скачано с сайта knigomania.org





Глава 1




Мне снилось, что звенит будильник и пора вставать на работу. А так не хочется! Я открыл глаза, рывком сел в кровати. И тут же понял - 1898-й год, дом Лазаря Полякова, Москва. Голова слегка гудела с похмелья, во рту поселилась сушь египетская.

Я откинул тяжелое одеяло, почувствовал запах дорогих сигар, в дыме которых провел вчера весь вечер. Прием у Полякова… Пили шампанское, потом коньяк.

Дом банкира гудел, словно растревоженный улей, от множества голосов, смеха, и приглушенного звона хрусталя. Лазарь Соломонович, в мундире тайного советника, с орденами, порхал от одного гостя к другому, словно опытный дирижер, управляющий сложным оркестром. Его глаза горели, улыбка была широкой и искренней, и он, казалось, наслаждался каждой минутой этого тщательно спланированного представления. Лазарь представил меня буквально всем, словно заезжую поп-звезду. "Шериф Юкона", "Король Клондайка", мне кажется, что половину эпитетов он придумывал прямо на ходу. Это льстило, но в то же время слегка раздражало, поскольку я прекрасно понимал, что мне не нужны были его рекомендации. Весь мир и так знал про клондайкскую лихорадку, имя шерифа Юкона, благодаря только что вышедшему в России переводу книжки Лондона, было на слуху, и мой статус уже не требовал подтверждений.

В череде гостей, что проходили мимо, мелькали все ключевые фигуры московского капитала. Текстильный клан представляли Савва Морозов и семья Прохоровых, чья Трехгорная мануфактура была известна по всей России. Морозов, крепкий, с окладистой бородой, производил впечатление человека цельного, но несколько тяжеловесного, словно гранитная глыба, а Прохоровы, наоборот, казались более резвыми, деловыми.

Зерноторговцы, Эрлангеры и Бугровы, были более шумными, их голоса, казалось, звучали более громко, чем у остальных, словно они привыкли перекрикивать гул рынка. Они, кстати, первыми и поднабрались, практически не закусывая спиртное. Но оставались на ногах и не дебоширили. Опыт! Уже поздно вечером, прибыл Павел Рябушинский, его появление было тихим, почти незаметным, но от него, казалось, исходила какая-то особая, скрытая сила.

Банкиров, помимо самого Лазаря, представлял глава московского биржевого комитета Николай Найденов. Это был сухощавый человек с тонкими, нервными пальцами, его взгляд был острым, хищным. К моему удивлению, на приеме были иностранцы. Лазарь позвал француза, Густава Гужона, владелица Московского металлического товарищества. Впрочем пил лягушатник вполне по-русски, да и говорил чисто, без акцента.

От золотопромышленников присутствовал Гинцбург, пожилой, с морщинистым лицом. Именно его убыточные ленские прииски и пытался мне сходу «продать» хитрый Поляков, расписывая их невероятные перспективы. Тут у нас состоялся вполне деловой и предметный разговор. Было любопытно узнать о содержании золота в руде, способах добычи и проблемах. Последние были понятны - на приисках пили как не в себя. Пришлось установить сухой закон и даже привлекать армию, чтобы прищучить местных бутлегеров. Они назывались “спиртоносы” и таскали бухло на коленях, скрываясь от казаков в низких ленских кустах и деревьях.

Это было забавно. Понятно было, что реальность там гораздо менее радужна, чем об этом с юмором рассказывал Гинцбург.

Позднее, когда большинство гостей уже разошлись, и мы, небольшой группой, оказались в курительной комнате, за коньяком, я решил разыграть свою партию. Атмосфера была более расслабленной, дым сигар витал в воздухе, а приглушенные голоса создавали фон для более откровенных разговоров. Я повторил мизансцену из «Двенадцати стульев» под названием «Отечество в опасности!». Спокойным голосом начал объяснять толстосумам, что нарождающаяся русская буржуазия требует представительства во власти, что иначе все их капиталы, все их усилия не стоят ровным счетом ничего. Нет, никаких крамольных речей о свержении монархии я не произносил. Но слова “Парламент” и “Конституция” прозвучали. По первой реакции я понял - попал в яблочко. Похоже, эти идеи среди московских тузов уже обсуждались, но не так открыто и откровенно.

Впрочем, уже после курительной комнаты, Лазарь вернул меня с небес на землю.

— Половина из них, если не больше, при первой же возможности побежит в охранку доносить. Тот же Гинцбург.

— Да и вы тоже сообщите - пожал плечами я - Например, Трепову. Иностранец вел опасные речи, про парламент, про конституцию. Вы, дескать, сами были крайне возмущены, но не смогли остановить этого безумца.

Лазарь удивился, его брови приподнялись.

— Но… как же так? Это вам не повредит??

— Я завтра уезжаю, ловить меня не будут — повторил я, отпивая коньяк. — Чай не революционер. А вы подтвердите свою благонадежность.

Банкир посмотрел на меня с нескрываемым изумлением, а затем на его лице медленно расцвела улыбка. Такие интриги ему были понятны и близки. Моя прозорливость, как он, несомненно, назвал это в уме, добавила мне еще больше очков в глазах Полякова. Банкир, конечно, был хитрым, но я был хитрее. Именно после такого дебюта, такого яркого, но опасного представления, я должен был исчезнуть. Меня уже заждались в Штатах.





***



Уезжал в столицу тайком, со станции Лихоборы. Лазарь перестраховался, отсоветовал ехать с Николаевского вокзала - вдруг там будет охранка?

— Если уже дали команду - пожал плечами я - Пошлют телеграмму и примут в Санкт-Петербурге

— Может вам и там сойти за одну остановку до конечной?

— Бог не выдаст, свинья не съест.

Я крутил в руке предтечу шифроблокнота, который мне выдал Поляков. Серьезный подход! Обмениваться шифрованными телеграммами коммерческого содержания - это было правильно.

— Когда вас ждать? - на прощание спросил Лазарь

Прикинув в уме все свои планы и перемещения, я уверенно ответил: - Через полгода. Может месяцев восемь-девять. Ждите к Новому году.



***



Станция Лихоборы оказалась совсем маленькой. Небольшое, деревянное здание вокзала с одним единственным залом, короткий перрон, несколько вагонов, стоящих на запасных путях. На платформе почти никого не было, лишь пара рабочих, что-то громко обсуждавших, да одинокий пассажир, засунувший ладони в рукава пальто. Здесь не было суеты Николаевского вокзала, не было любопытных глаз, не было жандармов.

Поезд до Петербурга подъехал где-то через полчаса после моего прибытия. Я быстро нашел свой вагон, поднялся по ступенькам. Проводник, пожилой мужчина с густыми усами, лишь мельком посмотрел на билет, указал на купе, после чего традиционно поинтересовался насчет чая. Никаких лишних вопросов, взглядов... Все шло как по маслу.

Мое купе, рассчитанное на двух человек, оказалось, к моему удивлению, пустым. Я закрыл дверь, закинул чемодан и саквояж на багажные полки, тяжело выдохнул. Успел. Никто меня не искал, никто не пытался остановить. Все прошло гладко, без сучка и задоринки. Чувство облегчения наполнило меня.

Поезд тронулся, набирая ход. За окном проносились все те же освободившиеся от снега поля, небольшие деревньки с дымящимися трубами. Деревянные избы с крышами мелькали в окне, сменяясь темными еловыми лесами. Воздух в вагоне, хоть и был несколько спертым от угольного дыма, казался спасительно теплым. Я сидел у окна, наблюдая за этим чужим, но каким-то до боли знакомым пейзажем, и ощущал странное предвкушение. Ох я тут развернусь…

Поездка до Петербурга прошла спокойно. Я ни разу не выходил из купе, опасаясь лишнего внимания. Ел то, что приносил проводник из вагона-ресторана, читал газеты, обдумывал дальнейшие планы. Ближайший год будет спокойным. Строительство КВЖД, 1-й съезд РСДРП, начало объединения эссеров… В следующем году полыхнет боксерское восстание в Китае, в подавлении которого поучаствует Россия. И заложит большую мину под будущем страны - окупация Манчжурии, мечты о Желтороссии…

В Петербурге, на Николаевском вокзале, я, не привлекая ничьего внимания, быстро пересел на другой поезд, направлявшийся в Либаву. Все прошло тихо, без спешки, без лишних вопросов.

Новое купе оказалось занято. Напротив меня, у окна, сидел невысокий, сутулый, с редкими волосами, что вились вокруг его большой, лысеющей головы, словно венок. Очки в толстой оправе сидели на орлином носу, а взгляд его голубых, слегка водянистых глаз был одновременно утомленным и проницательным. На попутчике был потрепанный, но добротный сюртук из серого сукна, манжеты его белой сорочки были засалены. Он держал в руках толстый, перевязанный бечевкой, фолиант и небольшой саквояж из потертой кожи.

— Разрешите представиться, — произнес он, поднимая голову и слегка улыбаясь. — Игнатий Петрович Чигаев, профессор Московского университета. Историк и археолог. Еду в экспедицию, и, признаться, дорога уже начала несколько утомлять.

— Итон Уайт, — ответил я, протягивая руку. Его рукопожатие было сухим, но крепким. — Американский предприниматель. Рад знакомству. Куда же путь держите?

— В Либаву. Оттуда пароходом до Швеции, а затем в Норвегию. Там, как известно, есть древние курганы викингов, которые я летом надеюсь исследовать. А вы, мистер Уайт? Тот самый? Золотой шериф?

— Да, — кивнул я.

— Русский язык у вас отменный! Но чувствуется какой-то непонятный акцент. Вы по-другому произносите слова.

— Никогда не жил в империи - пожал плечами я - Русские корни.

Поезд равномерно покачивался, издавая приглушенный стук колес. Я почувствовал, как усталость последних дней начинает давать о себе знать.

— Может быть, вы не откажетесь от глотка коньяка, господин Итон? — поинтересовался профессор, доставая фляжку - Дорога долгая…

Мы выпили. Коньяк был крепким, душистым, согревая изнутри.

