое длится почти неделю. Музыка разносится по улицам, эхом разносясь над гаванью. Люди танцуют и смеются, опьяненные приподнятым настроением и светом. Они делятся безумными историями и вкусной едой, их кожа загорает под лучами солнца.

Марина бдительно следила за лесом над Лощиной, но Доусон и Бродяги так и не появились. Хотя Нико считает, что их отсутствие временно, оно дало нам обоим столь необходимую передышку. С каждым днем моя связь с островом становится все крепче. Подобно лесным лианам, из моего источника магии прорастают новые отростки, уходя корнями в самое сердце Летума.

Мне больше не нужно пробиваться сквозь стены, воздвигнутые вокруг моего сердца, чтобы найти свою силу. Она всегда здесь, мерцает прямо под моей кожей. Ждет, когда я окуну в нее пальцы и нарисую новую возможность. Я уверена, что, когда Доусон решит действовать, я буду готова, но даже надвигающаяся угроза не может затмить радость, которая расцветает во мне. Вокруг меня.

Впервые с тех пор, как я нашла Селию на полу в гараже, я позволяю себе маленькие радости, которых, как мне казалось, я не заслуживаю. Каждый день с Нико все больше сглаживает зазубренные раны, оставленные внутри меня. Мы проводим утро в постели, а после обеда плаваем в горячих источниках. Мы гуляем по густым лесам, добираясь до водопадов, спрятанных в самом сердце острова, и нежимся на солнце под шум воды. Мы навещаем Адиру в Роще, и мое сердце наполняется радостью, когда я наблюдаю, как Нико гоняется за детьми, а их восторженные крики разносятся по ветвям.

Он водит меня по всем художественным галереям города, в оперы и на небольшие акустические концерты. Он сидит со мной и Сэмом, когда мы рисуем, терпеливо позволяя мне изучать его костную структуру, а затем быстро разрушать ее моей ужасной техникой.

А потом, когда наступают летние ночи, когда звездное небо становится еще прекраснее в контрасте с дневным светом, он берет меня на руки и уносит в нашу постель, где поклоняется мне с той страстной пылкостью, которой я так жажду.

Все это позволило мне смириться со смертью Селии и с самой собой. Ни я, ни мой отец, ни лагеря не смогли бы избавить ее от гнетущей безнадежности.

Ведь без мечты ничто не будет двигать тебя вперед. В бесконечной тьме нет проблеска надежды. И хотя я отчаянно хочу, чтобы Силия была здесь и узнала, что это за чувства, увидела истинное исцеление воображения и мечтаний, я знаю, что она бы мной гордилась.

Каждый день, проведенный в любви к королевству, каждый момент, когда я чувствую, как оно питает меня в ответ, каждый раз, когда подгнившие корни, соединяющие Летум с материком, становятся чуть сильнее, я сохраняю для нее частичку красоты в моем сердце.

Сегодня я сохраню закат. Полосы аппетитных апельсиновых и нежно-розовых оттенков раскрасили небо так, как я никогда не смогла бы передать кистью. Я вздыхаю, с наслаждением потягивая остатки вина прямо из бутылки и зарываясь пальцами ног в теплый черный песок лагуны.

Когда я протягиваю бутылку Нико, то вижу, что он вовсе не любуется закатом. Он смотрит на меня.

– Ты его пропустишь, - дуюсь я.

Он делает глоток из бутылки и вытирает рот тыльной стороной ладони.

– В красках заката нет ничего особенного, чего бы я не мог найти в твоих красках.

Я громко смеюсь, хотя мои щеки пылают от удовольствия, а Нико наклоняется, чтобы и самому попробовать на вкус этот цвет.

– Держу пари, тебе потребовались века, чтобы придумать такую нелепую фразу.

Нико ухмыляется.

– У каждого из нас свои увлечения, - пожимает он плечами. – И, конечно, это лучше, чем... как ты там сказала? «Сидеть сложа руки в готическом дворце и убивать всех, кто приблизится».

Я закатываю глаза, а одна из его лент демонстративно обвивает мои ступни.

– Придется подыскать тебе пару новых увлечений на ближайшие несколько столетий.

Нико улыбается, но в его глазах появляется грусть. На самом деле не только его глаза, но и весь он за последние несколько недель стал каким-то тусклым. Он не использовал свою магию с той ночи в Роще, но выглядит измотанным как никогда. Его руки, лежащие на моем бедре, подрагивают, и, несмотря на то, что мы провели много времени на солнце, его кожа бледнее, чем когда-либо, и единственный цвет, который на ней есть, — это фиолетовые круги под его ониксовыми глазами.

Все вокруг нас становится ярче, а Нико словно растворяется в тени.

Его связь с островом, его сила — все это продолжает жестоко с ним расплачиваться. И я ничего не могу сделать, кроме как ждать, пока магия Летума полностью проникнет в мою.

Ты и я, Уилла, мы выстоим.

Он сказал это как обещание, но теперь это звучит как проклятие.

Нико разгибает свои длинные ноги и встает, протягивая мне руку.

– Я хочу тебе кое-что показать.

Я не хвастаюсь за его протянутую руку, а лишь настороженно прищуриваюсь.

– В прошлый раз, когда ты это сказал, ты попытался затолкать меня в портал.

– Все еще обижаешься из-за этого?

Я вкладываю свою ладонь в его и вскакиваю, небрежно стряхивая песок с платья.

– Какой смысл в бессмертии, если не мелочиться, Мертвяк? Через сто пятьдесят лет я все так же буду заставлять тебя унижаться.

Он многозначительно приподнимает бровь и хищно наклоняет голову.

– Я готов, лишь бы это было стоя на коленях.

Я показываю ему язык, хотя мои щеки пылают, а внутри все сжимается от его развязного тона. Он ухмыляется, сплетает наши пальцы и ведет меня к большой скале с остроконечной вершиной, которую называют «Пасть Крокодила». Когда мы заходим в лагуну, над водой разносится душераздирающая песня сирены. Ледяные волны прилива плещутся у наших ног, а пронзительно грустная мелодия отзывается в моей груди, заставляя кожу покрываться мурашками.

Нико крепко сжимает мою руку, пока мы обходим скалу и направляемся ко входу в пещеру. В прошлый раз прилив был слишком сильным, и мы не смогли увидеть сталактиты, растущие из пола пещеры и встречающиеся со сталагмитами, свисающими с потолка, создавая жуткую иллюзию каменной челюсти.

Я настороженно всматриваюсь в темноту. Здесь я была напугана и в отчаянии и потеряла целых три дня. Что такого Нико может показать мне в этих глубинах, чего я еще не видела?

– Мы снова окажемся в ловушке?

– Если бы я хотел тебя куда-то заманить, дорогая... это была бы наша постель.

Я вздрагиваю, мне нравится, как он произносит «наша» с таким певучим акцентом. Все естественно и просто, как будто так было всегда и так будет.

– Сейчас отлив. У нас есть несколько часов, прежде чем мы застрянем.

– Нормальных часов, а не безумных, крокодильих, - неуверенно бормочу я.

Его пальцы внезапно и резко сжимают мои.

Я с тревогой смотрю на него, но он лишь засовывает руку в карман и спокойно ведет меня вперед. Тревога сжимается у меня под ребрами, пока я следую за ним вглубь пещеры. В странном голубом свете пещеры он кажется похожим на скелет, и пока я рассматриваю его — напряженные мышцы, худобу, — тревога сжимается у меня в животе, как колючая проволока.

Вместо того чтобы вести меня по скальному выступу, Нико спускается в глубокую чашу пещеры. Илистый пол под моими босыми ногами мягкий и гладкий, когда мы ныряем в тень Индомнитуса. Корабль возвышается над нами, его величественная грот-мачта тянется к переливающемуся потолку.

Мы обходим корабль по килю и направляемся к носу. Над нами возвышается сияющая голова - череп с цветами и лентами, растущими из впадин глаз, носа и рта. Она похожа на резные украшения на воротах Лунаэдона и столь же мрачно прекрасна.

Когда мы подходим к другому борту корабля, оказывается, что от земли к верхней палубе ведет трап, которого точно не было во время моего недолгого исследования пещеры. Как будто Индомнитус ждал, когда Нико поднимется на борт.

Если это и тревожит его, то он этого не показывает. Он просто плавно поднимается по трапу, его босые ноги почти бесшумно ступают по дереву. Я следую за ним, чувствуя себя все более неуютно, и это чувство только усиливается, когда мы поднимаемся на палубу.

Корабль всегда был окутан каким-то мрачным очарованием, которое не позволяло мне подойти к нему слишком близко. Казалось, что ступить на эти палубы — все равно что наступить на могилу, что одно неверное движение пробудит дремлющую силу. Но когда мы поднимаемся на грот-мачту, а затем по небольшой лестнице на квартердек, Индомнитус вовсе не кажется могилой — скорее, мы словно перенеслись в другое время.

Деревянные доски сверкают, словно палубу только что начистили. Все канаты, которые давно должны были сгнить, аккуратно смотаны и уложены. Черные паруса колышутся на невидимом ветру, словно корабль стоит на пороге долгого путешествия, застыв во времени в ожидании возвращения своей пропавшей команды.

Я провожу пальцами по штурвалу, а Нико подходит ко мне сзади.

– Это прекрасно.

Он кивает с задумчивым выражением на лице, оглядывая палубу.

– Так и есть.

Корабль украшен так же богато, как и все остальное в Нико, — это не просто функциональное судно, а настоящее произведение искусства. Все детали выточены с ювелирной точностью, все изгибы плавные, а резьба сияет.

Он тяжело сглатывает.

– Мы с Сэмом покинули Сомнию, когда нам было по пятнадцать, на плоту. Мы отчаянно хотели найти другую жизнь или умереть, пытаясь это сделать. Наверное, нам стоило погибнуть.

Он невесело усмехается.

– Тогда порталы еще работали, и любой мог пройти через них, если хватало смелости. По какому-то счастливому стечению обстоятельств посреди самой страшной бури, которую я когда-либо видел, мы нашли один из них и прошли через него в другой мир. Это место было проклято тьмой, но в то же время там царила свобода, о которой я всегда мечтал. Я вырос там. Построил свою жизнь так, чтобы больше никогда не оказаться беспомощным. Этот корабль олицетворял собой все, о чем я мечтал, пока рос под опекой Пэна. Команда стала моей семьей. Корабль стал моим домом. Я исследовал каждый уголок этого мира и многих других за его пределами. Я всегда стремился к новым горизонтам, к новым берегам, где мог бы найти что-то, что заполнило бы вечную пустоту внутри меня.

Я внимательно слушаю, отчаянно нуждаясь в каждой частичке его личности, которую он мне дарит. Мы прожили целую жизнь порознь, в одиночестве. Узнать все, что с ним происходило, увидеть каждый шрам, каждое мгновение — огромная привилегия.

– Я так и не нашел этого, - он встречается со мной взглядом. – До тебя.

– Спасибо, что показал мне, - тихо и смиренно отвечаю я.

Нико прерывисто вздыхает.

– Честно говоря, я не ступал на эту палубу с тех пор, как убил Вечного. После того как я похитил Венди и отправил ее прочь, он сжег мачты и утопил Индомнитус в море. По его мнению, это было справедливо...Я забрал то, что он любил, даже если его любовь была извращенной и темной. Поэтому он украл мою.

На его лице читается глубокая тоска, когда он оглядывает свой любимый корабль.

– Полагаю, не только мою. После моего предательства он запер все порталы, заточив нас всех здесь навечно.

Я хмурюсь, глядя на корабль.

– Как...

Нико грустно усмехается.

– Остров поднял ее со дна. Напоминание обо всем, что я потерял, убив его якорь. На случай, если я когда-нибудь забуду.

Он обнимает меня и зарывается лицом в мои волосы. Я прижимаюсь к его груди, наслаждаясь его ледяным запахом. От его прикосновений по моей коже разливаются прохлада и обжигающий жар.

Когда он прижимается ко мне всем телом, я с ужасом понимаю, что спазмы охватывают не только его руки. Мышцы его рук, шеи и спины напряжены до предела. По тому, как он меня обнимает, как впивается пальцами в мою спину, видно, что он измотан и ему больно.

– Нико, может, нам стоит...

– Мне нужно было, чтобы ты знала, Уилла, - говорит он хриплым шепотом. Мягким и отчаянным.

Меня пронзает страх, совсем не похожий на тот, что я испытывала раньше. Он пронизывает меня насквозь. Я пытаюсь отстраниться, чтобы посмотреть ему в лицо или настоять на том, чтобы мы вернулись в Лунаэдон, но он лишь крепче прижимает меня к себе.

– Мне нужно, чтобы ты меня выслушала, - говорит он. От тревоги, сквозившей в его словах, я цепенею в его объятиях, а страх сковывает мое сердце.

– Я бы сделал все это снова. Я бы снова прошел через всю эту боль, чувство вины, тьму. Я бы выбрал тот же путь и позволил бы всему миру считать меня злодеем, если бы это привело меня к тебе, Уилла. Даже если бы у нас с тобой было всего несколько мгновений, я бы сделал это снова.

Он убирает мои волосы со лба и наклоняется, чтобы коснуться губами моей щеки.

– У нас вечность, Нико. Еще немного времени, и я стану якорем, и все это... все это будет стоить того, чтобы быть с тобой.

Нико слабо улыбается.

– Ты не якорь, Уилла. Ты - свобода, которую я всегда искал. И я надеюсь, ты знаешь, как сильно я тебя люблю.

