скачано с сайта knigomania.org





Содержание



Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29





Глава 1




Признаюсь, сначала я о тебе невысокого мнения. Мне казалось, что ты настолько самонадеян, что мог бы пристыдить самого Дьявола. Как же я ошибалась! К



Кейт



Он снова за своё.

Я хмуро смотрю через узкую, вымощенную булыжником улицу на витрину Блэквуд Букс, книжного магазина прямо напротив моего. Сегодня его владелец – невыносимо именитый Себастиан Блэквуд – явно решил сделать грандиозную рекламу последнему лауреату Букеровской премии. У него выставлены целые стопки этой книги, сопровождаемые увеличенными и заламинированными отрывками восторженных рецензий, а всё это украшено огромными красными буквами, возвещающими: «Победитель Букеровской премии».

Разумеется, после слов нет ни одного восклицательного знака. Как будто он нарочно подчёркивает, что кричать не требуется. Хотя его витрина буквально вопит: «Букеровский лауреат! Намного лучше остальных книг! Особенно тех, что продаются через дорогу!»

Может, я и накручиваю себя, но я уверена – он делает это назло мне. И, что самое важное, у меня есть все основания так думать.

Прошло уже шесть месяцев с тех пор, как я переехала в Уичтри – самый живописный английский городок, окружённый с одной стороны рекой, а с другой – лесами. Четыре месяца назад я открыла Портабл Мэджик (да, название взято из цитаты великого Стивена Кинга о книгах как «уникальной переносной магии»). И за всё это время Себастиан Блэквуд ни разу не заговорил со мной по собственной воле. Казалось бы, раз уж он владеет единственным другим книжным магазином в этом городе, он должен был бы обрадоваться появлению ещё одного книжного человека. Но нет. Видимо, нет.

Я пыталась представиться ещё до открытия, потому что хотела поступить правильно. Хотела сказать: привет, да, я открываю книжный прямо напротив твоего, и, возможно, ты видишь во мне конкуренцию, но я не враг. Я понимаю, что Уичтри – городок маленький, но люди читают разное, так что места на двоих нам хватит. Мы ориентируемся на разные рынки, и твои покупатели – это не мои покупатели и так далее, и так далее…

Но он не захотел даже слушать. Каждый раз, когда я заходила в его магазин, он неизменно был «очень занят» – то с клиентами (это справедливо), то «разбирал товар» (если считать «сосредоточенно копаться в компьютере» разбором товара).

Каждый. Чёртов. Раз.

Я не сдавалась, потому что не хотела начинать знакомство с вражды. Даже записки с приветствиями подсовывала под его дверь. Но он игнорировал и их. В конце концов, я махнула рукой.

Думаю, всё дело в конкуренции, и его бесит моё присутствие. В общем-то, я его понимаю. Но, чёрт возьми, он мог бы хотя бы поговорить со мной, вместо того чтобы просто игнорировать или пассивно-агрессивно демонстрировать своё превосходство через витрину.

Отворачиваясь от его витрины с этой бессмысленной книжной показухой, я бросаю взгляд на свою. Вчера целый день потратила на то, чтобы красиво разложить подборку романтических книг, коробки с шоколадом (коробки, не шоколад – шоколад я съела), чашки с ненастоящим чаем, подушки, пледы и яркую, жизнерадостную вывеску: «Позволь себе немного удовольствия!»

Да, с восклицательным знаком. Чтобы выглядело задорно.

Я вообще люблю оформлять витрины. Планировать, расставлять – это для меня что-то вроде медитации. Вчера я была довольна результатом, но теперь хмурюсь и начинаю сомневаться.

Может, не стоило добавлять этот восклицательный знак? Может, теперь витрина выглядит дешёвой и вульгарной?

Я злобно бурчу себе под нос. Вот уж до чего обидно – даже думать об этом, и всё из-за этого заносчивого парня и его «я-лучше-тебя» витрины напротив.

Чёртов Блэквуд сделал то же самое на прошлой неделе, когда я оформила витрину в стиле уютных детективов – он немедленно ответил целой подборкой серьёзной документальной литературы о преступности и очень многозначительным плакатом: «НАСТОЯЩАЯ преступность». Как будто заглавные буквы намекают, что уютные детективы – это не «настоящее» чтение, потому что там всё выдумано и обычно есть какое-нибудь животное. А неделей раньше, когда я с любовью оформила стенд с графическими романами, он превратил свою витрину в алтарь классической литературы с надписью «Книги, которые должен прочитать каждый».

И слово «Книги» было подчёркнуто.

Я не должна воспринимать это лично. Но когда тебя откровенно игнорируют, хотя ты просто пытаешься быть вежливой, это обидно. Тем более что я вовсе не его конкурентка. Его магазин – это высокопарная литература, редкие издания, интеллектуальная снобская среда. А у меня – книги для отдыха: триллеры, романтика, фэнтези, научная фантастика, уютные детективы. Немного нон-фикшена, семейные кулинарные книги, биографии спортсменов, путеводители и альбомы по дизайну.

У меня всё получится. Всё будет хорошо.

Хорошие мысли, только хорошие мысли.

Я приехала в Уичтри, чтобы снова найти радость в жизни – после смерти мамы и четырёх лет в ужасных отношениях. И злость – это последнее, чего я хочу.

Я хочу быть счастливой. Я хочу просыпаться с радостью и любить каждый день, потому что теперь я живу своей мечтой.

Но, поворачиваясь от витрины, я машинально снова смотрю через улицу – и, конечно, делаю это в самый неподходящий момент.

Себастиан Блэквуд как раз наклоняется, чтобы аккуратно положить ещё один экземпляр романа на и без того шаткую башню. И что-то в воздухе заставляет его резко поднять голову.

Наши взгляды встречаются.

И, честно говоря, со всем этим, а «всем этим» я имею в виду его, было бы гораздо проще справляться, если бы не одно обстоятельство: Себастиан Блэквуд, сноб высшей категории, чертовски привлекателен. По-настоящему, неоспоримо и до безумия раздражающе хорош собой.

Он высокий, а у меня, что скрывать, всегда была слабость к высоким мужчинам. Чёрные волосы острижены беспощадно коротко. Лицо резкое, хищное, а глаза… самые синие глаза, как у Пола Ньюмана. Обычно, когда он смотрит на меня, в них лишь холод и отчуждённость. Но иногда… Иногда мне кажется, что в них мелькают искры. Хотя почему — неясно. Ведь он явно недолюбливает меня так же, как и я его.

Впрочем, какая разница? Это не то, что мне нужно, так что я стараюсь игнорировать эти искры. И не думать о его сине-голубых, как у Пола Ньюмана, глазах.

Но, несмотря на улицу между нами, сейчас я вижу их отчётливо, потому что его взгляд встречается с моим. И, по какой-то необъяснимой причине, мне становится жарко.

Я краснею. Что за чёрт?

Обычно я бы с удовольствием ввязалась в затяжную битву взглядов, но с горящим лицом играть в гляделки с ним — увольте. Поэтому я медленно, демонстративно отворачиваюсь и не торопясь ухожу вглубь своего магазина.

Чёртов Блэквуд.

После того как мой бойфренд Джаспер, четыре года отношений, между прочим, оказался манипулятивным нарциссом, я дала себе зарок полностью отказаться от мужчин. И за шесть месяцев, что я живу в Уичтри, я в своём решении не поколебалась.

Я не скучаю по ним. По мужчинам.

Главное — это мой магазин. Каждый раз, когда я переступаю порог, вся моя злость, вся печаль, вся боль предательства и утраты растворяются. Вот и сейчас так же. Воздух насыщен тёплым ароматом сандала от свечей, которые я всегда зажигаю в зале. Этот запах проникает в меня, заставляя каждую клеточку расслабиться.

Это работа мечты. Такой она была для меня с самого детства, с тех пор как в семь лет мама впервые привела меня в книжный магазин. Мы жили небогато, мама воспитывала меня одна, и до этого я даже не заходила в такие места. Но в тот день был мой день рождения, и мама сказала, что я могу выбрать себе любую книгу.

Я была зачарована. Красивые обложки, яркие картинки — дети, отправляющиеся в приключения, драконы, ведьмы, феи. Всё казалось волшебным. Я долго не могла выбрать — мне хотелось взять сразу всё, — но в итоге остановилась на одной книге. Про ведьму и фею. Это была моя первая книга с главами, и я прочитала её в тот же день, взахлёб, от начала до конца, без чьей-либо помощи.

С тех пор я пропала. Книги стали моим убежищем, моим островом счастья. Мама работала на второй работе в пабе по вечерам, часто оставляя меня одну. Но я не скучала. С книгой я никогда не была одинока. Никогда не боялась. С книгой я жила в замке, в дупле дерева, в подводном городе — а не в съёмной квартирке над китайским ресторанчиком, не в захудалом общежитии, не в чужой гостиной у маминых знакомых… Ну, ты понял.

Я давно мечтала о собственном книжном магазине. Но моё детство было слишком нестабильным, и я отчаянно хотела уверенности в завтрашнем дне. Поэтому, став взрослой, я спрятала эту мечту подальше и выбрала «правильный» путь — университет, стабильную работу в издательстве в Лондоне, бойфренда, работающего в финансах.

А потом умерла мама. А мой «принц» оказался жабой. И стабильность испарилась. Как и счастье.

Так что я сбежала.

Я не хотела оставаться в Лондоне. После смерти мамы мне достался её дом в Уичтри — деревне, где она выросла, но которую покинула ещё в юности. Между ней и бабушкой произошёл какой-то разлад (мама так и не объяснила), и она поклялась никогда туда не возвращаться. Свое обещание она сдержала.

Я долго не решалась, что делать с этим домом. Но после разрыва с Джаспером мне отчаянно нужно было уехать подальше. Так что я выбрала Уичтри.

Дом стоял пустым много лет, поэтому его состояние оставляло желать лучшего. Я пыталась найти банк, который согласился бы дать мне кредит, но везде получала отказ. В конце концов, я пересчитала бюджет (исключив расходы на рабочую силу, потому что у меня две руки и я умею держать кисть) и всё-таки выкроила небольшую сумму в местном строительном фонде.

Так что я взялась за ремонт — ну, то есть покрасила стены. А потом оформила первый этаж под книжный магазин.

На подготовку ушло пару месяцев. Но в конце концов я открыла магазин.

Открыть бизнес — особенно книжный магазин, особенно в сложные времена для книжной торговли, особенно в деревне, где уже есть другой книжный магазин — было рискованно. Но я была полна решимости.

И вот, спустя два месяца после открытия, я всё ещё настроена не сдаваться.

Как бы сильно ни мешал мне этот чёртов конкурент напротив.

Я негромко напеваю себе под нос, поправляя стопку триллеров, наслаждаясь тишиной моего маленького книжного царства.

Стены у меня белые, стеллажи белые, чтобы книги на их фоне выглядели ещё ярче. Белые столы с лёгким налётом винтажной потёртости, на которых я раскладываю новинки. А ещё есть небольшой уголок с моими личными рекомендациями, обозначенный красочной вывеской: «Любимые книги Кейт».

В дальнем углу стоит большой диван, покрытый разноцветными пледами, а на полу расстелён уютный ковёр. Это место, где люди могут присесть, пока рассматривают потенциальные покупки. На полках развешаны яркие таблички — некоторые забавные, например: «Книги для счастья, когда грустно!», а некоторые более серьёзные: «Возможно, вам понадобятся салфетки!»

Я хотела, чтобы здесь было ощущение, будто ты дома. Берёшь книгу, находишь уютное местечко, садишься и читаешь, расслабляешься.

Людям это нравится.

Сначала ко мне заходили в основном из любопытства — хотели посмотреть, чем занялась «девушка Джонс», просто заглядывали на разведку. Теперь, когда все уже знают о магазине, поток немного схлынул, но я слышу от посетителей самые приятные слова. Люди рады, что в доме снова кто-то живёт. Некоторые даже говорили, что раньше не заходили в книжные, потому что там не было книг, которые им нравятся, но теперь, когда они нашли Портабл Мэджик, будут приходить каждую неделю.

И они приходят.

Я вожусь с одной из витрин у входа, когда в дверь входит одна из моих постоянных клиенток — миссис Эббот, судья окружного суда в отставке, ей уже за шестьдесят. Несколько лет назад она овдовела и теперь обожает любовные романы — просто жить без них не может.

Я улыбаюсь ей.

— Доброе утро.

— Доброе утро, Кейт! — отвечает она бодро. У неё всегда приподнятое настроение, и каждое её слово звучит так, будто после него обязательно должно стоять восклицание. Определённо моя клиентка. — Мне так нравится твоя витрина сегодня!

— Отлично, — радостно говорю я. — Я её как раз для тебя и оформляла.

— Ну, ты точно продала мне как минимум две из этих книг! — В её карих глазах мелькает лукавый блеск. — Ты же знаешь, я люблю книги погорячее!

О да. Я знаю. И чем жарче, тем лучше.

— Кстати, — говорю я, — те три книги, что ты заказывала, уже пришли. Хочешь забрать их сейчас?

Она кивает, а пока я иду за прилавок, чтобы достать их, она направляется к полке с романами и берёт ещё пару книг. Затем кладёт их на стойку, ожидая, пока я пробью покупку.

— Ты, должно быть, с нетерпением ждёшь фестиваль в следующем месяце, — говорит она, как бы между делом. — Я всегда надеюсь, что там будет поменьше «высокой литературы», но, увы, мои надежды тщетны.

Я хмурюсь.

— Фестиваль? Какой ещё фестиваль?

— Весь мир - страница. Ты же слышала о нём?

По мне проходит разряд тока. Конечно, слышала. В издательстве Джеймс Лок Паблишин я не раз слышала обсуждения этого фестиваля. Он был одним из старейших литературных фестивалей в Англии, существовал с пятидесятых годов и до начала девяностых.

— Да, но я думала, он закрылся много лет назад.

— Так и было, — кивает миссис Эббот. — Но Себастиан решил его возродить.

Она смотрит на меня чуть озадаченно.

— Разве он не говорил с тобой об этом? Я бы так хотела, чтобы там было больше мероприятий для читателей вроде меня.

Я пытаюсь сосредоточиться, честное слово. Но это сложно, потому что в жилах внезапно закипает ярость.

Потому что, нет. Себастиан не говорил со мной об этом. Себастиан вообще никогда со мной не разговаривает.

Итак, подытожим: в деревне будет литературный фестиваль. Фестиваль, который он возрождает. Фестиваль, который состоится уже через месяц, и о котором он намеренно не сказал мне ни слова.

А это определённо было сделано намеренно.

Не может же владелец единственного другого книжного магазина в деревне случайно забыть об этом упомянуть.

Моя улыбка становится такой натянутой, что кажется, будто её можно просто вырезать и наклеить на лицо. Но я держу её.

Миссис Эббот ещё немного болтает, потом расплачивается за книги, я упаковываю их в пакет и жду ровно столько, сколько нужно, чтобы она вышла из магазина.

А потом выхожу сама. Резко захлопываю дверь и приклеиваю на неё записку «Вернусь через десять минут».

Я не из тех, кто любит скандалы. Предпочитаю сглаживать углы. Никогда не провоцирую конфликты. По крайней мере, так было в отношениях с Джаспером.

Но сейчас речь идёт о моей мечте. О моём книжном магазине. И я готова сражаться за него до последнего.

Поэтому, забыв про хорошие мысли, шагаю через улицу в Блэквуд Букс, едва сдерживая ярость.

Этот магазин — просто картина из сказки. Он находится в историческом, фахверковом здании эпохи Тюдоров, а внутри — как в книгах Диккенса: старые деревянные полы, панели на стенах, встроенные книжные шкафы, которые будто стоят здесь веками. Потолки низкие, с массивными деревянными балками, а ковров столько, что ими можно застелить всю Персию.

На втором этаже, куда ведёт древняя лестница, хранится коллекция редких изданий — в специальной климатической комнате.

Честно говоря, магазин великолепен.

Но он никогда не должен узнать, что я ему завидую. А вот о том, что я в ярости, он узнает прямо сейчас.

Он стоит за огромным дубовым антикварным столом, который служит ему за стойку, и смотрит в свой тонкий, чёрный ноутбук. Даже не поднимает голову, когда я вхожу. На нём чёрная рубашка и такие же чёрные брюки. А на кончике его римского носа балансируют самые претенциозные хипстерские очки в истории человечества.

Даже когда я в бешенстве, он всё равно чертовски хорош. Его профиль — как у императора. Я умру, если он когда-нибудь узнает, что я так думаю.

— Эй! Да, — говорю я, останавливаясь перед стойкой. — Нам нужно поговорить.

Он не поднимает головы.

— Я сейчас немного занят, — говорит он, холодно-вежливым тоном.

Голос у него глубокий. И я ненавижу, что я нахожу это сексуальным.

Я игнорирую его занятость.

— Это про фестиваль. Тот самый фестиваль, о котором ты мне не сказал.

— Фестиваль — это литературное мероприятие, — отвечает он, звуча до безобразия высокомерно. Затем соизволяет поднять взгляд от экрана ноутбука, холодно глядя на меня поверх своих безободковых очков. Линзы делают его потрясающе голубые глаза ещё более потрясающими. — Он не имеет к тебе никакого отношения.

Он это сказал. Он реально это сказал. Это… дерзость.

Во мне закипает злость, растекаясь в животе, как кислота, но я не собираюсь опускаться до его уровня. Я выше этого. Я поднимусь над ситуацией, решаю я, и продолжу атаку — вежливо, но агрессивно.

Я пытаюсь улыбнуться, хотя, скорее всего, это больше похоже на хищный оскал.

— Я владелица книжного магазина. Если ты вдруг не знал. А раз уж это книжный фестиваль, то, думаю, он имеет ко мне небольшое отношение.

Его глаза блестят за стеклами очков, и какое-то время он просто смотрит на меня. На мгновение мне даже кажется, что я снова вижу ту самую искру, и сердце делает странный скачок. Потом он медленно поднимает руки и, с предельной аккуратностью, снимает очки, бережно складывает их и кладёт на стойку. Эталон важного человека, снисходительно уделяющего пару минут своего драгоценного времени несчастной идиотке.

— Это не тот фестиваль, — говорит он, как будто объясняет что-то ребёнку. — Как я уже сказал, это литературный фестиваль.

— Книги — это литература, — резко парирую я.

— Не все книги, — терпеливо возражает он.

Да чтоб тебя…

Злость сжимает мне горло, и я на секунду теряю дар речи. С момента открытия магазина я пыталась подружиться с ним, наладить контакт, хоть как-то выйти на общение, но он игнорировал все мои попытки, отмахивался от всех протянутых мной оливковых ветвей. Даже его витрины были пассивно-агрессивными. Он явно считает себя лучше меня. И теперь он намеренно вычеркивает меня из фестиваля, который мог бы быть полезен нам обоим.

— Дай мне причину, — требую я, чувствуя, как вежливость ускользает сквозь пальцы, несмотря на все мои усилия удержать её. — Одну единственную причину, почему ты не сказал мне про этот фестиваль.

— Мне казалось, я уже назвал её.

— Нет, настоящую причину.

— Это и была настоящая причина.

— Нет, не была. — Я сверлю его взглядом. — Ты специально не сказал мне.

Он тяжело выдыхает и сдвигается с места, как будто у него есть дела поважнее, чем этот разговор.

— Зачем мне это делать?

— Потому что ты невыносимый сноб, — выпаливаю я, прежде чем успеваю себя остановить.

Он лишь медленно вытягивает руку и смотрит на массивные часы на запястье.

— Это всё, что ты хотела сказать? У меня тут заказы, которые нужно срочно обработать.

— Значит, ты действительно решил остаться заносчивым ослом? — Я скрещиваю руки на груди. — Я пыталась познакомиться с тобой последние два месяца, но ты меня просто игнорировал.

— Прости, я был очень…

— Да, — перебиваю я. — Ты был очень занят. Я слышала это уже миллион раз. Но мне действительно интересно — почему ты даже не можешь просто поговорить со мной?

На этот раз в его глазах мелькает что-то новое.

— Мы сейчас разговариваем? Или ты пришла, чтобы меня пилить?

— Я бы не пилила тебя, если бы ты меня не игнорировал.

— С чего бы мне тебя игнорировать? — Теперь в его голосе появляется нетерпение.

— Не знаю, ты мне скажи.

Мы злобно сверлим друг друга взглядами, и напряжение в комнате становится почти осязаемым.

Наконец он говорит.

— Я шесть месяцев организовывал этот фестиваль, и он открывается уже в следующем месяце. Уже слишком поздно что-то менять.

В его голосе звучит самодовольство, и мне так и хочется врезать ему. Как же это было бы приятно — по-настоящему разозлиться…

Но нет. Я оставила злость в прошлом. Я оставила стресс, напряжение, боль и чертовых мужчин в Лондоне. Они не последуют за мной сюда. Просто не последуют.

Я делаю глубокий вдох, бесшумно выпускаю воздух и отпускаю напряжение. Затем улыбаюсь ему самой сладкой улыбкой на свете.

— Это ты так думаешь, — говорю я.

А потом с предельной неторопливостью разворачиваюсь и выхожу.

Глава 2



Ты была таким злющим созданием. Настоящей мегерой. Я когда-нибудь говорил тебе, как сильно мне это нравилось? Х.



Себастиан



Мне не нравится Кейт Джонс.

Мне не нравится Кейт Джонс.

Мне не нравится Кейт Джонс.

Мне приходится повторять это три раза, как мантру, чтобы успокоиться, иначе я вылечу за дверь следом за ней, чтобы продолжить спор. А это было бы ужасно глупо.

Я не хочу, чтобы она знала, как сильно злит меня. Не хочу, чтобы она знала, как пробирается мне под кожу. Как невидимая стеклянная заноза, которая впивается всё глубже и глубже, причиняя боль.

Вместо этого я смотрю в окно, наблюдая, как она неторопливо пересекает улицу. Подол её воздушной розовой юбки приподнимается от лёгкого ветерка, открывая бледную полоску бедра.

Она нелепа. Одевается как кукла Барби, а не как владелица книжного магазина. Каждый её жест преувеличен, и с мимикой то же самое — каждое чувство написано у неё на лице крупными буквами, чтобы все видели.

Я не выношу, когда люди такие открытые.

Он мне не нравится.

Поэтому совершенно не понимаю, почему не могу отвести от неё взгляд.

И это мне тоже не нравится.

Она идёт, покачивая бёдрами, направляясь к тому нелепому месту, которое я отказываюсь называть книжным магазином. Её длинные волосы собраны в низкий хвост, спадая на спину пушистым золотистым облаком. На ней крошечные розовые сандалии, идеально подходящие к её розовому платью. Она похожа на сахарную фею — сверкающую, сладкую, лёгкую, воздушную. Без содержания.

А я не хочу иметь дело с женщинами, у которых нет содержания.

Я вообще не хочу иметь дела с женщинами. По крайней мере, не с теми, что живут в деревне. Если мне нужна компания, я ищу её в другом месте.

И всё же я продолжаю смотреть, как ветер поднимает пряди её волос, как она на секунду останавливается, приглаживая их назад. Она знает, что я наблюдаю? Хочет что-то доказать? И если да, то что именно?

Она была права. Я действительно вёл себя как осёл. Она имела полное право назвать меня снобом. Я намеренно её провоцировал. Но мне хотелось сразу дать понять, что я не хочу её в своём фестивале.

А это именно мой фестиваль. Я потратил месяцы, организовывая его в интересах Блэквуд Букс и только Блэквуд Букс. Хотя правильнее сказать, что я его возродил. Изначально фестиваль придумал мой прадед и долгие годы успешно его проводил, пока управление не перешло к деду. Дед не проявлял такого же рвения к магазину, как прадед, и это ударило по фестивалю — он постепенно приходил в упадок. А потом его забрал мой отец… и окончательно угробил.

Та же история и с Блэквуд Букс . Магазин сейчас на грани закрытия именно из-за отца — слишком много долгов, никакого контроля за финансами, слишком мало продаж, слишком большая конкуренция в интернете, слишком мало людей, которые читают. Проблем масса, но я намерен их решить.

Блэквуд Букс был символом деревни больше полувека, и я не позволю, чтобы его закрыл именно я. Отец махнул на всё рукой после смерти матери, но я — нет.

Мисс Джонс останавливается у двери своего абсурдно названного магазинчика и оглядывается через плечо.

Она, без сомнения, видит меня.

Я должен сделать вид, что не смотрю, и отвернуться, будто смущён. Но я не отворачиваюсь. Я человек намеренный. Я хочу, чтобы она знала, что я смотрю. Я хочу, чтобы она поняла — я серьёзен, когда говорю, что не хочу её на своём фестивале, и никаких возражений не приму.

Сегодня мы уже вступили в молчаливую борьбу взглядов. Почему бы не сделать это снова?

Я не хочу её на своём фестивале.

Я не хочу её в своём городе.

Я не хочу её этих милых кокетливых юбок, её бледных бёдер, её спутанных светлых волос, её солнечных дружелюбных улыбок и этих широко распахнутых серых глаз рядом с собой.

Она слишком далеко, чтобы я мог разглядеть, краснеет ли она, но она не отводит взгляд. Она видит меня. И смотрит прямо в ответ.

Я спокойно и без спешки поворачиваюсь, опуская взгляд на открытый ноутбук на стойке, и продолжаю делать вид, что проверяю заказы.

Если бы сейчас зашёл покупатель, он увидел бы лишь книгоиздателя, спокойно работающего за своим ноутбуком, вежливого, профессионального.

Но внутри… внутри я дикарь.

Она упрямая. Я это знаю. Потому что с тех пор, как появилась в Уичтри, она упрямо пыталась меня расположить. Не в романтическом смысле — в деловом. Она хочет, чтобы я смирился с её магазином, с тем, что она забирает часть моего бизнеса. Она хочет, чтобы мы были «друзьями».

Но я не завожу «друзей» — и уж точно не с ней. И хотя наши магазины ориентированы на разных читателей, часть моих клиентов полностью переметнулась к ней. Те, кто раньше заказывал книги у меня, теперь этого не делают. И это проблема, спорить с этим бессмысленно.

Она назвала меня снобом и, без сомнения, считает интеллектуальным пуританином. И хотя я сознательно подыгрывал её ожиданиям, потому что злюсь на неё, ни тем, ни другим я не являюсь. Я верю, что все книги имеют право на существование и у каждого жанра есть своё место. Но она угрожает моему бизнесу — вот почему я зол. Вот почему я организовал этот фестиваль. Мне нужны новые покупатели, и если большинство людей в деревне теперь берут книги у неё, значит, мне нужно выйти за пределы деревни.

Я хочу, чтобы фестиваль Весь мир — страница стал новым эталоном среди литературных фестивалей, таким, каким он был, когда его основал мой прадед. Я хочу, чтобы Уичтри стал новым Хэй-он-Уай. У меня уже были огромные проблемы с типографией из-за постеров, которые должны были быть развешены ещё в прошлом месяце, а теперь в дела лезет мисс Джонс. Я не позволю ей влезть и увести моих потенциальных новых клиентов и заказы. Блэквуд Букс будет единственным поставщиком, и точка.

Книги — это серьёзный бизнес. Они поднимают глубокие вопросы. Они подрывны. Политичны. Религиозны. Они показывают человечество во всей его полноте — в худшем и лучшем виде. И хотя я тоже верю в лёгкое развлекательное чтение, мой магазин не про это.

Я снова бросаю взгляд в окно, не в силах удержаться, и смотрю на Портабл Меджик через дорогу. Оформление её витрины — просто издёвка. Куча любовных романов, кружки с чаем, коробки шоколада, подушки и огромный плакат: «Побалуйте себя временем для себя!»

Восклицательный знак — это оскорбление. Яркие цвета — прямое нападение. И я дурак, что поддаюсь на эту нелепую войну витрин, но ничего не могу с собой поделать. В ответ на весь этот сахар я выставил в окно последний лауреат Букеровской премии — «Бухта в полночь» Джеймса Уайатта. Она втянула меня в эту игру, и я ненавижу это каждой клеткой своего тела.

Мне не стоит позволять ей так на меня действовать, но долги уже растут из-за фестиваля, и я молюсь, чтобы он оказался успешным, потому что банк больше мне не даст кредит.

Нет. Он будет успешным. Я сделаю его чертовски успешным.

Сам Джеймс Уайатт станет его главным гостем — мне удалось заполучить его благодаря коллеге, который управляет любимым книжным магазином его жены. Она замолвила за меня словечко, и в итоге Уайатт не только согласился приехать в Уичтри, но и выступить с чтением и лекцией прямо в Блэквуд Букс. Я также пригласил несколько других писателей, журналистов и поэтов. Билеты расходятся быстро.

Кейт Джонс и её «время для себя!» — гори оно всё синим пламенем.

Остальные в деревне её обожают, считают, что солнце светит прямо из-под её идеального заднего места, но я в это не верю. Она — конкурент, новенькая, а у меня на стороне история Блэквуд Букс. И этого достаточно. Деревня любит свою историю, а Блэквуд Букс — её часть.

Мой прадед, Себастиан Блэквуд, открыл магазин ещё в тридцатых. И я тоже Себастиан Блэквуд, и я не позволю его наследию исчезнуть.

Я пытаюсь сосредоточиться на заказах, но из головы не выходит выражение лица Кейт Джонс, когда она уходила. Она была зла, но в её серых глазах я заметил кое-что ещё — решимость.

Я не доверяю этой решимости. Ни на йоту.

Над дверью звенит колокольчик, и в магазин входит мистер Парсонс. Бывший профессор английской литературы, обожает классику XIX века — особенно Пруста. Я уже пытался привить ему вкус к современным авторам. «Современным» в данном случае означает «после 1950 года». Ему понравились Фолкнер и Рушди, так что теперь я надеюсь, что и Уайатт придётся ему по вкусу.

«Бухта в полночь» — это история, разворачивающаяся в старом пабе в Ирландии в течение одной ночи. Современная классика. Богатая картина жизни в деревне, пропитанная историей, сложными взаимоотношениями и пронзительными размышлениями о человеческом одиночестве — по крайней мере, так написано в Times.