— Игнатий Петрович, — начал я, когда мы выпили по второй, — вы, как историк, наверное, много думаете о судьбах России. Мне вот кажется, что нашей стране не хватает… какой-то обратной связи для власти. Механизма, который бы позволял народу влиять на решения, высказывать свое мнение, а не копить раздражение, впадая в революционный запал.

Чигаев усмехнулся, его глаза, до этого утомленные, теперь заблестели.

— Вы о парламентаризме, мистер Уайт? — спросил он. — О представительной власти?

— Именно так.

— Невозможна. Никакой парламентаризм тут не привьётся, — отрезал профессор, отпивая коньяк. — Поймите, вся организация Великороссии начиная века с 15-го, да и поныне, представляется в виде пирамиды. Кстати, самой устойчивой конструкции из всех известных. В частном быту — полновластный глава семейства и дома, господин над холопами. В общественном — значительная часть сельского населения подвластна помещикам и духовенству. Весь народ разделен на наследственные чины, приуроченные к известным надобностям царской службы, и находится в такой же подчиненности своему разряду, как помещичьи крестьяне — своему владельцу.

Он сделал паузу, словно давая мне время осмыслить услышанное.

— Все государство представляет колоссальный дом или двор, подвластный московскому царю, который заведует им посредством своих слуг. Посреди такой организации, милостивый государь, куда вставить минимальное народовластие?

— Но были же народные соборы, выбирали Романовых на царство…

— Господин Уайт, вы забываете, что у нас бедная страна. В податном отношении мы беднее той же Германии в три раза! Собрать один земской собор, второй еще возможно. Но сделать их регулярными? Да еще когда страна постоянно воюет и окружена врагами? Нет, не верю!

Профессор развел руками, его взгляд был прямым, безапелляционным.

— Подвластные одному владельцу или одному чиновнику люди могли жить вместе, могли вместе, общими силами, тянуть тягло, но образовать органическое справедливого общежития они не могли.

Я слушал его внимательно, готовя свои аргументы.

— Но, Игнатий Петрович, — возразил я, — разве это не путь к стагнации? К тому, что власть, лишенная обратной связи, неизбежно совершает ошибки, теряет связь с народом? В конце концов, это ведет к бунтам, к революциям, к кровавым потрясениям. История Запада - той же Англии - тому пример. Сумасшедшие короли, ограничение самодержавия, парламент и выборное правительство…

— Царь, по представлениям великорусского народа, сокральная фигура. — профессор даже пристукнул пальцем по столу.

Он говорил с нескрываемой убежденностью, его глаза горели.

— Русский царь, по народным понятиям, не начальник войска, не избранник народа, не глава государства или представитель административной власти. Он и есть воплощение государства! Помазанник превыше всех, поставлен вне всяких сомнений и споров и потому неприкосновенен. Потому же он и беспристрастен ко всем. Все перед ним равны, хотя и не равны между собою. Царь должен быть безгрешен; если народу плохо, виноват не он, а его слуги; если царское веление тяжело для народа — значит, царя ввели в заблуждение, сам собою он не может ничего захотеть дурного для народа.

Я отпил коньяка, осмысливая его слова. В этом была своя странная логика, которая, как мне казалось, вела в тупик.

— Девиз царя: "Не боюсь смерти, боюсь греха ибо поставлен на царство самим Богом", и горе народу, когда согрешит царь, потому что, если "народ согрешит — царь замолит, а царь согрешит — народ не замолит" - продолжал витийствовать ученый - Совершенно понятно недоумение западных европейцев перед таким типом государственной власти, ключ к которому у них потерян. Не зная, что она собою выражает, они были бы готовы подвести ее под известный шаблон восточных деспотий, если бы царская власть не была в России деятельным органом развития прогресса в европейском смысле. В чем же тайна этой всемогущей власти? Каким чудом она одна остается неподвижной и несокрушимой в русской жизни в течение столетий, несмотря на внутренние потрясения и внешние замешательства и когда все вокруг нее по ее же инициативе движется и изменяется? — закончил профессор, его голос звучал торжественно, почти пафосно.

— Тайна, Игнатий Петрович, — ответил я, — заключается в том, что все, что вы перечислили, работает до тех пор, пока есть вера. Вера в безгрешность царя, вера в его благотворность. Но что происходит, когда эта вера пошатнется? Когда народ видит, что царь не безгрешен, что его слуги — воры и мздоимцы, что его веления несут страдания? Тогда, мне кажется, вся эта конструкция начинает рушиться. Разве не лучше иметь систему, которая способна к изменениям?

Я посмотрел ему в глаза, стараясь донести свою мысль.

— Разве не было в русской истории примеров, когда народ сам управлял своими делами, где были органы, которые давали власти ту самую обратную связь? Взять, к примеру, Новгородскую республику. Она имела вече, где собирался народ, обсуждал важные вопросы, избирал посадников. И Республика двести с лишним лет была сильным, независимым государством. Неужели это не доказывает, что в русском народе заложен потенциал к самоуправлению, к представительству?

Профессор Чигаев посмотрел на меня, и в его глазах, до этого пылающих, мелькнула какая-то странная, почти печальная усмешка. Он откинулся на спинку сиденья, поглаживая свою лысеющую голову.

— Вы говорите о Новгороде, мистер Уайт, — произнес он, его голос был тихим голосом. — И чем кончила Новгородская республика?

Возразить было нечего.





Глава 2


Путешествие по морю из Либавы в Нью-Йорк, вопреки моим опасениям, оказалось на удивление спокойным и предсказуемым. Разве что название парохода было другим - “Цезарь”. Зато первый класс в нем был оформлен в римском стиле - колонны, бюсты известных патрициев и философов… Пара небольших штормов и дальнейший переход казался бальзамом для души. Капитан, старый финн с обветренным лицом и молчаливыми манерами, вел корабль минуя всей айсберги, команда, состоявшая из таких же суровых, немногословных моряков, работала слаженно и точно.

Я проводил часы, сидя у окна, наблюдая за игрой волн, за тем, как солнце садится за горизонт, окрашивая небо в нежно-розовые и оранжевые тона. Читал книги, которые захватил - первый сборник очерков и рассказов Горького, Олесю Куприна…

Эти дни в море стали для меня периодом уединения, размышлений, попыткой осмыслить все, что произошло в России, и подготовиться к новому этапу своей жизни.

Десять дней пролетели незаметно. Наконец, горизонт начал чернеть, и вдали показались неясные очертания американского берега. Приближаясь к Нью-Йорку, я ожидал увидеть привычную суету портового города, но вместо этого мы наткнулись на нечто совершенно иное. На подходе к гавани наш капитан, выйдя из радиорубки, озабоченно сообщил, что в Нью-Йорке объявлен карантин. Эпидемия холеры, вспыхнувшая из-за прибывших эмигрантов, привела к тому, что все прибывающие суда направлялись к острову Суинберн. Карантин!

— Это неудобно, мистер Уайт, но таковы правила, — произнес капитан, его голос был глухим. — Всех пассажиров высадят, осмотрят врачи. Первому классу обычно дают послабления, но общее правило для всех.

Наш пароход, следуя указаниям портовых властей, медленно двинулся в сторону небольшого, скалистого острова, маячившего вдали. Вскоре к нему присоединились и другие суда – парусники, пароходы, грузовые баржи, все они замерли в ожидании, словно призрачный флот, оцепленный невидимой угрозой. Я видел, как на палубах кипит жизнь, как люди, толпятся у фальшбортов, пытаясь разглядеть берег.

Когда мы, наконец, пришвартовались, к нам подошел небольшой катер с санитарными инспекторами. Они были одеты в белые халаты, их лица скрывали маски, а в руках они держали папки с бумагами.

— Всем пассажирам приготовиться к высадке! — раздался громкий голос одного из инспекторов, и я почувствовал, как напряжение на палубе нарастает. — Все вещи остаются на судне. Только с собой самое необходимое.

Люди начали суетиться, собирая документы, кто-то плакал, кто-то громко возмущался. Я, сохраняя спокойствие, взял свой саквояж с самыми ценными вещами и направился к трапу. На берегу, на каменистом плато, уже стояли люди, разбитые на группы. Мужчины, женщины, дети. Нас распределили по баракам, врачи начали проводить осмотр. Интересно, надолго ли это затянется?

Очередь двигалась медленно, врачей на всех не хватало - зато медсестер было в достатке.

Доски пола скрипели под шагами. Люди в белых масках двигались медленно, как призраки, держа в руках чемоданы, корзины... Мешался запах моря, карболки и человеческого пота. С улицы доносился звон цепи, которой открывали ворота для следующей партии пассажиров.

Я машинально переводил взгляд с одного лица на другое, пока вдруг не наткнулся на пару глаз — голубые, слишком знакомые. За тканью маски мелькнула знакомая линия бровей. Сердце ухнуло куда-то вниз.

Я шагнул вперёд, не слыша окрика санитара.

— Эмми?..

Женщина в белом халате замерла. Только глаза глядели прямо, без удивления. Я протянул руку, осторожно сдёрнул с неё маску. Под ней — то самое лицо, только взрослее, тоньше, с лёгкой бледностью и грустью в уголках губ. Слёзы блеснули у неё в уголках глаз, но она не отвела взгляда.

— Эмми! — сорвалось у меня. — Живая…

Я попытался обнять её, но она мягко отстранилась, держа руки у груди.

— Не надо, Итон. У нас тут карантин, да и… — она чуть отвернулась.

— Где ты была? Куда пропала? Я тебя везде искал! Даже объявления в газеты давал

Она глубоко вдохнула, словно решаясь.

— После того, как отец увёз меня от индейцев в Шайенн, мы долго не задержались. Родственники куда-то исчезли, дом был заперт. Отец очень боялся за меня. Мы поехали дальше на восток — на поезде до Сент-Луиса, потом до Нью-Йорка - там у отца были друзья. Думали там найти работу и спокойную жизнь.Переждать пару месяцев.

Она смотрела мимо меня, на мутное окно, за которым клубился мокрая взвесь от дождя, что начался, когда мы сошли с судна.