Мое сердце замирает, а затем мчится вперед, как будто его ритм изменился: теперь это не изолированный ритм, а мелодия. В унисон с его ритмом.

Я обнимаю его за шею и страстно целую, вкладывая в этот поцелуй все, что нас связывает. Боль и смерть, созидание и свет, и все, что между ними. Все, через что мы прошли, пробиваясь сквозь время и миры, чтобы найти друг друга.

Потому что Нико — мой якорь и моя буря, моя свобода и мой дом. Я думала, что, выбрав что-то одно, я откажусь от другого, но теперь я понимаю, что настоящий дом — это свобода. Это возможность жить так, как хочешь. Не прятать свои недостатки и темные стороны. Знать, что у тебя всегда есть убежище, куда можно вернуться.

Нико целует меня в ответ, не сдерживаясь, его язык танцует с моим, а пустота в моей груди наполняется теплом.

Я думаю, что могу умереть от полноты и счастья, когда ноги Короля Нежить подкашиваются, и он рушится на палубу.





Глава 40

Уилла

Ядовитый ужас растекается по моим венам, когда ноги Нико подгибаются, и он падает на сверкающую палубу Индомнитуса. Его голова ударяется о пол, глаза закатываются, из них и ноздрей начинает сочиться черная кровь. Некоторые ленты лихорадочно извиваются вокруг него, другие тянутся ко мне, словно хотят притянуть меня к нему. Но меня не нужно уговаривать, я уже падаю рядом с ним, а его челюсти сжимаются, и тело начинает содрогаться в конвульсиях.

– Нико! - кричу я, обхватив его лицо ладонями. Кровь окрашивает мои пальцы в оникс, такой же неизменный, как его глаза, и волна тошноты подкатывает к горлу, когда я понимаю, что его кожа ледяная. Не обычный лед зимней ночи, а липкая. Осунувшаяся. Его тело под моими пальцами сотрясается от жестокой дрожи, волна за волной.

Его зубы стучат, изо рта начинает идти пена, а я беспомощно пытаюсь удержать его в таком положении, чтобы ему не было так больно. Но нет такого места, где он не был бы напряжен, нет такой части его тела, которая не была бы скована.

Когда он впал в транс на пляже, это длилось всего несколько мгновений. Но с каждой минутой приступ становится все сильнее. Паника сдавливает мне горло и ребра. Я мысленно прокручиваю в голове события последних нескольких дней, и страх становится осязаемым, сдавливая мне легкие, когда я понимаю, что Нико не использовал свою магию. Даже в шутку, в уединении нашей спальни. Ни разу.

Его боль не должна быть такой сильной, что-то не так. И здесь нет никого, кто мог бы нам помочь, никто не услышит моих криков из недр "Крокодила". Если я вытащу его на пляж, он окажется на открытом месте, уязвимый для нападения. И это если он вообще доживет до этого момента.

Только Нико может отнять жизнь, но как насчет его собственной? Неужели он так же уязвим перед своей магией смерти, как и все остальные?

Мне нужно вернуть его в Лунаэдон.

Сглотнув комок в горле, я делаю глубокий вдох и прижимаю Нико к себе. Его тело дергается в моих руках, но я крепко сжимаю его и закрываю глаза. Я чувствую мерцание силы, бесконечное разнообразие красок, сверкающих за моим сердцем.

Я глубоко вздыхаю, пытаясь сгладить острые углы своих мыслей, чтобы сосредоточиться. Мне не требуется много времени, чтобы найти свою магию. Окунаясь в нее, как в чернильницу, я медленно рисую мечту на чистом холсте своего разума. Я начинаю с крупных мазков и цветовых блоков, как мы практиковались с Сэмом, и постепенно изображение начинает обретать форму. В отличие от тех, что я рисую кистью, эта картина не кривая, не размытая и не раскрашенная неправильно. Это четкие линии и плавные мазки. Тени и свет моего сердца.

Это замысловатые шпили Лунаэдона — высокие окна, четкая каменная дорожка, зловещие каменные ворота, — но это нечто большее. Тепло от посиделок во внутреннем дворике под звездным небом, язвительный смех Тирнана. Застенчивые улыбки Сэма, когда он рассматривает мою новую картину. Это колкие замечания Марины, когда мы с Нико ссоримся в тронном зале.

Это дом.

Ты — мое убежище. Ты — моя свобода.

Я задерживаю дыхание, мысленно дорисовывая картину, штрих за штрихом. А потом с диким смехом выпускаю все это.

Волна энергии расходится от меня во все стороны, и, когда я открываю глаза, я уже знаю, что увижу.

Нико в моих объятиях в вестибюле Лунаэдона.

Изо рта у него летят брызги слюны, из груди вырывается сдавленный стон. Ужасный глухой звук вырывается из его груди, пока тело разрывается на части. Все мышцы напряжены до предела, я уверена, что от такого давления его кости вот-вот сломаются. Кровь черными струйками стекает из его глаз, окрашивая бледную кожу, словно чернила, пролитые на пергамент.

По моим щекам текут слезы, а крики эхом разносятся под высоким потолком и отдаются в ушах. Я не понимаю, что крики исходят от меня, пока Марина не оказывается рядом и не берет меня за руки. Ее лицо побледнело от ужаса.

В слепой панике я сопротивляюсь, не желая ни на секунду оставлять Нико. Я единственная, кто может до него дотронуться, единственная, кто может его утешить. Я нужна ему рядом. Марина мягко, но настойчиво отводит мои руки, вцепившиеся в рубашку Нико, и показывает на Сэма, который стоит на коленях с другой стороны от Нико.

Всхлипывая, я позволяю Сэму работать. Его магия окутывает Нико, расслабляя каждый мускул по очереди. Лицо Сэма искажается от боли, когда он принимает в себя все, что может, волна за волной. И хотя этого достаточно, чтобы Сэм издал глубокий стон, этого недостаточно, чтобы ресницы Нико перестали вздрагивать, а зубы — скрипеть. Как будто, несмотря на неподвижность его тела, его разум все еще разрывается на части.

У меня пересохло в горле, глаза щиплет, но я все же осмеливаюсь взглянуть на Сэма.

– С ним... с ним все будет в порядке?

Вопрос вырывается сам собой, и я чуть не смеюсь от его нелепости. Конечно, с ним все будет в порядке. Он — Король Нежить, всемогущий правитель страны грез. Он — повелитель боли и смерти, и ничто не может его сломить.

Вселенная не могла дать его мне только для того, чтобы потом забрать обратно.

Сэм не смотрит мне в глаза и не отвечает на мой вопрос. Он лишь сосредоточенно держит руки над Нико, словно малейшее отклонение заставит припадки Нико начаться снова.

Меня охватывает тревожный страх, который начинается в голове и стекает по спине.

– Сэм! - кричу я, отчаянно пытаясь сохранить ощущение реальности, пока мир вокруг меня начинает вращаться.

– Сэм.

На этот раз это не требование, а мольба.

Хотя время не останавливается и не несется вперед с бешеной скоростью, оно кажется пугающе похожим на то, что было раньше. Как будто все, что связывало нас с реальностью, оборвалось, и нам остается лишь хвататься за разорванные узы, которые когда-то так крепко нас держали. Мой гнев, который все эти годы помогал мне оставаться эффективной, исчез. И на его месте остался только страх — острое ощущение, едкий привкус на языке.

– Он не использовал свою магию. Он не использовал свою силу! - говорю я Сэму, но в то же время обращаюсь к самой себе. Он не использовал свою силу. Так не должно быть. Он не должен быть таким.

А за этим стоит самая ужасная мысль, которую я отчаянно пытаюсь отогнать, чтобы она не сожгла меня заживо. Она окутывает меня плотным саваном, окутывая пламенем: это моя вина.

Я чувствую это нутром, чувствую так же, как чувствую остров. Равновесие, которое Нико сохранял на протяжении двух столетий, рушится, и это моя вина. Нагрузка, связанная с тем, что он был якорем, боль, страдания — все это в конце концов его сломило. Если бы только я согласилась остаться раньше; если бы я сосредоточилась на том, чтобы овладеть своей силой, а не пряталась от нее; если бы я только поняла, что каждый раз, когда Нико проникал в мою душу, каждый раз, когда он доводил меня до предела, — это происходило потому, что он видел во мне то, что я сама в себе не замечала.

Он любил меня такой, какая я есть, но в то же время знал, какой я могу быть. А я боролась с ним на каждом шагу.

– Как мне это исправить? - требую я, хватаясь за свой гнев. Натягиваю его, как железную броню, пока он не становится непробиваемым.

Сэм наконец встречается со мной взглядом, и я едва сдерживаюсь, чтобы не зарычать, увидев, что скрывается в его теплых карих глазах. Поражение.

– Уилла... - начинает он, но я уже поднимаюсь на ноги.

– Нет! - кричу я в отчаянии. – Как мне это исправить?

Сэм лишь качает головой и снова сосредотачивается на короле.

Я оборачиваюсь к Марине. Она смотрит на меня с противоречивым выражением лица. Между болью и сожалением. Между тем, чего хотел бы Нико, и тем, что ему нужно. А это значит, что бы я ни сделала, чтобы исправить то, что натворила, это будет что-то ужасное.

Я расправляю плечи. Я всю жизнь терпела ужасные вещи, а потом всю жизнь убегала от них. Ради Нико — человека, который принял в себе тьму и эгоизм и научил меня принимать их в себе, — я могу снова их вынести.

Когда я сказала ему, что хочу перестать убегать, я не до конца понимала, что это значит.

Теперь я понимаю, почему Нико пытался меня прогнать. Убежать легко, но остаться — остаться стоит всего, что у тебя есть. Крови, пота, жертв.

– Скажи мне, - мой голос звучит спокойно.

Марина смотрит на Сэма. На напряжение, которое читается на его лице, пока он пытается позаботиться о Нико, жертвуя собственным благополучием. Затем она начинает показывать.

"Ты должна разорвать его связь с островом и стать его якорем".

– Марина! - ругается Сэм, но его голос звучит устало и слабо.

Я прищуриваюсь, глядя на падшую фею.

– Как?

Руки Марины замирают в воздухе, а губы сжимаются в тонкую линию, как будто она уже сказала слишком много.

– Марина, если есть способ его спасти, ты должна мне сказать...

Мой голос срывается.

– Я не могу... не могу его потерять.

Она делает глубокий вдох, ее взгляд неуверенно скользит по распростертому телу Нико. По некогда могущественному Королю Нежить, умирающему на полу. Затем она расправляет плечи, ее лицо становится бесстрастным, и я понимаю, что смотрю уже не на свою подругу. Я вижу фею, которая была правой рукой Вечного и могла принимать решения, способные разорвать человека на части.

"Твоя магия уже начала действовать, но есть способ ускорить процесс. Твоя магия струится через сердце, поэтому она укоренилась в твоей крови. Если ты прольешь кровь в сердце острова, то окажешься с ним неразрывно связана. Ты станешь настоящим якорем вместо Нико".

– И ему больше не будет больно?

Марина поджимает губы. Наконец она отвечает:

"Остров больше не будет высасывать его силы. Он будет питаться твоей энергией".

Я долго смотрю на нее, гадая, причинит ли он мне такую же боль, какую причиняет Нико. Гадая, придется ли мне расплачиваться за это так же, как он расплачивался каждый день, — гадая, хватит ли мне смелости продолжать платить за это так же, как он.

Но я не озвучиваю свои страхи. Вместо этого я спрашиваю:

– Где?

"Там, куда Нико водил тебя сегодня днем".

Я понимаю, в чем дело, еще до того, как Марина заканчивает фразу. Сердце острова — в Пасти Крокодила. Под Индомнитусом, в колыбели смерти.

Корабль Нико. Он говорил, что остров воскресил его в память о том, чего ему стоило убийство предыдущего якоря — чего оно стоило всем. Постоянное напоминание о месте, где он убил Вечного. Где он забрал жизнь и потерял свою. Там, где он проклял весь свой народ.

– Уилла... - начинает Сэм, его лицо искажается от боли.

Я качаю головой, почти не замечая пронзительного взгляда Марины.

– Я сказала Нико, что остаюсь... что я достаточно храбрая, чтобы стать героем, если он будет моим злодеем. Если это то, что нужно... - еще один глубокий вздох. – Да будет так.

Сэм яростно открывает рот, но все, что он собирался сказать, остается невысказанным, потому что в дверях дворца появляются Тирнан и Адира. Принцесса Диких земель выглядит совершенно неуместно в мрачных стенах замка, и Сэм, похоже, с этим согласен: при виде нее он в шоке разевает рот.

– Адди! - выдыхает он. – Что ты здесь делаешь?

Ее грозовые серые глаза сверкают, когда она смотрит на меня.

– Бродяги у ворот.

В комнате больше нет кислорода. Возможно, его нет во всем мире, потому что я задыхаюсь, как будто мои легкие залили цементом.

У Тирнана красное от паники лицо, он смотрит на своего короля, лежащего на полу.

– Они идут за порталами. Они идут за тобой, Уилла.





Глава 41

уилла

Лунаэдон содрогается.

Сначала едва заметно. Картины в рамах подрагивают, а плотные шторы начинают колыхаться, хотя ветра нет. В фонарях вдоль стен звенит стекло. звук начинается как тихий звон в тишине прихожей, а затем переходит в звон с увеличением силы атак на ворота.

Большие окна в дальнем конце зала издают зловещий стон, и фонари с грохотом падают на пол.