Я его не читал. Мне не нужно читать о деревнях и одиночестве. Я знаю об этом и так. Моё чтение… другое. И я никогда никому не признаюсь, какое именно.

Особенно не мисс Кейт Джонс.

— Блэквуд, — приветствует меня мистер Парсонс.

— Мистер Парсонс, — вежливо отвечаю я. — У меня для вас то самое издание Шекспира. Пришло вчера. «Кориолан».

Высокий, подтянутый, суровый — чем-то напоминает моего прадеда. Именно поэтому я терплю его небольшие капризы. В семьдесят шесть можно себе позволить.

— Отлично, — говорит он, потирая руки, подходя к стойке. — Ждал его с нетерпением.

Я беру Уайатта из стопки рядом и кладу рядом с Шекспиром.

— Вам может понравиться, — замечаю я. — Если вам зашёл Рушди, попробуйте и это.

Он смотрит на книгу с подозрением, и я слегка постукиваю пальцем по наклейке «Лауреат Букеровской премии», красующейся на обложке.

— Она выиграла Букер, — уточняю, если вдруг он не заметил. — И автор приедет в Блэквуд Букс на фестиваль в следующем месяце.

— О, ясно, — говорит мистер Парсонс, беря книгу и бегло её изучая. — Он будет делать чтение?

Мистер Парсонс обожает книжные чтения.

— Да, — отвечаю я. — И ещё будет секция вопросов и ответов.

Мистер Парсонс обожает секции вопросов и ответов.

— Хм. — Он кладёт книгу поверх Шекспира. — Беру. Но если меня не зацепят первые две страницы, я её верну.

Мистер Парсонс также обожает своё правило двух страниц. А вот я — нет. Особенно когда он приносит книги обратно. Но я с ним не спорю, потому что он преданный клиент, а книги, которые он покупает, стоят недёшево.

— Разумеется, — спокойно отвечаю я и пробиваю покупки.

Пока он расплачивается, в магазин заходит Беверли из Уичтри Армс, и после ухода мистера Парсонса мы обсуждаем детали поэтического вечера на фестивале. Этот конкретный ивент продаётся не так хорошо, как мне хотелось бы, хотя мне удалось пригласить Августу Геройн (псевдоним, конечно) с её эпическим романом в стихах «Когда мы были героями» — пересказом Илиады с точки зрения Одиссея… в женском обличье.

Её выступления в Лондоне всегда проходят с аншлагом, так что я надеюсь, что интерес всё же появится. До фестиваля ещё несколько недель.

Когда Беверли уходит, наступают долгие часы дневного затишья. И снова я нахожу себя глядящим в окно, на Портабл Мэджик.

Мисс Джонс добавляет в витрину ещё несколько книг. Яркие обложки с мультяшными человечками. Она аккуратно расставляет их на низком столике рядом с чашкой, блюдцем и чайником.

Перед её витриной собирается группа подростков. Они рассматривают книги, а мисс Джонс улыбается им, затем берёт книги по одной и показывает девочкам. Они смеются, показывают пальцем, кивают.

Я смотрю на них с плохо скрываемым презрением. Какой же это абсурдный спектакль.

И когда девочки в восторге забегают в её магазин, я едва не закипаю.

Она использует свою витрину как стенд в универмаге. Как игрушечный магазин. Она воображает себя неким Гамельнским крысоловом Уичтри, заманивающим детей в свой магазин, откуда они уже не выходят.

А затем, как будто чувствуя мой взгляд, мисс Джонс выпрямляется у витрины и насмешливо отдаёт мне салют.

Мои челюсти сжимаются. Зубы скрипят.

Я поворачиваюсь к своему магазину, пытаясь вернуть привычное хладнокровие.

Это место всегда было моим убежищем, с самого детства. Отец взял управление после смерти деда, и я рос среди этих полок, разбрасывая игрушки по ковру. Здесь я научился читать, узнал о мире из страниц книг. И когда умерла мама, этот магазин стал для меня спасением. Она тоже любила это место, как и мой прадед. И именно ради неё я хочу, чтобы Блэквуд Букс жил дальше.

Он должен жить дальше.

Оставшуюся часть дня я пытаюсь сосредоточиться на бюджете фестиваля, но продолжаю замечать, как в магазин мисс Джонс заходят люди в костюмах.

Сначала я думаю, что это только дети. Но нет. Среди них есть и взрослые.

Придётся с ней поговорить, понимаю я. Придётся раз и навсегда дать понять, что я не позволю ей участвовать в фестивале. Ни напрямую, ни исподтишка.

Когда она только приехала в Уичтри, деревенские сплетни разнеслись мгновенно — и не только потому, что она правнучка первой Кейт Джонс, владевшей чайной, которая теперь стала её книжным магазином. Говорили ещё что-то про расставание, про увольнение в Лондоне. Она работала в какой-то корпорации.

Наверняка амбициозная. В корпоративном мире иначе не выжить — рано или поздно приходится идти по головам. И я ни на секунду не сомневаюсь, что она может попытаться влезть в мой фестиваль. Или сорвать его.

Поэтому, незадолго до закрытия, я выхожу из Блэквуд Букс, пересекаю улицу и направляюсь к Портабл Мэджик.

Я никогда не заходил в этот магазин и никогда не хотел. Бесит, что приходится это делать сейчас, но выбора нет. Она должна понять, что я не допущу, чтобы она украла мой фестиваль.

Я открываю дверь и сразу же оказываюсь в окружении людей, одетых как мультяшные персонажи. Или супергерои. Или герои видеоигр. Или чёрт знает кто ещё.

Мне это не нравится. Совсем.

Все громко разговаривают, невозможно сосредоточиться, и они без разбора передают друг другу комиксы и графические романы. Какой-то ребёнок выхватывает из кобуры игрушечный пистолет и «стреляет» в меня.

Я сурово на него смотрю. Он тут же переключается на друга.

— Мистер Блэквуд, — раздаётся женский голос. — Какой неожиданный визит.

Я поворачиваюсь и вижу мисс Джонс за стойкой.

На ней не её розовая юбка.

Она в серебристом комбинезоне. Обтягивающем. На бёдрах — кобуры с ножами. На поясе — чёрный тактический ремень. Я говорю себе, что это смешно, и не позволяю взгляду опуститься ниже её лица.

Она приподнимает золотистую бровь.

— Что же привело вас наконец-то пересечь порог моего магазина?

— Мне нужно с тобой поговорить, — отвечаю я.

— О? О чём же?

— О фестивале.

Её улыбка становится сладкой, почти приторной.

— Какой фестиваль? О каком ты говоришь? Ах, о том самом, в который ты меня не пригласил?

Я игнорирую творящийся вокруг цирк так же, как и её сарказм, скрещиваю руки на груди и холодно смотрю на неё. Её взгляд на секунду опускается к моей груди — интересно. И совсем не желательно. Определённо нет.

— Ты знаешь, о каком фестивале я говорю, мисс Джонс. «Весь мир — страница». Ты не была приглашена по причине — я хочу, чтобы Блэквуд Букс был единственным поставщиком книг на фестивале. Так что я здесь, чтобы ещё раз напомнить: ни ты, ни твой магазин не должны иметь к нему никакого отношения.

— Отлично, — отвечает она. — Я только что начала планировать свой фестиваль. Он будет проходить одновременно с твоим, но с другими мероприятиями и другими авторами.

Ярость накрывает меня волной — настолько сильной, что я даже не могу сразу заговорить.

— Ты не можешь, — выдавливаю я наконец. — Месяца недостаточно, чтобы организовать целый фестиваль. Даже шести месяцев едва хватило.

Она пожимает плечами.

— Вполне достаточно, если у тебя много жаждущих читателей.

— Нет, — твёрдо говорю я.

— Нет? — Теперь она поднимает обе брови. — Прости, но я что-то пропустила? В Уичтри ввели диктатуру, пока я не смотрела? Или назначили тебя книжной полицией? Кто умер и сделал тебя богом, мистер Блэквуд?

Я сжимаю челюсти так сильно, что они начинают болеть.

— Ты не можешь проводить фестиваль в то же время, что и мой, — выдавливаю я сквозь зубы. — Деревня слишком маленькая.

Она наклоняется вперёд, опираясь на стойку локтями, и смотрит на меня из-под золотистых ресниц.

— Конечно, могу. Как я уже говорила, мы обслуживаем разных читателей. Мир достаточно большой для нас обоих, и деревня — тоже.

Я не хочу признавать, насколько мой магазин пострадал. Да, в этом в основном виноват отец, но мне не нравится, как это отражается на мне, как на владельце. Я хочу, чтобы она перестала отнимать у меня клиентов, но для неё это игра. Война витрин. Интеллектуализм против мейнстрима.

Но для меня это не игра.

Это мой бизнес. Моя жизнь.

К стойке подходит кто-то ещё, и её сладкая улыбка остаётся на мне всего секунду, прежде чем она переключается на клиента — долговязого подростка с окрашенными в синий волосы и какой-то сложной шлейкой на плечах.

Её улыбка становится тёплой. Настоящей.

Он краснеет.

И меня это бесит.

Бесит, что она такая красивая. Бесит, что все её любят. Бесит, что я точно знаю, сколько времени прошло с тех пор, как женщина последний раз улыбалась мне так. Бесит, что, возможно, мне никогда так не улыбались.

Я стою, полыхая злостью, пока она болтает с мальчишкой, смеётся, поддразнивает его, пока он покупает свою стопку манги. Я должен бы уйти. В таком состоянии нельзя разговаривать с людьми. Даже с женщиной, которая мне не нравится.

Но я не ухожу.

Когда парень уходит, она с раздражением смотрит на меня.

— И что именно, мистер Блэквуд, так бесит вас в моём магазине?

— Падающие продажи, — выпаливаю я, прежде чем успеваю сдержаться.

Она моргает, словно это стало для неё шоком.

— Падающие продажи?

— Да, падающие продажи, — рявкаю я. — Что, ты думала, что до открытия твоего миленького магазинчика любителей романтики в Уичтри не существовало? Ты думала, что люди только после твоего чудесного спуска с небес вдруг начали читать триллеры и детективы? — Я сверлю её ледяным взглядом. — Эти читатели всегда были здесь. И раньше они заказывали книги в Блэквуд Букс.

Она снова моргает. Это явно новость для неё.

Постепенно её шок сменяется чем-то другим. Теперь она смотрит на меня так же холодно, как и я на неё.

— Тогда, возможно, вам стоило сделать больше, чтобы их удержать.

Удар.

Маленький ножичек, но он вонзается точно в цель.

Я напрягаюсь.

— У меня неплохой бизнес.

— Нет, неплохой, — соглашается она. — Но он не тёплый. Не гостеприимный. Вы просто принимали своих клиентов как должное. Так что не вините их, если они захотели ходить туда, где на них не смотрят свысока.

Ещё один удар.

— Я не смотрю на кого-то свысока, — говорю я. — Каждый имеет право читать то, что хочет. Но у Блэквуд Букс есть история, и эта история должна восприниматься с честью и уважением.

Её серые глаза вспыхивают, и, как последний клишированный идиот, я вдруг нахожу её ещё красивее, когда она злая.

— Вы хотите сказать, что жанровая литература — это неуважение?

— Нет. — Я разжимаю руки и кладу их на стойку, наклоняясь ближе. — Я говорю, что Блэквуд Букс — это историческое место. Это малый бизнес. А ты и твоя корпоративная ерунда можете его погубить.

Она тоже кладёт руки на стойку и наклоняется ближе, вторгаясь в моё пространство так же, как я в её. Она злая. Но не боится. Её не пугает, что я выше и шире её.

— Корпоративная ерунда? — прищуривается она. — Сейчас вы ещё сравните меня с Амазон и начнёте кричать, что гибель независимых книжных магазинов уже наступила.

— Она наступила, мисс Джонс, — говорю я сквозь стиснутые зубы, смотря прямо в её красивые глаза. — Ближе, чем ты думаешь.

Мы сверлим друг друга взглядами.

И только тогда я замечаю, что её глаза почти кристальные, светлее в центре, с тёмным угольным ободком по краю. Её кожа гладкая, чуть порозовевшая.

Она пахнет сладко.

Её губы чуть приоткрыты, мягкие, полные.

Я хочу вонзить зубы в них.

Я хочу вонзить зубы в неё.

— Эм… — раздаётся за моей спиной подростковый голос. — Может, вам двоим стоит снять комнату?

Я тихо чертыхаюсь, резко отстраняюсь от стойки.

Затем разворачиваюсь и выхожу из этого адского места, не сказав больше ни слова.





Глава 3




Мне действительно не следовало бы говорить тебе такие вещи. Это слишком… смело. К.



Кейт



«Это ближе, чем ты думаешь».

Боже мой. Себастиан Блэквуд — идиот, который несёт невероятную чушь, и я ещё большая дура, раз ведусь на это.

Я громыхаю в крохотной кухне, с шумом складывая посуду в посудомойку и чуть не разбивая несколько стаканов.

Прошло уже пару дней с той сцены в моём книжном магазине, а я до сих пор не могу выкинуть из головы, как он опёрся руками о стойку, наклонился вперёд и вперился в меня своими пронзительными голубыми глазами.

Я была в шоке, что он вообще соизволил переступить порог Портабл Мэджик. Потом разозлилась, когда поняла, что пришёл он только для того, чтобы снова предостеречь меня от его дурацкого фестиваля. А потом меня и вовсе разбирала ярость — ведь я, пусть даже случайно, скользнула взглядом по его великолепной груди, пока он стоял, скрестив руки, и осматривался вокруг с таким видом, будто ничего глупее дня Косплея в жизни не видел.

А ещё я бесилась, когда он навис надо мной и этим ледяным взглядом обвинил меня в том, что из-за меня падают продажи в его магазине, будто я — Джефф Безос.

Какое нахальство. Просто запредельное нахальство.

Меня до чёртиков достало, что мужчины всё время твердят, будто это я во всём виновата, хотя сами вовсе не безгрешны. Джаспер, например, вечно жаловался, что я слишком занята, что у меня нет на него времени. Хотя на самом деле всё было ровно наоборот. Именно я постоянно подстраивалась под его график, потому что это у него-то вечно не было времени.

Но самое раздражающее во всей этой стычке с Себастианом Блэквудом — это то, что мне было его жалко. И ещё хуже то, что мне до сих пор его жалко.

Когда я только переехала сюда, я, конечно, изучила деревню, но главным образом с точки зрения местных заведений и жителей. Историей я не интересовалась. Думала, займусь этим позже — когда обустроюсь в книжном.

Многие хотели рассказать мне про мою прабабушку, первую Кейт Джонс, и про то, какой сильной женщиной была её дочь Роуз, моя бабушка. Но я Роуз не знала. Моя мама, Ребекка, уехала из Уичтри, когда мне было всего три месяца, и больше сюда не возвращалась.

Я даже не подозревала, что история этой деревни — это и есть история моей семьи. Мама никогда о ней не говорила, а я никогда не спрашивала. Казалось, для неё это была болезненная тема, и я не хотела бередить старые раны. Моей мечтательной, неунывающей, светлой маме и так хватало забот — быть матерью-одиночкой само по себе непросто, зачем ей ещё бороться с прошлым?

Короче говоря, я не думала о том, какое историческое значение имеет Блэквуд Букс. И уж точно не собиралась испытывать угрызения совести за то, что переманиваю его покупателей. Но… всё-таки испытываю.

Я говорила и себе, и ему, что это обычная здоровая конкуренция. Но в тот момент, когда я взглянула в его глаза, в которых пылал огонь, я почувствовала только одно — вину.

До этой сцены он всегда казался мне холодным и отстранённым. Я видела его в лавке на углу, у мясника, в булочной, в кафе, где любят собираться и туристы, и местные, на почте… И он всегда проходил мимо, даже не глядя в мою сторону. Как будто меня вообще не существовало.

Но несколько дней назад он посмотрел прямо на меня, и я увидела в нём этот внутренний огонь. Он не был таким уж холодным, каким казался. Он переживал за свой книжный магазин, и, чёрт бы всё побрал, я понимала его как никто другой. И мне было жаль, что я отнимаю у него клиентов.

Этот человек сводит меня с ума.

С тех пор он не менял витрину своего магазина.

Я убрала свою романтическую выкладку, когда пришла новая партия книг о ведьмах, и с огромным удовольствием расставила карты таро, кристаллы, картонного чёрного кота и старомодную метлу из веток. Мне даже удалось выклянчить у местного театрального общества реквизитный котёл.

Я была уверена, что он ответит — выставит на витрину научные книги, может, пару биографий лауреатов Нобелевской премии. Но нет. Единственный лауреат премии в его витрине — это всё тот же роман-победитель Букера, который стоит там уже целую неделю.

И это почему-то меня бесит.

Хотя нет, я знаю, почему.

Я испытывала вину за то, что забрала у него клиентов. А теперь он решил выйти из нашей маленькой игры с витринами, и я вдруг почувствовала… разочарование.

Меня это бесит.

Меня бесит, что я испытываю вину.

Я вернулась сюда, чтобы найти радость, счастье, чтобы думать о хорошем. А Себастиан Блэквуд угрожает моим мечтам и моим надеждам. И это не то, чего я хочу.

Я с грохотом захлопываю посудомойку, поворачиваюсь и обводя взглядом свою крошечную, но уютную квартирку над магазином, думаю о том, какие же мужчины всё-таки мерзкие.

Это просторная жилая зона, совмещённая с кухней, с небольшим коридором, ведущим в маленькую спальню и ещё меньшую ванную. Но мне этого более чем достаточно, и я люблю этот уют.

Я любила и квартиру, в которой жила с Джаспером. Она была просторной, светлой, залитой солнцем. Только вот она была его, и он никогда не позволял мне ничего в ней переделывать — терпеть не мог мой радостный творческий беспорядок.

Чёрт. Не хочу думать о Джаспере. Он не заслуживает ни одной моей мысли, а я уже слишком много раз вспоминала о нём в последнее время.

Но это неважно. Важно то, что у меня есть собственное здание и собственный бизнес, и никто не сможет у меня их отнять.

Тем более Себастиан Блэквуд.

Фестиваль, который я спешно придумала в тот же день, когда узнала о его мероприятии, — да, это было мелочно, я знаю. И, наверное, он прав: организовать фестиваль за несколько недель — затея авантюрная. Но чёрта с два я не попробую.

У меня уже есть небольшой календарь мероприятий для моего магазина. Клуб любителей любовных романов. Вечера таро. Утренние занятия йогой. Ролевые выходные. Настольные игры по пятницам. Двухнедельные дискуссии по книгам о Джеке Ричере.

Изначально эти события задумывались как способ привлечь клиентов и сделать Портабл Мэджик более известным. Они оказались популярными, и теперь это сыграет мне на руку — я могу попросить людей рассказать своим знакомым, а те расскажут дальше о моём мини-фестивале.

Возможно, он не привлечёт туристов так, как фестиваль Себастиана, но зато у нас будет веселее. Судя по ажиотажу вокруг моего Дня Косплея, людей, которые захотят прийти, хватит.

Кроме того, мои мероприятия будут бесплатными.

Я глубоко выдыхаю, подхожу к дивану, опускаюсь на него и включаю телевизор, бездумно переключая каналы в поисках чего-то, что отвлечёт меня.

Квартира была пустой, когда я сюда переехала, а денег на новую мебель у меня не было. Пришлось брать вещи с рук. Но, хоть большинство предметов и старые, изношенные, они всё равно вполне пригодны.

Мне нравится этот уютный, немного винтажный стиль. Я накрыла старый, изъеденный молью бархатный диван и потёртое кожаное кресло у окна красивыми пледами. На прикроватном столике рядом с диваном поставила лампу с уродливым абажуром, но набросила на него лёгкий шарф, чтобы свет стал мягче и приобрёл тёплый розоватый оттенок. А несколько плетёных ковриков, купленных в магазине рукоделия миссис Беннет рядом с почтой, прикрывают самые страшные пятна на светлом ковре.

Здесь уютно и мило, и я люблю это место.

Но сейчас, когда я смотрю на свою уютную, нарядную комнату и щёлкаю каналы, на которых ничего интересного нет, я ощущаю, как по углам притаилось что-то тёмное. Горе. Оно пришло за мной из Лондона, таится в тенях, и я не хочу впускать его. Не сегодня. Не после того, как Себастиан Блэквуд вывел меня из равновесия.

Мне нужно выйти, побыть среди людей.

В деревне бывает трудно, если ты чужак. Люди здесь достаточно дружелюбны, но очевидно, что я не своя. То, что моя мать родом отсюда, ничего не меняет — я здесь не жила, а значит, для них я посторонняя.

Я всегда планировала разобраться в истории своей семьи, выяснить, почему мама никогда не говорила о родных местах и не хотела, чтобы я тоже о них думала. Узнать о своих корнях.

Я слышала, что Роуз Джонс была сложной женщиной. Но я не пыталась выяснить, в чём именно заключалась её «сложность». Может, боюсь.

Но страх не должен меня останавливать. Он уже окрасил мою жизнь в серые тона в Лондоне, и я поклялась, что больше не позволю ему управлять мной. Значит, пора перестать откладывать изучение истории своей семьи. А заодно и узнать, что представляет собой Блэквуд Букс, действительно ли это тот исторический символ, о котором говорил Себастиан.

А для этого мне нужны люди. А где в деревне быстрее всего можно найти людей? Конечно, в пабе.

Я люблю красивые вещи, и в футболке с джинсами чувствую себя слишком простой. Поэтому переодеваюсь в одно из своих любимых платьев — белое, кружевное, воздушное. Оборачиваю вокруг бёдер широкий пояс и оставляю волосы распущенными. В моём воображении образ получился в духе Стиви Никс. Либо же будто я готовлюсь надеть венок из полевых цветов и прыгать через костёр на Бельтайн в Стоунхендже.

Джаспер предпочитал более сдержанный, корпоративный стиль и не раз давал мне это понять. Но с тех пор, как я покинула Лондон, я не намерена быть ни сдержанной, ни корпоративной.

Схватив пальто и ключи, я спускаюсь вниз и выхожу в вечерние сумерки.

Уичтри Армс стоит прямо в центре деревни, там, где все дороги сходятся на маленькой мощёной площади. Это типичный старый британский паб с низкими балками, закопчённым потолком, огромным камином и массивной дубовой стойкой. В нём полно уютных уголков, а летом, говорят, он переполнен туристами.

Но сегодня, в этот неопределённый период между весной и летом, когда погода не может решить, быть ли ей жаркой или холодной, и выбирает вместо этого дождь и сырость, здесь только местные.

Джерри, владелец мясной лавки, который уже долгое время борется с постройкой огромного супермаркета на окраине города, вовлечён в оживлённый разговор с Молли и Линдси, хозяйками местной пекарни.

Клэр, работающая на почте, ужинает с мужем Джоном, бухгалтером.

Леонард и его дружки из Качественное строительство Len's громко обсуждают что-то за своими пинтами в дальнем углу.

Я замечаю Эйслин, которая недавно взяла под управление местное кафе и теперь пытается внедрить в меню «растительные деликатесы» среди деревенских жителей, которые хотят видеть на своём столе только огромные булочки с кремом и, может быть, ещё сосисочный рулет. Она — единственная подруга, которую я здесь завела, и она замечательная. Но она замужем и у неё маленький ребёнок, а сейчас она сидит за бокалом вина со своим мужем Беном. Я не стану их беспокоить — если у них выдался вечер наедине и они нашли няню, вряд ли им захочется, чтобы я врывалась в их тихий уголок.

Я снова окидываю паб взглядом — и тут вижу его.

В уютном уголке у камина сидит Себастиан Блэквуд, хмуро уткнувшись в книгу.

Он делает всё с мрачной серьёзностью, думаю я, наблюдая за ним. И это обидно. Особенно когда дело касается чтения. Никто не должен читать с таким видом, будто это тяжкая обязанность. Но именно слово «мрачный» первым приходит мне в голову, когда я смотрю на него. Жёсткие линии лица, нахмуренные тёмные брови, плотно сжатые губы.

На нём тёмно-синяя повседневная рубашка и его неизменные чёрные брюки. Он словно окутан ореолом великолепного одиночества, его внешность делает его ещё более отчуждённым. Но, вопреки всей этой мрачности и отстранённости, на кончике его прямого, красивого носа балансируют нелепые маленькие хипстерские очки. Небольшая, но важная деталь. Уязвимость. Намёк на человечность.

И это почему-то трогательно. Странная мысль о человеке, который кажется таким холодным и жёстким.

Хотя… Он не был жёстким, когда наклонился к моей стойке, в глазах бушевал огонь, и он буквально кипел от ярости из-за моего книжного магазина, из-за угрозы его делу. Он защищает его. Это очевидно.

И, возможно, мне стоит признать, что было довольно дерзко открыть свой магазин прямо напротив его. Вероятно, я просто не хотела этого осознавать.

Мне хочется объясниться. Рассказать, почему я так поступила. Сказать, что владеть собственной книжной лавкой — моя мечта. И что единственный способ воплотить её в жизнь — открыть магазин в здании, которое мне оставила мама. Да, я правда думала, что это не скажется на его продажах. Что читатели, как и мы с ним, чётко разграничивают свои интересы. Но…

Я была наивной. Это факт.

Я поворачиваюсь к бару и заказываю у Тома, владельца паба, джин с тоником. А затем, когда напиток готов, снова смотрю в сторону уютного уголка у камина.

И в тот момент, когда я уже начинаю сомневаться, стоит ли его тревожить, ведь он выглядит ужасно мрачно, а я не хочу мешать человеку читать, он вдруг поднимает глаза от книги и встречает мой взгляд.

Его глаза просто невероятные. Этот цвет…

Что-то вспыхивает в них, что-то, что я не успеваю распознать — оно исчезает слишком быстро.

Но уже поздно менять маршрут, садиться за другой столик. Я не хочу, чтобы он подумал, будто я его боюсь. Или смутилась, что он поймал меня на том, что я пялюсь. Или слишком труслива, чтобы подойти и заговорить.

Я выпрямляюсь, беру себя в руки и решительно направляюсь к нему.

С предельной неторопливостью он закладывает в книгу закладку, закрывает её и кладёт на стол. А когда я подхожу ближе, она уже скрыта под меню паба.

И это раздражает до чёртиков. Теперь мне до смерти хочется узнать, что именно он читал и что за выражение появилось у него на лице.

— Да? — спрашивает он своим невероятно низким голосом, умудряясь сделать это единственное слово одновременно скучающим, раздражённым и вызывающим. — Чем могу помочь, мисс Джонс?

Он даже не предлагает мне сесть. Я остаюсь стоять, неловко сжимая бокал. Если бы я всё ещё была той, прежней версией себя, которая жила в Лондоне, я бы улыбнулась извиняюще, приняла его тон как отказ и ушла бы за другой столик.

Но я уже не та.

— «Чёрт с ним», — думаю я и сажусь напротив, ставя свой напиток на стол между нами, словно заявляя о своих намерениях.

— Что вы читаете? — спрашиваю я, как настоящая профессиональная книготорговка.

— Книгу.

— Какую книгу?

— Не ваше дело.

Ну, отлично начали.

— Я хочу поговорить с вами, — говорю я.

Его взгляд скользит по книге, спрятанной под меню.

— Я читаю.

— И что?

— Если бы я хотел поговорить, я бы не читал.

— Но вы отложили книгу.

— Это было из вежливости.

— Вежливость? Вы? Это вообще возможно, мистер Блэквуд?

На этот раз он смотрит не в книгу, а на моё платье.

Взгляд быстрый, почти молниеносный, но я его ловлю. Так же, как замечаю, как его губы сжимаются в жёсткую линию.

Ему нравится? Или не одобряет? А мне вообще есть до этого дело?

— Чего ты хочешь? — требует он с нетерпением, явно мечтая, чтобы я ушла.

Ну разумеется, я решаю устроиться поудобнее.

Этот человек делает из меня упрямую, нахальную стерву, и мне это даже нравится. Особенно после того, как я столько лет уступала Джасперу.

— Я уже сказала, чего хочу, — беру свой джин-тоник и делаю глоток. — Хочу поговорить.

— Зачем?

— Чтобы объяснить, почему мой магазин находится там, где находится, и что я не собиралась намеренно переманивать твоих клиентов.

— Мне не нужно объяснение. И я его не хочу.

— Ну, не повезло. Ты его получишь.

— Меня учили, что согласие — это важно, мисс Джонс. А я не даю согласия на то, чтобы ты сидела за моим столом и мешала мне читать.

— Ты и правда упрямый ублюдок, да?

— Кто бы говорил.

Мы сверлим друг друга взглядами через стол, и вдруг он снова бросает короткий взгляд на моё платье.

И в этот момент я осознаю, что забыла надеть под него кремовый подъюбник, который обычно ношу. И что мои трусики — фиолетовые, а бюстгальтер — красный, так что он их видит.

Сначала мне становится неуютно, но потом я одёргиваю себя. Это не моя проблема, если ему не нравится. Или если он не одобряет. Это всего лишь нижнее бельё. И я больше не одеваюсь для мужчин.

Я крепче сжимаю бокал.

— Я открыла магазин там, потому что унаследовала это здание после смерти матери. У меня был разрыв в отношениях, и я вышла из него без денег, так что выбора у меня особо не было. Я специально не закупала ни одной книги, которая есть у тебя. Вообще ни одного совпадения. Но я правда не знала, что люди в деревне заказывают книги через тебя. Я думала, они делают это в Амазон или где-то ещё.

Он молчит, сверлит меня взглядом поверх своих очков. Этот взгляд слишком пристальный, слишком внимательный, словно он разбирает меня по кусочкам, как часовщик разбирает механизм.

— Всё это очень интересно, — говорит он наконец, так, будто это самая скучная вещь на свете. — Но мне плевать. Факт остаётся фактом: ты увела часть моих постоянных клиентов, и теперь мне нужно их чем-то заменить.

Я делаю ещё один глоток.

— Расскажи мне про Блэквуд Букс

— Зачем?

— Потому что мне интересно. Ты говорил, что это исторически значимый магазин, и его стоит уважать.