— Добрались до Нью-Йорка в начале августа. Мы сняли комнату в Нижнем Ист-Сайде, отец устроился в порт грузчиком. Никаких друзей он так и не нашел, хотя искал. Почти сразу отец заболел холерой. Прямо как сейчас. Бадди умер через шесть дней - Эмми промокнула слезы в глазах платком - Я тоже заразилась. Как и все соседи. Нас положили в приёмный госпиталь при Бельвью — он на Ист-Ривер, огромный, как казарма, кирпичные корпуса, металлические кровати в ряд. Врачи ходили, как солдаты, в масках. Я выжила чудом, доктор сказал, что уже готовились хоронить.

Она говорила ровно, будто заранее готовила эти слова.

— Лежала там долго, познакомилась с докторами, с сёстрами милосердия. Одна пожилая ирландка научила меня перевязывать раны. После выздоровления осталась при госпитале, поступила на курсы медсестёр. Днём учёба, ночью дежурства. Теперь работаю там.

Я заметил, как у неё дрожат пальцы.

— Но почему ты не написала мне?! Или не послала телеграмму?? - воскликнул я, привлекая всеообщее внимание. Эмии это поняла, потянула меня наружу барака.

— Я бы написал тебе, — тяжело вздохнула девушка, — но сначала была больна. Потом… послала телеграмму в Джексон-Хоул. Тебя уже не было. А когда про тебя начали писать в газетах… я уже была помолвлена.

Я опустил взгляд на её руки — тонкое обручальное кольцо поблескивало на безымянном пальце.

— Ты сейчас замужем? — не поверил я.

— За доктором, — кивнула она тихо. — Старший врач отделения. Он спас мне жизнь, помог стать сестрой. Больше тебе знать не надо. И встречаться нам не надо, — добавила сразу, предвосхищая мой вопрос.

Я смотрел на неё, будто на чужую. Все эти годы поисков, тревог, надежд — и вот она рядом, но уже не моя.

— Почему же ты… — начал я, но не договорил. — Я тебя искал, Эмми.

— Я знаю, — её губы дрогнули. — Но иногда судьба и Бог решают по-своему. В госпитале я видела, как люди цепляются за прошлое и тонут. Я не хочу, чтобы мы тонули.

Во дворе показался матрос с Цезаря, громко крикнул:

— Господа! Пассажиры первого класса, прошедшие осмотр! Прибыл катер из порта - пожалуйте на борт!

Эмми взяла маску, прикрыла лицо и тихо сказала:

— Иди, Итон. Это будет правильно.

Я хотел сказать что-то ещё, но слова застряли. Только кивнул. Она отвернулась, будто уже возвращаясь к своим пациентам, и пошла по коридору, белая спина растворялась в толпе таких же белых фигур.

Меня вывели на пристань вместе с остальными пассажирами. Водяная взвесь по-прежнему цепляясь за мачты. Пароход дымил из трубы, скрипел трап. Я сел в катер, машинально сжимая шляпу. Сердце билось глухо. Волна качнула лодку, и я понял, что плыву в Нью-Йорк — в город, где теперь живёт она, но который нас разделяет, а не соединяет.

***





— Дамы и господа! — вновь раздался голос одного из матросов . — Багаж доставят завтра в полдень на второй пирс.

Наконец, я ступил на землю «Большого Яблока». Меня никто не встречал - в порт банально никого не пускали из-за эпидемии.

Наняв извозчика, я сразу же направился к зданию банка «Новый Орегон». По дороге размышлял насчет Эмми, что делать в этой ситуации - искать встречи с ней, не искать… Так можно разрушить сразу обе семьи. Ничего не решив, просто запретил себе думать о девушке.

Чем ближе мы подъезжали к Уолл-стрит, тем заметнее менялся город. Грязь и суета окраин уступили место чистоте и порядку делового центра. Улица вокруг здания банка была безупречной. Мостовые были вымыты до блеска, тротуары сияли, а стены домов, казалось, сверкали на солнце. Ни одного бродяги, ни одной мусорной. Я почувствовал, как меня охватывает чувство гордости. Моя заслуга!

Над входом в здание, высеченный из серого гранита, гордо сиял логотип: «БАНК НОВЫЙ ОРЕГОН». Буквы были массивными, позолоченными, и они, казалось, излучали силу и стабильность. Это был новый символ, новое имя, которое должно было стать синонимом надежности и процветания. Стоило войти в лобби, началась суета сотрудников, большую часть которых я банально не знал.

— Мистер Итон, добро пожаловать! — раздался голос, и я увидел, как ко мне спешит мистер Дэвис. Он был одет в строгий, безупречный костюм, его лицо сияло от удовольствия. — Наконец-то вы приехали! Мы так ждали…

Я стиснул его ладонь, ощущая крепкое рукопожатие.

— Уверен, мистер Дэвис, что вы не подвели, — ответил я, оглядывая здание. — Ведите. Я хочу увидеть все.

Мы вошли внутрь. Вестибюль был просторным, залитым светом, льющимся из высоких окон. Мраморные полы сияли, а стены, отделанные темными деревянными панелями, были украшены гравюрами с изображениями дикой природы Орегона. В центре вестибюля, под огромной хрустальной люстрой, стояла массивная стойка, за которой работали клерки, их движения были быстрыми и отточенными. Я видел, как они разглядывают на меня, их лица были полны уважения и любопытства. В банке были клиенты - с дюжину человек.

— Это наш главный зал, — произнес Дэвис, указывая на ряды столов. — Здесь клерки принимают клиентов, оформляют депозиты, выдают кредиты. Все максимально функционально. Мы даже запустили пневмопочту.

И действительно, вдоль стен шла железная труба с окошками выдачи капсул.

Далее директор провел меня в подвал. Мы осмотрели хранилище – массивную стальную дверь, толстые стены, сейфы, наполненные юконским золотом. Тут была реализована система шлюзов и находилось сразу два поста вооруженной охраны. Мистер Дэвис выдал мне ключи, познакомил с секьюрити. На лифте поднялись на третий этаж, где сидели клерки дилинга. Здесь тоже все было сделано по-уму - грифельные доски по периметру с котировками, написанными мелом, очередная труба пневмопочты…

Наконец, мы на последнем этаже здания. Директорском. Прошли по коридору, Дэвис открыл одну из дверей с медной табличкой Mr. White.

— А это ваш личный кабинет, — произнес директор с гордостью. — Я взял на себя ответственность за его ремонт и обустройство. Надеюсь, вы оцените.

Я вошел. Комната была огромной, залитой светом, льющимся из трех высоких окон, из которых открывался потрясающий вид на Манхэттен. Высокие потолки, украшенные лепниной, создавали ощущение простора и свободы. Стены были отделаны темными деревянными панелями, а пол покрыт толстым, мягким ковром, по которому ноги ступали бесшумно. В центре комнаты стоял массивный письменный стол из красного дерева, инкрустированный позолотой. Его поверхность была отполирована до зеркального блеска, и на ней лежали стопки бумаг, блокноты, перьевые ручки. За столом стояло кресло, обитое дорогой зеленой кожей, а по бокам – два таких же кресла для посетителей.

— Я постарался учесть все ваши возможные пожелания, — произнес Дэвис, его голос был тихим. — Собственная телеграфная линия. Вы можете связаться с любой точкой мира. Телефон, комната отдыха, сегодня привезут личный сейф.

— Мне понадобится секретарь

— Резюме кандидатов у вас на столе.

Я кивнул, улыбнувшись сквозь силу. Здесь чувствовалась сила, власть, размах.

— Превосходно, мистер Дэвис, — произнес я, проводя рукой по коже кресла. — Это действительно впечатляет. Вы превзошли все мои ожидания. Выпишите себе премию.

— Это еще не все! - заулыбался директор — Пойдемте еще кое-что покажу.

Мы заглянули в собственную столовую на седьмом этаже, где уже готовился обед. И я снова отметил, что здесь все продумано до мелочей - зонирование на директорскую часть и общую, система талонов, которые выдаются сотрудникам на обеды… Да, так можно работать.





***





Перекусив супом-пюре и отличным стейком, я провел свое первое совещание.

— Я хотел бы познакомить вас с нашим главным дилером, — начал Дэвис совещание. — Мистер Реджинальд Торн. Он руководи всеми биржевыми операциями. У него настоящий талант, мистер Уайт.

Торн и правда впечатлял. Худой, высокий, с пронзительными запавшими глазами. Чисто Кащей Бессмертный из сказок. Его идеально уложенные волосы и безупречно накрахмаленный воротник резко контрастировали с той лихорадочной энергией, что, казалось, вибрировала под его тщательно подогнанным костюмом. Он выглядел как человек, который спал с телеграфным аппаратом под подушкой.

— Операции с долговыми бумагами Испании и казначейства США принесли нам уже более полутора миллионов долларов прибыли - начал докладывать “Кащей” - Это за полтора месяца. Торговали с плечом один к двум. В принципе, можем увеличить до трех.

Полтора миллиона долларов… Это означало, что за столь короткий срок мы не только отбили средства, затраченные на покупку этого здания, но и покрыли расходы на приобретение поместья Гринвич!

— Не надо - покачал головой я - Эта идея уже отыграна, сворачивайтесь, закрывайте позиции. Надо искать новые идеи.

— Мистер Итон, — произнес Торн — Ваша способность предвидеть биржевые колебания это нечто невероятное! Вы просто видели будущее!

— Вы проделали отличную работу, мистер Дэвис, — обратился я к директору, игнорируя лесть старшего дилера. — Мои поздравления. Разумеется, весь дилинг заслужил бонусы с этой сделки.

Торн начал улыбаться. Небось в уме уже прикидывает, на что потратить деньги.

— Какие еще позиции открывать, мистер Итон? На какие суммы? — директор тоже улыбался — Сейчас настоящий бум на акции компаний, производящих велосипеды. В США и Англии. Они сильно дорожают, можно хорошо заработать. Предлагаю вложиться.

Я покачал головой. — Нет, вкладываться в велосипеды не будем. Бум скоро закончится. Это явный пузырь, рынок перенасыщен, будут банкротства.

Торн удивленно поднял брови, но тут же на его лице появилась хищная улыбка.

— Тогда, может быть, зашортить? — предложил он, его глаза загорелись. — Сыграем на понижение. Заработать на их банкротстве.

Я задумался. Эта идея была хороша. Но слишком рискованна - поймать точно точку входа в позицию будет трудно.