Стекло разлетается во все стороны, и на мгновение меня охватывает искушение закрыть глаза и открыть себя; утащить Нико через порталы в один из отдаленных миров, которые я видела, будучи звездой. В мир, где нет ничего, кроме дикой природы. Некого защищать. Некем править. Не нужно приносить жертв.

Только мы.

Ресницы Нико бешено трепещут, его сотрясает очередная болезненная дрожь. Я смотрю на тёмные пепельные пряди на белоснежной коже и понимаю, что не могу этого сделать. Даже если бы мне удалось каким-то образом пробраться сквозь барьеры, он бы возненавидел меня за это. Монстр, которого он принял, боль, которую он терпит, - все это не просто так. Этот остров и его жители. Летум впитался в его душу.

Он превратился в худшую версию самого себя, терпел боль, ужас и смерть, лишь бы защитить свой мир.

Если я оставлю его в руинах, он никогда не простит меня за это.

Ты не герой, дорогая. У тебя сердце злодейки.

Прежняя я бежала бы без оглядки. Неважно, чем пожертвовал Нико, чтобы сохранить равновесие между мирами, я бы украл его для себя без угрызений совести.

Но время, проведенное здесь, разрушило стены, которые я два века возводила вокруг своего сердца, пролило свет на места, которые я считала давно мертвыми. И теперь ничто не мешает надежде вырваться из моей души, ничто не сдерживает огонь, который Нико пробудил во мне.

Я готова быть героем, если ты будешь моим злодеем.

Он разбудил меня. Снял слои грязи, в которых я утопал, и напомнил, кто я есть на самом деле. Не та, кто бежит, а та, кто сражается.

Наклонившись, я целую Нико в щеку и шепчу:

– Останься со мной.

Пол дрожит под моими ногами, когда я встаю и, почти не задумываясь, облачаюсь в кожаные доспехи. Мой гладиус висит на бедре, к каждому бедру прикреплен нож. Знакомая тяжесть оружия успокаивает.

– Как долго ты сможешь удерживать дворец?

Я спрашиваю не Сэма и не Адиру. Я спрашиваю Марину. Правую руку Вечного. Падшую фею. Ее губы сжимаются, когда она понимает, о чем я ее спрашиваю. Как долго она сможет возвращаться к ненавистной версии себя? К той, что способна отбросить свои чувства и сделать то, что должно быть сделано.

"Просто поторопись", - показывает она. "Мы сделаем то, что должны. Лунаэдон не падет под моим руководством".

Мне не нужно повторять дважды. Закрыв глаза, я погружаюсь в себя. Прохожу сквозь боль, сквозь шрамы, терзающие мое сердце. Сквозь скуку и тьму. Вниз, ниже и ниже, туда, где мерцает источник силы. Он всегда был там, нужно было только взрастить его. Он изголодался и ждет, когда я поделюсь с ним мечтами своей души.

Я погружаюсь в его краски. Позволяю им течь по моим венам. И вместе с ними я начинаю рисовать. Я запечатлеваю переливающийся голубой цвет Пасти Крокодила, сверкающие черные сталактиты и сталагмиты. Длинные размашистые штрихи очерчивают контуры пещеры, а более тонкие — передают запахи и звуки. Ритмичный плеск волн о корпус Индомнитуса, солоноватый запах соли и песка. Тяга времени, ощущение того, как оно струится по нашим венам.

Лунаэдон снова содрогается, и на пол падает еще несколько осколков, а в ушах звенят отдаленные крики. Я закрываю глаза, чтобы не слышать лязг стали о сталь, взрывы и крики ужаса, и сосредотачиваюсь только на тихом стуке капель по стенам пещеры. Я отпускаю свой страх и тревогу — ради Нико, ради своих друзей, королевство — и думаю только о тишине в пещере.

Затаив дыхание, я тщательно прорисовываю каждую деталь, пока Пасть Крокодила не оживает у меня в голове — пока я не чувствую тепло раскаленного камня под кожей и не ощущаю запах Нико, когда он прижимал меня к себе и шептал о силе, которая течет во мне.

У меня перехватывает дыхание, и в груди что-то сжимается.

Я открываю глаза и обнаруживаю, что стою на коленях в том самом месте, где много недель назад стояла на коленях рядом с Нико и умоляла его ленты помочь мне. Внезапная тишина в пещере оглушает после грохота битвы, бушевавшей вокруг меня всего несколько секунд назад.

Я поднимаюсь на ноги, отряхивая колени. Сделав глубокий вдох, я взбираюсь по крутой скале, ведущей в Пасть Крокодила. За то короткое время, что мы с Нико были здесь, начался прилив, и мои ботинки неприятно хлюпают в иле, когда вода захлестывает пальцы ног.

Тик, тик, тик.

Вода плещется о киль в такт быстрому биению моего сердца.

Индомнитус возвышается надо мной, неподвижный и призрачный, как всегда, и, поднимаясь по трапу на верхнюю палубу, я стараюсь не думать о пустоте, которая с каждым шагом все глубже проникает под ребра. Корабль — это призрак: и самого себя, поглощенного морскими волнами, и своего капитана, павшего от ран, нанесенных жестокой рукой судьбы и любви.

Я стискиваю зубы, поднимаясь на палубу, с трудом сглатываю внезапную тошноту и осматриваю потрясающее дерево и шелковистые паруса. Мрачная статуя Короля Нежить, застывшая во времени. В его чертах нет жизни.

Будь я проклята, если он закончит так же, как его корабль. То, что нас объединяет, — боль, — также превратило нас в выживших. Мы боремся, цепляемся и рвем когтями. Мы не сдаемся, даже когда этого требует мир.

Мы с Нико — вечны.

Глубоко вдохнув, чувствуя, как по венам разливается жар от вновь обретенной решимости, я бросаюсь вперед и ищу на палубе решетчатый люк. С кряхтением я поднимаю люк и вижу крутую лестницу, уходящую в темноту. Держась за перила, я медленно спускаюсь, пока мои ноги не касаются нижних палуб.

– Черт, - бормочу я вслух, вглядываясь в темноту. Единственный луч света, проникающий сверху, поглощается такой непроглядной тьмой, что мне кажется, будто я ослепла. Одной рукой я медленно пробираюсь вперед, а другую держу на гладиусе у бедра, хорошо научившись, что в царстве грез можно ожидать чего угодно.

Я могу только надеяться, что в темноте не притаился кровожадный тигр или какое-нибудь другое чудовище, порождение детского воображения. Я как раз начала размышлять, смогу ли представить себя факелом и не спалить случайно весь корабль, как вдруг передо мной вспыхивает крошечный огонек.

В темноте мерцает одинокий блуждающий огонек, так далеко от своего лесного дома. Затаив дыхание, чтобы не спугнуть его, я медленно раздвигаю пальцы и протягиваю ладонь к его мягкому сиянию. В те недели, что прошли с тех пор, как моя магия начала подпитывать остров, люди и существа Летума тянулись ко мне, но блуждающие огоньки держались на расстоянии.

Маленький огонек приближается ко мне, танцует на моих пальцах и наконец мягко опускается в центр ладони. Его присутствие ощущается в моей руке, оно теплое и легкое, как будто маленький эльф соткан из солнечных лучей.

Я все еще с изумлением смотрю на него, когда замечаю еще один огонек, выплывающий из глубокой тьмы. Потом еще один, и еще. Приятное гудение блуждающих огоньков наполняет пугающую тишину корабля. Их сотни, и они кружат вокруг меня, мерцая мягким светом. Одни путаются у меня в волосах, нежно перебирая пряди, другие скользят по моим рукам, и от каждого прикосновения по телу пробегают крошечные электрические разряды. Я не шевелюсь, боясь, что одно неверное движение разрушит этот момент и они разлетятся. Как и ленты Нико, когда я была напугана и в отчаянии, присутствие маленьких фей в темноте успокаивает меня и помогает почувствовать себя не такой одинокой.Они начинают кружиться быстрее, их свет размывается и превращается в раскаленную линию.

Они выжидающе дрожат и гудят, их сияние пробивается сквозь тьму и освещает недра корабля. Я следую за ними мимо сияющих пушек и аккуратно свернутых сетей. Через еще один люк спускаюсь на нижнюю палубу. Индомнитус огромен, гораздо больше, чем кажется снаружи. Вместе мы углубляемся в трюм и идем до самого конца корабля.

Блуждающие огоньки покидают свои ряды и собираются в светящееся облако в дальнем углу. Их жужжание становится все громче, они мечутся в воздухе, и у меня перехватывает дыхание, когда я понимаю, что находится под ними.

Еще один люк. Он выглядит неуместно в чреве корабля, потому что сделан не из того же отполированного дерева, что и все остальное, а из резного обсидиана.

Совсем как двери Лунаэдона.

– Спасибо, - шепчу я блуждающим огонькам. Они одобрительно гудят и кружат вокруг меня, пока я наклоняюсь, чтобы прижать ладонь к ониксовому люку.

Как и двери дворца, магия отзывается на мое прикосновение. Она тут же исчезает, открывая взору зловещую лестницу. В отличие от крутых деревянных трапов на корабле, эта лестница широкая и высечена из камня. Она постепенно спускается все ниже, пока не поворачивает налево и не исчезает из виду.

Знакомая паника подступает к горлу — та самая, что начинается в животе и бурлит, пока не разливается по всем венам. Она готовит меня к тому, что будет дальше. За столетия жизни я научилась распознавать эту панику, и она не раз спасала меня от вражеских рук.

По ощущению липкого холода, скользящего по моей коже, я понимаю, что то, что ждет меня внизу лестницы, опасно.

Сердце Летума. Жизненная сила Сомнии.

Творение Вечного, порожденное мечтами, приключениями и магией. На мгновение я чувствую, как его горе глубоко проникает в мою душу, — как, должно быть, ужасно было наблюдать за тем, как мир, который он создал в ответ на свое одиночество, в конце концов отвернулся от него.

Когда-то остров был чем-то хорошим. Местом отдыха для тех, кто устал от реальности, возможностью еще хоть на мгновение задержаться в детстве. Возможно, Пэн тоже когда-то был хорошим.

Разве это не парадокс жизни? Оставаться верным себе вопреки течениям этого мира; держаться, пока прилив уносит прочь осколки твоей жизни?

Кем бы стал Пэн, если бы не был так долго одинок? Кем бы стала я, если бы мой отец был готов защищать меня так же, как он защищал Селию?

Вглядываясь в винтовую лестницу, я понимаю, что это уже не имеет значения — важно лишь то, кем я стану. Чем станет остров. Сердце моей магии всегда заключалось в возможности, и сейчас она бурлит во мне. Бесконечная и прекрасная.

Мой пульс замедляется. Мои плечи расслабляются. И я начинаю спускаться по лестнице.

Блуждающие огоньки плывут рядом со мной, и их тихое гудение — единственный звук, кроме шороха моих шагов и биения моего сердца. В моей жизни было много моментов, когда я ненавидела этот непрекращающийся ритм, но теперь он ведет меня вперед.

Все, через что я прошла, помогает мне сохранять спокойствие и ясность мыслей. Вот что значит всю жизнь учиться справляться с тревогой: когда приходит время действовать, ты уже представила себе худшее, что могло случиться. Ты перебрала в голове все возможные варианты, все исходы — и теперь тебя не пугает неизвестность, которая могла бы помешать тебе принять решение.

Вместе с блуждающими огоньками мы спускаемся в самое сердце острова. Кажется, что лестница уходит в бесконечность, спиралью спускаясь все ниже и ниже, а мир словно слегка отклонился от своей оси. Или, может быть, это я накренилась в тот день, когда попала в мир Нико. Мой мир, — с яростью думаю я. Что бы ни случилось, этот остров принадлежит мне. И я больше не позволю, чтобы у меня отняли что-то мое.

Я сказала Нико, что могу быть героем, но в моем сердце нет ничего героического, когда мои ноги наконец ступают на твердую землю. Во мне есть собственническая тьма, маниакальная любовь — это злобный эгоизм, который заставляет меня двигаться вперед. Потому что я готова на все, чтобы сохранить это удивительное место, мир, который дал мне силу и свободу.

Спустя несколько часов мы наконец достигаем скалы. Воздух здесь густой и влажный, он неприятно обволакивает мои легкие. Блуждающие огоньки плывут вперед, и у меня перехватывает дыхание, когда их тусклый свет озаряет вход в величественную пещеру. Я вхожу внутрь, поражаясь ее масштабам.

Пещера как минимум в двадцать раз больше Пасти Крокодила, возвышающегося над нами, и сверкает не только жутким синим светом, но и светом миллиона разных оттенков. Фиолетовые, синие, оранжевые и красные огоньки мерцают в неподвижных водах огромного озера, занимающего все пространство.

Следуя за блуждающими огоньками к кромке воды, я смотрю на водную гладь, и мне кажется, что еще один шаг — и я окажусь в свободном падении сквозь время и пространство. Огоньки уносятся прочь по поверхности воды и собираются на маленьком островке в центре озера. Его скалистые берега, сложенные из того же обсидиана, что и Лунаэдон, зияют и изгибаются, отдаленно напоминая череп. Крошечные феи зажигают свои огоньки между двумя одинаковыми арками, и кажется, что остров проснулся и открывает глаза, чтобы следить за каждым моим движением.

Вспоминаются слова Марины: под Индомнитусом, в колыбели смерти. Остров-череп должен быть сердцем. А значит, озеро — это кровь.

Я медленно вынимаю меч из ножен. Сердце бьется ровно, я провожу лезвием по ладони. Кровь выступает из неглубокого пореза и стекает по руке.