Он скрещивает руки на широкой груди, на лице только холодная враждебность.

— Ты хоть какое-то исследование проводила перед тем, как приехать сюда?

Я чувствую, как к щекам приливает жар.

— Конечно.

— Тогда почему ты задаёшь вопросы, на которые уже должна знать ответы?

Я снова тянусь к бокалу, чувствуя, как обжигающий джин проходит по горлу. Его взгляд мне совершенно не нравится. Ясно, что он злится. Судит меня. И если на злость он имеет право, то вот на осуждение — уже нет.

И, пожалуй, стоит отдать ему должное за честность. Честность, которой мне так не хватало в отношениях с Джаспером.

— Я понимаю, что ты зол, — упрямо продолжаю я. — И у тебя есть на это причины. Возможно, я сделала несколько неверных предположений о книжном бизнесе. Но если ты хочешь, чтобы я уважала твой магазин, объясни, за что именно я должна его уважать. Если, конечно, это не государственная тайна.

Он этого явно не любит. Совсем не любит.

Его глаза вспыхивают, губы сжимаются ещё сильнее.

— Я тебе ничего не должен.

И это правда.

Мы никуда не продвинемся, если будем только пикироваться. И я даже не знаю, зачем мне вообще с ним разговаривать. Он холодный. Резкий. Стоит ли оно того?

Я не для того уехала из Лондона, чтобы снова окунуться в споры, негатив, злобу.

Я хочу вернуть радость. Найти что-то хорошее в том, что осталось от моей жизни.

А судя по всему, в споре с этим упрямым мерзавцем я радости не найду.

Так что, пожалуй, не буду тратить на него своё время.

Может, пусть варится в своей ярости один.

Я выдавливаю натянутую улыбку.

— Нет, не должен, — говорю я и беру свой бокал. — Ну что ж, не скажешь, что я не пыталась.

Я поднимаюсь на ноги.

— Спасибо за этот замечательный не-разговор, мистер Блэквуд. Оставлю тебя наедине с твоей книгой.

Глава 4



Конечно, ты можешь рассказать мне всё это. Можешь говорить мне что угодно. Х.



Себастиан



Она уходит, и это хорошо.

Мне точно не нужно, чтобы она сидела за этим столом в этом чертовски соблазнительном платье, сквозь которое я прекрасно всё вижу. Фиолетовые трусики. Красный кружевной бюстгальтер. Такое же кружевное платье.

Мне не хочется говорить о своём магазине. Не хочется слушать её объяснения, почему она «не собиралась» красть моих клиентов. Не хочется слышать никаких её оправданий.

Но с того момента, как она вошла в паб, я не мог сосредоточиться на книге. И знаю, что не смогу, пока она не уйдёт.

Её присутствие покалывает кожу, проникает под неё, царапает изнутри.

И я не понимаю, почему. Потому что она — не то, что мне нужно.

Но она всё равно задевает меня.

С тех пор, как я наклонился к её стойке, уловил её запах, поймал блеск в её глазах, я не могу выбросить её из головы. Именно в тот момент я понял, насколько опасной становится эта игра. И что мне нужно остановиться, пока кто-то из нас не зашёл слишком далеко. Пока всё не рухнуло.

Вот почему, когда она поменяла витрину, я не стал менять свою. Просто оставил её как есть. Игнорировал её взгляды каждый раз, когда она выходила из магазина — будто ждала, что я тоже отвечу.

Я не дал ей этого удовлетворения.

Я выбросил её из головы.

Я думал, что выбросил.

Так что я не знаю, почему сейчас вдруг говорю:

— Подожди.

Я же не хочу рассказывать ей про Блэквуд Букс, верно?

Её волосы рассыпаны по плечам золотыми кудрями. А в этом платье с широким поясом на бёдрах она выглядит так, будто сбежала с Вудсток.

Я хочу зарыться в эти волосы.

Чёрт, какой же я банальный.

Она замирает, сжимая в руке бокал.

Я не хочу, чтобы она садилась обратно. Я не могу сказать ей, что злюсь не только потому, что она рушит мой бизнес. Что её вспыльчивость и её яркие, солнечные улыбки заставляют меня хотеть забрать их себе. Утащить её в постель и не отпускать.

И меня это бесит.

Бесит, что я веду себя, как животное, живущее только инстинктами.

Бесит, как сильно я теряю контроль рядом с ней.

Я ненавижу терять контроль. Я чувствовал то же самое, когда отец сказал мне, что мама серьёзно больна и врачи ничем не могут помочь.

Но мне нужно взять себя в руки. Даже мне самому не нравится моё поведение. Постоянная грубость — не выход. Особенно когда вся деревня уже считает её какой-то спустившейся с небес богиней, раздающей счастье и солнечные лучи всем подряд.

Люди и так считают меня холодным и замкнутым. И я позволяю им так думать, потому что лучше пусть так, чем жалость — мол, бедняжка, рано потерявший мать.

Но если они начнут думать, что я ещё и грубиян, это станет катастрофой для бизнеса.

— Мой прадед открыл магазин, — говорю я. Только часть правды. — Это было в тридцатых. Так что Блэквуд Букс стоит в этой деревне уже больше восьмидесяти лет.

Она хмурится, оценивает, стоит ли оставаться.

И я определённо хочу, чтобы она ушла.

Но она не уходит.

Остаётся сидеть за моим столом, ставит бокал обратно.

— Моя прабабушка жила здесь, — говорит она. — Наверняка они были знакомы.

— Кэтрин Джонс, — отвечаю я. Это общеизвестный факт. — Говорят, она его не любила.

Кейт откидывается назад, в её глазах вспыхивает смешинка.

— Не могу её винить. Если он был таким же, как ты.

Мои мышцы напрягаются. Её насмешка. Её взгляд.

Я игнорирую и то, и другое.

— Так ты Кейт или Кэтрин? — спрашиваю, сам не понимаю, почему это меня волнует.

— Кэтрин, — говорит она. — Но все зовут меня Кейт.

Я замечаю эту иронию. Нас назвали в честь наших враждующих предков.

— Значит, ты совсем ничего не знала о Уичтри ? — беру стакан, делаю большой глоток виски.

Я не верю, что мы сейчас говорим нормально. Не верю, что могу вести с ней беседу, когда внутри меня всё натянуто, как струна.

— Нет. Мама никогда не рассказывала. Я узнала о всём только после её смерти, когда унаследовала магазин. До этого он принадлежал моей бабушке, но она умерла в 2018-м. Так что у мамы он был всего несколько лет. Она ничего с ним не делала. Просто пустовал.

— Да, я помню. Там было всё, что угодно, но ничего не задерживалось надолго.

Мы оба потеряли матерей.

Я чувствую странный укол внутри.

Но отбрасываю его.

— Почему книги? — спрашиваю. И звучит это не как интерес, а как вызов.

— Потому что я всегда любила читать.

Она дарит мне полуулыбку, как будто хочет, чтобы я разделил с ней что-то важное. Но я не знаю, чего именно она от меня ждёт. А улыбаться ей — это опасно. Так что я не улыбаюсь.

— Я мечтала открыть свой книжный магазин, но как-то не сложилось. Вместо этого я работала помощником редактора в издательстве в Лондоне.

Для неё книги — это мечта. Лёгкая, эфемерная, воздушная.

Для меня — нет.

Книги — это часть меня. Они у меня в крови.

Сколько людей воображают себе романтические картины владения книжным магазином — как они будут целыми днями сидеть за стойкой, читать, гладить кота, который уютно свернулся на прилавке, пить чай и улыбаться посетителям, лениво листающим книги. Они не представляют себе рутину: учёт склада, заказы, обновление компьютерных систем, бизнес-планы, налоги, управление долгами. Они не видят, как падают заказы из-за онлайн-магазинов и электронных книг, как теряются читатели — утекают в компьютерные игры, в сериалы, в бесконечный погружение в новостные ленты в телефоне.

Она из таких, я знаю.

Строила воздушные замки. Воображала себе идеальный магазинчик, будто картинку из Инстаграм — или даже хуже, нарисованный нейросетью. Магазин из розового дыма.

Пустая мечта.

— Продажа книг — это не просто красивые полки, — говорю я, зная, что звучит так, как она меня и представляет — высокомерным снобом. И мне плевать. — Это адский труд. Это таблицы, долги и знание своих клиентов лучше, чем они знают себя.

— Я не думала, что это легко, если ты именно это пытаешься сказать.

В её глазах мелькает раздражение. Искры.

— Я унаследовала здание от мамы, но, когда приехала сюда, денег у меня особо не было. Мне пришлось взять кредит, чтобы привести помещение в порядок. Я собиралась дать себе год — посмотреть, получится ли у меня это вытянуть.

А вот это уже интересно.

Так значит, у неё есть срок.

По идее, я должен чувствовать хоть какое-то облегчение — если её бизнес провалится, она уедет.

Но я не чувствую.

Я только сильнее напрягаюсь.

— А потом что? Уедешь из Уичтри?

Она пожимает плечами.

— Не знаю. Я не думала так далеко вперёд. — Её пальцы крепче сжимают бокал. — Но ты бы этого хотел, да?

— Да, — отвечаю честно.

— Почему? Дело во мне или в магазине?

Я не вижу смысла врать.

— В обоих.

Щёки у неё наливаются румянцем.

— Я могу понять, почему тебе не нравится мой магазин, но почему я? Что я тебе сделала?

— Ты существуешь, мисс Джонс, — отвечаю сухо. — И этого достаточно.

Её губы сжимаются, между нами повисает тишина.

— А ты? Почему книги? — бросает она мне мой же вопрос.

— Потому что вариантов не было.

Я слышу, как звучит мой голос — жёстко, бескомпромиссно.

— Это не побочный проект. Это мой бизнес. Моя история. Моё наследие.

Я знаю, что, наверное, несу полную чушь. Что выгляжу напыщенным идиотом. Но я не могу иначе.

Она должна понимать: её магазин угрожает не просто моему делу. Он бьёт по самой сути того, кто я есть.

Я не могу относиться к этому легко. И никогда не буду. После смерти мамы отец хотел, чтобы я стал врачом. Я пытался. Хотел угодить ему. Даже поступил в медицинский. Но когда пришло подтверждение, каждая клетка моего тела восстала. Ему было плевать на книжный. Он пустил его под откос. Для него мечта была — видеть меня врачом. Но моя единственная мечта была в том, чтобы мама была жива. И единственное, что могло хоть как-то приблизить меня к ней, — это сохранить магазин, который она любила больше, чем когда-либо любил его мой отец.

Кейт распахивает глаза, смотрит на меня пристально, слишком пристально. Будто видит меня впервые. Мне это не нравится. Я сказал слишком много. Мне нужно уйти.

Я хватаю стакан, выпиваю остатки виски, уже готов подняться, когда к нашему столу подходит миссис Эббот.

Одна из тех, кто перестал заказывать у меня книги, когда появилась мисс Джонс. Хотя я никогда не позволял себе презрительных комментариев по поводу её литературного вкуса.

Она улыбается нам обоим.

— Ну надо же, два конкурирующих владельца книжных магазинов мирно пьют вместе.

Мисс Джонс отвечает ей своей солнечной улыбкой.

И меня это почему-то раздражает.

— Просто обсуждали фестиваль Себастиана, — говорит она.

— Ах да, — миссис Эббот бросает на меня слегка осуждающий взгляд. — Я как раз думала, знаешь ли ты об этом. Рада, что он наконец-то привлекает тебя к делу.

Ясно. Значит, это она рассказала мисс Джонс о моем фестивале.

Если скажу, что не собираюсь её никуда привлекать, то буду выглядеть последним мерзавцем в глазах женщины, которая и так невысокого мнения о моем книжном магазине. А если соглашусь, что вовлекаю мисс Джонс, то мне действительно придется её вовлечь, а это уничтожит саму идею моего фестиваля.

В любом случае я в ловушке. Буду выглядеть мерзавцем — и, возможно, заслуженно. Но, как всегда, меня это бесит.

И тут мисс Джонс говорит.

— О да, Себастиан был просто чудо как мил. Мы как раз организуем несколько мероприятий. — Её глаза сверкают, как кристаллы на солнце. — Я подумала, можно устроить панельную дискуссию о романах и расширить наш книжный клуб, пригласив гостей. А ещё мне хотелось бы провести вечер уютного детектива, куда все могли бы прийти со своими собаками.

Ад. На. Земле.

Но миссис Эббот улыбается.

— Какая замечательная идея, — говорит она и поворачивается ко мне, всё ещё с улыбкой. — Это прекрасно, Себастиан. Я завтра же куплю билет. Упомяну об этом в чате нашего романтического книжного клуба, Кейт.

— О, пожалуйста, — говорит мисс Джонс.

Миссис Эббот, выглядя крайне довольной, перекидывается с ней ещё парой слов, а потом удаляется к бару.

— Можешь потом меня поблагодарить, — шепчет мисс Джонс, потягивая свой напиток. — В нашем книжном клубе двадцать человек, и все они захотят купить билеты.

— Никакой романтической панели, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. — И уж точно никаких чёртовых собак в моем магазине.

— Они не будут в твоем чёртовом магазине, — говорит она. — Они будут в моем. И романтическая панель тоже. А если ты их не хочешь, то у тебя будет на двадцать билетов меньше, а у меня — на двадцать больше.

Она неисправима. Она невозможна. Мне хочется встать, уйти и больше никогда с ней не разговаривать. Мне хочется протянуть руку через стол, затащить её к себе на колени и целовать, пока она не забудет, как её зовут.

Эти два желания настолько несовместимы, что я просто застываю на месте, как последний идиот.

А потом она делает нечто ещё более возмутительное.

Наклоняется вперёд, опирается локтями на стол и смотрит на меня с таким выражением, будто умоляет.

— Послушай. Мы оба хотим больше клиентов, а споры о том, кто что у кого украл, и обвинения нам не помогают. Мы не любим друг друга — хорошо. Но мы взрослые. Мы профессионалы. Мы могли бы помогать бизнесам друг друга.

Она так честна. В её словах нет подвоха, нет скрытого подтекста. Ничего, за что можно было бы зацепиться, чтобы оттолкнуть её или отвергнуть. Если я скажу ей проваливать, а мне этого чертовски хочется, я буду выглядеть настоящей сволочью.

Капризным ребенком, закатывающим истерику, тогда как она ведёт себя спокойно и рассудительно. Она выше всего этого, и я её за это ненавижу.

Мне тяжело это признавать, но она права, и я вынужден это выдавить:

— Как?

И тут становится ещё хуже, потому что теперь её взгляд сверкает не для миссис Эббот, не для клиентов, которых она умеет очаровывать.

Теперь он сверкает для меня.

— Мы можем проводить отдельные мероприятия, — говорит она, сверкая, как алмаз. — Я займусь жанровой литературой, а ты — всем этим интеллектуальным высокопарным. Но это привлечёт обе категории читателей, и все заказы на классику пойдут через тебя, а я возьму жанровую литературу. Мне очень хочется участвовать, но у меня нет твоего охвата, нет истории. И знаешь, любители жанровых книг читают и классику тоже. Я смогу отправлять их к тебе, а ты — направлять своих интеллектуалов, которые любят хороший триллер или роман, ко мне.

Меня пронзает эта искра, прямо в грудь, как пуля.

Она любит то, чем занимается. Это видно по её глазам. Может, всё начиналось как мечта, за которой она гналась, но теперь это действительно что-то для неё значит. И я вынужден признать, что она вложила в свой магазин всю душу.

Она привлекла к себе людей, и они её любят, любят её книги.

Книжный бизнес сам по себе сложен, а в маленьком городке, куда ты приезжаешь чужаком, — тем более. И я не просто не приветствовал её, я ей активно мешал, что, наверное, было несправедливо.

Да, она отняла у меня часть клиентов, и меня это злит, но сейчас она протягивает мне оливковую ветвь, и хоть часть меня хочет её отвергнуть, я был бы дураком, если бы не взял её.

Её идея о совместном фестивале звучит… разумно. Выгодно. Для нас обоих.

Как же это чертовски раздражает.

— Ладно, — в моем голосе звучит недовольная нота, и это меня бесит. — Но в моем магазине всё равно не будет никаких собак.

Она улыбается — по-настоящему.

Так же, как улыбалась тому подростку в своём нелепом магазине. Так же, как улыбается своим клиентам, будто ей действительно приятно их видеть и нет ничего лучше, чем приветствовать их у себя.

Будто я сделал ей неожиданный подарок.

И это тоже ударяет мне прямо в грудь.

— Хорошо, — говорит она. — Никаких собак для мистера Блэквуда. Запомню. — Она поднимает свой джин-тоник, сверкая, как маленькая звезда. — Это замечательно. Давай завтра обсудим детали и начнём строить план.

Её энтузиазм должен быть заразителен, но всё, что я сейчас чувствую — это голод. И он совсем не по еде.

Я должен бы его подавить, как всегда делаю, но с ней это трудно.

И станет ещё труднее, если она вмешается в мой фестиваль.

Я никогда не связываюсь с коллегами. Или, точнее, с местными. Это слишком сложно. Особенно когда все знают, что мужчины из рода Блэквудов не способны удержать женщину.

Жена моего прадеда ушла от него. Жена моего деда тоже его бросила. И я почти уверен, что только случайность не дала моей матери уйти от отца — она просто умерла раньше, чем у неё появилась такая возможность.

С дамами в нашей семье не везёт, и мне нет никакого желания испытывать судьбу. Так что свои желания я реализую в другом месте.

К несчастью, объект этих желаний сейчас сидит напротив меня и совершенно спокойно говорит о том, как мы будем работать вместе, будто я просто деревянное бревно, у которого вообще нет к ней никакого интереса.

Хотел бы я быть этим чёртовым бревном.

— Отлично, — говорю я, имея в виду полную противоположность, и решаю, что пора уходить, потому что я больше не могу тут сидеть.

Но тут, к моему ужасу, она протягивает руку, отодвигает меню, за которым я спрятал книгу, и бросает на неё взгляд.

— О, — говорит она. — Я как раз задавалась вопросом. — Её глаза сверкают ещё ярче. — Никогда бы не подумала, что ты любишь научную фантастику.

Меня передёргивает от собственной небрежности — как я мог так подставиться? И ещё сильнее — от собственного смущения.

Потому что я не врал: я не сноб в литературе. После смерти матери я начал читать научную фантастику и антиутопии, потому что они уносили меня в другой мир, где не существовало моей реальности. Где можно было забыть, что я потерял не только мать, но и отца, который с головой ушёл в бутылку после её смерти.

Я до сих пор читаю эти книги, когда мне нужно сбежать от реальности, но это был мой маленький секрет. Хотя кому есть до этого дело? Но я знал — мисс Джонс точно будет не всё равно.

И, конечно же, я вижу: она довольна. Будто поставила мне шах и мат.

Мне тоже хочется взять реванш. Может, даже в таком виде, который бы нас обоих устроил.

Но я не собираюсь идти по этому пути.

Я спокойно беру свою книгу.

— Да, — говорю я. — Иногда мне хочется прочитать что-то другое.

Не прощаюсь.

Просто встаю и ухожу.





Глава 5




Все в деревне говорят, что ты сдержанный. Но это не так. В тебе есть огонь. Они его не видят, а я — вижу. К.



Кейт



Я в восторге, не могу скрыть. Миссис Эббот вчера вечером была просто богиней, когда явилась в паб и, по сути, заставила Себастиана включить меня в его фестиваль. Он этого не хотел. Его нежелание было очевидным, а капитуляция — совсем не изящной. Но он всё-таки уступил.

И не только это — мне удалось вытянуть из него хоть какой-то разговор.

Разговор этот был таким же неохотным и недружелюбным, как и всё остальное в нём, и напоминал выжимание крови из камня, но всё же он говорил.

Теперь я в Портабл Мэджик и рвусь поскорее отправиться в Блэквуд Букс, чтобы обсудить детали, но табличка на его двери с самого утра стоит на «Закрыто», и ни малейшего признака, что он внутри.

Это невероятно раздражает, но совершенно в его стиле.

Потом заходит Эйслин с коробкой веганских пончиков, ставит её на стойку и бросает на меня многозначительный взгляд.

— Я тебя вчера видела. В Армс. С Высоким, Тёмным и Мрачным.

— Я бы лучше была миссис Пикок в библиотеке с разводным ключом, — бурчу я. — И пусть Себастиан Блэквуд будет жертвой.

Эйслин откидывает свои рыжие кудри и закатывает глаза. Я жаловалась ей на него раньше. Не раз.

— Ну да, конечно. Ты его так ненавидишь, но почему-то не можешь оставить в покое.

Я строю гримасу.

— Это не так.

— Разумеется. Так же, как и то, что он совершенно не чертовски горяч.

Я игнорирую её и вместо этого раскрываю коробку, тщательно изучая содержимое.

— Я тебя тоже видела, знаешь ли. Тихий вечерний напиток с мужем.

Эйслин улыбается.

— Неожиданное свидание. Бен организовал няню.

— Отлично. — Я выбираю пончик с лимонным кремом. — Он молодец.

— Если ты думаешь, что этим меня отвлечёшь, то ошибаешься. — Она облокачивается на стойку. — Давай, пожалей женщину с ребёнком, бизнесом, мужем и отсутствием личной жизни. Подкинь немного сплетен из жизни одинокой девушки.

Я встретила Эйслин в первый же день в Уичтри. Зашла в кафе, которое она только что купила, отчаянно нуждаясь в кофе, и мы разговорились — обе только начинали свои дела.

Она потрясающий пекарь, поставляет «растительные деликатесы» в пекарню Линдси, а также в своё кафе. Я пыталась выстроить с Себастианом такие же отношения, как у неё с пекарней — показать, что бизнесы могут поддерживать друг друга, а не конкурировать.

Большинство людей не хотят её веганские угощения, поэтому она предлагает и обычные, но говорит, что спрос на веганскую продукцию растёт, особенно летом, когда приезжают туристы.

Я особенно обожаю её пончики, не могу от них оторваться. Взамен она фанатично читает детективы и заказывает у меня по десять штук каждые пару месяцев. Она также вешает афиши мероприятий книжного магазина у себя в кафе и держит на стойке небольшой стенд с книгами, которые я поставляю. Торговля идёт неплохо.

Она остра на язык, смешная, и мне нравится, но о своей прошлой жизни в Уичтри я ей не рассказывала. Не хотелось в это вдаваться, хотя знаю, что местная молва уже всё обсосала.

Про мою семью она, конечно, знает. Здесь все знают.

— Никаких сплетен, — говорю я и кусаю пончик.

— Чушь собачья, — отвечает она. — Он всю ночь не сводил с тебя глаз. Как волк с кролика.

Я проглатываю кусок пончика. Он, как всегда, божественный, но я бросаю на неё раздражённый взгляд.

— Я тебе не чёртов кролик.

Эйслин поднимает бровь.

— Нет? А вчера ты уж больно глазки строила.

Я краснею.

— Я просто пыталась с ним нормально поговорить, без ссор. И хотела понять, это он меня не любит или магазин.

— Думаю, и то, и другое.

Я вздыхаю.

— Магазин — ладно, понимаю. Но почему я? Я ведь не такая уж плохая. Он со всеми такой?

— Ты имеешь в виду холодный и замкнутый?

— И грубый, не забудь про грубость.

Губы Эйслин дёргаются в улыбке.

— Боюсь, это он приберёг исключительно для тебя. С остальными он не грубит. Сдержанный, да, замкнутый. Но это же Блэквуды. Они всегда такие.

— Почему?

— Ну, во-первых, они мужчины. Во-вторых, эмоционально запертые. В-третьих, каждая женщина, с которой они были, либо ушла, либо умерла. — Она смотрит на меня с притворной серьёзностью. — Миссис Беннет говорит, что они прокляты.

— Ну конечно, миссис Беннет бы так сказала. — Я опираюсь на стойку, заинтригованная. Это для меня новость. — А если серьёзно?

— Тёзка Себастиана, его прадед, прожил с женой всего три года, прежде чем она его бросила. Потом его бабушка не выносила деревню и сбежала в Лондон, оставив деда. А мать Себастиана умерла, когда ему было лет десять. Я с ним училась, помню это. Говорили, что если бы она не умерла, то тоже ушла бы от его отца.

Я потрясена. И заинтригована.

Я не знала, что он потерял мать в детстве. Это, должно быть, было ужасно.

— О нет, — тихо говорю я. — Какой кошмар.

— Ага. А потом его отец, Джордж Блэквуд, запил. Всё было совсем плохо. Я не знаю всех деталей, но слышала, что Джордж чуть не потерял книжный магазин, и Себастиан взял его на себя, влез в огромные долги, чтобы его спасти.

Я вспоминаю его вчерашние слова, сказанные с таким ожесточением: что книги — это его жизнь, его история, его наследие. Вспоминаю, как мне хотелось провалиться сквозь землю после того, как я с воодушевлением рассказывала о своём собственном магазине, как о заветной мечте.

Для меня это была мечта.

Для него — призвание.

Он был жрецом, а его богом были книги.

— У тебя этот взгляд, — замечает Эйслин.

Я краснею ещё сильнее.

— Какой взгляд?

— Взгляд женщины, которая узнала трагическую историю мужчины и теперь интересуется им в сто раз больше, чем прежде.

Я презрительно фыркаю и откусываю ещё кусок пончика.

— Да брось, Эйс, — говорю с набитым ртом. — Мы проваливаем тест Бекдел. (Тест Бекдел (Bechdel Test) — это критерий оценки гендерного баланса в фильмах, книгах, сериалах и других произведениях, который показывает, насколько в них женские персонажи представлены полноценно, а не как второстепенные герои в истории мужчин.)

Эйслин усмехается.

— Миссис Эббот вчера сказала мне, что ты теперь участвуешь в фестивале. Как это произошло?

Я несколько дней назад жаловалась ей на то, что Себастиан меня не включил, и как это меня злило, так что она в курсе. Она также знает, что я уже начала планировать свой собственный.

— О, она просто пристыдила его, решив, что он уже меня пригласил, и ему пришлось согласиться, чтобы не выглядеть последним мудаком.

— Он не передумал, когда она ушла?

— Нет, представляешь? Хотя был жутко зол, я это видела. Но он согласился.

Он понял, что мои идеи стоящие. И даже сейчас я снова ощущаю предательское тепло от этой мысли.

Будто мне не всё равно, что он думает.

Какая нелепость.

— Значит, очко в его пользу, — заключает Эйслин.

Мне хочется расспросить её ещё. О семье Блэквудов, о том, каким он был в детстве, когда учился с ней в одной школе, но если я это сделаю, все мои заявления о незаинтересованности просто рухнут.

И тут, когда я уже собираюсь сменить тему, краем глаза замечаю движение за окном.

Себастиан заходит в Блэквуд Букс.

Наконец-то.

По моему телу пробегает странная дрожь, но я тут же убеждаю себя, что это просто из-за предвкушения обсуждения планов. И уж точно не из-за него и его жёсткого, электризующего присутствия.

— Ладно, Эйс, мне пора, — говорю я. — Он наконец-то вернулся, а я весь день жду, чтобы с ним поговорить.

Эйслин улыбается, заставляет меня пообещать рассказать всё потом и исчезает за дверью.

На мгновение мне даже хочется подняться наверх, взглянуть в зеркало, проверить, нет ли у меня помады на зубах или чего-то ещё, но я тут же одёргиваю себя. Я покончила с тем, чтобы прихорашиваться ради кого-то. Особенно ради него.

Однако, проходя мимо секции научной фантастики и фэнтези в своём магазине, я всё же задерживаюсь.

После вчерашнего открытия, что он читает научную фантастику, и после того, как его так разозлило, что я об этом узнала, мне хочется сделать ему подарок.

Подарок, который его выбесит, конечно.

Но, надеюсь, в итоге он его оценит.

Всё-таки жанровая литература — моя стихия, я читаю всё подряд.

Я беру с полки последнюю книгу из серии Дневники Киллербота Марты Уэллс, потому что она только что поступила в продажу, и если он её ещё не читал, то должен.

А потом выхожу из магазина, пересекаю улицу и подхожу к Блэквуд Букс.

Табличка на двери всё ещё гласит «Закрыто».

Ну конечно.

Но внутри есть движение. Я заглядываю сквозь стекло и вижу, как он стоит за своей старинной дубовой стойкой, разговаривая по телефону.

Ну что ж. Официально он может быть закрыт, но раз уж он здесь, а мне нужно с ним поговорить…

Я толкаю дверь и вхожу.

И как раз вовремя, чтобы услышать, как он орёт:

— Блядь!

А потом со всей силы пинает пустую мусорную корзину из проволоки. Она отскакивает, катится по полу и останавливается прямо у моих ног.

Я смотрю на него, совершенно заворожённая.

Меня не пугает его вспышка ярости. Наоборот, мне чертовски нравится видеть, как холодный и сдержанный Себастиан Блэквуд полностью выходит из себя.

А ещё больше мне нравится момент, когда он понимает, что я стою здесь и стала свидетельницей его маленькой истерики.

Его безупречная челюсть напрягается, на скулах подрагивает мускул. Глаза горят, как два газовых пламени. Он поднимает руку и проводит пальцами по своим коротким чёрным волосам.

— Прошу прощения, — говорит он натянуто. — Ты не должна была это видеть.

— Полагаю, нет. — Я поднимаю корзину и ставлю её на стол. — Но, увы, теперь мне любопытно. Что случилось?

— Ничего. — Ответ звучит резко, пока он засовывает телефон обратно в карман своих чёрных брюк. Он упорно избегает смотреть на меня.

— Ты всегда пинаешь мусорные корзины, когда ничего не случается?

Мускул на его челюсти снова дёргается.

— Частенько.

— Ты только что пошутил?

Наконец он поднимает на меня взгляд, и его интенсивность бьёт прямо в цель.

— Что ты здесь делаешь, мисс Джонс?

Меня бесит, что у меня перехватывает дыхание, но я стараюсь не обращать на это внимания.

— Я пришла поговорить о фестивале, — бодро говорю я. — Мы собирались, помнишь?