— Нет, — произнес я, — пока не будем. Просто забудьте о велосипедах. Изучите рынок автомобильных компаний. И фармацевтических. В том числе европейских. Будущее – за ними.

Торн кивнул, достал блокнот, начал записывать. Его лицо было сосредоточенным.

— Что с патентным бюро? - повернулся я к Дэвису

— Они располагаются на шестом этаже. После совещания, предлагаю спуститься и познакомиться с сотрудниками.

Отличные новости! Мои планы, идеи, все начинало обретать реальные очертания.





Глава 3




Высокие, кованые ворота из черного металла, украшенные сложными, витиеватыми узорами, стояли плотно закрытыми, отбрасывая на гравийные дорожки тени. По обеим сторонам от них, словно стражи, возвышались массивные каменные столбы, увитые свежим, сочно-зеленым плющом. Возле каждого столба, на постаменте, стояли чугунные львы, их пасти были оскалены, а глаза, казалось, сверкали невидимым огнем. Все было вычищено до блеска, каждая завитушка, каждая деталь сияла ухоженностью. Я в некоторой оторопи смотрел на львов, не припоминая, чтобы они были в момент продажи поместья. Новодел??

Едва наша пролетка замедлила ход, как к нам подошел один из охранников Картера. Он был высок, с широкими плечами, и… ружьем в руках. Рядом с ним, на поводке, стояла огромная собака, ее шерсть, угольно-черная, лоснилась, а глаза, янтарно-желтые, внимательно изучали нас. Она была подтянутой, мускулистой, но породу я сходу не узнал.

Сторож, узнав меня, поклонился, начал открывать ворота.

— Прошу, мистер Уайт, — произнес он, его голос был низким, уверенным, — добро пожаловать домой.

Мы въехали на территорию поместья. Вся дорожка, вымощенная мелким гравием, была идеально ровной, без единого сорняка, и по обеим сторонам от нее, словно солдаты, выстроились молодые, аккуратно подстриженные кусты роз, чьи нежные бутоны, алые и кремовые, уже начинали распускаться. В воздухе витал их тонкий, едва уловимый аромат, смешанный с запахом свежей листвы.

Сам дом, до этого казавшийся мне лишь расплывчатым воспоминанием, предстал во всем своем великолепии. Его фасад, выкрашенный в светлый, почти молочный цвет, был очищен от многолетней грязи и мха. Окна, высокие, с белоснежными рамами, сияли на солнце, а крыша, до этого тусклая, теперь была покрыта новой, темно-серой черепицей, которая отражала солнечные лучи, словно чешуя. Все в этом доме говорило об обновлении, о заботе, о возвращении к жизни.

Едва пролетка остановилась, как двери дома распахнулись, как на крыльцо вылетел Артур. Хоть я отсутствовал не так долго, но Артур как-будто еще больше возмужал. На нем был элегантный костюм, идеально подогнанный по фигуре, а волосы, до этого часто растрепанные, теперь были аккуратно уложены. За ним, словно тень, вылетели две огромные собаки, их шерсть, рыжая и лоснящаяся, сверкала на солнце. Они были похожи на сторожевых псов, что были у ворот, но только поменьше. Их лапы, мощные и широкие, быстро несли их по дорожке, а лай, звонкий и радостный, наполнил воздух.

— Дядя Итон вернулся! — воскликнул Артур. Его глаза, голубые, как океан, горели радостью.

Собаки, опередив его, подскочили ко мне. Их огромные головы, покрытые жесткой шерстью, уткнулись мне в ноги, а хвосты, толстые и пушистые, начали энергично молотить по воздуху, сбивая с ног мелкие камешки. Я наклонился, потрепал их за ушами, ощущая тепло их шерсти и радость.

Артур подскочил, и я обнял его крепко, прижимая к себе. Он отвечал на мои объятия с такой же искренностью, голова уткнулась мне в плечо.

— Ты еще вырос! — удивился я, и в моем голосе прозвучало нечто, что давно уже не звучало.

— Да нет. Всего то месяц прошел.

Отстранившись, я посмотрел на него. Оказывается я так соскучился.

— Эти собаки, и эти лошади, что пасутся на лугу, — я обвел рукой пасущихся неподалеку животных, их гривы и хвосты, белоснежные и пушистые, развевались на ветру, а их движения были грациозными и плавными. Они были породистыми, изящными, и в облике читалась чистокровность. — Откуда все это богатство, Артур? Я же оставил вам с Кузьмой тысячи две долларов. Вы из своих добавили?

Артур засмеялся.

— Собак подарил наш сосед, мистер Вандербильт, — произнес он, и в его голосе проскользнула легкая гордость. — А лошадей купил Кузьма для твоего выезда.

Я вспомнил о своих переговорах с Корнелиусом Вандербильтом Вторым, о нашем словесном поединке в яхт-клубе. Похоже, он решил загладить свою грубость. Подарок, конечно, был красивым, но весьма дорогим. Это только подтверждало, что моя репутация уже опережала меня.

— Как сестра? — мой голос стал серьезным. Мысль о Марго, о ее состоянии, о будущем ребенке, всегда была главной, заставляющей меня возвращаться с небес на землю.

— Последняя телеграмма была вчера, очень ждет тебя в Портленде, — ответил Артур. — Беременность протекает хорошо.

Он улыбнулся, и в его глазах мелькнуло искреннее счастье. Он тоже ждал этого ребенка.

— Сегодня же возьмем билеты!

В этот момент я увидел, как по дорожке, ведущей к дому, неторопливо движется Кузьма. Его фигура, до этого скрытая за деревьями, теперь отчетливо вырисовалась. Он был одет в добротный, хоть и неброский костюм, а его борода, до этого дикая и неухоженная, теперь была аккуратно подстрижена. Помахав мне рукой, я увидел, что на его лице, до этого суровом, расцвела широкая, искренняя улыбка.

Объятия с Кузьмой были испытанием для костей. Он так сдавил меня, что все хрустнуло. На все это с удивлением глядели слуги. Они вслед за Джозайей вышли из дома, построились по ранжиру на крыльце.

Сам негр был в белых перчатках, его галстук, идеально завязанный, был украшен жемчужной булавкой, а лицо, до этого просто добродушное, теперь выражало нечто новое - важность смешанная с достоинством.

— С прибытием, сэр, — произнес он — Разрешите представить вам наш новый персонал.

Он начал знакомить меня со слугами. В доме появился свой кучер, высокий, крепкий мужчина с красным лицом. Его руки, мощные и натруженные, говорили о годах работы с лошадьми. Истопник, пожилой, сухощавый, с лицом, изборожденным морщинами, поклонился мне низко, его глаза, до этого тусклые, теперь светились живым интересом. Повар, тучный, с белым колпаком на голове и фартуком, завязанным на груди, его руки, толстые и мясистые, были измазаны мукой. Двое лакеев, среднего возраста, подтянутые, в строгих ливреях, стояли навытяжку. И две молоденькие горничные, со свежими и румяными лицами, в белых, накрахмаленных передниках и чепчиках. Как мило…

— Да ты стал настоящим дворецким, — пошутил я, обращаясь к Джозайе. Его метаморфоза была поразительной.

— Ожидается ли прибытие миссис Уайт? У нас все готово. Комнаты убраны, купили новое постельное белье, посуду.

— Да, на днях выезжаю в Портленд.

Все было продумано до мелочей.

— Разрешите показать сад.

Наконец, мы подошли к краю сада, где, чуть в стороне от общей группы, стоял пожилой мужчина. Он был невысоким, сухощавым, с лицом, изборожденным морщинами, словно осенним полем, и руками, покрытыми мозолями и царапинами. Его волосы, до этого седые, теперь были совсем белыми, а глаза, голубые и выцветшие, смотрели с какой-то особой, почти детской наивностью. На нем был простой, но чистый рабочий костюм, а на голове — соломенная шляпа, видавшая виды. Мы познакомились. Это был Сайлас Купер, ветеран Гражданской войны. На груди, на лацкане пиджака, я заметил небольшую медаль, поблекшую от времени.

— Мистер Уайт, — представил его Джозайя. — Наш главный садовник.

— Рад познакомиться, мистер Купер, — сказал я, протягивая ему руку. Его рукопожатие было крепким.

— Сайлас, — произнес я. — Ваша работа очень впечатляет. Сад преобразился.

скачано с сайта knigomania.org

Он улыбнулся, и в его глазах мелькнула гордость.

Он повел меня по саду. Там, где раньше были лишь дикие заросли, теперь простирались аккуратные клумбы, на которых уже начинали распускаться первые весенние цветы: нарциссы, тюльпаны, крокусы. Их нежные головки, желтые, красные, фиолетовые, покачивались на ветру, создавая яркие, живые пятна на зеленом фоне. Дорожки, до этого заросшие травой, теперь были вымощены аккуратной плиткой, и по сторонам росли молодые, подстриженные кусты, чьи листья, изумрудно-зеленые, сияли на солнце. Патио, до этого пустое и заброшенное, теперь было увито густым, сочно-зеленым плющом, его листья, темные и блестящие, плотно покрывали стены, создавая уютный, тенистый уголок. Посреди патио стоял небольшой, круглый столик, окруженный плетеными креслами. Да… Тут можно работать. Поставить пишущую машинку, телефон…

— Ну что же, Сайлас, — сказал я, — Думаю, вы заслужили премию. Отличная работа

Я направился к патио, чувствуя, как внутри меня разливается спокойствие. Это было именно то, что мне было нужно. Дом и тыл. Тишина. Я опустился в одно из плетеных кресел, ощущая мягкость подушки . Джозайя, словно прочитав мои мысли, тут же поставил на столик поднос с горячим кофе и пачкой конвертов.

— Корреспонденция, сэр, — произнес он, и его голос был тихим. — За время вашего отсутствия.