Сжав пальцы в кулак, я почти не чувствую боли, протягиваю руку над водой и сжимаю ее.

Ради Нико. Ради Летума.

Но что еще важнее, ради себя.

Ужасно знакомый смех эхом разносится по пещере, отражается от высоких сводов и обрушивается на меня, как удар в грудь. Я резко оборачиваюсь, крепко сжимая меч в здоровой руке, и вижу Доусона, прислонившегося к арке, ведущей в Индомнитус. Это единственный выход.

Он многозначительно указывает на озеро, его глаза блестят.

– Ну же, ну же. Не позволяй мне тебя прерывать, Уилла Дарлинг.

У меня кровь стынет в жилах, когда мое имя слетает с его губ, словно ледяной клинок. В нем нет той нежности, с которой Нико произносит мое имя, — оно разносится по пещере, словно предупреждение.

– Осмелюсь предположить... мой брат никогда меня за это не простит. Он точно умеет держать обиду.

Я скалю зубы и упираюсь ногами в пол, чувствуя, как в груди разгорается ярость. Я разорву Доусона на части, прежде чем позволю ему меня остановить, и буду наслаждаться каждым мгновением. За то, что он сделал с Нико. С Мариной. Со многими другими.

– Я уверен, что в списке его претензий к тебе есть вещи и поважнее, Доусон.

– Не знаю, - хмыкает Доусон, снова указывая на воду. – Мы оба знаем, как Николас наслаждается своими интригами. Если я тебя остановлю, это сведет на нет годы его работы.

Теперь, когда я знаю об их родстве, сходство между двумя братьями невозможно не заметить, несмотря на вечную молодость Доусона и его смуглую кожу. Острые скулы Доусона — точная копия скул Нико, и хотя глаза у Доусона кристально-голубые, уголки их слегка приподняты, как и у брата.

Он плавно выходит из арки, и на его лице читается пугающая смесь безумия и юмора. Как будто ему больше всего на свете хочется хохотать во все горло, высасывая из меня жизнь. Мои уши наполняются ужасными криками сирены, а перед глазами встают уродливые шрамы на спине и горле Марины. На мгновение я перестаю чувствовать свою боль — только их. Только боль Нико, чье священное место было осквернено гнилью, которая будет преследовать его до конца жизни.

Я разворачиваюсь в сторону воды, полная решимости покончить с этим раз и навсегда. Спасти Нико из заточения на острове, а потом прикончить Доусона на месте. Но от ответного смеха Доусона у меня по спине бегут мурашки. Это безумное, извращенное эхо — не поражение, а радость.

Я медленно поворачиваюсь к нему, и меня охватывает острая настороженность.

– Мой брат делает вид, что ему не доставляет удовольствия причинять боль другим, но, любовь моя, он манипулировал тобой только ради собственного удовольствия. Думаю, однажды Бродяга, значит, всегда Бродяга. Хотя даже я могу придумать менее жестокие способы достижения своих целей, чем убеждать бедную брошенную девушку в своей пылкой любви.

Доусон цокает языком, его губы расплываются в злобной ухмылке.

– Хотя, полагаю, для Николаса это не впервой, верно?

От его тона по спине пробегает холодок — как будто все в мире кажется ему забавным, но в его глазах нет ни капли веселья.

– Он неплохо зарекомендовал себя на материке, не так ли? Ужасный капитан пиратов, который потрошит детей крюком.

Он медленно подходит ближе, и мне приходится собрать все силы, чтобы не отступить ни на шаг. Чтобы мой взгляд не отрывался от его лица, словно от стены из сплошной стали. Чтобы его слова не проникали под мою кожу и не отравляли мое сердце.

– Но в историях все всегда не так, да?

Он смотрит на меня, чтобы я договорила, и, когда я просто сжимаю губы в тонкую линию, Доусон тяжело вздыхает, словно я испортила ему все удовольствие.

– В историях, Уилла... Нико изображают злодеем, но он гораздо хуже — он жалкий герой.

Я крепче сжимаю рукоять меча, хотя в горле у меня встает ком. Рукоять скользит в моей ладони, и я не понимаю, когда это произошло. Когда сердцебиение участилось в моей груди, когда беспокойство стало проникать в мои вены, как кислота.

– Мне не нужно объяснять тебе, почему это гораздо страшнее.

Он вытаскивает меч из ножен на бедре и разражается диким хохотом, когда я вздрагиваю. Я настороженно слежу за его движениями, пока он размахивает клинком, как беспечный подросток, играющий с опасностью. Вот только в движениях Доусона нет юношеской неуверенности. Только смертоносная эффективность.

– Да брось... неужели ты думаешь, что сама нашла дорогу в самое сердце острова? Что это ты решила связать себя с ним?

Еще один смешок. Еще один бросок. А потом кривая ухмылка в мою сторону.

– Что это ты вообще что-то решила. Ты умная девушка, Уилла... какая-то часть тебя это понимает.

Его меч с отчетливым свистом рассекает воздух, пока он с любопытством смотрит на меня. И, что еще хуже, с жалостью.

– Ты знаешь моего брата, его тщательную точность... ты знаешь, что он продумывал каждое движение, каждую эмоцию, каждую мысль с того момента, как ты появилась. Все ради того, чтобы ты оказалась здесь, прямо сейчас.

– Нико даже не знает, что я здесь, - язвительно отвечаю я, язвительно отвечаю я, даже когда волна магии, пульсирующая в моем сердце, замерзает, как пруд зимой. Следующие слова Доусона - удар по льду, и по зеркальной поверхности моей магии расползаются мелкие трещинки.

– Ну же, милая, - говорит он так, словно я ребенок, хотя сам он выглядит как чертов подросток, навечно застывший во времени. – Ты слишком много повидала в этой жизни, чтобы купиться на несколько слащавых слов и хороший секс.

Он снова крутит меч в руке, и на этот раз я делаю шаг назад. Отступаю ровно настолько, чтобы занять устойчивую позицию. Потому что, хоть у меня и нет шансов против Доусона в физическом бою, у меня есть сила.

И Нико подарил ее мне. Он увидел то, что таилось внутри меня, когда я была слишком сломлена, чтобы разглядеть это сама. И когда я нашла эту магию, он не попытался использовать ее в своих целях — он подарил мне свободу ценой своего королевства.

Доусон, может, и прав насчет того, что Нико — герой, но он не праведный спаситель Летума и не божественный избавитель от чумы. Он мой герой. Только мой. Мой освободитель, мой спаситель — мой адитум во вселенной боли.

Доусон замечает едва заметное изменение в моей позе, и с его лица сползает насмешливая улыбка. Его выражение лица меняется: на смену озорству приходит звенящая пустота, присущая всем Бродягам. В его глазах мелькает порочная пустота, а красивое лицо кажется призрачным в свете дня.

– Ну давай, - усмехается он. Меч перестает раскачиваться.

Я не двигаюсь.

– Зачем ты здесь, если не собираешься меня останавливать?

Еще один звонкий смех, и Доусон подходит ближе.

– Я живу очень долго и, признаюсь, через несколько столетий жизнь становится немного пресной.

Подойдя еще ближе, Доусон слегка касается острием клинка моей груди.

– Что может быть лучше, чтобы развеять скуку, чем насладиться твоим падением?

Доусон наклоняет голову, его безумный взгляд ищет хоть малейший намек на эмоции. Я лишь невозмутимо смотрю на него, научившись ничего не выдавать, хотя все мое существо пылает от ярости.

– Я хочу посмотреть, - говорит он, похотливо облизывая губы, от чего меня охватывает тошнота. – Хочу посмотреть, как ты будешь в точности выполнять приказы своего короля, его сладкая маленькая марионетка.

Доусон впивается зубами в нижнюю губу, и все его тело, кажется, дрожит от злобного возбуждения.

– Посмотреть, как ты делаешь то, о чем я мечтал с тех пор, как Нико был жалким мальчишкой и ходил за мной по пятам, выпрашивая внимание. То, что никому не удавалось сделать после убийства Вечного.

Я замираю, хотя в животе так бурно смешиваются адреналин и страх, что меня вот-вот стошнит. Доусон наклоняется ко мне, и кончик его клинка еще сильнее впивается в ткань моего платья. От его слов меня охватывает паника, и он с наслаждением это замечает.

Я пытаюсь отстраниться, оттолкнуть её, подальше, туда, где она не причинит мне вреда. Но паника ускользает от меня, вырываясь из моей хватки. Она разрастается в моей груди, пока я едва могу дышать.

– Дошло, милая?

Мне хочется перерезать Доусону глотку, прежде чем он скажет что-то еще, заткнуть уши руками, чтобы не слышать его следующих слов. Но вместо этого я стою как вкопанная и смотрю на него. Я всегда была из тех, кто либо сражается, либо убегает, но никогда не бездействует. Никогда не замирает на месте.

Но все, что я могу сделать, — это стоять и смотреть, как он жестоко ухмыляется и говорит:

– Якорь может быть только один. Если ты привяжешь себя к острову, Король Нежить погибнет.





Глава 42

Уилла

С самого начала, как только мы встретились, В Нико уживались две личности: человек самопожертвования и человек алчности. Человек жестокости и человек благородства. Безразличия и страсти.

«Наши миры переплетены теснее, чем ты думаешь. И ты, Уилла Дарлинг, спасешь их обоих».

«Мир может сгореть, небеса могут обратиться в прах, но мы с тобой... мы выстоим».

Кто он на самом деле? Тот, кто веками разрывался на части ради Летума? Или тот, кто готов на все, чтобы сохранить то немногое, что даровала ему вселенная? Король Нежить? Или просто Нико, который отдал мне свое сердце и поклялся защищать мое, чего бы это ни стоило?

Доусон вздрагивает от удовольствия.

– Похоже, братец был не совсем честен с тобой, да? Возможно, тебе не стоило так доверять человеку, который распоряжается смертью как ни в чем не бывало.

Он задумчиво замолкает, постукивая пальцем по нижней губе.

– А может, он просто тебе не доверяет.

Я прочищаю горло, но мой голос теряется где-то среди надвигающейся волны, грозящей поглотить меня. Это не гребень яростного пламени, которым можно размахивать как оружием, а нечто гораздо худшее — отчаяние. За все годы, что я бегу, мне удавалось опережать его. Я бежала до тех пор, пока не затекли мышцы, пока не оголились нервы, а потом бежала еще. Все для того, чтобы не попасть в оскверняющую яму отчаяния, которая поглотила Селию, моего отца и многих других.

Доусон смотрит поверх моей головы, словно видит, как опасно накренилась волна надо мной.

– Как ужасно... - бормочет он с притворным сочувствием. – Показать кому-то, кто ты есть на самом деле, и дать понять, что тебе нельзя доверять свои драгоценные вещи. Как ужасно, что в отчаянной жажде любви ты обнажила все свои чувства, а в итоге показала им, куда именно нужно бить.

Мои ребра больше не ощущаются как кости, а превращаются в железные цепи, которые все туже и туже стягивают мои легкие. Это неправда. Не может быть правдой. «Посмотри на все, что я готов сжечь дотла ради тебя, дорогая».

Но в темных уголках, в местах, израненных болью и отверженностью, уверенности меньше. Кто вообще может полюбить такого изуродованного человека, как я? А Нико... Нико всегда видел меня. Видел под чистой кожей отвратительные шрамы. Те, что извиваются и тянут, уродуя все, что делает меня человеком. Превращая меня в то жалкое существо, которым я являюсь.

«Я никогда не смогу смириться с твоей трусостью. Я должен быть жалким, чтобы хотеть тебя».

Я изучаю лицо Доусона, отмечая сходства и различия между двумя братьями. У них обоих одна и та же пугающая одержимость, но если у Нико она похожа на мрачные объятия, то одержимость Доусона — это что-то вроде пытки. Как вырванные ногти и расплавленная кожа. Как бетонный потолок в исправительных лагерях и полное равнодушие ученых и врачей.

Доусон — это бездонная пустота, внутри него нет ничего, кроме скуки и порочности. И он знает, что если я привяжу себя к острову раньше, чем стану такой же пустой, как он, то он потеряет свое преимущество. Я перебью всех его приспешников, а Нико будет рядом со мной, и Доусон останется ни с чем. Я оставлю его в живых, только чтобы заставить столкнуться со своим самым страшным страхом — состариться, стать бессильным и одиноким.

Я тянусь к тому месту за сердцем, где застыла моя магия. Я бью по нему кулаками до крови, пинаю его, пока не вздрагиваю. Но лед не поддается, потому что, узнав о страхах Доусона, я обнаружила и свои собственные.

Страх, порожденный ложью и предательством, длившимися всю мою жизнь. Страх быть использованной и брошенной. Страх, что тебя никогда не выберут.

И хотя с тех пор, как я прибыла в Летум, страх не исчез полностью — его вязкая пелена все еще стоит у меня в горле, — я не позволю ему сломить меня. Нико показал мне, как использовать боль и страх: пробуждать их, как электрический разряд, и использовать как смертоносное оружие. Без их влияния я вспоминаю, какой была раньше. Девушкой, которая любила и каждый день боролась, чтобы защитить эту любовь.

Нико доверил мне свою боль, свое королевство, свое сердце.

Я достаточно смелая, чтобы сделать то же самое. Не поддаваться безразличию и неуверенности. Позволить своим страхам вести меня вперед, а не тянуть на дно.

Расправив плечи и выпрямив спину, я отпускаю все эмоции, которые подавляла последние два столетия. Они бурлят в моих венах и искрятся в кончиках пальцев, сжимающих гладиус. Страдания, любовь, разбитое сердце, боль. Все это поднимается волной, наполняя мои кости силой, а сердце — жаждой борьбы.