— Ах да. Точно. — Он снова отводит взгляд. — Сейчас не могу. У меня слишком много дел.

— Это как-то связано с той вспышкой гнева?

Возможно, не самая разумная вещь, которую можно спросить, но какая разница. Если он не хотел, чтобы кто-то узнал, что он в бешенстве, не стоило так эффектно пинать корзины.

Он снова смотрит на меня, губы сжаты в жёсткую линию, и вдруг я понимаю, как ошибалась, считая его холодным. Он не холодный. Он настоящий пожар, пламя которого уже вырывается из окон.

— Просто скажи, — говорю я. — Ты выглядишь так, будто готов прогрызть стену.

Он тяжело выдыхает, снова проводит рукой по волосам, и меня пронзает резкий укол желания. Потому что он и так был горяч, но злой и яростный — ещё горячее.

И мне это нравится.

Это честно. Это страстно. И это явно говорит о том, что ему не всё равно.

Джаспер не был честным. Он лгал постоянно и ему точно не было ни до чего дела. Даже до меня.

— Чёртов Джеймс Уайатт отказался от участия в фестивале, — наконец выплёвывает Себастиан. — У него накладка с графиком, и теперь он не приедет. Джеймс Уайатт…

— Да, — перебиваю я. — Я знаю, кто такой Джеймс Уайатт, я не тупая. Последние пару недель я постоянно смотрю на твою витрину с лауреатами Букеровской премии.

Теперь его злость понятна, и я не удивлена. Никто не хочет, чтобы главная звезда тщательно спланированного события отменила участие в последний момент.

Он мрачно смотрит на меня.

— Если он не приедет, это катастрофа. Можно сразу всё отменять.

Мне не стоит улыбаться — это только разозлит его ещё больше, но я не могу удержаться. Он такой злой, такой драматичный, и это чертовски мило.

— Да, — мрачно говорит он. — Смеяться над крахом моего книжного магазина — это, конечно, очень смешно.

Меня вдруг охватывает странное желание коснуться его лба, разгладить нахмуренные линии, и оно настолько сильное, что пальцы зудят. Я сжимаю руку в кулак, но улыбаться не перестаю.

— Я слышала, любительский театр Уичтри в этом году ставит Гамлета, — сухо замечаю я. — Тебе стоит пойти на прослушивание, мистер Блэквуд. С таким талантом тебя точно возьмут.

Его мрачный взгляд превращается в полноценную гримасу.

— Ты не понимаешь. Этот магазин…

— Твоя жизнь, твоя история, твоё наследие. Да, я помню.

— Тогда ты понимаешь, почему это катастрофа. И это затронет и тебя тоже.

К сожалению, он прав.

Джеймс Уайатт действительно был бы отличной приманкой для публики и придал бы фестивалю тот уровень значимости, который нам нужен. Как бы мне ни было неприятно это признавать, но известное имя необходимо, особенно если ты не в крупном городе.

Но тут меня осеняет, и мысль эта настолько хороша, что я сама собой восхищаюсь — а такого со мной не случалось уже очень давно.

Я ушла из издательского дела, но у меня всё ещё остались связи. И пусть я не работала с самыми большими именами, но одно у меня всё же было.

Лиза Андервуд.

Она написала Цвета — сенсационный роман, который попал в самое сердце книжного мира: он привлёк читателей сразу из нескольких жанров. Его обожали и те, кто читает основную художественную литературу, и поклонники интеллектуальной прозы, и любители романтики.

Книга стала самой крупной новинкой года, возглавила всевозможные списки бестселлеров и собрала восторженные отзывы. По ней сняли фильм, который тоже оказался хитом.

Короче, она огромное имя.

И мы с ней до сих пор иногда переписываемся.

И вот теперь мне интересно, а не захочет ли она приехать в этот крошечный Уичтри, на наш фестиваль.

Может, не захочет.

А может, и захочет.

Я поднимаю руку.

— Стоп. Подожди. Не двигайся.

Себастиан смотрит на меня тем самым взглядом, как Стальной взгляд из Образцового самца.

— Что?

— У меня может быть идея, — говорю я и улыбаюсь. — Предполагаю, ты слышал о Лизе Андервуд?

Глава 6



Ты так прекрасна. Знаю, звучит как клише, но ты буквально перехватываешь у меня дыхание. Х.



Себастиан



Разумеется, я слышал о Лизе Андервуд. Я читал Цвета. Кто в мире его не читал? Это был ошеломляющий успех и одна из самых продаваемых книг в моем магазине. И, хотя сначала я был скептически настроен, когда только взял её в руки, в итоге оказалось, что книга вовсе не так плоха.

Но я понятия не имею, какое отношение Лиза Андервуд имеет к моему фестивалю.

Фестивалю, который обречён на провал из-за грёбаного Джеймса Уайатта.

Я не поверил, когда его пиарщица позвонила мне утром с этой новостью. Был с ней, мягко говоря, не особо вежлив. А когда сам Уайатт только что позвонил, чтобы лично извиниться, мне пришлось буквально прикусывать язык, чтобы не сказать ему, что он только что засрал мой фестиваль к чёртовой матери.

Да, я пнул корзину.

Нет, я не должен был этого делать.

И мне было крайне неприятно, что мисс Кейт Джонс, вся такая бодрая и хорошенькая, застала меня в разгар истерики, достойной двухлетнего ребёнка.

Блэквуды — мужчины, которые держат себя под контролем. Мы держим эмоции под замком, и это предмет гордости. Нет ничего более унизительного, чем потерять контроль над собой, так что у каждого из нас есть способы справляться с этим по-своему.

Мой прадед терялся в книгах — так же, как я. Мой дед зависал в букмекерских конторах. Мой отец ушёл в бутылку.

У всех нас есть слабости, и моя — время от времени давать волю эмоциям. В уединении. Дома. Или в магазине. Когда в нём никого нет. Уединение — ключевое слово.

А теперь мисс Джонс стоит по другую сторону стойки, выглядя так, будто только что выиграла в лотерею. Будто моя вспышка гнева была не важнее полетевшей по ветру салфетки.

И чёрт меня побери, но ей это идёт.

На ней (я не могу не заметить, потому что всегда замечаю) ярко-синее платье с оборками и рюшами, которое едва прикрывает колени, и глупые маленькие босоножки на каблуках, которые, тем не менее, невероятно чертовски сексуальны. Волосы снова распущены, и я жалею об этом, потому что они идеально подходят, чтобы собрать их в кулак.

Она сверкает.

И я её хочу.

Я ужасаюсь сам себе. Так же, как ужаснулся в первый раз, когда увидел её полгода назад, когда она наклонилась, чтобы заглянуть в окно магазина, который вскоре стал её.

На ней тогда было жёлтое платье, облегающее фигуру. Волосы тоже были распущены.

И я потерял голову.

Будто человеческое воплощение солнечного луча вошло в мою тёмную вселенную.

— Да, — говорю я резко.

Я всегда с ней резок. Теперь понимаю почему. Просто не могу иначе. Я никогда не хотел женщину так, как хочу её, и даже сейчас, на фоне полного крушения моего фестиваля, всё, о чём я думаю, — это насколько сильно мне хочется её поцеловать.

— Конечно, я слышал о Лизе Андервуд.

— Ну, — важно говорит мисс Джонс, — так случилось, что я её довольно хорошо знаю. Мы работали вместе, когда я была в издательстве. Подружились, и я до сих пор иногда пишу ей.

Она сверкает так же, как вчера в пабе.

— Я могу спросить её, не хочет ли она приехать на Весь мир — страница в качестве хедлайнера. Что скажешь?

Я думаю, что это нелепо.

Безумно.

Но…

Это хорошо.

Нет.

Это чертовски гениально.

Лиза Андервуд — идеальный баланс между жанровой и интеллектуальной литературой.

Литературные снобы могут на неё смотреть свысока, но… никто не может спорить с её продажами или талантом. Она не Джеймс Уайатт. Но Джеймс Уайатт — не она.

И у неё есть одно, чего нет у него: невероятный охват.

Мисс Джонс приподнимает бровь.

— Ну? Ты придумываешь какое-нибудь снобское оскорбление или просто поражён моим блестящим умом?

— И то, и другое, — честно отвечаю я.

Снобское оскорбление, чтобы держать дистанцию. Потому что я действительно поражён её гениальностью.

И всё, чего мне хочется — это притянуть её к себе и поцеловать этот чертовски соблазнительный рот.

Я идиот. Колоссальный.

— Но я не могу отрицать, что это гениальная идея, — добавляю я.

— Благодарю вас, добрый сэр, — говорит она и делает очаровательный реверанс.

Всё. Я обречён.

В этот момент раздаётся звон колокольчика над дверью, и входит Дэн.

Дэн — один из моих самых близких друзей. Или, правильнее сказать, единственный близкий друг. Он местный врач. Мы вместе учились в школе и оба подали заявки на медицину. Только он доучился, а я — нет.

Он восхищается тем, что я ушёл. Не знаю, почему, ведь он зарабатывает гораздо больше меня. Всегда говорит, что пошёл в медицину, потому что не знал, чем ещё заняться, и завидует тому, что у меня есть призвание.

Призвание, правда — это проклятье. Оно управляет тобой, вцепляется когтями в самое сердце, и сколько бы ты ни пытался его сбросить, ты не можешь. Оно в твоей крови.

Ты в ловушке.

Дэн, в отличие от меня, улыбчивый и доброжелательный (я бы был ужасным врачом).

Он тепло улыбается Кейт, а потом, уже более небрежно, обращается ко мне:

— Доброе утро, Кейт.

А затем, мне:

— Привет, Бас.

Дэн, как и я, одинок.

И мне совсем не нравится, как он улыбается ей.

Совершенно без причины.

— Мы с мисс Джонс обсуждали фестиваль, — говорю я, с гораздо большей резкостью, чем это оправдано. Особенно с лучшим другом. — Напишу тебе позже.

Дэн удивлённо смотрит на меня, и я его не виню.

— Без драмы, — пожимает он плечами. — Просто хотел узнать, не хочешь ли выпить пива вечером.

— Да-да, — отмахиваюсь я слишком резко. — Я напишу тебе.

Дэн слегка хмурится, потом бросает взгляд на мисс Джонс — и, конечно же, сразу всё понимает. Вот что раздражает в близких друзьях. Они слишком хорошо тебя знают.

А мисс Джонс стоит, сверкает и улыбается ему так широко, что это уже почти насмешка.

— Ты получил последний выпуск рассылки? — спрашивает она. — Я как раз получила партию новых триллеров, думаю, тебе кое-что понравится.

Улыбка Дэна тут же исчезает. Так и должно быть. Значит, рассылка существует. И он на неё подписан.

— Предатель, — бормочу я.

Дэн выглядит слегка виноватым. Кейт переводит взгляд с него на меня, потом обратно, явно не понимая, в чём дело.

А потом до неё доходит.

— О, — говорит она. — О.

Я буквально окаменел от негодования.

— Ты заказываешь у неё книги? Чёрт тебя дери, Дэн.

Он ещё мгновение выглядит виноватым, но потом просто пожимает плечами.

— Я так узнаю о новинках. Это удобнее. Ты же знаешь, я люблю триллеры.

Мисс Джонс наблюдает за нами и, надо отдать ей должное, кажется, ей тоже немного неловко.

— Простите, — бормочет она. Кому именно — неясно. — Ладно, мне пора, — добавляет она. — Надо найти адрес Лизы и написать ей.

Она уходит, и, возможно, мне только кажется, но в магазине сразу становится темнее.

— Ну теперь-то, — ухмыляется Дэн, — я понимаю, почему ты в таком дерьмовом настроении последние пару месяцев.

Я отказываюсь обсуждать это.

— У меня долгов выше головы, а ты покупаешь книги. У неё.

Знаю, повторяюсь, но мне плевать.

— Да, — спокойно говорит Дэн. — Ты вообще пробовал искать новинки в триллерах онлайн? Это чёртов ад.

Я скриплю зубами.

— Ладно. Но ты мог бы заказывать у меня.

— Я заказываю у тебя медицинские книги, а ты сам знаешь, сколько они стоят.

— Всё равно. Ты же мой друг.

Звучит по-детски. Эта женщина довела меня до такого. Это бесит.

— Она тебе нравится, — спокойно говорит Дэн, его взгляд становится пристальным. — Не так ли?

— Дэн…

— Не притворяйся, что я не заметил, как ты начал вести себя по-территориальному, стоило мне просто улыбнуться ей.

Он ухмыляется.

— Да чтоб тебя. Ты почти влюблён.

— Даниэль…

— Понимаю, честно. Она великолепна. — Он запихивает руки в карманы и задумчиво смотрит в потолок. — Может, мне стоит пригласить её на свидание?

— Не смей, — рычу я.

Я прекрасно знаю, что он издевается, но всё равно ведусь.

— А если серьёзно, — продолжает Дэн, будто не замечая, как я напрягся, — почему ты её избегаешь? Это же очевидно. Ты вообще всегда был ворчливым засранцем, Бас, но таким диким ещё не был.

Нет, он прав. Не был.

Я делаю сознательное усилие, чтобы расслабиться. Скорее всего, вечером придётся пробежаться километров десять и потом встать под ледяной душ.

— Уайатт слился, — коротко говорю я. — Это мне настроения не прибавляет.

Дэн хмурится. Он понимает, что это значит.

— Чёрт. Это жёстко. Почему?

— Какая-то накладка в расписании. Неважно. Главное — он не приедет, и я потерял главного гостя.

— Что собираешься делать?

Мне неприятно это говорить, но я всё же говорю:

— Мисс Джонс…

— Ты имеешь в виду Кейт.

— Мисс Джонс предложила вариант.

Дэн усмехается над моей глупостью.

— Хорошо. Мисс Джонс, так мисс Джонс. В чём идея?

— Говорит, что раньше работала с Лизой Андервуд. Ты знаешь, кто это?

— Ну да. Цвета, верно? Читал. Понравилось.

— Ещё бы. Всем понравилось. — Я ненавижу произносить это вслух, но всё же говорю: — Она собирается написать ей и узнать, не хочет ли она приехать.

Глаза Дэна расширяются.

— Это было бы круто.

— Было бы.

— А насколько Кейт её знает? Ну, то есть, реально ли, что она согласится? И… — он замолкает, потом добавляет: — Она же наверняка стоит кучу денег.

Я машинально провожу рукой по волосам, потому что только сейчас начинаю об этом задумываться.

Она мировая знаменитость. За выступления она, без сомнения, берёт тысячи. Больше, чем Джеймс Уайатт. Больше, чем у меня есть.

— Не знаю, — признаю я. — Но да, скорее всего. А у меня таких денег нет. Я и так вложил слишком много в этот фестиваль, у меня просто нет лишних средств.

— А что насчёт гранта от совета?

— Они уже выделили максимум, что могли. Больше денег у них нет.

И действительно, денег у них больше нет. Они и так были щедры с выделенным бюджетом, потому что понимают, насколько фестиваль поможет Уичтри. Но я не могу просить у них ещё.

Я опускаю руку.

— Да и предложить ей особо нечего. Это не крупный фестиваль. Это маленькое локальное мероприятие, и бесплатно она точно выступать не будет — ей не нужна дополнительная реклама.

— А может, ей как раз нравятся такие небольшие фестивали? Некоторым важнее личный контакт.

Он не ошибается. Но…

— Она, скорее всего, получает приглашения со всех концов света, на мероприятия куда крупнее и интереснее нашего. Почему бы ей выбрать именно нас?

— Хороший вопрос. — Он мельком глядит на часы. — Подумай над этим. А я в клинику, но давай обсудим вечером в Армс, окей?

Я киваю.

Когда Дэн уходит, я начинаю бессмысленно ходить взад-вперёд.

Через дорогу группа женщин с огромными колясками заходит в Портабл Мэджик, болтая и смеясь.

А в Блэквуд Букс никто не заходит. Вообще никто. Я сквернословлю себе под нос и продолжаю шагать туда-сюда.

Я не вижу ни единой причины, по которой Лиза Андервуд согласилась бы приехать в Уичтри.

Никакой.

Даже в знак профессиональной солидарности.

Я её не знаю, но догадываюсь, что у неё целая армия пиарщиков, которые с пеной у рта отбирают мероприятия.

А заплатить ей я не могу. Деньги, которые я планировал потратить на Уайатта, теперь уйдут на погашение долгов. Плюс ко всему, нужно переделывать рекламные материалы.

Я дохожу до полок, разворачиваюсь и возвращаюсь к витрине.

Мой мозг отчаянно перебирает возможные кандидатуры, но ничего путного не приходит в голову. Либо они слишком известны, чтобы просто так им позвонить, либо недостаточно, чтобы привлечь нужное количество зрителей.

Лиза Андервуд — наш лучший шанс.

Но как заставить её приехать?

Бесплатно.

Что есть у Уичтри и Блэквуд Букс, чего она не найдёт на любой книжной ярмарке или фестивале по всей стране?

Я снова на полпути к витрине, когда замечаю что-то лежащее на стойке. Книга. Я подхожу ближе и смотрю на неё. Научная фантастика. Марта Уэллс.

Я собирался заказать её новую книгу, потому что мне понравились последние Дневники Киллербота, но из-за всей этой суеты с фестивалем руки так и не дошли.

Но откуда она здесь? Научной фантастики у меня в магазине нет. И это не Дэн — он бы её не купил, да и я не видел, чтобы он что-то клал. Кто-то из вчерашних клиентов?

Я переворачиваю книгу. На обложке ценник с надписью Портабл Меджик, напечатанной весёлым шрифтом, с маленькой волшебной палочкой в уголке.

Я автоматически поднимаю взгляд к витрине через дорогу.

И вот она. Мисс Кейт Джонс. Стоит в своём окне и смотрит, как я смотрю на книгу.

Беззвучно говорит:

— Для тебя.

А потом улыбается. И машет рукой.





Глава 7




Как бы я хотела не чувствовать этого к тебе. Жизнь была бы куда проще. Но если бы я сказала, что не чувствую ничего, это была бы ложь. А я могу лгать кому угодно, но не тебе. К.



Кейт



В тот вечер я сижу, скрестив ноги, на своём маленьком диване, с ноутбуком на коленях, и сочиняю письмо для Лизы Андервуд.

Мы не переписывались какое-то время, и я не хочу сразу же врываться с просьбой об одолжении, поэтому пишу коротко, в духе «Привет, как дела, чем занимаешься?». Когда она мне ответит, я спрошу о визите в Уичтри и приглашу её на наш фестиваль.

Я чувствую себя немного неловко, прося её об одолжении, словно использую её в своих целях, что, конечно, именно так и есть. Она получает такие просьбы постоянно — я знаю, потому что раньше за обедом болтала с её пиарщицей, когда работала в издательстве.

Приглашения на панели, выступления, интервью — от каждого захудалого книжного фестиваля по всему миру. Лиза добрая и соглашалась участвовать в нескольких, но в конце концов поняла, что сил на всё у неё просто нет, так что теперь ездит только на самые крупные и значимые мероприятия.

Я надеюсь, что она согласится приехать из-за нашей личной связи. И надеюсь, что деньги, которые Себастиан собирался заплатить Джеймсу Уайатту, смогут её заинтересовать. Может, и нет, но тут-то и вступает в игру наша дружба. По крайней мере, я на это рассчитываю.

Я уставилась на экран, на недописанное письмо, и задумалась, не сделала ли ошибку. Может, мне стоило сначала проверить, интересна ли Лизе эта идея, а уж потом бросаться к Себастиану с предложением.

Он был так зол, а я почему-то хотела ему помочь и… ладно, да, признаю: мне хотелось его впечатлить. Показать, что у меня есть связи в литературном мире, что я не только розовые романы, милашные истории и собаки.

Джаспер всегда так говорил о моей работе редактора. Подшучивал над книгами, которыми я занималась, дразнил меня из-за «девичьих романчиков» и «мамского порно». А когда я протестовала, говорил, что просто шутит и что мне пора перестать быть такой чувствительной.

Наверное, поэтому меня так раздражает презрение Себастиана. Хотя, если подумать, он никогда открыто не насмехался над книгами, которые я продаю, и не высмеивал мой магазин. Наоборот, когда я упомянула Лизу, его взгляд заметно оживился, и… чёрт. Признавать это неприятно, но мне понравилось, как он тогда на меня посмотрел. Будто увидел меня по-настоящему впервые.

Я хмурюсь, глядя на экран, раздражённая странным ощущением, пробежавшим по коже. Окей, он чертовски привлекателен, а когда смотрит так – ещё сильнее, но он всё равно сноб и хам. И мне совсем не понравилось, как он напрягся, когда доктор Дэн поздоровался со мной. Будто Дэн посягнул на его территорию или что-то в этом роде.

Боже, мужчины такие идиоты.

Хотя я ничем не лучше, если честно, раз получила злорадное удовольствие от выражения Себастиана, когда он узнал, что Дэн подписался на рассылку Портабл Мэджик. Не очень красиво с моей стороны, учитывая, что они явно друзья. Но это их проблема, не моя. И уж точно я не собираюсь сообщать Себастиану, что Дэн за последние пару месяцев заказал у меня довольно много триллеров.

Дэн – приятный парень. Мы не особо общались, с тех пор как я переехала, но он всегда вежлив и дружелюбен. Что делает его дружбу с Себастианом ещё более странной. Я вообще не представляю, чтобы у Себастиана были друзья, если честно.

Я заканчиваю письмо и отправляю его, закрываю ноутбук, беру телефон, чтобы написать Себастиану, что отправила письмо Лизе… и осознаю, что у меня нет его номера. Чёрт. Я была уверена, что он у меня есть. А он мне понадобится, раз уж я теперь вовлечена в его фестиваль.

Можно подождать до завтра, конечно, но, как ты, наверное, уже заметил, терпение – не моя сильная сторона. Кроме того, я помню, что Себастиан и доктор Дэн собирались выпить пива сегодня вечером. Я могла бы заглянуть в Армс, сказать Себастиану про Лизу и взять у него номер.

Мне неинтересно, что он подумал о подарке, который я оставила на его прилавке. Совсем неинтересно. И я уж точно не смотрела в окно, чтобы увидеть его реакцию. Я абсолютно ничего не почувствовала, когда одними губами сказала ему «для тебя», а он уставился на меня так, будто я сделала что-то невероятное. И когда он кивнул в молчаливой благодарности, я абсолютно не испытала радости. Никаких эмоций. Совсем.

Так что моё желание пойти в паб прямо сейчас совершенно никак с этим не связано.

Тем не менее, я украдкой заглядываю в зеркало, чтобы убедиться, что мои волосы – сегодня опять распущенные – выглядят хорошо, а воздушное голубое платье, одно из моих любимых, не слишком помялось.

Глупо заботиться о внешнем виде, когда мне некого впечатлять, но, знаешь, у каждой девушки есть своё достоинство. К тому же мне втайне нравится, что мой образ совсем не отполированный – Джаспер не любил чрезмерную женственность. Считал, что это смотрится глупо.

Ну, а я не любила его расслабленную, граничащую с фальшью дружелюбность. Мне казалось, что он просто скользкий тип. Так что, думаю, мы квиты.

Я выскальзываю в тёплый вечер и направляюсь в Армс.

Сегодня пятница, а значит, вечер дартса, и в пабе полно народу – все столпились у мишени и громко болеют. Миссис Беннет у доски – она чемпионка Уичтри по дартсу, прищурившись, прицеливается в яблочко.

Но я пришла не ради дартса, так что оглядываюсь в поисках Себастиана и Дэна. Нахожу их в уютном уголке у камина. Перед ними по пинте пива, а Себастиан, как обычно, хмурится, сидя откинувшись назад, со скрещёнными на широкой груди руками.

Я вдруг замечаю, что сегодня на нём джинсы и простая чёрная футболка вместо привычных брюк и рубашки. И меня охватывает волна…

Нет. Нет, это точно не голод. Не может быть.

Я видела мужчин в джинсах тысячу раз. Джинсы – это здорово, я их большая поклонница. Но никогда раньше от одного их вида у меня не перехватывало дыхание, как сейчас.

Хлопок футболки натянут на его рельефную грудь, отчётливо показывая, что на нём нет ни грамма лишнего жира, а плотный деним джинсов облегает его мощные бёдра…

Моё лицо пылает. Я отвожу взгляд, возясь с ремнём сумки, пытаясь взять себя в руки.

Господи, он просто мужчина, и я его не люблю, даже если уважаю его преданность книгам. Да и вообще, прошло всего несколько месяцев с тех пор, как я ушла от Джаспера, и я поклялась себе, что мужчины в моей жизни закончились раз и навсегда. Моё сердце и так было разбито после смерти мамы, а когда я поняла, насколько глупой была, впустив в свою жизнь такого мерзавца, оно разлетелось окончательно. За последние два месяца, проведённые в моём книжном магазине, оно медленно заживало, но я не хочу давать ему новых шансов сломаться. Особенно когда у Себастиана Блэквуда на лбу написано «разобьёт тебе сердце».

Собравшись, я поворачиваюсь к ним и направляюсь к их столику.

Первым меня замечает Дэн, улыбается, затем быстро бросает взгляд на друга. Как только Себастиан меня видит, его тело напрягается. Синие глаза прищуриваются, но он не двигается.

— Привет ещё раз, — говорю я Дэну. — Простите, что прерываю.

Дэн расплывается в широкой улыбке, будто моё появление его ужасно забавляет.

— О нет, что ты, Кейт. Я рад тебя видеть. На самом деле, я как раз хотел спросить, не поужинаешь ли ты со…

— Да, мисс Джонс? — рявкает Себастиан, испепеляя Дэна взглядом. — Что такое?

Дэн откидывается в кресле, выглядя совершенно довольным.

Очевидно, происходит какая-то мужская разборка, но мне до неё нет дела.

— Я написала Лизе, — сообщаю я Себастиану. — Думаю, тебе стоит знать. И ещё, у меня нет твоего номера, а он мне, скорее всего, понадобится. Для фестиваля.

— Это не могло подождать до завтра?

Я бросаю на него взгляд. Он всё ещё ужасно мрачный, и я понимаю: потерять Джеймса Уайатта — серьёзный удар. Но у меня есть идея, и она будет ещё лучше, если нам удастся её реализовать. Да, Лиза не звезда его мечты, но она и не никто. К тому же он сам назвал мою идею блестящей, так в чём же теперь проблема?

— Нет, — я одариваю его приторной улыбкой. — Не могло.

— Отлично, — раздражённо бросает он. — Какой у тебя номер? Я пришлю сообщение.

Я диктую, и мой телефон тут же издаёт короткий сигнал.

— О, смотри-ка, — вдруг говорит Дэн. — Вон Джерри. Мне нужно поговорить с ним о… эм… полуфинале с «Арсеналом».

Он поднимается.

— Вот, Кейт, почему бы тебе не сесть и не составить компанию Хитклиффу?

— Даже не смей, — рычит Себастиан, но не ясно, на кого именно — на меня или на Дэна.

Дэн, похоже, не слышит, уверенно направляясь к Джерри, который держит мясную лавку и, насколько мне известно, болеет за «Тоттенхэм».

Ну да ладно. Я опускаюсь на его место, не обращая внимания на мрачное выражение лица Себастиана.

— Кстати, — начинаю я, пока он не успел ничего сказать. — Я видела, как ты взял Марту Уэллс. Ты её читал? Мне кажется, тебе должно понравиться.

— Читал, — коротко отвечает он. — Но не новую.

— Тебе нравятся книги про Киллербота?

Его жёсткий рот чуть дёргается.

— Нравятся, — продолжаю я, потому что уверена, что этот едва заметный тик именно это и означает. Ему они нравятся, но он не хочет мне в этом признаваться. Глупый. — Тогда тебе точно зайдёт новая. Она отличная.

Наступает короткая пауза, и я вижу, каких усилий ему стоит выкопать из себя хоть каплю вежливости.

— Спасибо, — говорит он наконец, всё так же натянуто, как утром в магазине. — Попробую.

— Вот видишь, — лукаво улыбаюсь я. — Это было не так уж сложно, правда?

Вежливость испаряется моментально, оставляя после себя только его фирменный хмурый взгляд. Он не должен так ему идти, но идёт. И я — самая банальная из женщин, раз нахожу это до безумия притягательным.

— И что ты ей написала? — спрашивает он без обиняков. — Лизе. В письме.

— О, я не стала сразу приглашать её на фестиваль. Написала что-то в духе «Привет, как дела?». Когда ответит, тогда и спрошу.

— И как ты собираешься её убедить? — Он делает короткую паузу, и в его челюсти дёргается тот самый завораживающий мускул. — У меня нет денег, чтобы ей заплатить.

— Что? Но я думала, что Джеймсу…

— Я собирался заплатить ему. Но теперь, когда он отказывается, придётся менять маркетинговую стратегию, а его гонорар пойдёт на это и на другие долги, которые у меня уже есть.

Моё сердце опускается. Не буду врать — это удар.

— Я не знала, что у тебя всё настолько плохо с финансами.

— Фестивали стоят дорого, мисс Джонс.

А вот это я знала.

— Ну, — бодро говорю я, потому что он уже выглядит так, будто должен бродить по стенам какого-нибудь древнего замка, столько мрачности от него исходит. — Я спрошу, не согласится ли она приехать просто так, по дружбе.

— Ах да? Она тебе настолько хорошая подруга, что согласится приехать в эту крошечную деревню совершенно бесплатно?

— Полегче, Гамлет. Всё не так плохо. Может, мы подумаем, чем ещё можно её заинтересовать? Писатели любят вдохновение, а Уичтри — место с характером, с богатой историей.

Себастиан смотрит на меня секунду, а потом наклоняется вперёд, его взгляд приковывает меня к месту.

— Какая она?

Меня застает врасплох его внезапная сосредоточенность, и я осознаю, что моё сердце стучит слишком быстро. Пытаюсь это проигнорировать.

— Ты имеешь в виду, как человек?

— Да.

— Она любит историю и она неисправимый романтик. Думаю, ей бы здесь понравилось.

Себастиан продолжает смотреть на меня, но у меня такое ощущение, что он уже видит не меня. Что-то происходит в его красивой голове, и я буквально ощущаю, как там щёлкают шестерёнки.