Я начал читать. Ротшильд сообщал даты встреч по поводу канала и ФРС. Пометил себе проигнорировать первое и послать на вторые переговоры Дэвиса. Вандербильд предлагала вложится в его железные дороги - он строил новую ветку до Пенсильвании. Из его письма же я узнал породу собак - бультерьеры. Надо будет отдариться чем-то. В дороги, вложиться можно, это вечная тема. Только пусть сначала юристы поработают над правильной схемой, которая не позволит размыть долю в предприятии, вогнать его в долги…

Из портфеля, я выложил документы, взятые из офиса. Патентные заявки, отчеты… Глава бюро, с которыми меня познакомил мистер Дэвис - Алистер Финч - мне скорее понравился. Такой пузатый живчик, с растрепанными волосами, в очках. Во все быстро вникает, предлагает решения. Заявки на свечи зажигания, ремень безопасности, бампер, сигнальные фонари и стеклоочистители поданы. Тут наш приоритет уже никто не оспорит. Удалось выкупить патенты на рулевое колесо у инженера Альфреда Вашерона из Панара. Правда только для Штатов и России. Покрытие для Франции и Германии оставалось в силе еще два года. Уже по собственной инициативе Финч разыскал и приобрел патент на автомобильную печку у…Маргарет Уилкокс. Да, такое простое устройство изобрела женщина. Я даже предложил Финчу позвать ее на работу к нам. Раз уж Бог дал талант…

Теперь мы были полностью готовы к встрече с ассоциацией автопроизводителей и с патентным “троллем” Селденом. Именно последнему принадлежали права на устройство легковой машины и был готов предложить всем ключевым игрокам этого рынка создание большого автомобильного холдинга. Если Финч успеет зарегистрировать заявку на идею сборочного конвейера - у меня будут все козыри на руках. Думаю, Селден, впечатленные моим патентным портфелем, пойдет на сделку. А там, глядишь, и Форда подтянем в управляющие.



***



Ночная тишина особняка, плотная и бархатная, внезапно раскололась резким, настойчивым стуком в дверь. Я, погруженный в глубокий, целительный сон после праздничного ужина по поводу возвращения, моментально вынырнул из “объятий Морфея”.

— Мистер Итон, срочная телеграмма из Портленда, — раздался за дверью приглушенный голос Джозайи. В его тоне чувствовалась непривычная взволнованность, что еще сильнее сжала мое сердце.

Я рывком сел в кровати, отбросив тяжелое одеяло, и почувствовал прохладный воздух, что проникал сквозь неплотно прикрытое окно. В спальне царил мрак, лишь тонкие, едва уловимые лучи лунного света пробивались сквозь шторы, отбрасывая причудливые тени на стены. На столике рядом с кроватью горел маленький, тусклый ночник, но его света едва хватало, чтобы различить очертания предметов.

Джозайя, не дожидаясь ответа, вошел в комнату. В его руке, помимо телеграммы, горела свеча в медном подсвечнике, и ее трепещущее пламя, словно живое, металось по стенам, отбрасывая на них причудливые, движущиеся тени. Он был одет в ночную рубаху, его босые ноги бесшумно ступали по ковру.

Я схватил ленту, вчитался в свете свечи, которую поднес Джозайя. Видно было плохо, и я поклялся себе немедленно пнуть электриков, чтобы они провели свет в спальню тоже. «Начались роды срочно приезжайте». Телеграмма была подписана главным врачом портлендской больницы. Я схватил календарь, лежавший на прикроватном столике, и в тусклом свете свечи понял, что роды у Марго начались преждевременно. Сердце мое сжалось от внезапной боли и страха. Ранние роды – это всегда риск.

— Джозайя, — произнес я, и мой голос был хриплым, едва слышным. — Немедленно разбудите Артура. Пусть собирается. И прислугу. Всех не надо, мне будет достаточно в дороге одного лакея.

— Сам поеду - покачал головой негр

Тащиться три дня обычным экспрессом? Я решил не экономить - заказать персональный поезд дабы не стоять на вокзалах и не ждать. Благо знакомство с Вандербильтом позволяло все сильно ускорить.



***



Когда мы прибыли на центральный вокзал, поезд уже стоял под парами. Два локомотива, с их блестящими черными корпусами и высокими трубами, дымящимися в холодном утреннем воздухе, плюс один-единственный вагон.

— Дядя Итон, — Артур, бледный и взволнованный, стоял рядом со мной, его глаза были полны тревоги. — Стоило так тратиться? Три тысячи долларов!

— Стоило! Я и так затянул отъезд в Портленд.

Мы поднялись по ступенькам в вагон. Внутри царил уют – мягкие диваны, обитые бархатом, небольшой столик, накрытый для завтрака. Джозайя, уже успевший распорядиться, чтобы нам принесли кофе, стоял у окна, его лицо выражало глубокую озабоченность. Раздался гудок, поезд тронулся. Медленно, с глухим стуком колес, состав начал набирать ход. За окном проносились улицы Нью-Йорка, его дома, его суета. Постепенно город сменился пригородами, затем полями и лесами.

Два скоростных паровоза, работающие в тандеме, гнали наш вагон по стальным рельсам с невероятной скоростью. Земля дрожала, воздух гудел, а пейзажи за окном сливались в одну, размытую полосу. "Зеленая улица", обещанная Вандербильтом, была соблюдена неукоснительно. На всех станциях, мимо которых мы проносились, стрелки переводились, семафоры горели зеленым, а встречные поезда ждали нас на запасных путях, давая дорогу нашему экспрессу. Мы неслись вперед, словно стрела, выпущенная из лука.

Весенняя Америка, с ее пробуждающейся природой, проносилась мимо, словно яркая, движущаяся картина. Деревья, с первой листвой тянулись к небу, их ветви, словно тонкие пальцы, ловили бледные лучи солнца. Реки, освободившиеся от ледяных оков, несли свои мутные воды, отражая в них голубое небо и белые облака. Изредка мы проезжали мимо небольших ферм, с их аккуратными домами, сараями и пасущимися на лугах животными. Воздух за окном был свежим, прохладным, наполненным запахом талой воды, свежей земли и распускающихся почек.

Артур сидел напротив меня, его взгляд был прикован к пейзажу, но я видел, как он напряжен. Он нервно теребил край своего пиджака, его губы были сжаты в тонкую линию.

— Дядя Итон, — произнес он, его голос был тихим, почти шепотом. — Ведь все будет хорошо? Если…

— Никаких “если”, Артур, — резко оборвал я его, стараясь придать своему голосу твердости. — Марго — сильная женщина. Сильнее, чем многие мужчины. Она справится.

Я посмотрел ему в глаза, пытаясь передать свою уверенность.

— Давай завтракать.

Поезд мчался вперед. Бункеровка углем, заправка водой проходила молниеносно.

Часы тянулись мучительно медленно. Мы ели, пили кофе, пытались читать, но мысли постоянно возвращались к Марго, к ребенку. Я думал о том, как изменится моя жизнь, наша жизнь. О том, что теперь я не просто банкир, не просто магнат. Я — отец. И эта мысль, одновременно пугающая и невероятно радостная, наполняла меня новым смыслом, новой целью.

За окном уже темнело, и закат, окрашивающий небо в багровые и золотые тона, сменился глубокой, бархатной ночью. Звезды, яркие и холодные, рассыпались по небосводу, а месяц, тонкий серп, висел над горизонтом, освещая наш путь. Поезд продолжал свой бег, его стук колес, монотонный и ритмичный, казался колыбельной.

Мы пересекли Скалистые горы. Поезд замедлил ход, пробираясь сквозь узкие, извилистые ущелья, где над нами возвышались темные, мохнатые пики кряжей, покрытые снегом. Воздух стал холодным, разреженным, а ветер, выл, ударяясь о стекла вагона. Но постепенно горы сменились более пологими холмами, потом равнинами, и воздух стал мягче, теплее. Мы въезжали в Орегон.

Я чувствовал, как приближается Портленд. Напряжение росло, меня всего потряхивало. Поезд начал замедлять ход. Стук колес стал глуше, потом совсем затих. За окном появились огни города – сотни, тысячи маленьких огоньков, рассыпавшихся по холмам, отражающихся в реке. Портленд. Состав плавно въехал на перрон, дав гудок, остановился. Двери вагона распахнулись и уже по лицам встречающих я все понял. Что-то случилось.





Глава 4


Я выпрыгнул из вагона еще до того, как поезд окончательно остановился. На платформе, прямо у дверей моего вагона, стояли двое. Доктор Сэмюэл Хадсон, главный врач госпиталя Всех Святых, и еще один человек, которого я узнал не сразу, но чье лицо было мне смутно знакомо.

Сэмюэл был в безупречно сшитом черном костюме, его обычно румяное, жизнерадостное лицо было пепельно-серым, а шляпу он держал в руке, прижимая к груди. Он выглядел так, словно только что отслужил панихиду. Во мне все похолодело. Этот жест, эта мертвая поза...

Я пошел к ним, не чувствуя ног.

— Сэмюэл, — я даже не поздоровался — Что случилось? Почему ты здесь? Марго? Ребенок?

Он поднял на меня свои усталые, красные глаза. Кажется, он тоже не спал. И даже сейчас, в этот момент невыносимого напряжения, я отметил, что Сэмюэл несет что-то тяжелое, что-то неподъемное. Он не мог посмотреть мне прямо в глаза.

— Мистер Уайт, — его голос был тихим, словно он планировал перейти на шепот. — Я… мне очень жаль!

Слово «жаль» повисло в воздухе, я его не понял. Мой мозг просто отказался его обрабатывать. Я стоял и смотрел на него, ожидая продолжения. Не может быть. Только не Маргарет! Не теперь, когда я все продумал.

— Ваша супруга умерла этой ночью — Сэмюэл наконец выдавил из себя признание — Во время родов.

Мир померк. В тот момент, когда он произнес это, я услышал, как будто кто-то хлопнул дверью из тяжелого свинца. Я смотрел на Хадсона, но видел лишь его контуры, плывущие, как в мутной воде. Звуки превратились в гул, словно я оказался под толщей воды, или, как говорили в прошлой жизни, в танке. Я узнал это состояние. Так я чувствовал себя в реанимации, когда врачи сказали мне о Нине. Защитная реакция психики.

— Разрыв матки, обширное кровотечение, — продолжал Хадсон, его губы двигались, но я почти не слышал слов. — Мы делали все… все возможное.

Человек, стоявший рядом с ним, сделал шаг вперед. Он был высокий, с тонкими, аристократическими чертами лица и светлыми, почти белыми волосами. Я вспомнил. Доктор Голдуотер, главный хирург госпиталя.