Я рассекаю гладиусом свою зажившую ладонь, а затем поднимаю меч и посылаю его в грудь Доусона.

Он невероятно быстр, его рефлексы отточены веками насилия, но он не успевает увернуться от клинка. Меч слегка рассекает его предплечье, и его собственное оружие с грохотом падает на пол пещеры. Я бросаюсь на землю и ныряю к кромке воды, как раз когда Доусон ныряет за мной.

Воздух вырывается из моих легких, когда его тело наваливается на меня. Даже несмотря на то, что он еще молод, он намного крупнее меня, и его вес сдавливает мне грудь, так что я едва могу дышать, извиваясь под ним.

Его глаза вспыхивают безудержной яростью, когда он хватает меня за горло. А когда я лишь смеюсь — не пытаюсь защититься, а вместо этого тянусь к воде, — Доусон кажется мне совершенно нечеловеческим существом. Под его кожей нет ни души, ни магии, ни мечтаний. Пустой сосуд.

– Ты думаешь, раз ты бессмертна, то тебе ничего не будет, - шипит он, и его горячая слюна брызжет мне в лицо. – Я сдеру с тебя кожу, моя милая. Выпью твою кровь и буду проникать в тебя, пока не разорву на части. Пока все твои органы, все вены, все мысли не предстанут передо мной.

Я задыхаюсь, когда он сжимает мою руку; в голове у меня шумит, перед глазами темнеет.

– А потом я сделаю это снова. Каждый день... пока твоя магия не станет моей.

Мой безудержный смех эхом разносится вокруг, отражаясь от высокого потолка и разносясь над водой до самого сердца острова. Потому что Доусон в своем отчаянии рассказал мне все, что мне нужно было знать.

Если бы привязка к Летуму действительно привела к смерти Нико, он не стал бы пытаться остановить меня. Он бы подождал, пока перенос не будет завершен, чтобы раскрыть себя и взять все в свои руки.

– Ты проиграл, Доусон, - выдыхаю я. – Прямо как твой покойный король.

Он рычит в нескольких сантиметрах от моего лица и сжимает руку еще сильнее, но уже слишком поздно.

Потому что моя вера в Нико закалилась в огне и стали, но, что еще важнее, закалилась моя вера в себя. В то, что я достаточно сильна, чтобы оставаться верной тому, что действительно важно, несмотря на боль и страх. В то, что я могу доверять себе и своему сердцу.

Этого достаточно, чтобы разбить лед, сковывающий мою магию. Осколки пронзают меня, режут легкие и кости, но вместо того, чтобы бежать, я наслаждаюсь этой агонией. Я использую ее, чтобы укрепить свою силу, ту мягкую девушку, которой я была когда-то, и ту девушку, которой я стала. Вместе они погружаются в мой мерцающий магический водоем. И я рисую в нем новое будущее.

В котором Летум жив и процветает. Где я - его королева, защитница и возлюбленная острова и всех, кто посещает его в своих мечтах.

Рядом со мной Нико.

– Я не могу дождаться, когда смогу наблюдать за каждым твоим воспоминанием, Уилла, - дышит надо мной Доусон, его голос отдаляется все дальше и дальше, пока я хватаюсь за кисть в своем сознании. – Когда перед тобой раскинется вечность, бесконечный путь однообразия и одиночества.

Еще один взмах кисти, и картина становится четче. Я крепко зажмуриваюсь, даже когда Доусон вонзает кончик лезвия в кожу над моим сердцем.

– Я хочу, чтобы ты помнила, как упорно ты боролась за это.

Его слова растворяются, когда я открываю глаза и моя магия выталкивает мои мечты из подсознания в реальность. Еще одно мгновение, и я вырываюсь из рук Доусона, падая с высоты в центр озера. Кровь свободно течет из пореза на моей ладони и маленькой ранки над сердцем, нанесенной клинком Доусона. Она проникает в ледяную воду, багровые спирали создают в темных глубинах жутко красивую картину. Она струится по ледяной воде, образуя алую спираль, которая в темных глубинах выглядит как болезненно прекрасная картина.

От холода у меня перехватывает дыхание, но я не паникую и не пытаюсь вырваться. Моя кровь питает воду, и я тоже получаю энергию. Магия острова погружается прямо в мой источник силы, но не растворяется в нем. Она растет и разрастается, поглощая каждую частичку моего тела. Я вся состою из спектрального света, из невообразимых красок. Она пронизывает биение моего сердца, проникает в ткани моих легких. Остров струится по моим венам и пронизывает мои кости, внедряется в мою плоть и искрится на моей коже.

Когда-то я была пустой оболочкой, но теперь я наполнена — всеми чувствами, всеми мечтами, всеми вариантами выбора.

И когда я поднимаюсь на поверхность, ведомая светом внутри себя и вокруг себя, я понимаю, что остров — это не просто плод воображения: это волшебство детского смеха, надежда материнских мечтаний. Это тени отцовских кошмаров и острые грани сестринского страха.

Остров был порождением безграничных возможностей — бесконечного потенциала, простирающегося в вечность.

Потенциал, который теперь полностью принадлежит мне.





Глава 43

Уилла

С моей одежды стекают струйки воды, мокрые волосы слиплись и свисают вдоль спины, когда я вылезаю из озера на берег острова-черепа. Я протираю глаза, пытаясь разглядеть берег, где оставила Доусона. С такого расстояния невозможно разглядеть какие-либо детали, но никаких признаков движения не видно.

Наверное, он сбежал, как только я нырнула в озеро, испугавшись силы, которой я обладаю. И вполне заслуженно. Она поет под моей кожей, как песня сирены. Каждая частичка жизни освещает пещеру в моей груди, как сигнальный огонь, даже когда последние слова Доусона эхом отдаются в моем сознании.

«Я хочу, чтобы ты помнила, как упорно ты боролась за это».

Он хотел предупредить меня, указать на мою неуверенность. Но правда в том, что я никогда не забуду. Не потому, что не могу, а потому, что не хочу.

Потребовалось двести двадцать семь лет поисков, но я наконец поняла, где должна быть. В поисках силы я обрела гораздо больше. Любовь. Дружбу.

Дом.

Раньше я думала, что дом — это застой и уязвимость. Но корни дома не в земле. Они начинаются там, где зарождаются все самые ценные вещи: в самых сокровенных уголках сердца, в защищенном царстве магии и мечтаний. Дом придает нам сил и дает повод бороться. Это путь, ведущий к самим себе, путеводная звезда в темном хаосе мира.

Дом — это якорь, а только якорь может дать истинную свободу. Свободу прыгать, падать, лететь, куда угодно, и никогда не поддаваться ветрам Вселенной.

Может, я и якорь для этого острова, но Нико — Нико принадлежит мне.

Закрыв глаза, я обращаюсь к своей магии. Она больше не мерцает в маленьком озерце за моим сердцем, а пронизывает каждую частичку меня, озаряя тени сияющими мечтами. Мне не нужно ни концентрироваться, ни стискивать зубы, чтобы она не ускользнула, — она здесь, бурлит на поверхности моей кожи, ожидая, когда я ее позову.

Я думаю о своем доме и чувствую, как что-то сжимается у меня в груди. Воздух вокруг меня сгущается, и мир окрашивается в буйстве красок.

И вот я уже стою на коленях в вестибюле Лунаэдона, с моей промокшей одежды на черный мрамор стекают маленькие лужицы. Пол усеян битым стеклом, и в животе у меня все сжимается от ужаса, когда я понимаю, что разбитые окна не восстановились сами собой. Единственное, что указывает на жизнь, — это лужа черной крови, в которой лежал Нико, когда я уходила.

Я поднимаюсь на ноги, и земля под замком содрогается. Магия острова переполняет меня, превращая мою ярость в нечто неудержимое — в зверя, жаждущего разрушения и мести.

Теперь я — якорь Летума. А это значит, смерть Бродяг теперь на мне.

Двери Лунаэдона исчезают, едва я к ним прикасаюсь, словно сам дворец подталкивает меня вперед. Дыхание перехватывает, когда я мчусь по парадным ступеням, и от шока я едва не падаю вниз.

Бродяги.

Их так много, что они заполонили каждый холмик на территории дворца, каждый сантиметр аккуратно подстриженной травы. Это значит, что каким-то образом магия, защищающая Лунаэдон, — сила, наполняющая ворота, — ослабла.

Они расползаются по земле, словно ползучая зараза, и их безумный смех смешивается с тошнотворными звуками насилия и смерти. Они сеют хаос, перемещаясь между Сильва Лукаи и горожанами, прорывая их боевые порядки под натиском свирепой атаки. Бродяги сражаются с удвоенной яростью, их пустые глаза сверкают огнем, когда они рубят жителей Рощи на земле и посылают горящие стрелы в фей, парящих над схваткой.

Я скатываюсь вниз по лестнице, и ужас нарастает вместе с моей магией. Я была так сосредоточена на спасении Нико — на восстановлении острова и его связи с детьми моего мира, — что не задумывалась о последствиях. Я хотела разделить с Нико его бремя, помочь ему нести груз смерти.

Но теперь не только я обладаю силой убивать.

Насмешки Бродяг раздаются леденящими душу голосами юных созданий, их лица-скелеты скрыты кровавыми масками. Я ныряю в ближайшую толпу, с решительной точностью рассекая плоть. Несмотря на то, что я живу уже много веков, я никогда не была так близко к войне и уж точно никогда в ней не участвовала. И хотя мои боевые навыки отточены до совершенства, я совершенно не готова к такому масштабу разрушений. Ужасающий скрежет металла о плоть, крики боли и ярости. Запах отчаяния, крови, пота и фекалий.

Я призываю свою магию и протягиваю ее перед собой, сплетая в щит, пока пробираюсь к своим друзьям. Адира и Сэм стоят спина к спине в самой гуще схватки, их оружие в ножнах, а глаза закрыты от сосредоточенности. Адира впивается пальцами в свое лицо, из-под ногтей сочится кровь, пока она проникает в обезумевшие разумы один за другим.

И Сэм — прекрасный, спокойный Сэм. Его лицо тревожно бледнеет, тело напрягается и дрожит, пока он пытается удержать под своим контролем большое количество Бродяг. Он жертвует своим покоем ради покоя на острове.

Тирнан и Хриз охраняют свой фланг, каждый сражается с тремя Бродягами. Все, кому удается прорваться, тут же падают замертво, их глотки перерезает невидимый клинок.

Марина. Жертвует своим счастьем, чтобы защитить надежду на осуществление мечты.

Как Сэм, Адира и Нико.

Сквозь мою ярость проступают смирение и благодарность. Я так боялась жертвовать собой — быть чьей-то надеждой, — но только потому, что всегда делала это в одиночку. Если бы рядом со мной были Нико с его упорством, Марина с ее преданностью или Сэм с его спокойной верой, возможно, все было бы по-другому.

Ярость утихает по мере того, как я пробираюсь к ним, по очереди нанося удары оружием и магией, и на меня снисходит непривычное спокойствие. Оно рождается из обладания, из любви — и поднимается из самого сердца острова, наполняя меня.

У меня никогда не было ничего, что я могла бы назвать своим, — ничего, что я могла бы присвоить, удержать, защитить. И теперь, когда у меня это есть, это придает мне сил гораздо больше, чем любой страх.

Резко затормозив, я упираюсь ногами в землю и призываю свою магию. Бродяги вокруг меня начинают кричать, и на этот раз в их криках нет ничего забавного — только страх, когда они видят, как от меня, словно шелковистые волны звездного света, струятся сияние мечты и возможностей. Моя сила пульсирует и нарастает, от ее раскатистого гула все вокруг падают на землю.

Я тянусь к звезде над головой и к звезде внутри себя, их сила едина. На этот раз я открываю себя без сопротивления и без мыслей. Только бесконечное время и безграничная свобода.

Сквозь защитные барьеры я вижу свой мир и еще миллион других — миров, расположенных так далеко на плоскости существования, что смерть Летума на них не повлияла. Миры, проклятые невысказанной тьмой, и миры, пылающие в свете. Миры, где бродят только боги, и миры, где нет ничего, кроме бескрайних льдов.

Я перебираю их все в поисках того, в котором пустота подобна той, что царит в Бродягах. Я клянусь, что такой пустоты больше никогда не будет.

Еще одним движением мысли я отправляю всех Бродяг в полет через защитные барьеры.

Звезда манит меня за собой — возможностями, свободой, которая так далека отсюда, — заманчивым даром . Тысяча приключений, миллион мест, которые стоит увидеть.

Но мне ничего этого не нужно. Я хочу Летум с его мраком, жестокостью и грезами. С его зыбкой связью с реальностью. Впервые я благодарю вторую звезду за дар бессмертия, потому что теперь я всегда буду здесь, чтобы оберегать магию грез и следить за тем, чтобы ни один ребенок не оказался в ловушке безнадежной тьмы собственного разума.

Это не месть за Силию, а скорее дань уважения всему, чем она могла бы стать.

С легким выдохом я отпускаю порталы и возвращаюсь в свое тело. На мгновение я чувствую себя странно чужой, как будто что-то внутри меня сдвинулось и теперь не совсем соответствует каркасу моих костей.

Я отчаянно моргаю, пытаясь избавиться от этого ощущения, и мир вокруг снова обретает четкость. Над Луаэндоном разносятся победные возгласы. Всхлипы облегчения и печали — по поводу того, что было потеряно, и того, что было завоевано.