— У тебя идея? — спрашиваю я.

— Есть, но не уверен, что её хватит, чтобы её заманить.

— Какая? — Только потом я осознаю, что тоже подалась вперёд, поставив локти на стол.

— Я читал Цвета, — говорит он. — Она написала её после того, как нашла в антикварном магазине пачку старых писем. Любовных писем.

— Да, верно. Ей пришлось их перевести, потому что они были на французском. Поэтому она и сделала действие в Париже.

Он кивает.

— У меня на чердаке в магазине есть коробка с письмами. Они принадлежали моему прадеду. Интересно, может, там найдётся что-то, что можно…

— Использовать, чтобы её заинтересовать? — заканчиваю я за него.

Его взгляд вспыхивает, и я ловлю лёгкий аромат его одеколона. Тёплые специи и что-то ещё, неуловимо мускусное, мужское и чертовски приятное.

Ой-ой. Это плохо. Очень плохо.

— Нужно пересмотреть их, — говорит он. — Не думаю, что их вообще кто-то открывал после его смерти, так что там может ничего и не быть. Но… — Он снова делает паузу. — Ходили слухи, что у него был роман.

О, ну это уже интересно.

Я наклоняюсь ещё ближе, увлечённая блеском в его глазах. Сейчас он не угрюмый, не хмурится. Он сосредоточен и так же увлечён этим, как и я.

— Роман? С кем?

— Это только слухи. Никто точно не знает.

— Но ты думаешь, там могут быть… что? Письма? Подтверждения?

— Может быть. Никакой уверенности. После его смерти мой дед отказался о нём говорить. Я пару раз спрашивал, каким он был, но он и слова не сказал. Отец тоже. Я не знаю, почему.

Ух ты. Теперь мне ещё интереснее. Ничто так не завораживает, как слухи о запретной любви и тень трагического прошлого.

Как у него, если подумать. Потеря матери в детстве. Теперь ещё семейные тайны…

Спокойно, Кейт. Спокойно.

— Он был ужасным человеком? — спрашиваю я, почти задыхаясь от волнения. — Совершил что-то страшное?

Себастиан качает головой.

— Нет. По крайней мере, насколько мне известно. Деревенские сплетни не говорят, что он был плохим человеком. Я спрашивал у пары пожилых людей, которые могли знать его в детстве, и они сказали, что он был просто тихим торговцем книг. Держался особняком. Хотя, конечно, это воспоминания детей. Взрослых, кто знал бы его, уже давно нет.

— А твой отец? — спрашиваю я. — Он действительно ничего не знает?

Очевидно, это не тот вопрос, который стоило задавать. Лицо Себастиана мгновенно закрывается.

— Нет, — коротко говорит он. — Отец не живёт в Уичтри. Он в Борнмуте.

Явно болезненная тема. И, конечно же, мне теперь жутко интересно, что там с его отцом и почему он так злится, но я знаю его недостаточно хорошо, чтобы давить. К тому же между нами вроде как установилось перемирие, и мне это нравится. Я не хочу его рушить.

— Ладно, — говорю я, отпуская тему. — Так что насчёт этих слухов о романе? Они правдивые, как думаешь? Это было что-то… запрещённое?

— Не знаю. Нужно просмотреть письма и разобраться.

В тот же миг я выпрямляюсь и поднимаюсь на ноги.

— Ну так чего ты сидишь? Пошли их смотреть.

Глава 8



Я не умею обращаться со словами, как великие поэты. Так что, возможно, это прозвучит банально, но… ты завладела мной с того самого момента, как я тебя увидел. Х.



Себастиан



Я моргаю, глядя вверх на мисс Джонс, её серые глаза сверкают и искрятся.

— Что? — я не могу скрыть удивления. — Сейчас?

— Разумеется, сейчас, — с ухмылкой отвечает она. — Или у тебя есть дела поважнее?

Очевидно, подразумевая, что у меня, конечно же, нет ничего важнее, чем отправиться прямиком в свою квартиру и разрыть личные бумаги прадеда.

Разумеется, теперь мне хочется выдать ей целый список из десяти миллионов дел, которые я абсолютно точно должен сделать вместо этого, но это было бы мелочно.

Я не выше мелочности, конечно, но разбирать бумаги в моих же интересах. В конце концов, это была моя идея. И мне чертовски понравилось, как у неё загорелись глаза, когда я её озвучил. Этот мгновенный всплеск любопытства.

Мне нравится, когда она любопытная, хотя не должно. Не должно нравиться и то, что я собираюсь привести её в свою квартиру, в своё пространство, на свою территорию. Но нравится.

Я — самое банальное клише на свете.

Настоящий пещерный человек.

Краем глаза я смотрю на Дэна, но он глубоко погружён в беседу с Джерри. Предатель. Мне не следовало вестись на его очевидную провокацию с этим полупридуманным приглашением на ужин, но я всё-таки повёлся. Не смог сдержаться. Теперь он увидит, как мы уходим вместе, и сделает самые разные выводы.

Гад.

Теперь я не могу притворяться, что меня к ней не тянет — не перед ним. Да и вообще не могу, после того как выдал себя столь очевидно. Но хотя бы пока не поддался. А и не поддамся. Я всё ещё смогу смотреть ему в глаза и с невозмутимым лицом заявлять, что у меня с ней ничего нет.

Честность важна.

Иронично, учитывая, что последние два месяца я врал самому себе. Но одно дело — признать влечение, и совсем другое — ему поддаться. И вот этого я ещё не сделал. И не сделаю.

Мне тридцать два. Я взрослый чёртов мужчина, а не пятнадцатилетний подросток. Я не впадаю в неконтролируемый экстаз при виде округлой груди или мелькнувшего бедра. И мисс Джонс, в своём милом голубом платье, которое не открывает ни сантиметра кожи, но при этом почему-то чертовски сексуально, не возьмёт меня в оборот.

— Куда такая спешка? — я не позволю себя подгонять. — Это не может подождать?

— А зачем ждать? — её улыбка — мягкий солнечный лучик. — Если в письмах твоего прадеда действительно скрывается тайный роман, то нам нужно это выяснить, потому что Лиза от такого точно не устоит. Серьёзно. Исторический тайный роман — это её тема. Особенно если он был запретным.

— А что насчёт конфиденциальности?

Она поднимает светлую бровь.

— Эй, вообще-то это ты сказал, что это может её заманить. Теперь уже поздно сомневаться в вопросах приватности. И если там окажется ничего интересного, тогда будем думать дальше.

Чёрт. Она права.

Я слишком увлёкся поиском решения нашей маленькой проблемы с Лизой. Мисс Джонс вся искрилась напротив меня, и всё, о чём я тогда мог думать — это как сделать так, чтобы она не переставала искриться. Я не до конца продумал последствия.

Мы, Блэквуды, всегда были закрытой семьёй, и мне не слишком нравится идея, что кто-то будет копаться в этих письмах. Прадед запихал их в коробку и задвинул в самый дальний угол шкафа не просто так. Я вообще знаю о них только потому, что, когда отец уехал в Борнмут, я разбирал его вещи и нашёл их.

Но если там есть что-то, что поможет заманить Лизу Андервуд, нам нужно это найти.

— Ладно, — говорю я, вставая. — Думаю, нам действительно стоит решить этот вопрос побыстрее.

Она вспыхивает улыбкой, сверкая, как маленькая звезда.

— Отлично.

Я быстро направляюсь к выходу из паба, игнорируя Дэна, который поднимает в мою сторону пинту, а также косые взгляды остальных посетителей. Мисс Джонс следует за мной. Она пока не осознаёт, что значит жить в деревне, так что не замечает всех этих взглядов.

Но скоро поймёт.

— Это просто потрясающая идея, — весело говорит она, шагая рядом. Из-за разницы в росте ей приходится чуть ли не бежать, но её, похоже, это не смущает. — Правда, гениальная.

— Не нужно льстить, мисс Джонс, — резко отвечаю я. — Там может вообще не оказаться никаких романтических писем. Всё может быть совершенно бесполезным.

— Может быть. Но это всё равно лучше, чем ничего.

— Возможно.

Мы идём через тёплый вечерний воздух, и в наступившей тишине мне вдруг вспоминается, как сильно я люблю этот момент в деревне.

Когда магазины уже закрылись, люди разошлись по домам, и главная улица опустела. Летом в воздухе можно уловить запах лаванды из цветочных ящиков миссис Беннет у почты.

Моя мама любила деревенские вечера.

Позади Блэквуд Букс, где находится квартира, есть небольшой садик, и мы с ней часто сидели там с миской мороженого, наслаждаясь теплом, тишиной, ароматами лаванды и роз, которые она любила выращивать.

Теперь роз больше нет. Как и мамы. Но мне всё равно нравится деревенский вечер.

Только вот мисс Джонс всю дорогу тараторит — рассказывает мне всё про Лизу Андервуд, про то, как они познакомились, какая она талантливая писательница и профессионал, что сама она не редактировала Цвета, но была контактным лицом и курировала некоторые её более поздние книги, хоть и под присмотром старшего редактора… и так без остановки.

Часть меня хочет сказать ей, чтобы замолчала, потому что она нарушает мою привычную тишину. Но другая часть… другой части мне нравится звук её голоса. Он лёгкий, но не пронзительный, насыщенный эмоциями, и всё, что она рассказывает… действительно интересно.

Я знаю книжный бизнес вдоль и поперёк, но про издательское дело — не так уж много.

Мне нравится тишина. Однако я начинаю осознавать, что, возможно, её в моей жизни было слишком много. Может, мне не помешает немного болтовни.

Я разрываюсь.

Кажется, с мисс Джонс я всегда разрываюсь.

Мы доходим до Блэквуд Букс, и я отпираю дверь, проходя через магазин к заднему входу в свою квартиру. В тот момент, когда я поворачиваю ручку, меня охватывает напряжение — я хочу, чтобы она увидела, как я живу, и одновременно не хочу. Чувствую себя мальчишкой, который наконец решился показать девочке свою коллекцию игрушечных машинок, надеясь её впечатлить.

Какое унижение.

Игнорируя это чувство, я пропускаю мисс Джонс внутрь.

Квартира небольшая. Две спальни наверху с крошечной ванной между ними, а внизу — кухня и совмещённая гостиная-столовая. На первом этаже тоже есть маленький санузел, плюс задний дворик.

Правда, сейчас там ничего нет. В один из дней, когда мне было десять, я пришёл из школы и обнаружил, что отец выдрал оттуда всё: растения, кусты, небольшой огород, за которым ухаживала мама. Её розы. Мы с ним тогда жутко поссорились — впервые, но далеко не в последний раз, — и я поклялся, что, когда смогу, всё пересажу.

Но так и не пересадил. Я ничего не понимаю в садоводстве, а магазин отнимает всё время.

Мисс Джонс проходит на кухню, затем спускается по паре ступенек в гостиную, которая расположена чуть ниже уровня остального дома. Я установил французские окна, чтобы смотреть в сад, мечтая проводить там летние вечера, но так и не стал.

Я провожу их в магазине.

— У тебя очень уютно, — восхищённо говорит она, подходя к окнам и заглядывая в темноту сада. — И у тебя ещё и дворик есть!

Я не хочу, чтобы её удовольствие от моего дома имело для меня значение, но оно имеет.

Я бы не подумал, что ей тут понравится — интерьер минималистичный, а она явно не из тех, кто любит минимализм.

Всё здесь похоже на магазин: полы из полированного дерева, персидские ковры. Белые стены, на которых висят любимые картины моей матери. В центре гостиной — большой модульный диван из тёмного льна, напротив — телевизор с плоским экраном.

Всё в этой квартире служит скорее функциональности, чем эстетике. Я редко кого-то сюда приглашаю. Только Дэн заходит регулярно.

Как и магазин, это мой личный оазис.

— Хочешь выпить? — спрашиваю я, пытаясь отыскать в себе остатки гостеприимства.

Она отворачивается от окна.

— О, да, с удовольствием.

— У меня есть скотч. — Я предпочитаю односолодовый. Лучше с острова Айла. Лоулендовские виски для меня слишком сладкие. Я люблю жёсткие, с солоноватым привкусом. — Если не скотч, то кофе или чай.

— Для кофе уже поздновато, а чай как-то не подходит к атмосфере. — Она окидывает взглядом гостиную, будто в первый раз в жизни оказалась в чьём-то доме. — А вот скотч — самое то.

Я никогда не слышал, чтобы скотч называли «атмосферным», и почему-то это слово царапает мои уже натянутые нервы.

Она здесь. В моём доме. В своём милом голубом платье, с длинными золотыми волосами, лежащими на плечах. И говорит про «атмосферу».

Чёрт побери.

Что, чёрт возьми, я делаю? Угощаю её выпивкой и радуюсь, что ей понравился мой «милый» интерьер?

Я должен был оставить её в магазине, пока сам поднимался за письмами, потом спуститься, вручить их ей и отправить обратно в ночь.

Но нет.

Я наливаю ей виски, предлагаю место на диване и через минуту мы будем сидеть рядом, перебирая письма моего прадеда…

По телу пробегает напряжение.

Мне нужно взять себя в руки.

Открываю шкафчик, достаю два бокала и бутылку скотча, затем ставлю их на журнальный столик перед диваном.

— Садись, — киваю я на диван. — Пожалуйста.

Она послушно устраивается на диване, кладёт свою потрёпанную кожаную сумку рядом и приглаживает складки платья. Оно оставляет её колени открытыми.

— Хочешь воды? — спрашиваю я, определённо не глядя на её колени.

— Воды? Нет, я же сказала, что буду виски.

— Я имею в виду, хочешь воду к виски? — терпеливо уточняю я.

— Зачем мне это?

— Она раскрывает вкус.

— О… а ты пьёшь его с водой?

— Иногда.

— Книжный сноб и виски-сноб, — с ухмылкой замечает она.

Она подшучивает, и я не знаю, нравится мне это или нет. Нет, я уверен, что не нравится. Точно уверен.

— Я предпочитаю считать себя перфекционистом.

Я слышу в своём голосе эту невыносимую ноту и вдруг чувствую себя одновременно загнанным и раздражённым. Весь чешусь от какого-то непонятного беспокойства. Ужасное сочетание. Обычно, когда меня накрывает подобное, я бегаю. Но сейчас я не могу пойти на пробежку, потому что она здесь.

— Ну что ж, мистер Перфекционист, — говорит она. — Буду пить так, как пьёшь ты.

Проклиная этот нелепый разговор, я разливаю виски по бокалам, не добавляя воды, и ставлю бутылку на стол.

— Подожди здесь, — коротко бросаю я.

Письма в моём кабинете наверху, который когда-то был комнатой отца, когда я был ребёнком. Они в большой коробке в шкафу. Отец хранил их годами, но когда переехал в Борнмут, не взял с собой ничего. Просто оставил здесь.

Я никогда их не открывал. Честно говоря, я о них забыл, пока мисс Джонс не начала говорить о Лизе Андервуд и её Цвета, и история о найденных письмах вдруг напомнила мне про эту коробку.

Я вытаскиваю её из шкафа и спускаюсь вниз.

Мисс Джонс смотрит на свой бокал с подозрением, и меня пробирает короткая волна веселья.

— В чём дело? — спрашиваю я, ставя коробку на стол и садясь, оставляя между нами достаточное расстояние. — Не нравится?

Она морщится.

— Это… интересно.

— Это айлаский солод. Они по вкусу немного интенсивнее, чем остальные.

— Интенсивный вкус и тебе нравится, да? Какой сюрприз. — Она делает ещё глоток и снова морщится. — Восхитительно.

Веселье снова прокатывается по мне, и это ощущается странно. Почти… чуждо.

Я знаю, что деревня считает меня замкнутым и холодным — таков уж характер Блэквудов. Но я иногда улыбаюсь, так что не понимаю, почему сейчас это кажется таким непривычным.

Может, потому что причиной этому стала мисс Джонс.

А это что-то новое.

До этого она вызывала во мне только злость и… голод.

— Ты уверена, что не хочешь воды? — спрашиваю я.

— Думаю, я и так ощущаю все вкусы, какие могу выдержать. Больше мне точно не нужно.

Она ставит бокал на стол и смотрит на меня выжидательно.

— К тому же я очень нетерпеливая. Ты собираешься открыть коробку или мне это сделать?

Часть меня хочет взять свой виски, хорошенько покрутить его в бокале, сделать медленный глоток, насладиться им, а потом уже открыть коробку.

Но это было бы ненужно пассивно-агрессивно.

А я уже решил, что не собираюсь опускаться до такого.

Поэтому я ничего не говорю, просто тянусь к коробке и снимаю крышку.

Внутри — стопка бумаг. Старые счета, открытки, рождественские карточки, билетные квитанции, брошюры, древние платёжные ведомости, банковские выписки…

Я аккуратно перебираю их, пока мисс Джонс буквально вибрирует от нетерпения рядом, а с каждой новой бесполезной бумажкой мне всё сложнее игнорировать растущее разочарование.

Я хочу найти что-то. И не только ради Лизы Андервуд. Я хочу найти что-то для неё. Для Кейт Джонс. Я хочу, чтобы она осталась довольна. И это унизительно. Но это всё, чего я сейчас хочу.

А потом, когда я уже теряю надежду, мои пальцы натыкаются на связку бумаг. Я вытаскиваю её — стопка конвертов, перетянутая старой, рассыпавшейся резинкой.

Глаза мисс Джонс широко распахиваются.

— О, — тихо выдыхает она.

Резинка рассыпается, когда я пытаюсь её снять. Отбрасываю остатки в сторону и смотрю на письма в руках. Маленькие конверты. Без адресов. Без марок.

Мисс Джонс молчит, но я ощущаю её напряжённое ожидание. Она хочет, чтобы я открыл один. И то, что она ещё не выхватила их из моих рук — настоящее чудо. И ей в плюс.

Я беру один из уже открытых конвертов и вытаскиваю сложенный листок бумаги. Тонкая, линованная, потрескавшаяся от времени. На ней красные чернила, плавный курсив.

Я достаю очки из кармана и надеваю, чтобы разглядеть текст.

«Мне так жаль за этот вечер. Я так хотела встретиться, но он особенно неумолим насчёт того, чтобы я не выходила по вечерам. Возможно, через пару дней всё утихнет, и я смогу ускользнуть.

Я скучаю.

К.»

Это не почерк моего прадеда.

Но это определённо любовное письмо.

— Что там? — требовательно спрашивает мисс Джонс. — Дай посмотреть!

Молча протягиваю ей письмо, и она берёт его, её красивые глаза становятся всё шире и шире.

— Ух ты, — тихо произносит она, затем отрывает взгляд от бумаги и смотрит на меня. — Это то, о чём я думаю?

— Возможно.

Я беру другой конверт, достаю из него листок. Опять красные чернила, тот же плавный, изящный почерк.

«Мне понравились «Грозовой перевал». Спасибо. Это было прекрасно. Мне, как женщине, положено любить его, но я не вижу ничего плохого в такой любви. Это банально, знаю, но я думаю, что ты — мой Хитклифф. Ты говорил, что не стоит подписывать наши имена, и я согласна, но я не могу обращаться к тебе никак. Ты — мой единственный, мой дорогой Хитклифф.»

Я снова передаю письмо мисс Джонс.

— Ух ты, — повторяет она, пробегая взглядом по строчкам. — Твой прадед очень старался ухаживать. «Грозовой перевал» — это стратегический ход.

Я тут же выхватываю письмо у неё из рук.

— Эй! — возмущённо восклицает она, пытаясь его вернуть, но я держу его подальше, уставившись на инициалы в конце.

«А я буду твоей Кэтрин.

Навсегда, К»

Значит, сплетни были правдой.

У него действительно был роман.

И он хранил все её письма. Потому что, несомненно, это её письма, написанные красными чернилами.

Если только они не от моей прабабушки… Но нет. Судя по всему, Грейс Блэквуд не была любительницей книг. Она ненавидела магазин и, насколько я знаю, читать не любила. Она точно бы не восхищалась Грозовым перевалом.

— С , — вслух читает мисс Джонс. — Кто это может быть?

— Это не моя прабабушка, это я тебе точно говорю.

Я пристально смотрю на письмо, хотя не уверен, что пытаюсь там увидеть.

— Почему нет? — мисс Джонс сдвигается ближе, заглядывая через моё плечо. Я чувствую её тепло рядом, ощущаю её запах — что-то сладкое, может, ваниль. — Ты узнал по почерку?

Моё горло пересыхает.

Красные чернила перед глазами слегка размываются, и я напрягаюсь, пытаясь вспомнить, о чём она только что спросила.

Что-то про прабабушку.

— Грейс не любила книжный магазин, — говорю я, слишком остро осознавая каждую частицу её тела рядом со мной. — Она хотела, чтобы мой прадед нашёл нормальную работу, и терпеть не могла деревню. Ей не нравилось, что он столько времени проводит в магазине. По крайней мере, так говорил мой дед.

Мисс Джонс наклоняется вперёд ещё немного, её дыхание касается моего виска.

— Открой ещё одно. Давай, посмотрим, что там дальше.

Я сжимаю зубы.

— Личное пространство, мисс Джонс. Слышала о таком?

Сними одежду, мисс Джонс. Дай мне увидеть, какая ты красивая.

— Что? — Она звучит озадаченно. — Почему?

Это слишком.

Прежде чем успеваю остановиться, я поворачиваюсь к ней и встречаю её взгляд.

Серые глаза смотрят прямо в мои.

— Потому что если ты не отодвинешься, чёрт возьми, я не отвечаю за то, что могу сделать.





Глава 9




Я бы никогда не подумала, что поцелуй может изменить весь мир. Но твой — изменил. К.



Кейт



Я не осознаю, насколько близко нахожусь к нему, пока он не поворачивает голову, и его взгляд не встречается с моим. За стёклами очков его глаза кажутся электрическими. Этот человек — чистая сущность, и у меня возникает странная мысль: он либо весь из страсти, либо весь изо льда, без промежуточных состояний. Знает ли он, что существует что-то между? Знает ли он, как быть посередине?

Должно быть, быть им — ужасно изматывающе. Нет места, где можно было бы отдохнуть.

На инстинктах я поднимаю руку, чтобы коснуться его щеки, сама не знаю зачем. Может, чтобы успокоить, может, чтобы заверить в чём-то, не уверена. Но он не даёт мне его коснуться — его рука взлетает так быстро, что я даже не успеваю заметить движения, и его пальцы сжимаются на моём запястье, останавливая меня.

Его хватка крепкая и тёплая. Не настолько сильная, чтобы причинить боль, но достаточно твёрдая, чтобы я понимала — если бы попыталась вырваться, у меня бы не получилось. Его глаза пылают.

Эйслин говорила мне, что он смотрит на меня, как волк смотрит на кролика, и теперь я понимаю, что она имела в виду. Он волк. И он голоден.

Горячий разряд пробегает по моему телу. Я совершила ошибку, большую, но письма увлекли меня, и мне просто хотелось взглянуть на них. Я не понимала, насколько близко оказалась к нему, пока не стало слишком поздно. Пока он не повернулся и не посмотрел на меня, и теперь я в ловушке. Но не из-за его хватки — я знаю, что он отпустит меня, если попрошу. Нет, я в ловушке его взгляда. В ловушке молнии, сверкающей в его глазах.

Я не помню, когда в последний раз мужчина смотрел на меня так. Джаспер точно никогда не смотрел.

— Что ты делаешь? — его голос рычит. — Трогать меня, мисс Джонс, очень плохая идея.

Я знаю, что это плохая идея. Прекрасно знаю. И всё же спрашиваю:

— Почему?

Я испытываю его, и сердце у меня стучит слишком сильно, слишком быстро. Но я хочу видеть. Хочу знать, что он сделает, если я его подтолкну.

И он не разочаровывает.

— Вот почему, — говорит он.

Он сбрасывает очки, наклоняется вперёд, и его губы накрывают мои.

Я знала. Где-то глубоко внутри я всегда знала, что это случится, и не отстраняюсь.

Он отпускает моё запястье, поднимает руки, его пальцы скользят в мои волосы, сжимаются в кулаки, удерживая меня на месте. Не то чтобы я собиралась уходить, потому что, боже…

Этот мужчина умеет целоваться. Если бы поцелуи были олимпийским видом спорта, он бы взял золото. Он бы взял все грёбаные медали.

Его губы горячие, требовательные, он слегка покусывает мою нижнюю губу, дразнит её, подталкивает меня раскрыться для него, и, прежде чем я это осознаю, я уже поддаюсь. Он не колеблется ни секунды, сразу пользуясь моим приглашением, углубляя поцелуй.

Сердце бьётся ещё быстрее, меня охватывает жар, кожа становится слишком тесной. Он пахнет невероятно, тепло его тела ощущается даже через расстояние, и всё, о чём я могу думать — как стать ещё ближе.

Господи, если он целуется так, что же он ещё умеет? Я хочу узнать. Мне отчаянно нужно узнать.

Я поднимаю руки, касаюсь его груди, ощущаю под тёплой тканью футболки твёрдые мышцы. Он такой сильный, такой… крепкий, и мне хочется прижаться к нему, найти хоть какое-то облегчение для внезапного ноющего жара между бёдрами.

Поцелуй становится всё горячее, превращается в лихорадку. Он и на вкус хорош — лёгкая горечь скотча придаёт остроту, хотя мне точно не нужен дополнительный алкоголь. Не сейчас, когда я уже пьяна от него.

А потом…

Прямо в тот момент, когда я таю в его руках, когда мои пальцы цепляются за ткань его футболки, он резко отпускает меня и отстраняется.

Я смотрю на него, растерянная, с приоткрытым ртом, а он уже отходит к окну, спиной ко мне. Его высокая фигура напряжена, я слышу его тяжёлое дыхание, вижу сжатые в кулаки руки.

Сердце колотится, мне трудно дышать. Как будто я нырнула слишком глубоко и вдруг резко вынырнула, и единственная мысль в затуманенном мозгу — можно ли получить кессонную болезнь от поцелуя, срывающего крышу?

— Это была ошибка, — говорит Себастиан, голосом, которого я не узнаю. — Тебе стоит уйти.

Я моргаю. То, что только что произошло, доходит до меня с запозданием.

Этот поцелуй. Этот потрясающий, сногсшибательный поцелуй был ошибкой? И теперь он хочет, чтобы я ушла?

Я всё ещё тяжело дышу, мои соски болезненно напрягаются, чувствуя даже лёгкое касание кружева бюстгальтера, и жар между ног не утихает.

Я не понимаю. Да, часть меня знала, что он испытывает ко мне влечение, пусть даже не осознавал этого сам. И да, он сводил меня с ума — что, признаться, раздражало.

Но это он пересёк черту, а не я. Это он вынес всё наружу. И если он собирается просто отмахнуться от этого, ему придётся сказать что-то лучше, чем просто «Это была ошибка. Уходи».

Мы вместе участвуем в этом фестивале. Нам придётся проводить время друг с другом. Нам ещё нужно разбирать эти письма. И извини, но я не собираюсь убегать из комнаты, как шестнадцатилетняя девственница.

Я сбежала от Джаспера, не сказав, куда направляюсь, это правда. Но там всё было иначе. Он бы нашёл меня, и я боялась, что он уговорит меня остаться.

Но Себастиана я не боюсь. Нам нужно поговорить. И чёрта с два он вышвырнет меня отсюда.

— Нет, — говорю я. — Я никуда не пойду. Скажи мне, что это было.

Его тело напрягается ещё сильнее, плечи вздымаются, кулаки белеют от напряжения.

— Если ты знаешь, что для тебя хорошо…

— Не устраивай драму, Себастиан, — резко говорю я, впервые называя его по имени и с удовлетворением замечая, как он вздрагивает. — Нам нужно работать вместе над этим фестивалем, и, прежде чем ты что-то скажешь — нет, я не собираюсь делать вид, что этого не случилось.

Он молчит ещё мгновение, затем разворачивается ко мне. Его взгляд горит, челюсть сжата, глаза полыхают, как будто он сам загнал себя в угол и не может решить, сбросить стул или слезть с него.

— Как ты думаешь, что только что произошло? — Его низкий голос звучит сердито, хотя я не понимаю почему.

— Ты поцеловал меня.

— Да, — отвечает он. — Поцеловал.

— И не должен был?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты мне даже не нравишься.

Я не реагирую на это, потому что начинаю понимать, в чём здесь дело. Возможно, я должна была догадаться об этом раньше, но не догадалась. Это напряжение между нами. Искры, вспыхивающие в его глазах, когда он смотрит на меня.

Я приподнимаю бровь.

— Вот почему моё существование — проблема? Ты испытываешь ко мне влечение, и тебе это не нравится?

Мышца на его челюсти дёргается.

— Да, — сквозь сжатые зубы выдаёт он.

Внутри меня что-то переворачивается. Удовлетворение.

Да, девочка, ты всё ещё на коне.

Я не могу отрицать, что мне это нравится. Это ощущается как исцеление, особенно после Джаспера, со всеми его мелочными уколами и ядовитыми замечаниями. Его мелкими придирками, которые постепенно разъедали меня, пока я не начала шататься. Я была то слишком громкой, то слишком тихой. Эгоистичной. Чересчур напряжённой. Посылала смешанные сигналы. Должна была больше уважать его время… и так далее по списку.

Я думала, что проблема во мне. Что я скучная, недостаточно красивая, недостаточно опытная, слишком зажатая — или ещё тысяча вещей, за которые женщины привыкли винить себя. Даже когда правда о нём и наших отношениях вскрылась, какая-то часть меня всё равно винила себя.

Но после этого поцелуя с Себастианом эта часть замолчала. Потому что теперь, даже если Себастиан тоже считает меня проблемой, это не из-за того, что мне чего-то не хватает. А из-за того, что у меня слишком много того, чего он хочет. И пусть он злится, но он не пытается сделать меня «меньше». Он не критикует, не уязвляет, не манипулирует, заставляя чувствовать себя виноватой.

Он злится, потому что хочет меня. И честно говорит об этом.

Честность. Честность — это всё, что он мне давал с момента знакомства. Боже, как это освежает.