— Мистер Уайт, — голос Голдуотера был резким, но в нем слышалась такая же усталость. — Ночью я оперировал. Пытался ушить разрыв, остановить кровотечение. К сожалению… шансы были минимальны.

Гигиена, лучшие врачи… Я купил, черт возьми, целую больницу, чтобы спасти ее! И все бестолку…

Разговор прорвался криками. Отчаянными, надрывными. Я обернулся. Охрана держала Артура, который рвался ко мне.

— Это все из-за тебя! Ты убийца!

Позади кричащего и бьющегося в истерике парня стоял Джозайя. Негр плакал, закрывая рот рукой.

Я слышал их, но их голоса были просто частью шума, они не проникали сквозь мою “свинцовую защиту”. Я повернулся обратно к Хадсону.

— Ребенок? — спросил я. Мой голос был хриплым, едва слышным.

Хадсон с облегчением выдохнул, словно я наконец-то задал правильный вопрос.

— Мальчик. Мы вытащили его в последнюю минуту. Он слаб, но жив. Хорошо, что я взял морфий. Сейчас сделаю Артуру укол.

Слово «мальчик» несло в себе ни радости, ни горечи. Просто факт. Еще одна переменная в моем новом, разрушенном уравнении.

***

Мы ехали в моем личном экипаже. Хадсон сел напротив, Голдуотер, этот холодный сфинкс в очках, остался на перроне, пообещав проследить за Артуром.

Дорога была грязной, мокрой, колеса шлепали по лужам. Я смотрел в окно на проплывающий Портленд — кирпичные здания, фонарные столбы, мокрые тротуары — и не видел ничего. Пытался собрать мысли и не мог.

Разрыв матки. Это не инфекция, не моя вина, что кто-то не помыл руки. Это фатум, биология, 19-й век, который я пытался перехитрить. Могло ли ее спасти кесарево сечение? Вот вопрос на миллион.

Где я ошибся?

— Мистер Уайт! - Хадсон как-будто почувствовал мое состояние - Вы сделали все, что могли. Больница стала пример для всей медицинских учреждений штата! Наши стандарты теперь используют в Вашингтоне!

— Что мне с того, если Марго мертва? - пожал плечами я

***

Мы вошли в госпиталь через черный ход. Морг. Я должен был увидеть ее. Обязан! Запах карболки, металличкский стол, белая простыня. Под ней Марго.

Я подошел. Хадсон осторожно откинул ткань. Она была бледной, невероятно спокойной, словно спала. Ни боли, ни страха, только неземной покой на ее прекрасном лице. Она всегда была такой, даже в моменты ссор. Я не должен был оставлять ее одну. Эта мысль была гвоздем в моей голове.

— Прости меня, — прошептал я, и это было первое человеческое слово, которое я произнес с момента прибытия.

Хадсон потянул меня за руку. Я позволил. Мы не должны были долго оставаться здесь. Просто не должны.

Мы поднялись в родильное отделение. Здесь было удивительно тихо. Я думал услышу крики детей, рожениц, но нет. Сэмюэл повел меня в отдельную комнату- там, в маленькой колыбели, завернутый в тонкое фланелевое одеяло, лежал он. Мой сын.

— Он весит меньше нормы, Итон, — объяснил Хадсон. — Но все основные функции в норме. Впрочем, пару дней надо понаблюдать, я бы не рекомендовал забирать его из госпиталя.

Я склонился над колыбелью. Маленькое сморщенное личико, головка покрытая легким пушком. Закрытые глазки. Носик. И тут же я почувствовал, как этот крошечный человек — моя плоть и кровь — пробивает ватный кокон, в котором я оказался. Его черты, несмотря на крохотность, были моими. Нос, форма подбородка.

— Похож, — я потянул дрожащую руку и коснулся его щеки. Мягкая, теплая кожа.

— Он был спасен благодаря самоотверженности Сары, — сказал Хадсон, кивнув на женщину средних лет, которая сидела в углу — Она согласилась стать кормилицей.

Я повернулся к женщине:

— Моя благодарность не будет знать границ

На вид ей было не больше двадцати пяти. У нее было лицо, на которое приятно смотреть: широкие скулы, добрые, немного усталые карие глаза, обрамленные густыми ресницами. Русые волосы, стянутые в простой пучок, выглядели аккуратно. Она была одета просто, в чистое, но застиранное платье. Сара встала, сделала книксен.

— Я сама родила две недели назад, мистер Уайт, — ее голос был тихим, словно ручей. — Тоже мальчика. Я буду кормить вашего. Доктор Хадсон мне все объяснил. Я буду заботиться о нем.

Я смотрел на нее, на ее свежее, здоровое лицо, и видел Марго. Это она должна была сейчас кормить нашего сына.

— Спасибо, Сара, — я кивнул.

Хадсон подошел ближе.

— Итон, — он коснулся моего плеча. — Как… как вы планировали его назвать?

Я поднял сына на руки. Он был легким, невесомым. Он издал крошечный писк и зашевелил губами, ища что-то. Инстинкт. Жизнь.

— Если бы родилась девочка, — мой голос был ровным, механическим, — Рози. Если бы мальчик… Джон.

Самое простое и распространенное имя, аналогом которого в русском было имя Иван.

***Мы вернулись в поместье под вечер. Дом был полон людей. Слуги, соседи, портлендская элита. Начались импровизированные поминки, к которым я даже не был готов. Приехал мэр города, начальник полиции, банкиры, капитан Финнеган...

Я стоял в гостиной, принимая соболезнования, кивая, пожимая руки. Все еще внутри ватного кокона. Я отвечал односложно, слушал, как люди говорят о Божьей воле, о непостижимых путях. Чушь. Не было Божьей воли на смерть Марго. Даже вообразить это невозможно.

Постепенно все разошлись, я уже приказал слугам убирать со столов и тут объявилась она. Тетушка Элеонора. Когда я приехал в поместье, она была возле Артура, успокаивала. Но теперь…

— Я тоже считаю, это ты убил ее! — ее слова были не шепотом, а шипением гадюки, которое она произнесла, склонившись ко мне — Все узнают правду, как ты бросил ее на полгода!

Я продолжал смотреть мимо нее.

— Ты оставил ее одну, без защиты, без настоящей семьи. Ты привез сюда свое грязное золото и думал, что купишь себе новую судьбу?!

В этот момент, когда она произносила слова «грязное золото», вата лопнула. Не просто отошла, а взорвалась с оглушительным треском, и на меня хлынул поток ледяной, обжигающей боли и невыносимой ярости. Я почувствовал себя не Итоном Уайтом, а снова Андреем Исаковым, тем, кто пережил войну, кто видел смерть своей первой жены, а теперь потерял и вторую.

Я — убийца. И она сказала это вслух.

Я схватила Элеонору за запястье. Она вскрикнула от неожиданности и боли.

— Вон, — прокричал я, но мой голос был полон такой силы, что задрожали стекла в окнах.

Я потащил ее к дверям. Элеонора пыталась вырваться, но я был в исступлении. Я не обращал внимания на ее плач, вытолкал прочь из дома:

— Ты сказала, что я убийца, — я кричал ей в лицо, забыв о манерах обо всем. — Хорошо! Ты права! Я убийца! Так зачем же такой почтенной, благородной женщине жить рядом с таким чудовищем?! Проваливай! Проваливай на все четыре стороны и никогда не смей возвращаться!

Ярость перехватила мне горло. Элеонора, потрясенная, смотрела на меня широко открытыми глазами. Ее напускное ханжество сменилось искренним страхом. Я захлопнул дверь, вернулся в дом.

В полной тишине. Слуги смотрели на меня квадратными глазами.

И тут я увидел Артура. Он стоял на лестнице, сжимая в руках небольшой саквояж. Он явно видел, как я вышвырнул Элеонору. Он видел, как меня сломало.

— Я тоже ухожу, Итон, — его голос был пуст, вся прежняя ярость исчезла, осталась только усталость и боль. — Ты разрушил нашу семью.

Он не попрощался. Просто повернулся и пошел вниз, а затем вышел из дома. Я не стал его останавливать. Никаких напутственных слов тоже не нашлось.

***

После ухода Артура, я приказал всем слугам покинуть гостиную. Сам запер все двери, сел за стол. Я не чувствовал ног, рук, я не чувствовал себя - только бесконечную пустоту. Сейчас мы ее заполним. По-русски.

Я достал бутылку отличного шотландского виски, которое привез с собой из Нью-Йорка, и не стал искать стакан. Открутил пробку и приложился к горлышку. Настоящий, чистый огонь прокатился волной прямо в желудок. Да, это то что нужно… Сжечь огнем эту “вату” внутри.

Я начал спускаться в ад.

Следующие два дня прошли как в тумане, но уже не в ватном, а в алкогольном. Я с утра и весь день. Несколько раз приходил Джозайя, пытался меня уговорить прекратить. Но бестолку. Бар в поместье был большой и я сразу забрал ключ от него. Я пил, пока не проваливался в тяжелый, короткий сон, где меня настигали глаза Марго — не упрекающие, а просто грустные.

Я искал боль, чтобы заглушить вину. Я надеялся, что алкоголь убьет меня или хотя бы включить мозг. Но он не хотел выключаться. Он, даже в пьяном состоянии, продолжал перебирать факты, просчитывать сценарии: "Если бы я не уехал", "Если бы я знал о проблеме заранее", "Если бы была отработана операция кесарева сечения”. Она вообще уже открыта? Надо выяснить… Мой разум стал моим палачом.

Иногда я чувствовал необходимость двигаться. Я шел шатаясь в конюшню, седлал Звездочку — мою верную, любимую кобылу. Та встречала меня недовольным ржанием. Но ей было не привыкать возить пьяных ковбоев.

— Поехали, старая подруга, — шептал я, едва держась в седле.

Я скакал пьяным по окрестностям, по полям и лесам, не разбирая дороги. Я гнал ее галопом, пока не начинало темнеть, пока ветер не выбивал слезы из глаз, пока легкие не горели от холодного воздуха. Я падал в грязь, вставал, снова садился и снова гнал. Я хотел, чтобы она меня сбросила, чтобы я сломал себе шею. Но Звездочка, чуя мое состояние, не сбрасывала, а слушалась меня, везла, а потом послушно возвращалась в поместье.