Но я ничего этого не слышу. Теперь, когда Бродяг нет, я понимаю, почему Сэм и Адира оказались в центре боя. Почему Тирнан и Марина сражались так яростно — не для того, чтобы защитить Лунаэдон, а чтобы защитить то, что находится под ними. То, что находится под ними.

Трава вокруг них сгнила и засохла. А на ней лежит Нико.

Из моего горла вырывается рыдание, и я бегу через поле. Сквозь фей, обитателей Рощи и людей из Келума.

С ним все в порядке, с ним все в порядке, с ним все в порядке, яростно думаю я, опускаясь на колени рядом с ним. Его одолела лишь боль.

Его глаза закрыты, ресницы неподвижны. Его губы — его прекрасные губы — побледнели и приоткрылись. Его ленты неподвижно лежат вокруг него, словно кто-то спутал их, а потом разбросал. Выброшенные, как забытый мусор.

По моим щекам текут слезы, горло сжимается от сожаления и гнева, которые так яростно смешиваются в моей душе, что я вот-вот взорвусь.

Потому что я знаю, что произошло, и без печальных слов Сэма, без подтверждения Адиры.

Доусон был прав.

Король Нежить мертв.





Глава 44

Уилла



В мире воцаряется тишина.

Не умиротворяющая тишина покоя, а напряженная, от которой содрогается все мое тело. Присутствие Нико всегда занимало так много места, его дикая харизма и загадочная сила всегда были чем-то всепоглощающим, осязаемым, что его отсутствие ощущается на всем острове.

Больше нет криков. Нет звона мечей и треска взрывов.

Есть только шелковая рубашка, зажатая во влажных кулаках, и горячие слезы, падающие на неестественно холодную кожу. Только упрямый стук моего собственного сердца, его ритм, как насмешка над тишиной Нико.

Нет, нет, нет.

Я не знаю, произношу ли я эти слова вслух или они звучат у меня в голове. Снова и снова, как заклинание, как молитва. Чертова мольба.

Я ни о чем не просила с тех пор, как отец продал меня, и хорошо усвоила, что какие бы боги ни обитали во Вселенной, они слишком далеки, чтобы их волновали людские беды. Но сейчас я умоляю. Не сдерживаясь.

– Нико, проснись. Пожалуйста, проснись.

Я впиваюсь ногтями в татуировки, украшающие его плечи, словно если я смогу удержать его, то это каким-то образом помешает ему отдалиться от меня.

– Проснись, некротический ублюдок! Очнись!

Сэм опускается на колени рядом со мной, но я не чувствую привычного успокаивающего действия его магии. Не знаю, то ли он истощил свои силы во время битвы, то ли не может обрести покой без Нико. Да мне это и не нужно — я не хочу, чтобы он меня утешал, когда Нико отдался своей боли. Поэтому, когда Сэм пытается нежно положить руку мне на плечо, я с рычанием сбрасываю ее.

Я бросаюсь на Нико, и от того, что я чувствую его под собой, у меня окончательно сносит крышу. Сжав руки в кулаки, я изо всех сил бью его в грудь. Снова и снова наношу удары, а мое тело сотрясают рыдания. Так же тихо, как бьется его сердце.

– Ты обещал, - кричу я. – Ты обещал, что мы будем вместе вечно. Что ты не оставишь меня одну.

– Уилла...»

Сэм пытается утешить меня, стоя рядом. Его собственные слезы оставляют дорожки на окровавленных щеках.

– Ты обещал, ты обещал, ты обещал.

Слова вырываются из моей груди с ужасным скрежетом. Где-то глубоко внутри, там, где моя сила, что-то рушится, разбивается вдребезги. Словно осколки моего хрупкого стеклянного сердца разлетаются на куски, разрывая все нежное, что во мне осталось. Все то, что я впустила в себя вместе с Нико.

– Уилла, ты должна его отпустить, - мягко шепчет Сэм. – Мы должны его отпустить. Он сам этого хотел. Ради тебя. Ради острова. Ради материка. Он сделал это, чтобы спасти нас всех.

Я скалю зубы, отбрасывая с лица растрепанные пряди волос. В этот момент я больше животное, чем человек, — злобное, отчаявшееся существо, в которое я всегда превращаюсь. Я не могу думать ни о чем, кроме тишины, отсутствия, горя, угрожающего поглотить меня целиком. Потому что, если Нико действительно ушел, умрет не только он.

Вместе с ним умрет каждая частичка меня, которую я ему доверила. Хорошая, нежная и смелая.

Потому что если он мертв, это доказывает, что Доусон прав. Это значит, что Нико контролировал каждое мое движение, каждую эмоцию. Он заставил меня пожертвовать единственной вещью в мире, которая имеет для меня значение, - им, не спросив моего мнения.

Как это может быть мир, которого хотел Нико, если я и есть его мир? Нет такой вселенной, которая имела бы смысл, если бы мы не были в ней вместе - творение и пустота, смерть и жизнь.

Я качаю головой, смахиваю слезы с щек и делаю глубокий вдох. Нико больше не король. Он отказался от своего королевского трона, от права вершить будущее и управлять королевствами. В пользу меня.

И я уже не та девочка, которая убегает.

Так что вместо того, чтобы разваливаться на части или сдаваться, я взрываюсь. Взрываюсь от силы, ярости, упрямой решимости.

Я вершительница судеб, создательница возможностей.

Я — якорь Летума. Я — Королева грез.

А что может быть правдивее или отчаяннее, чем мечта?

– Уилла, нет! - кричит Сэм, но уже слишком поздно.

Я запрокидываю голову и погружаюсь в магию, бурлящую под моей кожей. С душераздирающим криком я вырываю ее из груди и выплескиваю в воздух вокруг себя. Сэм бросается к Адире, валит ее на землю и закрывает своим телом, а вокруг снова раздаются крики ужаса. Люди падают без сил, закрывая глаза, а воздух вокруг нас с Нико начинает пылать от магии. Бесконечные возможности слишком притягательны, чтобы не поддаться их очарованию, а их сила слишком ярка, чтобы ее можно было вынести.

Мое тело пульсирует от энергии, вены горят. Давление невыносимо, и мои кости трещат под тяжестью времени и пространства. Сжав зубы, я погружаю руки в мерцающий звездный свет и начинаю рисовать.

– Уилла, остановись! - кричит Тирнан издалека, бросаясь ко мне. Он вскрикивает от боли, когда его тело тщетно бьется о толстую магическую преграду, которой я себя окружила, и у меня сжимается сердце, когда я понимаю, что преграда обожгла его кожу.

Но Тирнан — добрый, веселый, преданный Тирнан — не сдается. Я понимаю, что он пытается защитить не Нико, а меня. Хотела бы я рассказать ему, что это значит; как этот момент будет впечатан в мою душу на долгие века.

– Уилла, за это придется заплатить! - в отчаянии кричит он, рассекая мерцающий щит своим мечом. – За все всегда приходится платить!»

"Ты не герой, Уилла. У тебя сердце злодейки".

Нико был прав. Потому что для таких злодеев, как я, мир — это тернистый путь, и единственный выбор, который у нас остается, — это использовать созданное нами оружие. Цена никогда не бывает слишком высока.

Я высасываю жизненную силу острова, опустошаю его сердце, пока от него не остается лишь бесплодный песок. Дикая сила течет по моим венам, опьяняющий нектар пульсирует во мне с головокружительной силой. В горле пересыхает, мышцы горят, и части меня самой полностью исчезают, уступая место древней силе грез. Кошмаров и надежды.

Все больше и больше острова проникает в меня, и я выталкиваю его наружу. Мои пальцы дрожат, когда я рисую, используя все цвета — даже те, о которых я никогда не задумывалась, — чтобы воплотить свое видение. Это не место и не человек.

Я рисую время.

Я стираю резкие линии и превращаю их в нечто более мягкое. Я размываю контуры и сгущаю тени. Я смешиваю цвета, миллионы цветов, пока все вокруг нас не начинает светиться, и мне кажется, что я сгорю заживо от переполняющей меня силы. Мои нервы на пределе, свет и магия пронизывают мою кожу. Каждый вдох раздувает тлеющие угли в моих легких, обжигая грудь, пока дикая магия острова распространяется вокруг. Во мне, вокруг меня. В бурном потоке моей крови и в костях.

Ты моя. Эти слова отзываются во мне эхом, и я не знаю, мои они или острова. Ты моя, и я никогда тебя не отпущу.

Моя, моя, моя.

Я чувствовала это в каждом прикосновении Нико, в каждом его движении внутри меня. Это въелось в нас так глубоко, что даже вселенная не сможет стереть, это в наших гребаных костях. Моя. Я вырезаю его на картине, покрываю глазурью силы, скрепляю кровью. Пока оно не станет таким же вечным и неизменным, как сама Вселенная.

Черные края моего зрения расплываются, когда я добавляю последний мазок. А потом с маниакальным смехом отпускаю все на волю.

Звездный свет взрывается.

Сила света, звука и времени оглушает меня, и на мгновение мне кажется, что я испепелил само бытие.

Я зажмуриваюсь, когда меня отбрасывает назад, и с болезненным стоном падаю на землю, закрывая уши руками, чтобы защититься от оглушительного шума. Это полная противоположность тишине: звук заполняет мои уши, давит на грудь, проникает в самое сердце.

Вокруг меня нет ни неба, ни мира. Только бесконечный цвет, который испепелит меня, пока я лежу, уткнувшись лицом в колени.

И я заслуживаю этого за то, что вмешиваюсь в то, к чему не имею права прикасаться. Но даже если я сгорю дотла, даже если заберу с собой вселенную и миллионы миров, я ни о чем не пожалею.

Затем рев магии стихает, и воздух вокруг меня успокаивается. Как будто мир на мгновение соскользнул со своей оси, а теперь вернулся на место.

На мгновение я слышу только ужасное биение собственного сердца. Тик, тик, тик. Насмешка, проклятие — даже если я погружусь в самые мрачные уголки вселенной, даже если я сотру с лица земли всех остальных людей, мое сердце будет упрямо биться.

Я с облегчением вздыхаю, когда слышу вдалеке пение птиц. Разъяренный рев какого-то существа в лесу и тихий шелест ветвей над ним. А потом раздаются радостные возгласы. Звуки счастья и победы.

Когда я осмеливаюсь открыть глаза, то вижу, что все спешат ко мне. Сильва Лукаи, феи и изгои Келума — все они здесь. По их лицам текут слезы благодарности, они произносят слова уважения, благоговения и любви. Мое сердце все еще находится на полпути между мечтой и реальностью, затерянное в пространстве между человеческим и небесным. Я смотрю сквозь толпу и вижу, как сотни людей, убитых Бродягами, поднимаются на ноги.

Невредимые. Здоровые. Живые.

Каким-то образом девочка, которая никогда не хотела быть героиней, стала королевой, спасшей свое королевство.

Об этом я мечтала все те годы, когда была напугана, одинока и страдала. Это был способ положить конец агонии, одиночеству, опустошению. Способ залечить невидимые раны внутри нас всех, те, что поглощают и изолируют нас. Те, что погубили Селию и многих других.

Я всегда стыдилась своего сердца — его отчаянной жажды и жестоких шипов, — но именно эти недостатки освободили нас всех.

Я проталкиваюсь сквозь толпу, не утруждая себя извинениями, спотыкаюсь и врезаюсь в группу особенно встревоженных фей. Я почти не замечаю, как все королевство начинает скандировать мое имя — Уилла Дарлинг, Уилла Дарлинг, — я вижу только Короля Нежить.

Он по-прежнему лежит на земле рядом с Сэмом, Тирнаном и Мариной. Я, спотыкаясь, иду к нему, и сердце у меня так подпрыгивает в груди, что я уверена: оно вот-вот выскочит из груди. Потому что в этот момент один из его пальцев — длинных, красивых, покрытых татуировками пальцев — дергается.

Я подползаю к нему и обхватываю его лицо ладонями. Я всхлипываю, когда его теплая кожа соприкасается с моей, и на глаза наворачиваются слезы, когда ледяное прикосновение его магии поднимается от кончиков пальцев к рукам. Смертельно опасно и идеально.

Темные ресницы Нико трепещут, его грудь равномерно вздымается. Я кладу голову ему на грудь, слушая, как сильно бьется его сердце, в такт моему. Его смерть нависает надо мной, облегчение и боль сковывают мои руки, борются за мою кожу, привязывают меня к нему.

– Уилла.

Мое имя — это хриплая молитва, якорь, возвращающий меня к самой себе в море хаоса. Это путь домой, и по мере того, как оно проникает в меня, остатки бесчеловечной магии, все еще бурлящей внутри, отступают, и я снова становлюсь просто Уиллой.

Я поднимаю глаза на Нико, ожидая увидеть что угодно — благодарность, раскаяние, гнев. Любовь.

Но то, что я вижу, ранит меня сильнее любого клинка. Красивые губы Нико приоткрыты, между бровями залегла глубокая складка, он смотрит на меня с нескрываемым ужасом.

– Дорогая... - выдыхает он. – Что ты наделала?





Глава 45

Нико

Горячая боль пронзает череп, как только я открываю глаза, так противореча ледяному холоду смерти, пропитавшему мое тело. Каждая мышца, каждый нерв настолько холодны, что обжигают. Они глубоко внутри, и никакое тепло не сможет их согреть.

Я поднимаю глаза к потолку своих покоев, желчь заполняет мой рот, а воспоминания о последних нескольких днях проникают в меня тошнотворной дымкой.