А потом меня накрывает другой мыслью. Если один поцелуй от Себастиана может так перевернуть мой мир, то секс с ним… он просто уничтожит меня. В буквальном смысле.

Чёрт. Может, он всё-таки прав. Может, это и правда была ошибка.

— И что ты собираешься с этим делать? — спрашиваю я наконец.

— Ничего. — В этом слове — окончательность. Он говорит это твёрдо. — Я никогда не встречаюсь с женщинами из деревни, и не собираюсь менять свои привычки ради тебя.

У меня что-то неприятно сжимается внутри, но я игнорирую это. Да, мне нравится честность, но иногда она — отстой.

— Ладно. — Я стараюсь звучать спокойно, будто мне плевать, и, кажется, у меня это почти получается. — Я тебя услышала.

Он смотрит на меня так, будто я спорю с ним.

— Если мне нужен секс, я ищу его в другом месте. Я не сплю с женщинами, которые живут здесь, это слишком… близко. И, как ты сказала, мы работаем вместе. Этот фестиваль слишком важен, чтобы его срывало из-за какого-то неудобного влечения.

Я поднимаю руки.

— Эй, я с тобой не спорю.

Но он всё равно хмурится.

— Ты проблема, мисс Джонс.

— Серьёзно? «Мисс Джонс»? После того, как ты меня чуть сознания не лишил этим поцелуем? Я как минимум заслужила «Кейт».

— Как я уже сказал, ты проблема, мисс Джонс.

Боже. Этот человек такой невероятно упёртый и драматичный, что меня начинает раздражать. Да, он куда прямолинейнее, чем Джаспер, но, честно говоря, меня уже достало быть «проблемой».

— Вообще-то, — резко отвечаю я, — не я проблема, а ты, мистер Блэквуд. Я ничего не могу поделать с тем, что существую, но если ты собираешься продолжать быть сварливым ублюдком только из-за своих глупых правил, то, может, тебе стоит инвестировать в пояс верности?

Я наклоняюсь и начинаю собирать с пола бумаги.

— А теперь, — говорю, не поднимая глаз, — я собираюсь посмотреть эти письма, потому что нам нужно понять, заинтересует ли они Лизу Андервуд.

— Забери их. — Он буквально выплёвывает эти слова. — Забери их домой и посмотри там.

Я удивлённо поднимаю голову.

— Ты не хочешь…

— Нет. — Он по-прежнему стоит напряжённый, губы побелели. А потом добавляет: — Пожалуйста, мисс Джонс.

Он выглядит… почти измученным, и моё раздражение спадает.

Я не знала, что так на него влияю. Я бы чувствовала себя ещё более польщённой, если бы это не выглядело так, будто ему от этого физически больно. А я не хочу причинять ему боль.

Конечно, так и должно было быть. Он не из тех, кто умеет жить наполовину, находить баланс, существовать в серых оттенках. Для него всё или ничего, и прямо сейчас — ничего.

Было бы нечестно навязываться. Нечестно спорить. Если бы ситуация была обратной, я бы тоже не хотела, чтобы он оставался. А если начну спорить, то только выставлю себя идиоткой.

— Ладно. — Я сжимаю конверты в руке, медленно встаю. — Спасибо за виски.

Я поворачиваюсь, иду к двери, но, уже у порога, останавливаюсь и оборачиваюсь.

— Это не была ошибка, Себастиан, — говорю я. — И я не жалею, что ты меня поцеловал. Я напишу тебе завтра.

Я не жду ответа. Я просто ухожу.

Несколько шагов через улицу — и вот я уже в своей маленькой квартирке над магазином.

Я опускаюсь на диван, заставляя себя вытеснить поцелуй из мыслей и сосредоточиться на конвертах в руках.

Все письма — любовные записки от «К» к «Х». Без адреса, без марок. Значит, их не отправляли по почте. Но если так, как они попали к адресату? Их могли просто подкидывать в почтовый ящик? Хотя тогда любой мог бы их найти и открыть. А если они боялись быть раскрытыми, а я уверена, что так и было, вряд ли бы они так рисковали. Значит, не почтовые ящики. Значит, письма передавались лично.

Я достаю одно письмо из конверта, откидываюсь на спинку дивана, разворачиваю хрустящую бумагу и смотрю на строчки, написанные красными чернилами. Чернила выцвели со временем, почерк старомодный, изящный, но слова всё ещё можно разобрать.

«Я больше не могу спать. Каждую ночь, когда закрываю глаза, вижу только тебя. И мне это нравится. Будто ты приходишь ко мне. Мне не жалко усталости днём, если ты навещаешь меня по ночам, пусть и только в моих снах.» К

Я вытаскиваю другое письмо, и на этот раз оно другое. Чернила чёрные, почерк резкий, с резкими заглавными буквами и торопливыми знаками препинания.

«Прошло всего три дня, а я уже скучаю. Я не могу вынести, что не вижу тебя. Ты можешь придумать предлог, чтобы сбежать? Хоть на час. Хоть на полчаса, и я буду счастлив.» Х

В этих словах столько тоски, что у меня сжимается грудь.

Я тянусь за следующим письмом.

«Нам не нужно ничьё разрешение. И он нас не остановит. У него не хватит смелости. Мы могли бы уехать на север или даже в Европу. Я не могу больше терпеть разлуку, ни секунды.» Х

Я сглатываю, ощущая, как боль в груди становится сильнее.

Кто этот «он», который мог их остановить? И остановил ли? Это причина, по которой они не были вместе? Что с ними случилось?

Я открываю ещё одно письмо.

«Мне трудно вырваться по вечерам. Я знаю, что ты знаешь. Может, завтра? После обеда? Он уйдёт почти на весь день. А что до «Миссис Дэллоуэй»… это интересная книга. Думаю, нам стоит обсудить её лично.» К

Значит, я была права, когда читала «Грозовой перевал» через плечо Себастиана. Его прадед давал ей книги. Эта романтика будоражит меня до глубины души, а неизбежная трагедия сжимает горло.

Может, она умерла, и её семья вернула письма ему — вот почему у него остались все её записки. Или, может, он сделал что-то ужасное, и она вернула их сама. В любом случае, их роман не продлился долго.

Я разворачиваю ещё одно письмо.

«Теперь мы не можем уехать в Европу, любовь. Это слишком опасно. Я думаю, что война начнётся, хотим мы того или нет. Ты сможешь встретиться со мной сегодня вечером? В то же время, в том же месте. Я не задержу тебя надолго, но нам нужно обсудить это.» Х

Я смотрю на письмо, нахмурившись.

Война, о которой он говорит, должна быть Второй мировой, значит, эти письма датируются до 1939 года.

Неужели это и было причиной их разлуки? Война разорвала их?

Я беру телефон, прикусываю губу на мгновение, а потом быстро набираю сообщение Себастиану. Короткое, сухое. Ни слова о том, что произошло между нами.

Твой прадед воевал во Вторую мировую?

Наверное, мне не стоило беспокоить его снова сегодня вечером, но это не может ждать. Или, по крайней мере, я не могу. И, чёрт возьми, я не позволю какому-то поцелую встать между мной и чем-то, что может спасти этот фестиваль.

Он отвечает сразу, его сообщение такое же лаконичное, как и моё.

Да. Он был на фронте всю войну.

Интересно. Я набираю ещё один вопрос.

Когда он женился?

Себастиан снова отвечает почти мгновенно.

В следующем году после возвращения. 1946.

Хм. Но он ведь не женился на своей К. Он женился на другой женщине, на прабабушке Себастиана. Интересно, кто была эта К и что с ней случилось? Потому что что-то явно случилось. Если Себастиан Блэквуд Первый был таким же настойчивым, как его правнук сейчас, то я не могу представить, чтобы что-то могло встать у него на пути.

Разве что препятствием мог стать он сам.

Я выдыхаю, на секунду теряя из виду лист бумаги — перед глазами только напряжённое лицо Себастиана и жгучий взгляд его глаз.

«Я никогда не встречаюсь с женщинами из деревни…»

Я выросла в Лондоне, а не в маленькой деревне. Хотя, если вдуматься, даже самый огромный город — это просто собрание деревень. Лондон, несмотря на свои размеры, иногда действительно ощущался как деревня.

Так что я понимаю, почему он не хочет заводить отношения с кем-то, кто живёт здесь. Если всё пойдёт наперекосяк, выхода не будет — тебе придётся видеть этого человека каждый день, а это тяжело. Особенно если он потом начнёт встречаться с кем-то другим. Да и выбор здесь небольшой, найти кого-то подходящего, да ещё и понравившегося — непростая задача.

И всё же… если ты по-настоящему хочешь кого-то, можно ведь поступиться собственными правилами? Особенно если эти же правила ставят тебя в ловушку.

Но я не вижу, чтобы Себастиан был готов нарушить свои. В нём нет ни капли гибкости, и, возможно, его прадед был таким же. Может, Себастиан Первый сам себе перегородил дорогу и не стал поступаться принципами ради той, кого любил. Может, именно поэтому он женился на другой, потому что придумал для себя какое-то глупое правило и не смог его сломать.

Возможно, именно в этом и заключается проклятие рода Блэквудов. Может, они все были слишком упрямыми — и вместо того чтобы гнуться, просто ломались.

Я вздыхаю. Не стоит думать о Себастиане. Между нами ведь не будет ничего. Да и вообще, в ближайшем будущем у меня не будет никаких отношений. Потому что мужчины — это сплошное разочарование.

Им всегда нужно, чтобы ты была кем-то, кем ты не являешься, а потом они злятся, когда ты не соответствуешь их ожиданиям. Джаспер хотел, чтобы я была более утончённой, сдержанной. Чтобы я выглядела элегантно на его руке, блистала на бесконечных корпоративных приёмах. Ему нравилось хвастаться, что у него девушка работает в издательстве — это придавало ему образ интеллектуала. Но при этом он просил меня не упоминать, какие книги я редактирую, потому что это якобы плохо сказывалось на его репутации. Он говорил это с улыбкой, закатывал глаза — мол, это не его мнение, это его начальство и коллеги такие снобы.

Но это был именно он.

У него тоже были свои правила. И я не заметила, как он начал выстраивать вокруг меня клетку, пока он почти не захлопнул засов.

Я поняла это на вторую годовщину смерти мамы. В тот день у Джаспера был запланирован ужин с новым начальником, и он хотел, чтобы я пошла с ним. Я сказала, что мне тяжело, потому что я всё ещё горюю по маме, а он ответил:

— Да блин, Кейт. Этот ужин важен для меня. Твоя мама умерла два года назад. Пора уже забыть.

Той ночью я сидела на диване, убитая горем, отчаянно листая телефон в поисках номера кого-то из друзей, с кем можно было бы поговорить. Но их номеров не оказалось.

Несколько месяцев назад Джаспер предложил помочь мне «разгрузить список контактов», и только тогда я поняла, что он потихоньку удалил их всех. Я не заметила этого раньше, потому что всё моё время было поглощено работой и им.

Тогда я увидела решётки своей клетки.

Ему было плевать на мою маму. Плевать, что я всё ещё скорблю. Он думал только о том, как он выглядит в глазах нового начальника.

Ему не было до меня дела. Никогда не было.

Он взял мою любовь и извернул её так, чтобы всё вращалось только вокруг него. Всё всегда было о нём. Никогда — обо мне.

Четыре года наших «отношений» вообще не были отношениями. Это был медленно нагревающийся котёл, и я была той самой лягушкой, которая не поняла, что её варят заживо.

После той ночи он не разговаривал со мной неделю. Но мне хватило этой недели, чтобы осознать, что я должна уйти. Поэтому я ушла. И эту ошибку я больше не повторю.

Я вскрываю следующий конверт.

Вчера ты сказал мне, что никогда не читал Диккенса, так что вот тебе Дэвид Копперфилд — попробуй. Это мой личный экземпляр. Если понравится, отправь книгу обратно с любыми мыслями, которые захочешь мне передать, вложив записку между страниц. Не подписывай её и не пиши ничего, что могло бы нас идентифицировать. Так мы сможем говорить друг другу всё, что угодно.

На этой записке нет подписи, но я знаю, что она от Х — тёзки Себастиана, и что это явно первая записка.

Так всё и началось? С записки в книге?

По мне пробегает дрожь возбуждения. Если это правда и он оставлял ей книги с записками между страниц, то это самое романтичное, что я когда-либо видела. А ещё это заставляет меня с удвоенной силой жаждать ответа на другой вопрос: кто была эта женщина?

Я снова беру телефон и пишу Себастиану, рассказывая, что удалось выяснить.

Нам нужно встретиться и обсудить.

Он уже печатает ответ, и я смотрю на экран, наблюдая, как появляется и исчезает пузырёк набора текста. Появляется и снова исчезает. Будто он не может решить, что сказать.

Наконец он пишет:

Позже.

Я уставилась на сообщение. «Позже». И что это значит? Когда, чёрт возьми, это самое «позже»? Он не хочет со мной говорить? В этом проблема?

Но даже пока я думаю об этом, я уже знаю ответ. Конечно, в этом.

Раздражённо бросаю телефон на диван, пытаясь убедить себя, что мне не обидно, что он не хочет встретиться. Уже поздно, и я начинаю сомневаться в себе. А вдруг этот поцелуй ему не понравился? Вдруг он был ужасным? Может, поэтому он его прервал? Может, именно поэтому он хотел, чтобы я ушла? Не мог сказать мне прямо, не знал, как сказать, что я целуюсь отвратительно?

Нет, нет, не может быть. Он честный, я это знаю. И этот поцелуй не был ужасным. Он не сказал бы, что я — проблема, если бы всё было так плохо.

Кроме того, эти самоуничижительные мысли — это голос Джаспера у меня в голове, а я обещала себе, что больше не буду его слушать.

Я сглатываю и откидываюсь на спинку дивана, закрывая глаза.

Я чувствую его губы на своих. Горячие. Лихорадка этого поцелуя теперь в моей крови.

Мои пальцы невольно касаются губ, и это почти пугает меня — я даже не осознала, что подняла руку. Губы всё ещё чувствительны, словно обожжённые.

Какой же он мерзавец, раз заставил меня это почувствовать.

Я не знаю, ненавижу ли я его или наполовину влюблена в него.

Очень надеюсь, что первое.

Любовь — это то, с чем я больше не хочу связываться. И уж точно не с ним.

Позже, когда я, наконец, тащусь в постель, едва погрузившись в полудрёму, телефон на тумбочке вибрирует.

Я тянусь к нему. Сообщение от Себастиана.

Я тоже не жалею.

Я тут же просыпаюсь.

Что-то внутри меня мгновенно расслабляется.

Я точно знаю, о чём он говорит.

Смотрю на экран, не зная, что ответить. Просто «лайк» — странно, «сердечко» — слишком, «палец вверх» — ещё хуже. Можно отправить эмодзи с сердечками вместо глаз, но… нет. Поцелуй выглядел бы слишком пассивно-агрессивно.

Я почти отправляю смайлик-салют — это бы его взбесило, но в итоге пишу обычное сообщение.

Хорошо.

Пауза. Затем снова вибрация.

Ты на вкус, как солнце.

Тёплая волна накатывает от самых пальцев ног, поднимаясь к щекам, заливая лицо жаром.

Я не знаю, что сказать на это. У меня буквально нет слов.

Я не должна отвечать. Правда, не должна…

Я теряю голову от тебя.

Я отправляю сообщение. Выключаю телефон. Пытаюсь заснуть. И не могу.

Глава 10



Ты снова у меня в мыслях. Не могу избавиться от тебя. Меня бесит, что ты не моя. Х.



Себастиан



Я изо всех сил стараюсь сегодня не смотреть на магазин через дорогу. Мне нужно обзвонить кучу людей по поводу ухода Джеймса Уайатта с фестиваля, но сначала я хочу подтвердить участие Лизы Андервуд. А для этого мне нужно дождаться ответа от мисс Джонс.

Я стою за стойкой, напряжённо уставившись в экран ноутбука, якобы проверяя почту на предмет писем, связанных с фестивалем. На самом деле, всё моё внимание сосредоточено на витрине, которая манит меня, словно сирена на скале. Манит выглянуть наружу, взглянуть на Портабл Мэджик и увидеть, чем занимается мисс Джонс.

Я сопротивляюсь. Я должен сопротивляться.

Но вкус её губ застрял у меня в голове, и я не могу его забыть.

Отправлять ей сообщение прошлой ночью было ошибкой, но я не мог уснуть и был зол. Зол на себя за свою слабость. Зол на неё за то, что она чертовски красива и сексуальна, и занимает слишком много места в моей голове.

Зол на то, что мне остаётся только сопротивляться. И что, как оказывается, у меня это выходит хреново.

К чёрту сообщение. Я вообще не должен был её целовать, вот что я не должен был делать, но…

Она смотрела на меня с туманным взглядом, щёки раскраснелись, прекрасно зная, почему ей не стоило сидеть так близко. Зная — но не отодвигаясь.

Вместо этого она потянулась ко мне, и я понял: если она прикоснётся, мне конец. Поэтому я перехватил её запястье, прежде чем она успела. Её кожа тёплая под моими пальцами. Моё ахиллесово сухожилие. Мой криптонит.

Я не должен был наклоняться вперёд, брать её лицо в ладони и целовать. Это была ошибка, и я так ей и сказал. Потому что теперь её вкус в моей голове, и он там навсегда. Как солнце. Как летний день, полный зноя, сладости и ленивого, неспешного желания. Как клубника и шампанское. Как мороженое в конце дня на пляже.

Не знаю, как мне удалось найти в себе силу отстраниться, но как-то удалось. Только легче от этого не стало. Я хочу большего. Я хочу всего. Я хочу её — голую, на моей кровати, тянущуюся ко мне с этим затуманенным взглядом.

Дверной колокольчик звенит, оповещая о посетителе, и я понимаю, что, несмотря на все благие намерения, стою у окна и смотрю в Портабл Мэджик.

Наблюдаю, как мисс Джонс двигается по магазину, расставляя книги.

Чёрт. Что со мной происходит?

Я заставляю себя повернуться, чтобы поприветствовать покупателя, и вижу Джиллиан Маршалл, одну из моих завсегдатаев.

Ей за семьдесят, и она большая во всех смыслах. Высокая. Широкая. С… определённым присутствием.

Она и её муж-банкир купили полуразвалившееся поместье неподалёку от Уичтри и теперь расхаживает по деревне с видом настоящей леди поместья — правда, больше по наивности, чем из снобизма.

Джиллиан я переношу. Она в целом безобидна.

Но она покупает книги исключительно для красоты и никогда их не читает, а ещё постоянно пытается уговорить меня продавать её самиздатные мемуары.

И всегда таскает с собой свою чёртову собаку — самую невоспитанную золотистую лабрадоршу, какую я когда-либо встречал.

Вот почему я сказал мисс Джонс, что в книжном магазине не место собакам.

— Алоизий! — орёт Джиллиан на свою псину, которая, естественно, увязалась за ней, потому что, упаси боже, ей придётся провести десять секунд на улице в одиночестве. — Ко мне!

Алоизий не идёт. Он потопал прямиком к полке с книгами по истории искусства и теперь принюхивается к тому месту, куда в прошлый раз нагадил.

Если он снова это сделает…

— Себастиан! — Гиллиан продолжает орать, игнорируя пса, который, в свою очередь, игнорирует её. — Я слышала, у вас тут фестиваль намечается!

Я натягиваю вежливую улыбку.

— Доброе утро, миссис Маршалл. Да, всё верно.

Она улыбается мне в ответ, раскрасневшаяся в своём жёлтом макинтоше, несмотря на то, что на улице ни облачка. Джиллиан может быть прямолинейной и резкой, но в ней нет ни капли злости.

— Хорошее дело, хорошее дело. — Она кладёт большую руку на стойку. — Вы, случаем, не планируете проводить мастер-классы?

О нет. Только не это.

— Мастер-классы? — осторожно переспрашиваю я. — Какие именно?

— Ну, по писательскому мастерству, например.

Увы, я догадываюсь, к чему она ведёт.

— Почему вы спрашиваете?

— Я думала, может, предложить мастер-класс по написанию мемуаров. — Она смотрит на меня с ожиданием. — Я ведь написала свои, как ты знаешь, и это был потрясающий опыт.

Джиллиан на пенсии. Бывшая учительница, и это сразу видно.

— Это фестиваль для читателей, — говорю я с тщательно отработанной ноткой сожаления. — Так что, боюсь, мы не планируем проводить писательские мастер-классы.

Она хмурится.

— Правда? Какая жалость. — Потом резко разворачивается. — Алоизий! А ну прочь оттуда!

Пёс ведёт себя подозрительно.

— Миссис Маршалл, — начинаю я. — Может, Алоизию будет удобнее на улице?

— А? Ох, ну да, конечно. — Она идёт к собаке и оттаскивает её от книги по итальянской архитектуре, которую та явно собиралась осквернить.

Пока она выпроваживает пса за дверь, спрашивает:

— А у вас есть программа фестиваля?

Я заставляю себя улыбнуться, вспоминая, как пришлось экстренно переделывать весь маркетинг из-за чёртова Джеймса Уайатта.

— Скоро будет.

— Тебе стоит поторопиться, — замечает она, только усугубляя моё и без того паршивое настроение. — Людям нужно время, чтобы выбрать, на какие мероприятия они хотят пойти.

— Да, я жду подтверждения от одного особого гостя, — говорю я, возможно, не слишком осмотрительно, учитывая, что никакого подтверждения ещё не было.

Но, чёрт возьми.

Джиллиан тут же выпрямляется, вся во внимании. Сплетни она любит больше всего на свете, но ещё больше любит быть первой, кто о них узнаёт.

— Я не должен об этом говорить, пока она не согласилась… — небрежно бросаю я, осознавая, что, если Лиза Андервуд в итоге откажется, всё пойдёт к чертям.

Но, с другой стороны…

Может, слух — это именно то, что мне сейчас нужно.

Джиллиан не смогла бы написать увлекательные мемуары, даже если бы от этого зависела её жизнь (да, я читал её рукопись — она попросила, а я не смог отказать), зато она мастер случайно разболтать чужие секреты. Особенно те, которые ей запрещали рассказывать.

— Ну же, — настаивает она. — Ты можешь мне сказать. Я — воплощение благоразумия.

Я скептически смотрю на неё.

— Хорошо. Но… — Я прищуриваюсь. — Если ты никому об этом не расскажешь, я буду тебе очень признателен.

Её лицо озаряется.

— Разумеется, дорогой. Можешь на меня положиться.

Я знаю, что эта новость её порадует. Она, конечно, держит на полке целую коллекцию классики, которую ни разу не открывала, но Цвета она прочла. И была в восторге. Не могла перестать восхищаться.

— Как я сказал, подтверждения пока нет, но… — Я нарочно делаю паузу. — Говорят, Лиза Андервуд может быть заинтересована в том, чтобы приехать.

— Что? Правда? — Она смотрит на меня так, как дети смотрят на подарки под ёлкой в Рождество.

Я торжественно кивнул. Я не вру. Это действительно возможно.

— О, дорогой, это было бы потрясающе! — говорит она, и я знаю, что она искренне так считает. — Просто замечательно. Я никогда не встречала настоящего автора, а встретить её… — Она замолкает, поджимает губы, замечая, как Алоизий убегает досаждать какому-то другому несчастному продавцу. — Ну, я сохраню это в тайне. И буду первой в очереди за билетом, это точно.

— Я дам тебе знать, — заверяю её.

Когда она, наконец, исчезает за дверью вслед за своей собакой, я не могу решить, совершил ли я ошибку и накликал на себя беду или же сделал гениальный маркетинговый ход, привлекая внимание её обеспеченных друзей — тех, кто притворяется, что читает только классику, но на самом деле тайком проглатывает Джеймса Паттерсона под одеялом.

С ощущением, будто только что выкопал себе могилу, я достаю телефон и мельком смотрю на экран. Новых сообщений от мисс Джонс нет. Но я не могу удержаться от того, чтобы ещё раз перечитать то, что она прислала прошлой ночью.

Я теряю голову от тебя.

Я не ответил. Я не мог позволить себе удовольствие, которое вызвало это сообщение. Но оно накатывает снова, как только я смотрю на экран и вспоминаю выражение её глаз, когда я отстранился. Серый, потемневший до цвета угля, румянец на щеках, бешеный пульс на горле.

Ей понравилось. Этот поцелуй ей понравился.

Я не должен об этом думать.

Я должен думать о записях прадеда, о том, что мисс Джонс написала мне, что, судя по всему, он оставлял их в книгах для своей загадочной К. Что между ними точно был тайный роман. И что это может заинтересовать Лизу Андервуд.

Мне нужно увидеть эти записи, прочитать их самому.

Но мысль о том, чтобы снова оказаться рядом с мисс Джонс, слишком соблазнительна, и я должен сопротивляться.

Раньше сопротивление никогда не было для меня проблемой. Мой отец с бутылкой был так же близок, как мой дед с ипподромом, и мне этого хватило, чтобы понять: я не хочу идти по их стопам. Я всегда считал, что меня эта тяга обошла стороной.

Но нет.

Я знаю это сейчас.

Потому что желание пересечь улицу, зайти в её магазин — почти непреодолимо. Я могу придумать тысячу убедительных причин, чтобы сделать это. И, пожалуй, так всё и начинается. С зависимостью. Я попробовал её, и теперь мне хочется ещё.

С другой стороны, мне правда нужно узнать, что с Лизой Андервуд. Я быстро набираю сообщение.

Ты писала Лизе А?

Я уже собираюсь убрать телефон в карман — не хочу стоять, уставившись в экран в ожидании ответа, — но она отвечает прежде, чем я успеваю.

Она ответила мне утром, я написала ей про письма и про фестиваль.

Это хорошо. Даже отлично.

Думаешь, согласится?

Мисс Джонс отвечает.



Думаю, да. Эти письма невероятно интересные. Мне правда нужно с тобой поговорить о них.

Я качаю головой. Позже. Я же сказал. Пауза. Затем появляется новое сообщение.

Когда?

Пауза.

Страшно?

Я усмехаюсь.

Чего мне бояться?

В ответ.

Меня. И этого поцелуя.

Я сжимаю зубы.

Забудь поцелуй.

Долгая пауза.

Он был настолько плох?

Я долго смотрю на экран, чувствуя, как внутри что-то сжимается.

Неужели она думает, что я остановился, потому что он был плох?

Я ведь был предельно ясен.

Я не могу ничего с ней начинать. Не в этой деревне. Не когда у нас конкурирующие магазины и фестиваль на носу.

И уж точно не стоит задумываться о жуткой истории семьи Блэквудов, когда дело касается женщин. Мы всегда их подводили — в той или иной форме. И поскольку я знаю, что не избежал той же генетической слабости, которая сломала моего деда и отца, мне остаётся лишь предположить, что я тоже буду ужасным партнёром.

Мисс Джонс, безусловно, заслуживает лучшего.

Но хотя проще было бы дать ей подумать, что тот поцелуй был ужасным, я не могу так с ней поступить. Я, конечно, засранец, но не до такой степени. К тому же, не хочу лгать о поцелуе, который был... таким.

Он не был плохим, мисс Джонс. Я набираю ответ. Он был потрясающим.

Ответа не приходит.

Мышцы напрягаются. Я предпочитаю честность — так все знают, на чём стоят. Но, видимо, бывает и слишком много честности. Возможно, я сказал лишнего, и теперь она не знает, что ответить.

Ну и ладно. Я не могу весь день торчать в телефоне, у меня слишком много дел.

Я швыряю телефон обратно в карман и возвращаюсь к ноутбуку на стойке, но тут раздаётся звон колокольчика над дверью — кто-то входит.

Я поднимаю голову.

Это мисс Джонс.

Сегодня на ней воздушное платье нежного розового цвета, мягко облегающее фигуру, струящееся у бёдер и бёдра. На запястье серебряные браслеты, в ушах серьги в виде серебряных перьев, качающиеся среди золотых прядей её волос.

Она похожа на распустившуюся розу, а её серые глаза полны решимости.

И мне хочется быть где угодно, только не здесь.

Она быстро подходит к стойке, бросает на неё стопку конвертов, скрещивает руки на груди и сверлит меня взглядом.

— «Потом» меня не устраивает, Себастиан. Давай поговорим сейчас.

По моему позвоночнику пробегает разряд тока от того, как она произносит моё имя.

Чёрт побери, но мне это нравится.

— Сейчас меня не устраивает, — холодно отвечаю я, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не потянуться через стойку, не притянуть её к себе, не попробовать снова это солнце на вкус. — Спасибо за письма. Я разберусь с ними сегодня вечером. А теперь, если ты не возражаешь...

— Я возражаю. — Её подбородок взлетает вверх. — Ты не можешь просто так написать мне про поцелуй, сказать, что он был потрясающим, и ожидать, что я это проигнорирую. И вообще, «потом» — это не срок.

Да. Я ошибся, отправляя ей сообщение. Следовало догадаться, что она не оставит это просто так. Теперь я по-настоящему в жопе.

Я сверлю её взглядом в ответ.

— Вот именно этого я и жду от тебя, мисс Джонс. Жду, что ты проигнорируешь это. Притворишься, что ничего не было. Что это была ошибка. Потому что альтернатива — это ты, сбрасывающая с себя всю одежду и залезающая в мою постель, а я не уверен, что ты этого хочешь.

Щёки её вспыхивают тем же розовым оттенком, что и платье.

— А если хочу? — бросает она в ответ. — Если именно этого я и хочу?





Глава 11




Приходи сегодня. Он в отъезде. Ты мне нужен. К.



Кейт



У меня пересохло во рту, а сердце уже мчится из Марафона в Афины, чтобы сообщить грекам, что идут персы. Ладно, возможно, это слишком смелая метафора, но, серьёзно... сказать мне снять одежду и залезть в его постель?

Я не колебалась ни секунды. Не стала всё обдумывать. Я просто увидела его — с этим горящим взглядом — и в голове прозвучало одно слово: «да».