Я грязный и мокрый, садился за стол и снова пил. Марго была передо мной: ее смех, ее невероятно мягкие руки… Я не спас ее. Может я и правда, убийца? И я не мог убежать от этого.

***Из этого липкого, зловонного ада меня вырвал Сэмюэл Хадсон.

Однажды утром я проснулся на диване в кабинете. Во рту было сухо, как в пустыне, голова раскалывалась. Я потянулся за бутылкой, но она была пуста.

В дверь постучали.

— Войдите! — прохрипел я, едва узнав свой голос.

Вошел Хадсон, а за ним, к моему полному изумлению, — Сара с Джоном на руках. Сын. Я совсем забыл о нем. Виски выжгло все из моего разума, кроме вины.

— Я не мог больше смотреть на это, Итон, — Хадсон поставил саквояж на пол. — Вы пропадаете. А ребенок… ребенок должен жить. Итон, посмотри на него.

Он подошел и осторожно, почтительно взял Джона у Сары. Мальчик, завернутый в тонкую шерстяную шаль, выглядел немного лучше. Он открыл глаза. Голубые, мои голубые глаза. Ребенок заплакал, его отдали обратно кормилице.

— Сара готова жить в поместье, — сказал Хадсон. — Итон, вы отец. Джон последнее, что осталось от Маргарет.

Ледяной ком вины и отчаяния начал таять, уступая место… обязанности. Долгу. Это было то, что я понимал, то, что всегда заставляло меня двигаться.

— Потом Маргарет надо похоронить - патологоанатом закончил свою работу, вот его заключение.

Хадсон подал мне бумаги. Я бросил их на стол, туда, где лежали телеграммы соболезнования. К удивлению, слова сочувствия прислали не только американские толстосумы, точнее их секратари, что читали некрологи в газетах, но и жители Доусона. Телеграмма от них была подписана старостой Иваном, точнее уже мэром. Скорее всего, он узнал новости от Финнегана.

Я встал. Голова закружилась, но я удержался.

— Спасибо, Сэмюэл, — я выговорил это с трудом.

— Сара, — я посмотрел на кормилицу, которая с беспокойством смотрела на меня. — Тебе здесь рады. Твоя комната будет рядом с детской. Тебе предоставят все, что нужно. И тебе, и твоему собственном ребенку, если он еще нуждается в твоем уходе. Я выделю ежемесячное содержание.

Хадсон уехал, пообещав прислать через пару дней детского врача осмотреть Джона. Я остался с сыном и Сарой. Деваться было некуда - долг выше горя. Принял душ, сбрил щетину, надел чистую рубашку.

***

Похороны прошли тихо, без шумихи. Артур так и не появился, зато было полно горожан, которые пришли проститься с Марго. Могильный камень установили быстро, уже через неделю.

Белый мрамор, простая, строгая надпись: МАРГАРЕТ УАЙТ. 1874–1898. ЖЕНА И МАТЬ. Никаких громких слов, никаких стихов.

В один из визитов на кладбище, я встал на колени перед могилой. Было прохладно, пахло свежей, сырой землей. Я положил на плиту букет полевых цветов, которые нашел у стены поместья. Она их любила.

— Марго, — я положил ладони на холодный камень. — Прости меня.

Слезы, которых не было, когда мне сообщили о ее смерти, полились сейчас, горячие и жгучие.

— Я не должен был оставлять тебя одну. Ни на секунду. Я думал, что могу купить безопасность, купить лучшее, перехитрить этот век… Но я просчитался. Я забыл о самом главном. О тебе.

Я сидел на земле, прислонившись к мрамору. Смерть жены в прошлой жизни, смерть Марго в этой… Я не извлек урока. Я думал, что могу контролировать судьбу.

— Я позабочусь о Джоне, Марго. Я обещаю тебе. Он вырастет сильным, умным, и никогда не узнает нужды. Я сделаю все, чтобы ему не пришлось бороться с этим миром так, как пришлось мне. Он будет в безопасности. Я никогда не совершу эту ошибку снова.

Я поднялся, вытер рукавом слезы. В этот момент, когда я стоял, готовый обернуться и уйти, чтобы начать свою новую жизнь, это случилось.

Прямо на верхний угол могильной плиты опустилась крошечная, рыжая зарянка.

Она сидела спокойно, словно статуэтка, и смотрела на меня своими черными, блестящими глазками. Затем она, словно выполняя команду, склонила голову, посмотрела на надпись на камне, а потом, громко, выдала трель – раздался чистый, радостный звук, словно крошечный колокольчик.

Я замер. Это был знак!

Жизнь продолжается.





Глава 5


Я сидел в кабинете, вдыхая весенний воздух, смешанный с запахом угля в камине. Прошло уже больше недели с похорон Марго, но я никак не мог заставить себя покинуть это убежище. Чувствовал себя, как монах-отшельник, который добровольно замуровал себя в пещере.

Я пил меньше, но “вата” внутри никуда не делась, она просто стала более тонкой. Периодически из-за нее что-то прорывалось. Из этой свинцовой депрессии меня вырвало не раскаяние, не воля, а три совершенно разных, но одинаково настойчивого человека.

Первым был, конечно, Джон.

Мой сын оказался ребенком тревожным. Он не просто спал и ел, как я ожидал от младенца. Он требовал постоянного контроля, постоянного присутствия. У Сары, слава богу, молока было вдосталь - хватало на двух пацанов, включая собственного, более спокойного. Джон же почти постоянно плакал. Не от голода, не от боли, а просто так. Громко, требовательно, пронзительно. Это был не просто плач — это был чистый, первобытный звук жизни, который пробивал мою глухую броню. Его крик стал моим будильником, моим наказанием.

Вторым фактором, который придал мне “пинка”, был мистер Дэвис. Управляющий прибыл в Портленд, едва узнав о трагедии. Он ворвался в дом, с красными от слез глазами, растрепанной прической.

— Итон! Мой дорогой друг! — он обнял меня, и я почувствовал, как он плачет

Я был удивлен. Дэвис, обычно такой сухой, такой расчетливый, он выглядел так, словно сам только что пережил потерю.

— Прошу прощения, друг мой, — его голос срывался, директор достал платок, утерся — Что не попал на похороны. Поезд шел трое суток! Поломки. Марго... она была такая светлая. Это невыносимо.

Я лишь кивнул.

— Все в порядке. Не стоит...

— Стоит, Итон, стоит! Я обязан помочь.

Директор привез с собой целую команду. Секретари, юристы… Естественно, встал вопрос о наследстве.

— Знаю о вашей ситуации, я уже разыскал Артура в городе. Он остановился в частном пансионе, и, честно говоря, он в ужасном состоянии — Дэвис вздохнул. — Он обвиняет тебя в пренебрежении сестрой. Да и насчет ссоры с Элеонорой… Боюсь вы нажили себе врагов и раздел имущества по наследству будет осложнен судами.

— Меня это не волнует, Дэвис. Я отдам ему всё, что он захочет.

— Нет, Итон. Так нельзя. Вы — супруг. По всем законам штата - вы наследник первой очереди. Суд, разумеется, выделит имущество родному брату, но доли пока не ясны.

Я нахмурился, мне было плевать на цифры. Но Дэвис, как истинный финансист, не мог говорить о таких вещах без страсти.

— Корбетты владели долей в грузовом порту Портленда, а это самый быстрорастущий порт на Северо-Западе. У них были крупные активы на верфях и, что самое важное, в железных дорогах. Плюс поместье, вклады в банках и ценные бумаги у брокеров. Фондовая биржа сейчас хорошо выросла, акции подорожали. Доля Марго в “Новом Орегоне”. Итон, это тянет миллионов на пятнадцать.

Мне было все равно. Я уже был невероятно богат, но сейчас я был невероятно несчастен. Какая разница, сколько у меня нулей на счету, если я не смог купить жизнь любимого человека?

— Мне нужно, чтобы вы подписали доверенность, Итон. На полную процедуру вступления в наследство. Я запущу процесс, а уже потом мы сможем договориться с Артуром о доле. Справедливой доле. Деньги часто лечат ненависть.

Я взял в руки золотое перо. Оно было холодным и тяжелым. Я машинально поставил автограф на кипе бумаг. Моя жизнь превратилась в бухгалтерскую книгу, где я только ставил подписи, соглашаясь на увеличение состояния, которое мне было совершенно не нужно. Главное, чтобы Дэвис уладил конфликт с Артуром. На Элеонору мне было плевать - пускать обратно эту приживалку в поместье я не собирался.

***

Был еще один человек, который отвлек меня от горя. Он явился с грохотом, смехом и запахом дорогого французского конъяка.

— Уайт! Ты тут что, в монахи подался?!

Это был Олаф. И рядом с ним — Джордж Кармак.

Мои старые друзья, старатели, с которыми мы когда-то вместе мерзли на Клондайке, теперь были одеты так, как будто только что ограбили магазин в Сан-Франциско. Олаф, с его вечно неухоженными волосами, теперь носил идеально сшитый тройку, шляпу-котелок, а на его толстых пальцах блестели перстни с камнями, которые могли бы прокормить целую деревню. Кармак выглядел более сдержанно, но его жилет был расшит золотом, а из кармана торчала цепочка от часов, напоминающая корабельный якорь.

— Мы в городе! Из Доусона! — заорал Олаф, обнимая меня так, что у меня хрустнуло в ребрах. — Узнали про Марго... Мои соболезнования, друг. Ужасная потеря. Но нельзя же так киснуть! Пойдем, помянем ее как следует! Все там будем…

Норвежец кивком показал где именно. Конечно, на небе, где же еще…

Они буквально выволокли меня из дома, несмотря на мои слабые протесты. За ними, как хвост кометы, тянулся совершенно невероятный цирк - две, явно слишком молодые для такого общества, дамы в ярких платьях, какой-то карлик в костюме эльфа, который, кажется, был их личным тамадой, и, что совершенно поразительно, миниатюрный пони в попоне с золотой бахромой, которого Кармак умудрялся держать на поводке. На животном переодически ехал пьяный в дымину карлик.

— Не смотрите так, Итон! — расхохотался Кармак, отсалютовав мне шляпой. — Это наш талисман! Мы его купили в Сиэтле. Зовут Золотое Копытце!