Индомнитус. Битва. Смерть. Уилла.

Ее имя пронзает меня, как стальной меч, и я резко сажусь, что тут же оказывается ошибкой. В голове все плывет, что-то начинает пульсировать за глазами, и я осторожно сглатываю, чтобы не блевануть прямо на одеяло.

– Осторожнее, сэр, - ворчит Сэм, устроившийся в кресле в углу. – Вы проспали три дня.

Я моргаю, глядя на своего друга, пытаясь сфокусировать взгляд на его знакомом лице, чтобы замедлить бешеный стук сердца, и оглядываю комнату, чтобы убедиться, что мы с Сэмом одни. Меня охватывает страх, куда более леденящий, чем сама смерть. Уилла вмешалась в ткань мироздания, впустила в себя то, чего не может выдержать ни одно человеческое сердце. А теперь ее здесь нет.

– Уилла, - рявкаю я, и мой голос звучит так, будто я проглотил горсть гравия.

На лице Сэма мелькает что-то — нерешительность? Или, может быть, что-то похуже — что-то похожее на жалость.

Он неловко ерзает.

– Вам стоит еще немного отдохнуть, сэр. Меня, конечно, никогда не возвращали с того света, но, полагаю, это довольно тяжело для организма.

Я прищуриваюсь и пытаюсь смочить пересохшие губы слюной.

– Говори, Сэмюэль Смигер, или я сгною тебя месте!

Сэм раздраженно кривит губы и бормочет: – Не надо портить отличную мебель.

– Что ты от меня скрываешь, Сэм? Где Уилла? Она...

Я с трудом заставляю себя произнести эти слова.

– С ней все в порядке?

– С ней все хорошо, Нико, честное слово, - уверяет меня Сэм. – А вот с тобой нет. Тебе нужно отдохнуть. Уилла придет позже.

Но Сэм ошибается, думая, что с ней все в порядке, хотя бы потому, что я здесь, живой и дышащий, хотя должен быть мертв.

С тех пор как я убил Вечного, я знал, что мне суждено умереть, ведь без моей магии связь королевства с материком была бы невозможна. Я убедился в этом, когда Уилла рухнула с неба. Мои дни, хоть и длившиеся веками, всегда были сочтены.

Я колебался лишь однажды. Когда мое сердце было приковано к ней, я отчаянно хотел дать ей выбор, которого ей никогда не предлагали. И когда она выбрала меня — выбрала Летум, — я был полон решимости наслаждаться каждым мгновением, проведенным с ней. Как будто этот маленький кусочек времени был подарком острова за всю боль, которую я пережил, и за жизнь, от которой я отказался.

Я поклялся ей, что сделаю все возможное, чтобы остаться с ней до конца своих дней и не дать ей утратить свою силу. Я сдержал клятву до последнего вздоха, ведь единственный способ передать магию острова — это смерть, а Уилла не может умереть. Она навеки останется Королевой грез.

Но теперь я боюсь, что, вернув меня, она впустила в свое сердце нечто худшее, чем грёзы, худшее, чем смерть. Время — это не линейная линия, которую можно перечертить, а источник собственной силы. Оно колеблется и резонирует, бесконечно закручиваясь по спирали. Невозможно понять, что именно изменилось и какова будет цена.

Я сбрасываю одеяло на пол и свешиваю ноги с кровати.

– Нико...

– Я говорю это с любовью, Сэм... но будь добр, отвали, - язвительно говорю я, чувствуя, как подгибаются ноги. Теперь, когда я стою, кружится не только моя голова, но и вся комната.

У меня подгибаются колени, и я издаю яростный рык отчаяния, когда ленты выскальзывают из рук и бесформенной грудой валятся на пол.

Сэм вскакивает на ноги, но даже не пытается меня поддержать. И это мудро, ведь на мне нет ни рубашки, ни перчаток, чтобы защитить его от моей смерти. Тем не менее его лицо искажается от беспокойства, когда он видит, что я пошатываюсь. С последним решительным рыком мне удается сделать несколько шагов вперед, не рухнув лицом вниз.

Боль пронзает поясницу, растекается по ногам, и каждый шаг кажется ударом гвоздя в пятку. Мои ленты вьются за мной, словно ониксовые лезвия, а Сэм следует за ними, пока я ковыляю через кабинет в коридор.

Прошло три дня с тех пор, как меня вытащили с края бесконечного небытия. Там не было ни света, ни удовольствия, но и боли тоже не было. Мне еще предстоит привыкнуть к его жестоким прикосновениям: к тому, как он лишает меня дыхания и высасывает силы, пока от меня не остается ничего, кроме острых углов, скрепленных слабой кожей.

– Она на балконе пятого этажа, сэр, - говорит Сэм у меня за спиной, когда я сворачиваю за угол.

Уилла могла бы быть в другом гребаном мире, и это было бы неважно. Желание добраться до нее вытесняет все остальные мысли. Потребность обнять ее, убедиться, что она не погубила себя ради меня, — это физическая, мучительная потребность.

Я то ли спотыкаюсь, то ли скольжу вниз по лестнице. Когда я добираюсь до площадки пятого этажа, у меня перехватывает дыхание, а потом оно и вовсе пропадает, когда я вижу Уиллу в проеме открытых стеклянных дверей. Она сидит ко мне спиной, ее карамельные волосы собраны в небрежный пучок у основания шеи, непослушные пряди цвета золота, шампанского и пепла развеваются вокруг головы, пока она изучает чистый холст перед собой.

Ее платье из темно-красного кружева с таким же орнаментом, как на башенках Лунаэдона, обрамляет руки и ниспадает складками на спину. Она болтает босыми ногами, сидя на стуле, и ее кожа мерцает в свете звезд. Перед ней раскинулось королевство, и она чувствует себя совершенно непринужденно. Как дома.

Я замираю в дверях, благодаря звезду за этот краткий миг — благодаря Уиллу. За возможность в последний раз насладиться ею; за возможность упиваться ее красотой и силой.

– Нико... - пытается предостеречь меня Сэм. Но я уже бесцеремонно врываюсь на просторный балкон.

Уилла оборачивается, слегка ахая от удивления, ее глаза широко распахиваются. Ее пухлые губы приоткрываются, когда я обнимаю ее за талию и прижимаю к себе. У меня перехватывает дыхание, и на глаза наворачиваются слезы, горячие и внезапные, от божественного ощущения ее близости. Она такая теплая, сочная и живая — все, чем я никогда не был; все, чего, как мне казалось, у меня никогда не будет.

И теперь, благодаря ее безжалостному сердцу, которое как две капли воды похоже на мое, у меня есть столетия, чтобы опуститься перед ней на колени и поблагодарить за этот дар. Ее борьба, ее решительность, ее страстное сердце — все это подарило нам вечность, которая живет не только в наших сердцах и мечтах, но и в физическом мире.

Моя смерть кружит вокруг нас, пока я целую ее, окутывая нас коконом тьмы — мягкого облегчения и опасного конца, — и мне кажется, что мое сердце вот-вот выпрыгнет из груди в ответ на восхитительный стон Уиллы. Я скольжу языком по ее губам, умоляя их раскрыться, впустить меня и не отпускать.

Ее пальцы яростно впиваются в мои плечи, а губы приоткрываются, притягивая меня к себе. Она такая чувственная, такая цельная, что последние остатки моего беспокойства улетучиваются в ночи.

Я наслаждаюсь ее ногтями, силой, с которой она пытается придвинуться ближе. Она пахнет сладкой мятой. Надеждой и слезами, ее и моими. Я не помню, когда позволил им упасть, но я стону ей в губы от чистого, головокружительного облегчения.

Перед смертью я полностью отдался Уилле, но от меня осталась лишь малая часть: зазубренные, сломанные осколки, оставшиеся после целой жизни, полной борьбы. Но теперь — теперь я цел и готов отдать ей всего себя.

Я нежно обхватываю ее лицо пальцами и отстраняюсь, чтобы взглянуть на ее заплаканные щеки и сияющие ореховые глаза, в которых смешались золото и зелень.

– Ты не просто мечта... ты превосходишь все мои самые смелые фантазии.

Мои руки беспокойно скользят по ее коже, наслаждаясь ее роскошным телом, тем, как ее изящные изгибы идеально ложатся на мою твердую грудь.

– Прекрасная. Сильная. Хитрая. Я и подумать не мог, что мне так повезет и я увижу, какой ты стала.

На глаза наворачиваются слезы, но я не утруждаю себя тем, чтобы их вытирать. Они — доказательство нашей боли, нашей жертвы.

– Уилла, я лю...

– Не надо.

Это слово вырывается у нее на выдохе.

Мое тело леденеет, когда я вижу, как стальная стена застилает глаза Уиллы. Та же, что и при нашей первой встрече, — маска, скрывающая все эмоции под непроницаемой яростью.

Уилла вырывается из моих объятий и яростно вытирает глаза и щеки. Она смахивает слезы, как смахнула свои чувства.

Ее следующие слова звучат так напряженно, что их едва можно расслышать.

– Ты знал.

Это не вопрос, а опасное требование. Уилла обхватывает себя руками за грудь, словно если она сожмет себя посильнее, то сможет удержать все внутри.

Я неестественно замираю.

– Что я знал, дорогая? - тихо спрашиваю я.

Она с трудом сглатывает, и проходит долгая минута, прежде чем она тихо произносит:

– Ты знал, что привязка к острову означала твою смерть.

И снова она не формулирует это как вопрос, но слова хлещут по воздуху между нами, как плеть. Воздух становится напряженным, тревожным и наэлектризованным, как будто малейшее движение разорвет натянутую между нами нить и выведет ситуацию из-под контроля.

Я провожу языком по нижней губе и обматываю ленты вокруг запястий. Они бьются в моих руках, словно чувствуя, на каком тонком волоске мы балансируем. Их отчаяние — отражение моего собственного: я отчаянно хочу привязать ее к нам, связать с собой до тех пор, пока опасность не минует.

Я хочу сказать миллион вещей: Я знал и не убил тебя на месте. Знал и все равно отдался тебе. Я знал и все равно любил тебя всем, что осталось в моем сгнившем сердце.

Но все, что я говорю, — это:

– Да.

Стальная стена в ее глазах мгновенно рушится, словно она надеялась, что ошибается.

Ее нижняя губа дрожит, и по раскрасневшимся щекам текут новые слезы. Теперь уже не имеет значения, как сильно она сдерживается, — я вижу, как ее сердце разрывается на части. Вижу, как все, что у нее внутри — боль, предательство, любовь, — выплескивается на наши ноги.

Я делаю шаг к ней, отчаянно желая залечить рану, унять боль. Отчаянно, как всегда, пытаюсь исправить то, что натворил сам. Но, увидев, как она резко вздрагивает, я замираю на месте и сжимаю руки в кулаки. Сердце бешено колотится в груди, и на мгновение мне кажется, что оно вот-вот выпрыгнет из груди или разобьется вдребезги.

– Почему? - ее голос звучит тихо и надломленно, и этот звук пронзает меня насквозь, словно она ударила меня ножом.

– Потому что я был обречен на смерть с того самого момента, как стал якорем, и никакая сила на земле не могла меня спасти. Но я мог использовать это. Чтобы дать тебе всю власть, о которой ты когда-либо мечтала, чтобы все твои самые прекрасные фантазии сбылись. Чтобы любить тебя так сильно, как только мог в свои последние мгновения.

Я прочищаю горло, пытаясь подавить нарастающее отчаяние.

– Я говорил тебе, что за силу всегда приходится платить, и я знал, что ты никогда не смиришься с ценой.

Она поджимает губы, впиваясь в них зубами, и смотрит на меня.

– Я всегда была проклятием для всего, что было мне дорого. Для этого королевства, моих друзей, а теперь и для тебя. Отказаться от себя ради того, чтобы все они процветали...

Я качаю головой, с трудом сдерживая ругательства.

– Казалось, это такая маленькая цена.

Глаза Уиллы вспыхивают, она отпускает себя и делает два решительных шага в мою сторону.

– Ты стоишь большего, чем те крупицы себя, которыми ты готов поделиться.

Стыд давит на меня тяжким бременем, и я опускаю взгляд, не в силах смотреть ей в глаза. Не тогда, когда в ее руках жизнь, а в моих — только смерть.

Мне хочется кричать, злиться, заставить ее понять, насколько я сломлен. Я был честен, когда сказал Уилле, что я эгоист, но она неправильно поняла, что я имел в виду. По правде говоря, искушение сделать хоть что-то хорошее за всю свою разрушительную жизнь, хоть что-то, что облегчило бы мое бремя, было слишком велико, чтобы его можно было преодолеть. А когда я встретил ее, искушение только усилилось.

У меня никогда не было силы воли, чтобы отказать себе в удовольствии дать Уилле все, чего она заслуживала. Чтобы использовать то немногое, что у меня было, чтобы она была счастлива, могущественна и свободна.

Уилла запускает пальцы мне в волосы, заставляя поднять на нее взгляд. Ее губы, блестящие от слез, отливают красивым розовым.

– Ты слышишь меня, Нико? Я сказала тебе, чего хочу. Тебя. Твоих смертоносных лент, твоей жестокости, твоего обладания. Твоей милости, твоей доброты. Ты был моей силой. Ты был моей свободой. Я всегда хотела только тебя целиком.

Что-то среднее между всхлипом и вздохом вырывается у меня, когда Уилла прижимается ко мне губами. От ее отчаянного напора по моей коже словно пробегает электрический разряд. Ее горячий язык скользит по моему, ее пухлые губы жаждут и алчут.