Да. Именно этого я хочу. И если это меня разрушит, то что с того? Моя жизнь уже пошла под откос, когда умерла мама, а потом, когда я ушла от Джаспера, и вот уже шесть месяцев в ней нет никакой драмы, и, честно говоря, это становится скучным. Мне бы не помешала небольшая катастрофа.

— Ты не могла этого сказать, — произносит Себастиан.

— Как видишь, могла.

— Почему? Почему ты этого хочешь?

— А ты как думаешь? Ты сам сказал, что поцелуй был невероятным, и я с тобой согласна. Я хочу большего. Я хочу тебя, и, кажется, ты хочешь меня тоже.

Он хмурится.

— Этого не будет.

— Почему нет? Может, нам бы стало проще ладить, если бы мы убрали это нелепое сексуальное напряжение.

— Нет.

Одно короткое слово — жёсткое, как сталь. Самая раздражающая вещь, которую он когда-либо говорил.

Я приближаюсь к стойке и наклоняюсь вперёд.

—  Назови мне хотя бы одну хорошую причину. И только не этот идиотизм про запрет спать с женщинами из деревни.

—  Я не обязан перед тобой отчитываться.

—  На самом деле обязан. Не забывай, что это ты меня поцеловал. Что ты думаешь, что случится? Что после одной ночи с тобой я упаду к твоим ногам и буду умолять жениться на мне? Что потребую стать моим парнем? Что влюблюсь в тебя без памяти?

Он молчит, сжав губы в жёсткую линию, засунув руки в карманы своих безупречно сидящих чёрных брюк. Сегодня на нём чёрная рубашка, и он выглядит настолько невыносимо привлекательно, что я просто не могу это вынести.

Я наклоняюсь ещё ближе.

— Я не девственница, знаешь ли. Только вышла из долгих отношений и не ищу новых.

Его глаза становятся ещё темнее, почти чёрными, как небо на границе со стратосферой. Он похож на натянутую до предела тетиву лука, на провод под высоким напряжением. Он может сорваться в любую секунду.

И я хочу, чтобы он сорвался. Хочу снова увидеть, как он теряет контроль.

Воздух между нами такой густой, что его можно резать ножом и намазывать на тосты на завтрак.

Любой шаг — и всё изменится...

Но вдруг раздаётся звон колокольчика над дверью, разбивая напряжение вдребезги.

Входит мистер Парсонс — главный книжный сноб в округе, который прежде ни разу не переступал порог Портабл Мэджик.

Я бы подумала, что он не заметит обстановку, но он замечает. Его взгляд метается от Себастиана ко мне и обратно.

— Я... не вовремя?

На челюсти Себастиана подёргивается мышца. В каждой линии его тела плещется раздражение. Только вот непонятно, на кого именно оно направлено: на мистера Парсонса за то, что он нас прервал, на меня за сам факт моего существования, или на себя за то, что ведёт себя как полный идиот.

Очень надеюсь, что на себя.

Хотя вмешательство мистера Парсонса дало мне секунду на раздумья, и теперь я осознаю, что сама тоже чертовски зла.

Вот почему я сюда примчалась. Из-за сообщения Себастиана про поцелуй, он назвал его «невероятным», и из-за его раздражающего «потом» насчёт писем. Но, по правде говоря, дело было именно в поцелуе. В том, что из-за него я полночи не могла уснуть, ворочалась в кровати, а когда, наконец, задремала, мне снились сны, полные жара и желания. А когда проснулась — была в отвратительном настроении.

Так что к чёрту «приятные» мысли.

Его поцелуй разбудил во мне что-то, и меня это бесит. Я хочу, чтобы он что-то с этим сделал.

— Нисколько, — ровно отвечает Себастиан, хотя в его глазах всё ещё пылает тот самый взгляд. — Чем могу помочь, мистер Парсонс?

Мистер Парсонс подходит к стойке. Он кивает мне, но держится на расстоянии, будто боится, что я заражу его отвратительным вирусом поп-литературы.

— Я прочитал «Залив в полночь» по твоей рекомендации, — говорит он Себастиану. — И, знаешь, должен признать, это было действительно очень неплохо. Ты говорил, автор приезжает на фестиваль, если не ошибаюсь?

Себастиан открывает рот, но я его перебиваю. Я раздражена, чувствую себя обесцененной, и опять возникает это неприятное ощущение, будто проблема во мне. Но это не так. Я знаю, о чём говорю, чёрт возьми, и этим двоим не помешает это усвоить.

— Вы когда-нибудь читали Цвета, мистер Парсонс?

Он моргает и нехотя переводит на меня взгляд.

—  Цвета?

— Да. Лиза Андервуд.

— Эм... нет. А стоило бы?

— Определённо.

Я уверенно направляюсь к стеллажу с современной прозой, снимаю с полки нужную книгу и возвращаюсь. Мистер Парсонс смотрит на меня с подозрением. Я протягиваю ему книгу.

— Попробуйте.

Он смотрит на неё так, будто никогда в жизни не видел книги, а потом переводит взгляд на Себастиана. Очевидно, в поисках одобрения.





Ну конечно. Надо обязательно спросить мужчину. Ведь он несомненно умнее меня, всего лишь женщины.

Я позволяю мистеру Парсонсу получить свой момент триумфа, потому что, как ни крути, он знает Себастиана, а меня — нет. Себастиан смотрит на меня непроницаемым взглядом. Не могу понять, о чём он думает. А потом, всё тем же хладнокровным, размеренным тоном говорит:

— Действительно отличная книга, мистер Парсонс. Лёгкое чтение, конечно, но с изюминкой.

Я не должна радоваться, что он поддерживает меня. Но радуюсь.

Мистер Парсонс смотрит на книгу в моей руке так, будто я протягиваю ему дохлую крысу.

— Две страницы, — говорит он. — У меня такое правило. Если за две страницы книга меня не зацепит, читать дальше не буду.

— Отлично. — Я потрясаю перед ним книгой. — Читайте. Я подожду.

Он снова бросает взгляд на Себастиана, словно спрашивая, что, чёрт возьми, за сумасшедшая женщина пытается насильно накормить его книгами.

Но мне плевать. Я хочу доказать свою точку зрения — что знаю, что делаю. Что я в этом хороша. Что я — это не просто милые блондинистые локоны, собаки, костюмы и мероприятия. Дело всегда было в книгах. И я разбираюсь в этом. Каким бы ни было мнение Джаспера обо мне.

Себастиан кивает, затем указывает на кожаное кресло в уютном уголке у старого камина, где расположены полки с художественной литературой.

— Пожалуйста. — Он слегка улыбается. — Думаю, книга вас удивит.

Мистер Парсонс выглядит сомневающимся, но всё же берёт книгу, идёт к креслу и садится. Открывает её.

— Зачем всё это? — тихо спрашивает меня Себастиан.

— Он твой самый снобистский клиент, верно?

— Нет ничего плохого в любви к хорошей литературе.

— Он книжный сноб, — настаиваю я. — Хочу посмотреть, привлечёт ли его Лиза Андервуд.

— Правило двух страниц сломало многих авторов… Я хочу тебя, мисс Джонс. Но боюсь, ты можешь оказаться зависимостью, от которой я не смогу избавиться. Так что лучше мне даже не пытаться.

Он произносит это тем же ровным тоном, что и всё остальное, и мне требуется секунда, чтобы осознать смысл сказанного.

Я могу стать зависимостью. Зависимостью, от которой он не сможет избавиться. Я никогда не была ничьей зависимостью. И от этого мне становится жарко.

— Разве это так плохо? — шепчу я.

— Да. — Он смотрит не на меня, а на мистера Парсонса. — Да, это плохо. Мужчинам семьи Блэквуд нельзя доверять, когда дело касается женщин, мисс Джонс. Мы не умеем обращаться с ними правильно... а ты заслуживаешь лучшего.

Мне становится ещё жарче.

Опять в голове всплывает Джаспер, этот ублюдок. Он никогда не говорил со мной о том, что я заслуживаю. Только о том, что делал он.

— Это всего лишь секс, Себастиан, — говорю я, пытаясь сгладить момент.

Только после этого он соизволил посмотреть на меня.

— С тобой — нет, — отвечает он. — Никогда не будет «просто секса».

Я вижу это в его глазах.

Уверенность. Твёрдую убеждённость. Будто он уже знает, что это будет. Что это уничтожит не только меня, но и его. Я хочу сказать ему, что он драматизирует. Но глубоко в душе знаю, что он прав. Между нами никогда не будет просто секса. Это будет пожар. И эту дверь лучше держать наглухо закрытой.

Я его даже не люблю. Но где-то за гранью этого неприязненного притяжения чувствуется что-то большее. Потенциал. Возможности. А что, если я копну глубже? Что, если я попробую разобраться не только в этом влечении, но и в нём самом? Что я там найду? Что-то потрясающее, я уверена.

Но я также знаю: если начну копать, дороги назад не будет. Придётся идти до конца. Даже если это разобьёт мне сердце.

Слишком глубокие размышления для солнечного летнего утра. Слишком.

— Посмотри письма, — говорю я, потому что больше не знаю, что сказать. — Думаю, Лизе понравится их загадочность. Особенно если учесть, что мы так и не знаем, кому писал Себастиан.

Я поднимаю на него взгляд.

Его глаза настолько синие, что это почти больно.

— Держи меня в курсе насчёт мистера Парсонса.

И, пока не сказала или не сделала чего-то необдуманного, поворачиваюсь и выхожу из магазина. Назад, в укрытие Портабл Мэджик. К полкам, набитым книгами, которые обычно дарят мне спокойствие и радость.

Но сейчас они не радуют. Это глупо — так разочаровываться. И из-за чего? Из-за секса? Да, Себастиан чертовски привлекателен. Но таких мужчин полно. Если мне нужен секс, я могу найти кого-то ещё. Он не единственный вариант.

Утро проходит спокойно, и я возвращаюсь к черновику программы фестиваля.

У меня нет денег, чтобы оплачивать приезд авторов, поэтому я рассчитываю на добрую волю и обещание дополнительной известности. Пара приглашённых писателей уже согласились приехать, пусть и не самые громкие имена, но любимые в своих жанрах. В том числе один автор популярных графических романов.

Некоторые отказались, но принявших участие достаточно, чтобы программа выглядела заманчиво.

У меня запланирована встреча книжного клуба по романтической литературе. И встреча для любителей уютных детективов. С собаками. Разумеется, будет вечер косплея с коктейлями. Я ещё не обсуждала это с Себастианом, но это одно из самых популярных мероприятий, так что, думаю, смогу его уговорить. Всё начинает складываться в целостную картину, и это волнительно. И всё же...

Я не могу избавиться от этого чувства опустошённости.

Может, дело не только в Себастиане. Может, дело и в письмах. В той истории, что они хранят. Они — часть его прошлого.

А я снова задумываюсь о своём. О его отсутствии.

Он в каком-то смысле счастливчик — у него есть чувство принадлежности, корни, история. А у меня нет.

Мы с мамой постоянно переезжали. Она никогда не говорила о Уичтри, о своей матери, бабушке. Никогда не говорила и об отце. Теперь всё, что она знала, унесено вместе с ней. Раньше меня это не беспокоило. Я была слишком занята выживанием.

Но теперь… Теперь беспокоит.

Когда я потеряла её, я потеряла единственную связь с прошлым. С единственной семьёй, что у меня была. И не нужно быть психологом, чтобы понять — здесь, в этом месте, я пытаюсь восполнить утраченное.

Я собираю людей вокруг себя, пытаюсь восстановить старые связи.

Себастиан — одна из этих связей. Несмотря на наши различия, именно с ним я чувствую себя ближе всего, даже если причина всего лишь в книгах.

Сегодня вечером встреча книжного клуба по романтической литературе, и впервые мне не хочется туда идти. Я не могу собрать в себе привычный энтузиазм, когда наши постоянные участницы начинают стекаться в магазин.

Эйслин тоже приходит вместе с другими, неся свой неизменный поднос с едой — всё, что не удалось продать за день и что нужно срочно съесть, но никого это не волнует.

Дарёному эклеру в зубы не смотрят. Даже если он веганский.

Я расставила стулья кругом, и миссис Эббот, наша ведущая, занимает своё место, доставая книгу, которую мы сегодня обсуждаем.

Мы взялись за классику — «Тень и звезда» Лоры Кинсейл. Что, разумеется, сразу вызывает волну жалоб на «насильственного» героя. Любимая тема миссис Эббот, у неё на этот счёт есть уйма мыслей о природе женского желания и о том, как изменилось общество с начала девяностых, когда книга была написана.

Разговор постепенно перетекает в обсуждение того, что делает сцену любви по-настоящему горячей. Мы как раз спорим о достоинствах слова «член», когда в дверь входит Себастиан.

Как только в это священное пространство романтической литературы ступает мужчина, все мгновенно замолкают.

Обычный мужчина, возможно, стушевался бы под натиском множества женских взглядов.

Но только не Себастиан.

Он не замечает внезапной тишины, его внимание лишь скользит по кругу поклонниц романов, пока не останавливается на мне, сидящей у стойки.

Эйслин незаметно показывает мне большой палец, а миссис Эббот, в душе настоящая бунтарка, спрашивает:

— Себастиан, что ты думаешь о слове «член»?

Его синий взгляд даже не дрогнул.

— Думаю, это вполне подходящее слово, миссис Эббот. А раз уж мы заговорили о словах, мисс Джонс, можно вас на минутку?

Все замирают в ожидании. Я чувствую, как заливаюсь краской, что дико раздражает.

Я не знаю, зачем он здесь, особенно после нашего разговора утром. Я ожидала сухого сообщения, а не его присутствия в моём книжном магазине, этого тёмного, хмурого облака мужественности, которое внезапно заворожило всех женщин в комнате.

— Ну что ж, — бодро объявляет миссис Эббот. — Перенесём встречу ко мне. Я достану херес.

Но никто не двигается. Она хмурится.

— Давайте-давайте, поторопились. Дадим им немного уединения.

Наконец раздаётся скрежет отодвигаемых стульев, все встают, хватают пальто и сумки, но при этом не перестают поглядывать то на меня, то на Себастиана.

Я хочу сказать, что никто не обязан уходить, но прежде чем успеваю открыть рот, Себастиан говорит:

— Спасибо, миссис Эббот. Да, уединение — это именно то, что нам нужно.

И ведь даже не краснеет, гад. В отличие от меня. Как же это бесит.

Участницы клуба выходят одна за другой, одаряя меня многозначительными улыбками и бросая одобрительные взгляды на Себастиана. Он местная знаменитость среди холостяков, но большинство одиноких женщин уже оставили попытки его заинтересовать, потому что, как он ясно дал понять, предпочитает искать партнёрш за пределами деревни.

Но он даже не смотрит на них. Он смотрит только на меня.

Когда последняя участница выходит и закрывает за собой дверь, я говорю:

— Поднимайся наверх, Себастиан.

Звучит как приглашение к чему-то большему. Но это не так.

Я стараюсь не думать об этом, когда поворачиваюсь и веду его вверх, в свою квартиру.

Глава 12



Сегодня ночью. Оставь окно открытым. Х



Себастиан



Я поднимаюсь за мисс Джонс по узкой лестнице, игнорируя внутренний голос, который отчаянно вопит, что это очень глупое решение.

Но это вовсе не глупое решение.

Совсем нет.

Я просто пришёл забрать письма моего прадеда. Они мне нужны, и я решил, что нет смысла ждать, пока мисс Джонс соизволит вернуть их мне.

Я думал об этом весь день и в конце концов понял, что придаю слишком большое значение тому, что, по сути, является всего лишь физическим влечением. Ну и что, что она красива и что я её хочу? Да, я сказал ей это. И что? Да, поцелуй был ошибкой, но сегодня всё будет по-другому, потому что сегодня я не собираюсь задерживаться.

Я просто заберу письма и уйду.

Я не ожидал, что попаду на встречу книжного клуба, но, когда на меня уставились все эти глаза, я подумал лишь одно — я никогда не видел столько людей в книжном магазине. Даже в самые загруженные дни.

Они все смеялись, улыбались, наслаждались временем, проведённым здесь.

За каких-то два месяца она создала в своём магазине маленькое сообщество книголюбов, и, хотя часть меня раздражает этот факт, я не могу не уважать её за это.

Она знает свою аудиторию, знает книги. Я сам в этом убедился, когда мистер Парсонс наконец встал с кресла, прочитав половину Цвета. Он ничего не сказал — просто протянул мне свою кредитку, дождался, пока я пробью чек, и вышел, продолжая читать.

Я не мог этого предсказать.

И теперь мне интересно, не ошибался ли я все эти годы.

Да, я всё ещё продаю книги, но с каждым годом делать это становится всё труднее. Люди всё реже покупают книги, у них всё меньше на это времени. Я, например, не веду рассылки. Не занимаюсь соцсетями. Не провожу «вечера мероприятий». Всегда считал, что это больше пиар, чем сами книги. Ведь всё дело в книгах, верно? Они должны продавать себя сами.

Раньше — да.

Сейчас — нет.

Вот почему я решил возродить фестиваль.

Я поднимаюсь за мисс Джонс по лестнице, и она открывает дверь своей квартиры.

Не знаю, чего ожидал, но, когда вхожу внутрь, вижу небольшой, захламлённый, но уютный уголок.

Небольшой диван, покрытый цветастыми пледами. Потёртый деревянный столик, усыпанный бумагами. На полу разбросаны ковры.

Небольшая кухня в стиле галереи, выкрашенная в бирюзовый цвет, с яркой плиткой и разноцветными кружками, небрежно сложенными на сушилке, вместе с несочетающимися тарелками.

Рядом с диваном стоит лампа, на которую накинут розовый шарф, заливая комнату мягким, приглушённым светом. Это, конечно, явная пожароопасность, но, чёрт побери, это делает комнату… тёплой. Домашней.

Мисс Джонс суетится, собирая с журнального столика кружки и посуду, румянец заливает её щёки. Она что-то бормочет про ужасный «бардак».

Да, беспорядок тут есть.

Но он ей подходит.

Она ставит кружки на кухонную стойку, поворачивается и, скрестив руки, спрашивает:

— Так что ты хотел обсудить?

В её взгляде сквозит настороженность, и мне это не нравится. Я хочу, чтобы она улыбнулась. Но я не заслужил её улыбки, и знаю это. Не после нашего разговора в моём магазине. Я постоянно ошибаюсь с ней.

Мне следовало знать, что она не примет мои слова о сексе без боя. Она упрямая. И, как выяснилось, совсем не стесняется говорить о своих желаниях.

Она хочет меня. Это чертовски заманчиво. Но я не могу. Не могу ступить на этот путь, даже зная, что она не ищет отношений. Даже зная, что её устроит всего одна ночь.

Сдержанность и контроль — это всё, что отделяет меня от зависимостей, сломавших моего отца и деда. И я не могу пойти на компромисс. Потому что я сказал правду. Между нами никогда не будет просто секса. А я не могу позволить этому стать чем-то большим.

— Я пришёл за письмами, — говорю я. — Мне нужно их посмотреть.

— Конечно.

Она молча отворачивается и исчезает за дверью. Через пару секунд возвращается с пачкой конвертов.

Протягивает их мне, лицо вежливо-нейтральное.

— Вот они. Но… ты уверен, что передал мне все? Мне кажется, каких-то не хватает.

Я беру стопку, нахмуриваясь.

— Как ты можешь это определить? На них нет дат.

— Просто… в некоторых письмах есть ссылки на предыдущие, и когда я пыталась найти одно из них, его не оказалось.

— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Но проверю, вдруг в коробке остались ещё.

— Интересно, как он собрал их все. У него не только её письма, но и его собственные. Значит, она их вернула.

— Хороший вопрос. Может, она была зла на него?

Она пожимает плечами.

— Возможно. Что-то же случилось. Как ты говорил, он ушёл на войну, а в письмах об этом ни слова. Значит, он прекратил их писать ещё до того, как ушёл.

— Это логично. Он женился вскоре после возвращения.

— И твоя прабабушка точно не К?

В её голосе звучит слабая надежда, будто ей хочется верить, что моей прабабушкой была именно та самая загадочная корреспондентка. Но я знаю, что это не так.

Отец рассказывал, что брак Себастиана оказался неудачным, а моя прабабушка, Грейс, терпеть не могла ни деревню, ни книжный магазин. Так что она исключается.

— Нет, — отвечаю я. — Точно нет.

— Ну вот, эта версия отпадает. — Она вздыхает. — Я правда надеялась, что они в итоге были вместе.

Она неисправимо романтична. Я вижу это по её лицу, слышу в её голосе.

И это делает мой отказ от повторения ошибки с поцелуем ещё более правильным решением.

— Увы, не были, — говорю я. Я — не романтик. Совсем. — Это не отпугнёт Лизу?

— Нет. Наоборот, так даже лучше. Лиза любит трагедии.

Мисс Джонс задумчиво смотрит в пространство.

— Может, она была замужем? В письмах часто упоминается «он». Она писала, что не может выскользнуть ночью на встречу с твоим прадедом, потому что «он» может узнать. Возможно, речь о её муже.

— Или о её отце, — замечаю я. — В те времена родительская власть ещё значила многое.

— Тоже вариант, — соглашается она. — Но стал бы твой прадед встречаться с замужней женщиной?

Я хочу сказать, что, конечно, нет. Но, к сожалению, я не знаю этого наверняка.

— Мой дедушка мало о нём рассказывал. Но, насколько мне известно, после войны он стал очень замкнутым. В деревне ходили слухи, что он вернулся из Северной Африки другим человеком. Что раньше он был куда более свободным.

Я замолкаю, осознавая, насколько похож на него.

Он отказался поступать в университет, потому что его отец хотел, чтобы он изучал право. Я тоже отказался следовать по тому пути, который выбрал для меня отец. Я тоже предпочёл книжный магазин. И я тоже испытываю чувства к женщине, которая для меня, по сути, запретна. Хотя, по крайней мере, мисс Джонс не замужем. Хотя утром она упомянула, что недавно вышла из долгих отношений. Но мне это совершенно неинтересно. Совсем.

— Звучит знакомо, — бросает она на меня выразительный взгляд.

— Отец хотел, чтобы я изучал медицину, — говорю я, сам не зная зачем.

Её глаза расширяются.

— Медицину?

— Да. Дэн и я оба подали документы в медицинский. Дэн — потому что не мог придумать, чем бы ещё заняться. Я — потому что отец настоял. Мы оба поступили, но я не пошёл.

Она смотрит на меня в явном удивлении.

— Почему?

Обычная реакция. Как будто отказаться от места в медицинском — неслыханное дело. Как будто оставить учёбу ради книжного магазина — верх глупости.

— Потому что мне это было неинтересно. Как я уже сказал, отец давил на меня, но я хотел работать в магазине.

Она пристально смотрит на меня.

— Это из-за твоей матери, да?

Я не рассказывал ей о матери. Значит, кто-то уже растрепал.

Не то чтобы это было большим секретом, но мне невыносимы жалостливые взгляды, которые люди бросают, узнав об этом.

— Да, — отвечаю я сухо. — Рак. Это было давно.

Она открывает рот, и я жду дежурные слова соболезнования.

Но она говорит лишь:

— Мне жаль. Я потеряла маму пару лет назад. Тоже рак.

Я слышал об этом.

Разрыв отношений был для меня новостью, но смерть её матери — нет. Я не знаю, что сказать. В её глазах отражается горе. Эхо потери, которую невозможно измерить. То же самое эхо звучит и во мне. Но моё горе старое, сглаженное временем. А её — свежее. Оно всё ещё имеет зубы. Словами его не выразить. Но слова — всё, что у нас есть.

— Мне тоже жаль, — говорю я.

А потом добавляю:

— Ты никогда от этого не оправишься. Но научишься жить с этим. Это не то, что люди хотят слышать. Но это правда.

Между нами повисает молчание, тяжёлое от груза утрат. Но оно не кажется неприятным. Скорее… объединяющим.

Её губы дергаются в слабой, грустной, но настоящей улыбке. И эта улыбка — для меня. Она подарила её мне.

— Я всегда предпочитаю правду, — тихо говорит она.

И в этот момент я больше не могу выносить расстояние между нами.

Она всего в нескольких шагах от меня, но этот чёртов стол между нами не даёт мне притянуть её к себе. Её платье… Стоит лишь потянуть за тонкий пояс, и оно разойдётся. Оно упадёт на пол. И она останется передо мной в одном белье.

Я уверен, что она прекрасна. До безумия.

Будет ли она пахнуть так же сладко, как вчера вечером, когда сидела рядом со мной на диване? Растает ли, как воск от пламени, став мягкой и податливой в моих руках? Вздохнёт ли так же, как в тот миг, когда я поцеловал её? Как будто ждала этого всю свою жизнь.

Это катастрофа. Катастрофа вселенского масштаба.

И только сейчас я понимаю, насколько сильно я лгал самому себе всё это время.

Конверты — это просто предлог. Я пришёл сюда не за ними. Я пришёл за ней. И эта… одержимость, или что бы это ни было, не пройдёт, пока я не получу то, чего хочу.

А хочу я её. Всю. В своей постели. На всю ночь. Попробовать на вкус её солнечное тепло. Окутать себя им. Покрыться им с головы до ног. Может, тогда я наконец смогу думать.

Тишина повисает между нами — густая, тяжёлая, напряжённая.

Она краснеет.

— Ты… эм… выпьешь чего-нибудь? Боюсь, у меня нет виски, но есть белое вино. — Она снова улыбается, и в её взгляде мелькает робкая, слабая надежда. — Или, может, чаю?

Каждая мышца моего тела напряжена.

— Думаю, это не лучшая идея, мисс Джонс.

— Почему?

— Я бы подумал, что причины очевидны.

Она краснеет ещё сильнее. И, как и любая другая эмоция, что я видел на её лице, этот румянец ей идёт. Делает её глаза ещё ярче. Она действительно похожа на розу в этом нежно-розовом платье.

— Ты даже выпить со мной не можешь?

Я не должен отвечать. Я не должен.

— Думаю, ты недооцениваешь свою немалую привлекательность, — говорю я, как полный идиот. Хотя, впрочем, я уже и так сказал ей, что чувствую. — И мою слабость к ней.

Она не отводит взгляда.

— Слабость? У тебя? Да я могу голой перед тобой танцевать, и ты даже глазом не моргнёшь.

Вдруг мне становится тесно в воротнике. И в брюках тоже. Если это не вызов, то я не знаю, что тогда вызов.

Мой внутренний первобытный мужчина мгновенно откликается (двойной смысл абсолютно намеренный).

Она.

Голая.

Танцующая.

— Хочешь проверить? — спрашиваю я, прежде чем успеваю остановиться.

Её глаза расширяются, потом темнеют, а полные губы сжимаются в решительную линию.

— О нет, я ничего проверять не собираюсь. Мы уже прошли через это, и не только ты меня оттолкнул, но и заявил, что это больше не повторится. Так что если ты хочешь, чтобы я танцевала для тебя голой, тебе придётся умолять.

Это неправильно. Это очень неправильно.

И всё же слова сами слетают с моих губ:

— Иди сюда, мисс Джонс.

Она слышит перемену в моём голосе, и её глаза темнеют ещё больше.

— Нет, — отвечает она. — Если ты меня хочешь, то сам приходи и возьми.

Тысяча причин, почему это плохая идея. Тысяча причин, почему я убеждал себя, что не могу этого сделать. Но всё это — лишь отговорки.

Как я уже сказал ей, между нами не будет просто секса. Это будет катаклизм. И, возможно, именно этого я и хочу. Может, поэтому моё сердце замерло в первый же момент, когда я её увидел. Может, поэтому мой мир сдвинулся с оси. Может, поэтому с тех пор, как она появилась, я не нахожу себе места. Моя жизнь была словно петлей, затягивающейся на шее, но я никогда этого не замечал.

А потом появилась она. Со своей жгучей любовью к книгам, с уважением и заботой к читателям. Строя вокруг себя сообщества, создавая связи. Она делает всё иначе, а я…

Я просто повторяю одно и то же. Я застрял в прошлом. В ловушке своей жизни. Задохнулся в собственной истории. Она заставляет меня хотеть разорвать это. И почему бы и нет?Может, уже пора. И, может, я начну с неё.

Я обхожу стойку и приближаюсь. Она смотрит на меня, и теперь я не могу прочесть выражение её глаз. Но она не отступает. Она лишь слегка откидывается назад, опираясь на кухонную стойку, и смотрит на меня из-под золотых ресниц. Между нами всего несколько сантиметров.

Я чувствую её тепло. Чувствую запах её тела — ваниль, мускус и солнечное лето. Пульс у основания её горла бешено скачет.

Этот момент, за секунду до того, как я коснусь её, бесценен. Полон напряжения. Переполнен возможностями. Я хочу растянуть его. Потому что не знаю, что случится, когда я сделаю этот шаг.

Но одно знаю точно: после этого всё изменится. А перемены — это то, чего я не люблю. Но, кажется, это то, что мне нужно.

Я беру её руки. Они маленькие, пальцы тонкие. Она чуть дрожит, но в её глазах нет страха. Я направляю её руки к своей груди и прижимаю их ладонями к ткани рубашки. Её тепло просачивается сквозь хлопок. Кожа впитывает его. Каждая клетка моего тела впитывает его. И вдруг я осознаю, что задыхался долгие годы и только сейчас, с её руками на мне, наконец могу сделать полный вдох.

Я смотрю в её глаза и вижу, как высоко пылают огни желания. Я позволяю себе одно-единственное удовольствие.

Её имя.

— Кейт… — шепчу я.

Её губы приоткрываются. Её руки сильнее прижимаются к моей груди, пальцы цепляются за ткань рубашки. Она встаёт на цыпочки…

И касается губами моих.





Глава 13




Ты изменил меня. Сделал меня другой. Моя жизнь больше никогда не будет прежней, и я не знаю, люблю я тебя за это или ненавижу. К



Кейт



Я не знаю, что делаю. Не знаю, хорошая ли это идея или самая худшая из всех, что у меня были. Не знаю, усложнит ли это мою жизнь ещё больше или вообще ничего не изменит — и что из этого хуже...

Ну, этого я тоже не знаю.

Знаю только одно — если я его не поцелую, то умру.