Мы пошли по барам Портленда. Я, мрачный, в черном костюме, и рядом со мной — два пьяных, сорящих деньгами короля Клондайка и их невообразимая свита. Мы пили виски, сходили на канкан, посмотрели на полуголых танцовщиц в неглиже. Друзья пили за Марго, за ее светлую душу, и в их пьяных, но искренних тостах было больше жизни, чем во всех соболезнованиях, которые я выслушал за последние дни.

— На Юконе тебя помнят, Итон! — Олаф ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть карлика-эльфа. Мы сидели в каком-то шумном, пропахшем пивом заведении, где музыканты играли развязные мелодии. — Клянусь своей бородой! В Доусоне по подписке собрали деньги на памятник тебе! Настоящий! Из меди.

— Памятник? За что? — Я недоуменно поднял бровь.

— Как за что?! А кто первый нашел золото Юкона?

— Ну вот он - кивнул я на Кармака - Забыл про Небесное озеро?

— Нет, все знают, что ты!

— Мы стали богаты, Итон! Очень богаты! — Кармак обхватил меня за плечи. — Твоя идея с прогревать кострами землю оказалась отличной.

— Да не моя она! До меня прогревали уже.

Опять бестолку. Похоже Итон Уайт - шериф Юкона - начал уже жить своей жизнь в Доусоне.

Старатели пили, смеялись, обсуждали, что приобретут яхту, потом купят особняк и до кучи целую улицу в Сан-Франциско. Я слушал их, и эти истории о безумном, диком Юконе, о золоте, о человеческой жадности и удаче, медленно, но верно отвлекали меня от моего собственного ада. Как-будто вернулся в прошлое.

— А ты знаешь, Итон, какую штуку учудили старатели с Гуггенхаймами? — Олаф понизил голос, но все равно говорил слишком громко.

— Гуггенхаймы в убытках, — покивал я, — у них дела на Юконе идут скверно. Слишком жадные.

— О, да! И вот слушай, как они сами себя перехитрили.

Олаф наклонился ко мне, от него пахло ромом так, что подожги - выдаст струю пламени.

— У них на одном из их приисков, разгорелась ссора между управляющим и наемными старателями. Управляющий — самодур, молодой, только прислали из Нью-Йорка, ему хотелось показать свою власть. Он решил, что парни воруют добытое золото, а ты же знаешь, как это бывает. Самородки прячут во рту, в одежде…

— Знаю, — кивнул я. У меня самого были такие проблемы в первые месяцы.

— И вот этот управляющий, вместо того чтобы просто усилить охрану, завести стукачей или работать через профсоюзы, придумал им унижение: он приказал их раздевать в конце рабочего дня! Полностью! Когда они шли из прииска в город, на самом морозе! Раздеваться нужно было почти на улице.

Кармак покачал головой, сплюнул на пол:

— Доусон, если забыл, это не Портленд. Зимой мороз такой, что железо лопается. Парни просили его делать это хотя бы в здании рядом с прииском. Но нет, ему хотелось унизить их, показать свою власть!

Олаф крикнул карлику, чтобы тот начал петь старательскую песню. Кинул денег музыкантам на мини-сцене. Те бросились подбирать купюры.

— Тогда у старателей и возник сговор! Они договорились, что будут глотать золото. Мелкие самородки. Всё, что возможно проглотить.

Я обалдел. Быстро Гуггенхаймы превратили Доусон в корпоративный ад.

— И они глотали, Итон! Каждый день! А чтобы потом это добро не потерять, они договорились ходить в туалет на одно и то же «очко» на прииске.

Кармак начал смеяться, я тоже.

— Прошло время, — продолжил Кармак, — прииск этот оказался не таким богатым, как они ожидали, был выработан, и Гуггенхаймы его закрыли. Работы были свернуты, все ушли.

— И тут, Итон, самое интересное! — Олаф хлопнул меня по плечу. — Весна, туалет оттаял. Старатели, дождались, пока всё утихло и вернулись туда. Они спокойно попали на участок, промыли это отхожее место, аккуратно собрали всё самородки. Отмыли золото и ссыпали его в бутылку из-под шампанского.

Кармак закончил за него, его голос был полон триумфа.

— И оказалось там, Итон, пятнадцать фунтов, представляешь?

Я быстро прикинул. Это было где-то двести пятьдесят унций. Больше пяти тысяч долларов лишились Гуггенхаймы из-за плохого управляющего. Вроде бы и немного, но сколько у них таких “проблемных” приисков? Потери могут достигать десятки тысяч долларов.

Карлик тем временем кончил петь, начал строить рожи соседней компании. Это были моряки и они были подвыпившие. Началась ссора. Не долго думая, один из них ударил бутылкой карлика по голове и тут же получил кулаком в лицо от подскачившего на ноги Олафа. Началась свалка, я приложил пивной кружкой одного, пнул ногой другого. Драка! Вот что мне было нужно, чтобы выкинуть из головы “вату”. Раззудись плечо, размахнись рука.

Очень быстро в свалку оказались вовлечены почти все посетители пивной, сначала разбили одно окно, потом второе. Бармен спрятался за стойкой и начал свистеть в свисток.

— Валим! - я схватил Олафа за шкирку, махнул рукой Кармаку. Сейчас появятся фараоны, загребут всех в кутузку. Оттуда, меня вытащит начальник полиции - благо мы знакомы, но информация о кутеже наверняка уйдет в газеты. Оно мне надо?

Старатели не стали упираться, выбежали вместе со мной на улицу, я потянул юконцев на набережную. Там мы умылись в реке, привели себя в порядок.

— А где карлик? - поинтересовался Кармак - Девки тоже куда-то делись.

— И твоя пони! - поддел друга Олаф

— Я между прочим, за нее двести долларов отдал!

— Олаф, Джордж, послушайте меня. Я рад, что вы богаты. Но добытое вами золото не должно уйти в карликов, шлюхам… Вы должны его сохранить. Хотя бы своим детям и внукам. Вы меня знаете, и про банк Новый Орегон тоже слышали - его отделение есть в Доусоне. Давайте я вам открою депозиты, хотя бы не пропьете и не промотаете все деньги.

Старатели посмотрели друг на друга. Их пьяное веселье сменилось легкой растерянностью. Банковскими услугами они пользоваться не привыкли. Просто нет такой культуры.

— Ты прав, Итон, — Кармак взъерошил свои волосы. — Мы сорим, как проклятые! За неделю спустили тысяч восемь уже. Надо что-то делать.

— Обещаю лучшие проценты и, главное, безопасность ваших инвестиций. Итон Уайт не обманывает своих друзей.

Олаф схватил меня за руку. — Договорились! Мы тебе доверяем больше, чем себе!

***

На следующий день, несмотря на дикое похмелье и невыносимый звон в ушах, я отправился в банк проконтролировать все лично. Олаф и Кармак не стали долго раздумывать и к ланчу Новый Орегон увеличил свой капитал на миллион долларов - каждый из старателей внес по пятьсот тысяч на депозиты. В год это будет им давать около семидесяти тысяч чистыми - сейчас ставка около пятнадцати процентов.

Там же в банке меня снова отловил директор.

— Итон, встреча с ассоциацией автопроизводителей и с мистером Селденом согласована. На 5 мая в Нью-Йорке. Я понимаю, что за бензиновыми машинами будущее, но зачем нам малоизвестный инженер Форд? Наши сотрудники, конечно, его разыскали в Детройте, оплатили визит в Нью-Йорк. Но таких инженеров…

— Он мне нужен из-за его деловых качеств. Плюс он займется вот этим - я подвинул Дэвису стопку бумаг, на которой я пару последних бессонных ночей попробовал просто описать принцип непрерывного конвейера, а также зарисовать его. Тележку с рамой автомобиля тащат тросы и лебедка по специальным рельсам. Один сотрудник - одна стандартная операция. Сборочный конвейер делится на участки, посты, где последовательно выполняется сборка деталей в более крупные узлы.

Дэвис полистал бумаги, в удивлении на меня посмотрел:

— Но… откуда?? Так никто не делает.

— Увидел на скотобойне в Джексон-Хоуле, как туши быков, подвешенный за крюки, едут по направляющим на потолке и каждый работник специализируется только на одной стандартной операции. В результате делает ее быстро и качественно.

— Поразительно. Можно взять любого парня с улицы…

— Научить его прикручивать всего одну гайку за день стажировки.

— И платить минимальный оклад!

Я с усмешкой посмотрел на Дэвиса - вот он истинный капитализм!

— Патентную заявку на автомобильный конвейер надо подать в ближайшее время. Чтобы у нас были хорошие карты на руках при переговорах с ассоциацией и Сэлдэном.

— Все сделаю - директор покачал головой - Сейчас же все отправлю Финчу в Нью-Йорк. Но удержать в секрете принцип конвейера… Думаю, долго не получится.

— Этого и не требуется. Главное первым запустить конвейер и массовое производство машин. Дальше на нас будет работать эффект масштаба.

«The Winner Takes It All» — «Победитель получает всё» - пропел я про себя первые слова знаменитой песни Абба.

— И вот что еще… Автомобилизация Шатов повлечет за собой бурный рост нефтяной промышленности. Я хочу заработать на этом.

— Купить акции нефтяных компаний?

— И это тоже. Но главное… Джон Рокфеллер вышел на пенсию, Станадрт Ойл управляет его старший сын. Договоритесь о встрече.

— Вы хотите войти в этот бизнес?? Очень опасная идея. В нефтяном бизнесе звериные нравы…

— Я знаю об этом. Предложим им совместную компанию в несколько другой сфере. Сейчас у них в переработке главное направление - топочные мазуты для флота. Бензином они занимаются мало. Создадим перерабатывающий завод и сеть заправок для автомобилей. Чую, за этим будущее.

— Надо ехать в Нью-Йорк.

— Надо

Внезапно за приоткрытым окном раздался сильным шум. Топот, какие-то невнятные выкрики и даже музыка. Я выглянул наружу - по центральной улице Портленда перла большая толпа народа с оркестром впереди и звездно-полосатыми флагами САСШ. Да что происходит то?!



скачано с сайта knigomania.org