После смерти Вечного я жертвовал собой, раз за разом, в надежде, что этого будет достаточно. Достаточно, чтобы уберечь тех, кого я любил, защитить то хрупкое, что есть в мире, от людей вроде Доусона, которые всегда будут стремиться все разрушить. Я никогда не думал, что кому-то может понадобиться вся моя сущность. Осознание того, что Уилла готова переосмыслить ход времени, вмешаться в тайны вселенной, к которым нельзя прикасаться, обрушивается на меня с силой удара.

– Я твой, Уилла... Я принадлежу тебе с того самого момента, как мы встретились. В боли и в наслаждении. В жизни и в смерти. Я весь твой. Без остатка.

– Я люблю тебя, Нико, - шепчет она.

Я впитываю эти слова, поглощаю их, пока у меня не кружится голова. Я хочу поглотить ее целиком, раствориться в ней, пока между нами не останется ни капли пространства, пока ее сотворение и моя смерть не переплетутся, пока не наступит конец и не начнется начало.

– Но мне никогда не нужен был герой.

Ее равнодушный тон пронзает меня ужасом, когда она во второй раз вырывается из моих объятий. Ее отсутствие причиняет физическую боль, но когда ее кожа начинает излучать неземное сияние, я не приближаюсь к ней.

– Ты обещал быть моим злодеем. Обещал, что никто и никогда не отнимет меня у тебя.

– Уилла... - это слово звучит одновременно как отчаянная мольба и как опасное предупреждение, потому что моя смерть начинает яростно кружить вокруг меня.

– Ты бросил меня, - кричит она. – Чтобы защитить свое драгоценное королевство. Чтобы защитить мир. Чтобы защитить меня.

Ее лицо искажается от ярости и отвращения, когда она бросает в меня эти слова, словно острые лезвия.

– Ты меня бросил, и я никогда этого тебе не прощу.

Уилла поднимает руки, и мои ленты тянутся к ней.

– Уилла, нет...

Но мои слова теряются — я теряюсь — когда Уилла швыряет меня сквозь портал.





ЭпилоГ

Нико

Боль.

На протяжении веков я терпел самые мучительные ее проявления, от которых большинство людей молили бы о смерти. Но сейчас, когда я смотрю на безоблачное небо, а лучи чужого солнца обжигают мою кожу, я больше не могу этого выносить.

Такое ощущение, что все мои кости раздроблены, что осколки ребер впились в легкие и с каждым моим прерывистым вздохом разрезают меня все сильнее. Это похоже на пустоту, на размытые очертания чего-то утраченного - стертого воспоминания. Я сгораю от этого — все опаленные нервы и фантомные конечности — неумолимый ожог от всего, что я потерял.

Я зажмуриваю глаза, решив больше их не открывать. Потому что, если я это сделаю, моя слабая связь с Летумом полностью исчезнет. Мой мир с Уиллой исчезнет в небытии снов и воспоминаний, а этот мир станет еще более осязаемым. Вот что происходит, когда ты выходишь из страны грез и снова погружаешься в реку времени: существование из эфемерного становится осязаемым.

Отчаяние заполняет мои легкие. Забивается в горло и давит на голову.

«Я всегда хотела только тебя».

Я мог бы прожить еще тысячу лет, но этого было бы недостаточно, чтобы стереть с ее лица страдание — боль, которую я ей причинил. Своим высокомерием. Своей слабостью. Своей любовью.

Смерть. Разложение. Гниль.

Вечный Король Нежить.

– Я бы хотел сказать, что годы были к тебе благосклонны, - доносится откуда-то сверху до ужаса знакомый голос. – Но только непослушные мальчишки врут, братишка. Ты выглядишь ужасно.

Голос Доусона звучит так неожиданно в этом новом мире, что, несмотря на боль, я вскакиваю на ноги и хватаюсь за револьвер, висевший у меня на поясе. Мой брат с усмешкой смотрит на меня, прислонившись к обветшалой кирпичной стене и скрестив руки на груди. Он выглядит точно так же, как и всегда: небрежно растрепанные черные волосы, падающие на лоб, загорелая кожа, озорные голубые глаза.

Его брюки порваны до середины икры, босые ноги и обнаженная грудь не гармонируют с обветшалыми промышленными зданиями вокруг нас. Контраст еще больше подчеркивается множеством оружия, висящего на разных ремнях и в ножнах, украшающих его худощавое тело.

– Ты ужасно бледный, Николас.

Доусон щурится от солнца.

– Может, ты наконец-то сможешь загореть.

Его озорная улыбка становится зловещей.

– Теперь, когда у тебя больше нет силы высасывать из меня жизнь.

Он наклоняет голову, и моя кожа покрывается мурашками, хотя он и не делает ко мне ни единого движения.

– Должен сказать, приятно снова видеть твой естественный цвет глаз. Такой прекрасный лазурный оттенок... некоторые сказали бы, что это цвет самого моря.

Я крепче сжимаю револьвер и целиваюсь брату в грудь. Мне никогда не требовалась магия, чтобы убивать, и мысль о том, чтобы пролить его кровь — наказать его за все ужасные поступки, которые он совершил, — очень заманчива. Заставить его страдать так же, как страдаю я, утопить себя в его ошибках, а не в своих собственных.

Не обращать внимания на невыносимую пустоту в груди, на незаживающие раны, которые сочатся даже сейчас, как будто все, чем я когда-то был наполнен, безжалостно выскребли, оставив лишь хрупкую оболочку. Уилла. Моя магия. Сэм. Марина. Тирнан. Их отсутствие ранит так сильно, что я хватаюсь за грудь, пытаясь унять боль.

Но она только усиливается, когда я оглядываюсь по сторонам и с ужасом понимаю, куда меня сослала Уилла. Уныло и бесцветно. Утилитарно и уродливо.

Ее мир. Мир, в котором я родился.

Совсем один, если не считать брата.

На мгновение я с ужасом задаюсь вопросом, не Уилла ли подослала Доусона, чтобы помучить меня. Она может быть жестокой, когда ее ранят, а я сполна заслужил такое наказание.

Чтобы не зацикливаться на этом, я выхватываю меч и резко бросаюсь вперед, приставляя клинок к горлу брата. Он лишь смеется, и этот смех холодом обволакивает меня.

Скитальцы превратились в чудовищ из-за того, что Пэн высосал их природную магию, но Доусон другой — он таким родился. Пустой. Коварный. Ужасающий.

– Чего ты хочешь, брат? - рычу я, вонзая острие меча в его кожу. Багровая кровь застывает на острие лезвия, и во мне бушует желание пролить ее всю. Почему такому чудовищу, как он, позволено жить за счет человеческой крови, в то время как я проклят гнилой жижей?

– Разве человек не может просто хотеть наслаждаться обществом семьи?

– У тебя были столетия, чтобы набраться смелости и показаться мне на глаза. Вместо этого ты прятался в тени, как трус, и всегда посылал других делать за тебя грязную работу.

Он пожимает плечами.

– Не все из нас могут быть мучениками, Нико.

Мне не нравится, как он произносит мое имя — оно скользит по моей коже, как вязкая слизь, напоминая обо всех случаях, когда он его произносил. Когда он манипулировал мной или мучил меня. Когда он с жадным блеском в глазах наблюдал за тем, как я снова и снова теряю все.

Теперь они сверкают так же, пока он наслаждается тем, как его слова пронзают меня насквозь. Суровое напоминание о том, чего мне стоило мое мученичество.

– Значит, ты вдруг воспылал ко мне любовью? - спрашиваю я мертвенно-спокойным голосом. – Потому что я не могу придумать другой причины, по которой ты оказался бы так близко. В этом мире или в нашем, мне не нужна никакая сила, чтобы покончить с тобой, Доусон. Я выпотрошу тебя, как выпотрошил твоего короля, и буду наслаждаться каждой минутой твоих страданий, как ты всегда наслаждался моими.

Доусон ухмыляется, и на краткий миг я задумываюсь о том, чтобы сделать его смерть быстрой. Перерезать ему горло, а потом отвернуться от него, хотя бы для того, чтобы дать себе минутную передышку. Чтобы пережить боль от потери всего, что у меня было, лечь и ждать смерти, которую мне в конце концов подарит этот мир.

– Разве ты не хочешь узнать цену?

Эти слова вырывают меня из моих мыслей, и холодная ярость подступает к горлу. Неважно, насколько я измотан. Быстрая смерть не поможет.

– Я уже знаю цену, — рычу я в ответ, оскалившись. – И знаю это гораздо лучше, чем кто-то вроде тебя.

Глаза Доусона сверкают, пока он упивается моей яростью.

– Потеря Уиллы всегда была неизбежным последствием, Нико. Это была не цена, - нараспев произносит он. У меня перехватывает дыхание, и я сужаю глаза.

– Что ты имеешь в виду?

– Столетия затуманили твой разум. Ты стал небрежным, - с наслаждением восклицает Доусон. – Ты не задумывался, почему я не боролся изо всех сил, чтобы не дать Уилле привязать себя к острову? Зачем я привел своих родичей в твой нелепый дворец, а не в Пасть Крокодила?

Я смотрю на брата, и внутри у меня все холодеет. Я уже был на грани смерти, когда началась битва. Я был слишком измотан, чтобы разбираться в мотивах человека, которому редко требовался повод для насилия.

- Бродяги были лишь отвлекающим маневром. Понимаешь, мне нужно было, чтобы все выглядело убедительно. Настолько, чтобы ты никогда не догадался о моих истинных мотивах.

Его улыбка резкая и лишённая юмора.

– Вы с Уиллой были слишком увлечены своей игрой, чтобы по-настоящему разобраться в моей.

Мои слова звучат сквозь стиснутые зубы, в них сквозит жестокость.

– Расскажи мне.

Доусон подчиняется. Не из доброты душевной, а потому что ему нужно впитать в себя ещё больше моей боли. Втереть соль в смертельные раны, которые уже нанесены. – Теперь, когда она привязана к острову, каждый раз, когда твоя маленькая дорогуша будет использовать свою магию, она будет отдавать частичку своей человечности.

У меня кровь стынет в жилах.

– Это ложь, - огрызаюсь я. – Я удерживал остров на месте двести лет, и сейчас я такой же человек, как и тогда.

– Это потому, что тебе нечего было предложить, брат. Ты был наполнен смертью, и остров не мог напиться из тебя. Но Уилла...

Доусон ухмыляется, пожирая взглядом мою реакцию.

– Уилла такая цельная. Такая живая.

От шока я разжимаю пальцы на рукояти меча. Доусон выбивает клинок из моей руки, и тот с лязгом падает на землю.

– Ты лучше других знаешь, что в этом мире ничего не дается просто так. Пэну потребовались столетия, чтобы полностью утратить человечность, но что-то мне подсказывает, что Уилла деградирует гораздо быстрее.

Он с жаром облизывает губы.

– Она играла со священными вещами мироздания. Она переосмыслила само время и обманула судьбу. Ты хорошо знаешь, что такое смерть. Это воровство не останется безнаказанным.

Чувство вины обрушивается на меня, легкие отказываются работать, и внезапно я тону на суше. Как бы я ни задыхался и ни корчился, мне не хватает воздуха. Ничего не может стереть из памяти слова Доусона.

Он с наслаждением вздыхает.

– Я буду выжидать, провоцируя ее ровно настолько, чтобы она использовала свою магию. Снова и снова, шаг за шагом, пока твоя женщина не станет такой же пустой, как Вечный. И если ты когда-нибудь осмелишься показаться в Летуме, я обещаю... ты даже не узнаешь, в какое чудовище превратилась Уилла.

Я хочу выпотрошить своего брата прямо здесь, от горла до живота, и смотреть, как его внутренности вываливаются на грязный тротуар за то, что он посмел угрожать тому, что принадлежит мне. Но все, что я могу выдавить из себя, — это:

– Почему?

Отвечает не Доусон.

– Потому что я всегда хотел, чтобы кто-то правил рядом со мной, - раздается позади меня голос, который преследует меня и в кошмарах, и в мечтах. Я никогда не думал, что услышу его снова.

Я оборачиваюсь и вижу, как Вечный выходит из-за кирпичного здания. Вечный почти светится в ярком солнечном свете. Светлые локоны беспорядочно вьются вокруг его головы, а пронзительные глаза цвета молодой травы смотрят прямо на меня. Молодое, безупречное лицо, загоревшее за время приключений. Лицо Пэна не знает возраста, черты его заостренные и тонкие, как у эльфа.

Он выглядит так же, как и в моих воспоминаниях, — игриво-жестокий, неистово прекрасный, — если не считать большой зарубцевавшейся раны, идущей от горла до паха. Рана, которую я ему нанес.

Вмешательство Уиллы, возможно, и вернуло его к жизни, но не исцелило полностью. Сквозь рану видны его внутренние органы, кровь, текущая по венам, и магия, сияющая за его сердцем.

Сила, которая наполнила бы все его тело, если бы мы не находились в мире, где нет магии.

– Я никогда не любил оставаться в одиночестве, как тебе хорошо известно, Николас, - говорит он, делая шаг в мою сторону.

Инстинктивно я тянусь к своей смерти. Но нащупываю лишь пустоту, зияющую дыру там, где раньше была моя сила. Как я мог не заметить этой скребущей пустоты, когда в последний раз покидал остров? Что скрывается за отсутствием боли?

Вечный смеется, и его звенящий смех разрезает воздух.

– И я думаю, что Уилла будет самым лучшим компаньоном для игр.