Он сам пришёл ко мне. Сам преодолел расстояние между нами и первым прикоснулся ко мне. Именно этого я и хотела. Я не собиралась заставлять его, если он действительно не хотел меня. Я хотела, чтобы он сделал выбор.

И он сделал.

Его грудь твёрдая, и я чувствую, как бьётся его сердце. Сильно. Быстро. Его губы горячие, и сначала он не двигается, не отвечает на мой поцелуй, будто ждёт чего-то.

Я провожу языком по его губам, очерчивая их контур, и он раскрывает рот, и нас накрывает огонь. Его поцелуй такой же жадный, как вчера ночью, его пальцы зарываются в мои волосы. Он сжимает их в кулаках, удерживая меня на месте, пока пожирает мой рот, и, делая шаг вперёд, прижимает меня к кухонному столу. Он высокий, сильный, и его мышцы напряжены.

Я его не боюсь. Меня захватывает возбуждение, кровь шумит в ушах, внизу живота ноет желание. Мне кажется, будто я в мощной гоночной машине, несущейся слишком быстро, входящей в повороты на пределе, и мне всё равно. Я только хочу быстрее.

Я вдыхаю его запах — мускус, пряности — и у меня текут слюни. Я цепляюсь за его рубашку, пытаясь её расстегнуть, потому что хочу коснуться губами солёной впадины у основания его горла. Но он выпускает мои волосы, обхватывает мои запястья и крепко удерживает. Его губы отрываются от моих.

Я всё ещё слышу, как он произносит моё имя. Оно звучит во мне, словно молитва.

— Что? — Я смотрю на него снизу вверх, мой голос хриплый. — Если ты передумал, я, возможно, тебя убью.

Его глаза потемнели, синий цвет почти исчез, превратившись в бездонную черноту, а в глубине сверкает нечто дикое, заставляя меня содрогнуться.

— Я не передумал, — его голос звучит грубо. — Но я мечтал об этом моменте шесть грёбаных месяцев, и если ты не хочешь, чтобы я оконфузился, всё будет по-моему.

По мне пробегает дрожь. Шесть месяцев? Он мечтал... об этом? Обо мне?

Я сглатываю.

— Но... я здесь всего шесть месяцев.

— Да. — В его глазах вспыхивает свечение. — Именно.

— Я думала, ты меня ненавидишь, — я смотрю на него в изумлении.

— Я никогда тебя не ненавидел. — Он отпускает одно из моих запястий и касается завязок моего платья. — Я ненавидел то, что хочу тебя.

Он тянет за завязку, узел распускается, и платье распахивается.

Я не останавливаю его.

Его взгляд опускается на моё тело, и он выдыхает. В его лице появляется что-то почти благоговейное, когда он смотрит на меня, изучая, запоминая — от горла, по груди, вниз к бёдрам и ногам. Я не чувствую стеснения, как раньше с Джаспером, потому что Себастиан смотрит на меня так, будто видит что-то драгоценное, священное.

Джаспер вообще не смотрел.

— Я знал, — выдыхает он. — Знал, что ты будешь красивой.

И я действительно чувствую себя красивой в этот момент. Чувствую себя ценной, святой. Когда он поднимает руку и кончиками пальцев проводит по моей коже — от горла вниз, по груди, животу, очерчивая линию бёдер, — я содрогаюсь.

Я не хочу это признавать, потому что признание означает, что Джаспер оставался в моей голове дольше, чем я позволяла себе думать. Но... прошло слишком много времени с тех пор, как я чувствовала себя красивой, ценной, святой. В основном было: «Может, перестанешь жрать чипсы?» или «А бриться тебе религия не позволяет?» или «Ты можешь не издавать этот странный звук?»

Мелочи. Но капля за каплей, как пытка водой, пока каждая становится болью. И ты замираешь, думая, что если не двигаться, новая капля не упадёт.

Я давно стою на месте.

Но Себастиан заставляет меня двигаться. Его прикосновения мягкие, и я хочу большего — так сильно, что это уже почти мучение.

Я с трудом вдыхаю.

— Себастиан... пожалуйста...

Его взгляд становится ещё более напряжённым, голодным, и он стягивает платье с моих плеч. Оно скользит вниз и падает на пол. Потом его руки доходят до застёжки моего лифчика. Лёгкое движение, и лямки спадают, кружево исчезает.

Он выдыхает, его ладони обхватывают мою грудь, ощупывая, оценивая её вес. Я тоже вздыхаю. Его кожа такая горячая, а я дрожу — не могу остановиться.

Он наклоняется и прижимает губы к моему горлу, ощущая моё бешено колотящееся сердце. Всё во мне сжимается, я не могу стоять спокойно, тело напрягается от предвкушения. Я выгибаюсь, подаваясь вперёд, ближе к его рукам, к его губам, и когда он проводит большими пальцами по моим соскам, лёгкое, дразнящее движение, я вздыхаю. А когда его язык касается одного, я задыхаюсь.

Удовольствие проносится по мне, как разряд молнии, и я полностью отдаюсь ему. Все голоса в моей голове, те, которых я даже не осознавала, те, что звучали голосом Джаспера, исчезают. Растворяются.

Я хочу его губ, его рук. Хочу его рядом, на себе, в себе, без преград. Он заставляет меня чувствовать себя такой живой, что это почти невыносимо.

— Господи... — шепчу я, когда он смещает одну руку между моих лопаток, прогибая меня сильнее назад, его губы ласкают мою грудь — покусывают, дразнят, сосут. А потом его вторая рука скользит вниз по моему животу, под поясок кружевных трусиков, и его пальцы находят меня там, горячую, влажную.

Меня будто включили в розетку, и он повернул выключатель, зажигая меня изнутри, наполняя самым невероятным физическим наслаждением. Он касается меня с такой нежностью, исследует меня с такой точностью, что я бы позволила ему сделать со мной всё, что угодно. Что угодно.

Мои бёдра сами двигаются, подаваясь к его руке, и он рычит мне в кожу. А потом внезапно подхватывает меня и усаживает на кухонный стол. Раздвигает мои ноги, встаёт между ними, а затем тянется в задний карман брюк и достаёт бумажник.

Презерватив. Конечно. Какой мужчина не носит его в бумажнике?

Я не возражаю. Наоборот, я хочу, чтобы он поторопился. Он, очевидно, это чувствует — достаёт презерватив, бросает бумажник на пол и тянется к молнии на брюках.

— Дай мне, — шепчу я, тоже к нему потянувшись.

Но он лишь отрицательно качает головой — однозначно, безапелляционно. И, судя по тому, как у меня дрожат пальцы, это, возможно, даже к лучшему.

Его движения быстрые, ловкие. Он расстёгивает молнию, достаёт свой член, надевает защиту. А потом отводит в сторону мои трусики, прижимается ко мне... и входит глубоко, резко, полностью.

Мы оба замираем, с разом выдохнутым воздухом, глядя друг другу в глаза. Он большой, твёрдый, и внутри меня чувствуется абсолютно, чертовски, идеально.

Его синие глаза сияют, как звёзды, и в них отражается изумление. Почти благоговение. Он смотрит на меня так, будто не может поверить, что я реальна. Будто во мне нет ничего сломанного, ничего, что нужно исправлять. Будто я совершенна, именно такая, какая есть.

И я чувствую то же самое про него.

Связь между нами в этот момент невероятна.

Он сжимает моё бедро одной рукой, другой бережно касается моего лица, проводит большим пальцем по моим губам.

— Ты в порядке?

Его голос такой глубокий, такой хриплый, что его едва можно узнать. В нём напряжение. Я чувствую это напряжение в нём — он сдерживается.

У меня сжимается сердце. Это такой простой вопрос — в порядке ли я. Как будто это важно для него. Как будто моё удовольствие — самое главное.

— Мне больше, чем хорошо, — шепчу я, не в силах солгать. — Мне... потрясающе. А ты... ты чувствуешь себя невероятно.

В его глазах мелькает удовлетворение, чисто мужская гордость, и он склоняется ко мне, снова целует. Одновременно с этим начинает двигаться.

Ощущения нарастают, разливаются по мне, сжимаются, захватывая меня в тонкую сеть наслаждения.

Я поднимаю руки и обхватываю его лицо, наслаждаясь шершавостью щетины под ладонями. И целую его в ответ, так же жадно, как он меня. Нас поглощает удовольствие, которое мы создаём друг для друга.

Я знала, что это меня разрушит.

И пусть.

Я хочу чувствовать это вечно. Его губы на моих губах, его движения внутри меня, заставляющие меня забыться. Он заставляет меня чувствовать себя красивой. Сильной.

Он двигается быстрее, жёстче, горячее. Всё становится отчаяннее. Я обвиваю его бёдрами, пытаясь притянуть ближе, впустить глубже, и он даёт мне это — всё, что мне нужно.

Мы оба теряемся в этом, в друг друге. Наши руки жадно ищут кожу, цепляются, держат. А потом его пальцы находят путь обратно между моими бёдрами, добавляют ещё больше трения, и всё накатывает на меня — слишком быстро, слишком сильно. Меня захлёстывает оргазм, я вскрикиваю, цепляюсь за него, пока он захватывает меня целиком.

Я всё ещё дрожу, когда он движется в последний раз — жёстко, резко, глубоко, и следом накрывает его. Он прижимается губами к моему горлу, его зубы слегка впиваются в кожу, и он рычит моё имя:

— Кейт.

Я закрываю глаза, держась за него, пока он содрогается во мне.

Мы долго не двигаемся.

Будто я вышла из собственного тела и не могу найти путь обратно. Да и не хочу. Я бы осталась там, среди звёзд, куда он меня швырнул.

Но потом он шевелится, отступает, и я чувствую, как холодный воздух касается моей разгорячённой кожи.

Мне не нравится этот холод.

Я бы лучше оставила его там.

Он разбирается с презервативом, и пока он это делает, я вдруг начинаю чувствовать себя неловко. Как-то... странно. Я сижу на кухонном столе, на мне только кружевные трусики, а он полностью одет. Всё, что ему нужно сделать — просто застегнуть молнию.

А вдруг это было ужасно? Вдруг всё это совершенство было только у меня в голове? Вдруг он совсем не считал меня красивой, а все те слова были просто...

Он поворачивается ко мне, и все мои мысли рассыпаются, когда его руки властно скользят вверх по моим обнажённым бёдрам. Выражение на его лице всё такое же напряжённое, сосредоточенное.

— Ты хотела, чтобы я пришёл за тобой, — говорит он. — И я пришёл. А теперь ты должна попросить меня остаться.

Я сглатываю, вглядываясь в его лицо. Он правда это имеет в виду? Или говорит так каждой женщине, с которой спит?

— Ты... хочешь остаться?

— Как ты думаешь? — В его голосе скользит усмешка. — Я хочу ночь, мисс Джонс. И я её получу.

Он не врёт. Я вижу это в его глазах. И мне давно пора знать, что он всегда прямолинеен. Всегда говорит то, что думает.

Стянувшаяся в груди тяжесть немного ослабевает. Но его тёмные брови чуть вздёргиваются, он поднимает руку и нежно касается моего лица.

— Что?

Как он заметил моё сомнение? Это раздражает. Я не хочу говорить о Джаспере и всём, что он со мной сделал. Не здесь. Не сейчас. Не с Себастианом.

Так что вместо этого я говорю:

— Мисс Джонс? Серьёзно? До сих пор?

Его пальцы лениво скользят по моим бокам, так нежно, что мне хочется выгнуться ему навстречу, замурлыкать, как кошка.

— Тогда... Кейт, — произносит он. — А мисс Джонс — когда ты будешь плохо себя вести.

Меня пробирает дрожь. Мне нравится эта мысль. Очень нравится.

— А если я не хочу только одну ночь?

— Если бы я подумал, что ты говоришь серьёзно, я бы ушёл. И ты это знаешь. — Его пальцы неторопливо очерчивают изгибы моей груди.

В его голосе слышится уверенность, мужское самодовольство, и я не могу не улыбнуться.

— Нет, ты прав. Не хочу.

— Отлично, — мурлычет он. — Одна ночь, и только.

В глубине души что-то скручивается, будто часть меня разочарована. Будто часть меня хочет большего.

Но именно поэтому это должна быть только одна ночь.

Он не хочет большего. И я тоже.

Я просто игнорирую эти глупые мысли, обвиваю его шею руками. И когда он спрашивает, где моя спальня, я даю ему указания.

Он подхватывает меня, несёт, и хоть я и протестую, но даже не пытаюсь вырваться. Мне нравится быть у него на руках. Слишком нравится. Я лежу, прижимаясь к его тёплой груди, глядя вверх, на его профиль — жёсткий, сосредоточенный. Прямой римский нос. Губы, которые слишком редко улыбаются.

Я заставлю его улыбнуться, даю себе молчаливый обет, пока он несёт меня в мою маленькую спальню. Как бы трудно это ни было, но я сделаю это.

Он не осматривается, не задерживает взгляд ни на чём. Его внимание — только на мне, когда он опускает меня на край кровати. А потом опускается передо мной на колени, осыпая поцелуями моё горло, мою грудь, мой живот.

Я вздыхаю, когда он медленно откидывает меня назад, обхватывает пояс моих трусиков, стягивает их вниз и убирает в сторону. Теперь я полностью обнажена.

Его губы мягко касаются внутренней стороны моих бёдер, поднимаются выше...

Но мне хочется не только его губ. Я хочу его. Хочу, чтобы он был так же гол, как и я.

— Нет, — шепчу я, отталкиваю его, приподнимаюсь и смотрю ему в глаза. Темно-синие, с тенями внутри. — Снимай одежду, мистер Блэквуд.

И вот оно.

Наконец.

Край его губ чуть поднимается. Это ещё не улыбка, скорее усмешка. Но мне всё равно. В этой усмешке есть самоуверенность, но и что-то ещё — знание. Он знает, что он красив. Знает, что я на него смотрю и что я этого хочу. И он будет наслаждаться этим моментом так долго, как сможет.

Правильно.

Я хочу, чтобы он это делал.

Я хочу сидеть и восхищаться им.

Он встаёт, его взгляд не отрывается от моего. Он расстёгивает рубашку, открывая широкую грудь, затем ниже — его живот, покрытый рельефными мускулами. Сбрасывает её, оставляя на полу.

Потом ботинки. Потом руки опускаются к ремню, расстёгивают его, затем пуговицы брюк.

Я смотрю, затаив дыхание.

Он стягивает брюки вниз, вместе с боксёрами, выходит из них, встаёт передо мной, полностью обнажённый.

Я не могу дышать.

Это невыразимо эротично.

Каждая линия — сила. Мышцы, мощь, гибкость. Грудь с лёгкой тёмной порослью, плечи, способные удержать на себе целый мир. Узкие бёдра, крепкие бёдра.

Боже. Этот человек — не просто продавец книг.

Он — бог.

Я тянусь к нему, но он уже наклоняется, уже прижимает меня к матрасу, его горячая кожа касается моей, его вес полностью накрывает меня.

Я вскрикиваю, толкаю его, и мы переворачиваемся. Теперь я сверху.

Я приподнимаюсь, мне нравится эта позиция, и смотрю на него, ладони лежат на его обнажённой груди. Его кожа золотистая, гладкая, бархатистая, и мне нравится её касаться. Я провожу по нему руками, ощущая жар, чувствую, как он напрягается под моими прикосновениями. Он смотрит на меня, его взгляд тёмный, затянутый тенями.

— Поцелуй меня, — говорит он низким, настойчивым голосом. — Сейчас же.

— Какой требовательный, — мурлычу я. — Не сейчас. Теперь моя очередь.

Его пальцы сжимаются на моих бёдрах, удерживают меня на нём. Он двигается подо мной так, что у меня перехватывает дыхание.

— Не сейчас? — повторяет он.

А затем его рука поднимается, пальцы захватывают мои волосы, и он притягивает мой рот к своему.

Я люблю его требования. Обожаю его настойчивость.

То, что в книжном магазине казалось слишком навязчивым, здесь идеально. И я чувствую, как сама меняюсь, подстраиваюсь под него.

Я хватаю его запястья, прижимаю к подушкам по обе стороны от его головы. Наклоняюсь, прикусываю его нижнюю губу, двигаюсь, заставляя его зарычать.

— Моя очередь, — шепчу. — Смирись с этим.

— Тогда коснись меня, чёрт возьми.

Я слушаюсь.

Ласкаю его, исследую. Пробую на вкус. Он пахнет солью, жаром, мускусом, и он восхитителен. Я не могу насытиться им.

Несмотря на его приказы, его рык, он позволяет мне играть, позволяет делать с ним всё, что я хочу.

А потом, когда я хватаю из его бумажника ещё один презерватив, оседлав его, и двигаюсь, он с силой сжимает мои бёдра, крепко удерживая меня.

— Невероятная, — срывается у него с губ. Он смотрит на меня снизу вверх, его взгляд тёмный, жадный. — Ты просто чертовски невероятная, мисс Джонс.

Он — полная противоположность Джаспера. Противоядие от его яда.

Он возвращает мне то, что Джаспер забрал.

И я люблю его за это.

Я улыбаюсь, наклоняюсь и целую его.

— Ты тоже, мистер Блэквуд, — шепчу у его губ. — Ты тоже.

Он снова рычит, а затем переворачивает нас, прижимая меня к кровати. Он двигается во мне — медленно, глубоко, доводя меня до безумия.

И я понимаю — после этого я уже не буду прежней.

И, возможно, я и не хочу.

Глава 14



«Ты околдовала меня — и тело, и душу.» Прости, что использую чужие слова, но иногда без Остен просто не обойтись. Х.



Себастиан



Тёплый, мягкий свет пробивается сквозь мои сомкнутые веки, и я медленно открываю глаза. Некоторое время я просто лежу, согретый теплом и насыщенный до последней клеточки, в простынях, пропитанных... сексом. Ванилью. Ею.

Я моргаю и поворачиваю голову.

Она рядом, лежит на подушке, её золотистые волосы разметались вокруг. Ладони спрятаны под подбородком, как у ребёнка, а длинные светлые ресницы нежно касаются её атласных щёк.

Она красива.

Она крепко спит. А мне пора уходить.

Я не хочу. Даже сейчас, едва очнувшись, я чувствую, как тело напрягается, требуя её снова. Её тепла, её шелковистой кожи, её дыхания в моём ухе, её голоса, шепчущего моё имя в тот самый момент, когда она теряет контроль.

Я и представить не мог, что милая мисс Джонс, с её лёгкими платьями и пушистыми волосами, скрывает внутри такую страсть. В постели она так же безудержна, как упряма в жизни.

И я был прав прошлой ночью.

Это был катаклизм.

И он меня разрушил.

Она изменила меня, и я не знаю, что с этим делать.

Я должен уйти, ускользнуть до того, как она проснётся, но... не могу. Это было бы поступком труса, а она заслуживает лучшего. Особенно после такой ночи.

Поэтому я просто лежу и смотрю на неё.

Со временем её ресницы начинают дрожать, и она открывает глаза. Серые, глубокие, внимательные.

В её взгляде нет удивления. Нет шока.

Она медленно улыбается — как восход солнца, будто найти меня рядом с собой — лучшее, что могло с ней случиться.

У меня сжимается грудь, и я не могу объяснить почему.

Но несмотря на это, я улыбаюсь в ответ.

И в этот момент кажется, будто у нас есть какая-то общая, чудесная тайна.

— Ты прочитал ту книгу, что я тебе дала? — Её голос мягкий, сонный, с хрипотцой.

Я переворачиваюсь на бок, разворачиваясь к ней лицом.

— Да. Я прочитал её за один присест. Заснул в три ночи, спасибо большое.

Её глаза загораются.

— Я знала, что тебе понравится. Хотя, знаешь, я бы никогда не подумала, что ты читаешь научную фантастику.

С ней легко разговаривать вот так. Без напряжённого притяжения между нами. Хотя оно, конечно, никуда не исчезло. Я чувствую его в воздухе, будто электрический заряд. Но теперь оно меня не тяготит. Не после того, как каждое мышечное волокно моего тела расслаблено, насыщено, лениво. Не когда я в любой момент могу протянуть руку и притянуть её ближе, если захочу.

— Всегда её читал, с детства.

— Не говори, что ты был задротом по космосу.

Я не отрицаю.

— Мне нравились идеи. И возможность сбежать в другой мир.

— Какая у тебя была любимая книга в детстве?

— Хоббит, — отвечаю без раздумий. — И Властелин колец.

— О Боже, так ты ещё и фанат Властелина колец! — Её лицо озаряется восторгом, и я чувствую себя непозволительно довольным.

— Виновен, — ухмыляюсь я. — А ты? Что ты читала в детстве?

— Я захватываю замок, Доди Смит.

Я не читал, но знаю название.

— Это про девочку, которая живёт в старом замке со своей сумасбродной семьёй?

— Именно.

— Старая книга.

— Знаю. — В её глазах вспыхивает что-то тёплое, но быстро угасает. — Это была любимая книга моей мамы.

Мамы, которую она потеряла два года назад. Я знаю, как это.

Протягиваю руку, убираю выбившийся локон за ухо, едва касаясь её.

— Вы были близки?

— Да. Она растила меня одна. Денег почти не было, так что мама часто водила меня в библиотеку — бесплатное развлечение. А потом, на один из моих дней рождения, она привела меня в книжный магазин и сказала, что я могу выбрать любую книгу.

Я вижу, как много для неё значил этот момент.

— И что ты выбрала?

— Уже не помню название. Но я была маленькой, так что там точно были феи.

Я улыбаюсь, представляя её — маленькую девочку, заходящую в книжный с восторженно распахнутыми глазами.

— Это тогда у тебя появилась мечта открыть свой книжный?

Она кивает.

— Когда мне было десять, мы жили рядом с таким магазином. Мама часто работала, и она знала хозяйку книжного, просила её присмотреть за мной. Та никогда не возражала. Позволяла мне сидеть там часами, читать.

Я понимаю, что она чувствовала. Знаю, что такое сбегать в другие миры. В те, которые лучше этого.

— Но сначала ты работала в издательстве? — спрашиваю я.

— Да. — Она на мгновение задумывается. — Мама жила от зарплаты до зарплаты, ей не нравилось владеть чем-то, накапливать «вещи». Она была свободолюбивой, и, наверное, это нормально, если у тебя нет детей. Но когда есть...

Я улавливаю горькую нотку в её голосе.

— У тебя было сложное детство?

— В каком-то смысле. Я много была одна. Постоянные переезды были тяжёлыми. Но мне нравились книжные и библиотеки, в которых я бывала. Поэтому я захотела чего-то более стабильного, надёжного. Поступила в университет, а потом наконец получила работу редакционного ассистента в издательском доме.

— Тебе нравилось?

— Да, нравилась. — Она улыбается, явно предаваясь приятным воспоминаниям. — Это было здорово. Но…

Она затягивает, и я понимаю, что она словно втягивает меня в свой мир, позволяя заглянуть в прошлое. И я не могу сопротивляться. Я хочу знать. Я хочу знать всё.

— Но? — подталкиваю её.

Её улыбка исчезает, как солнце, уходящее за горизонт.

— А потом мама умерла. А пару лет спустя развалились мои отношения. И тогда мне больше не хотелось оставаться в Лондоне.

— И ты приехала сюда.

— И я приехала сюда, — тихо повторяет она. — Мне понадобилось время, чтобы решить, что делать с этим домом, но когда я поняла, что больше не хочу жить в большом городе, это начало казаться знаком судьбы. А потом, когда я сюда приехала и посмотрела на здание... я просто увидела в нём книжный магазин. Так всё и началось.

Я не могу отвести от неё взгляд. Она потеряла так много — мать, отношения, работу, всю свою прежнюю жизнь. Это должно было сломить её. Но она нашла в себе силы начать заново, создать новую жизнь в новом месте.

Она потрясающая.

— Это, наверное, было очень тяжело, — говорю я, проводя кончиками пальцев по её щеке.

Она поворачивает лицо к моей ладони, её ресницы опускаются, скрывая взгляд.

— Было. Я любила свою работу. Но мама заболела внезапно. Она не говорила мне про рак, и для меня это был шок. Она продержалась всего пару месяцев. Это... на самом деле было облегчением. Я не могла смотреть, как она страдает.

Я знаю это чувство.

Слишком хорошо.

Мой отец уберёг меня от худшего, когда моя мать уходила, но даже ребёнком я понимал: когда боль становится слишком сильной, оставаться в живых уже не благо.

Я просто глажу её по щеке. Иногда слов недостаточно.

— Мне очень жаль, — говорю я наконец. Бесполезная, пустая фраза. — Рак — страшная штука.

— Да. Но иногда нужно просто взять от плохой ситуации всё, что можно. Найти в ней хоть что-то хорошее. Я думаю, для меня это было понимание: если я не открою свой магазин сейчас, я не открою его никогда. Мне нужно было вернуться к своим корням, даже если я о них почти ничего не знала.

Она вдруг смотрит на меня прямо, взгляд её становится твёрдым.

— Мне кажется, я хочу узнать больше. Письма твоего прадеда заставили меня задуматься о моей семье. Ведь теперь... я единственная, кто остался.

Блэквуды всегда жили в Уичтри. Я всегда знал, откуда я родом. Иногда это было тяжёлым грузом, иногда — опорой. Но я понимаю, почему она хочет узнать больше о своей родословной.

— Я могу помочь, — говорю я. — Здесь наверняка есть люди, которые знали твою бабушку. Может, даже твою маму. Я их не помню, но кто-то должен.

Она улыбается, и от этой улыбки у меня сжимается грудь.

— Правда?

— Конечно, — обещаю я, даже несмотря на сомнения в правильности этого решения. — Ты помогла мне с Лизой Андервуд, это самое меньшее, что я могу для тебя сделать.

— Хотя мы ещё не знаем, приедет ли она.

— Да, это правда.

Она слишком далеко. Мне нужно, чтобы она была ближе.

Я притягиваю её к себе, чувствуя, как её обнажённое тело скользит по моему. Горячее, мягкое. Мгновенно разжигающее желание.

— В любом случае, я помогу тебе.

Она складывает ладони у меня на груди.

— Спасибо, — шепчет она. — Ты не такой уж плохой, правда?

Я запускаю пальцы в её волосы, ощущая, как они струятся между пальцев, как необработанный шёлк.

— Я могу быть очень плохим, если тебе так больше нравится.

— Ты знаешь, что мне нравится.

Она изучает меня, будто что-то ищет, но я не понимаю, что именно.

— А ты? — спрашивает она. — Расскажи мне про Блэквудов.

Я расслаблен, ленивое желание тлеет внутри, и с её волосами, струящимися сквозь мои пальцы, мне нетрудно говорить.

— Рассказывать особо нечего. Как ты знаешь, мой прадед был владельцем книжного. После войны он женился, у них родился мой дед. Его жена ушла от него, когда дед был ребёнком, и он воспитывал его один. Умер, когда моему деду было восемнадцать.

— Он умер молодым.

— Сравнительно, да. Считается, что он утонул. Его одежду нашли на берегу реки, но тело так и не нашли.

Её глаза наполняются сочувствием.

— Как страшно.

— По словам моего деда, он покончил с собой, потому что так и не пережил уход моей прабабушки. Но теперь... я не уверен.

— Думаешь, это может быть связано с К?

— Судя по тем записям, возможно.

Я пожимаю плечами.

— После его смерти мой дед унаследовал магазин, но успешный бизнес ему мешала азартная зависимость. Она только усилилась после того, как его оставила моя бабушка.

— Ох. — Её лоб морщится. — А как это произошло?

— Они встретились, когда были совсем молоды. Слишком молоды. Она была типичной хиппи шестидесятых, вела кочевой образ жизни. Однажды забрела в книжный и, по рассказам, это была любовь с первого взгляда. Но она не любила деревенскую жизнь. Мой дед женился на ней, потому что она забеременела. Так тогда было принято. Но вскоре после рождения моего отца она его бросила и уехала обратно в Лондон.

Я снова перебираю её волосы, наслаждаясь их текстурой.

— Я её не помню. Она почти не общалась с моим отцом после того, как ушла. Но, по его словам, это разбило сердце моего деда. Он начал проигрывать ещё больше, и со временем моему отцу пришлось принимать меры, чтобы сохранить книжный. Дед умер девять лет назад от инсульта.

Морщинка между её бровей углубляется.

— Это ужасно.

— Блэквуды известны тем, что влюбляются и женятся слишком рано на совершенно неподходящих женщинах, — говорю я. — Мой отец не был исключением.

Она подкладывает ладони под подбородок и смотрит на меня.

— Как это было?

В груди сжимается старая, застарелая боль, но это я сам завёл разговор, так что я продолжаю:

— Отец встретил мою мать в кафе, когда был в Лондоне на книжной ярмарке. Она изучала право, была умной, амбициозной. Они разговорились о книгах и нашли общий язык.

Я вспоминаю, как сидел с мамой в саду, и она рассказывала мне о том дне. О том, как её покорил его ум, его быстрый, острый ум. Я помню её улыбку, её взгляд, брошенный на меня.

— И его голубые глаза, — добавила она тогда.

Она любила книжный магазин, в отличие от всех остальных жён Блэквудов. И она любила деревню. Училась в Открытом университете, чтобы получить диплом, и хотела открыть здесь свою адвокатскую практику. Но... отец предпочитал бутылку ей.

Я думаю, что она собиралась уйти от него. Но потом узнала, что у неё рак.

Старая злость скручивает меня изнутри.

Злость на отца.

За то, что он позволил зависимости разрушить его брак. За то, что он дал ей сломать его, поглотить его, сделать его тенью человека, которым он был. За то, что он перестал быть мужем для моей матери. За то, что он перестал быть отцом для меня.

Но я не хочу говорить о нём.

Сейчас речь о моей матери. А она была важнее.

— Мне так жаль, — говорит Кейт. — Это, наверное, было ужасно.

— Было, — просто отвечаю я. Потому что это правда. Это было ужасно. — Это было давно, но я был очень к ней привязан.

Я замолкаю на мгновение, а потом всё же говорю:

— Я начал читать фэнтези и научную фантастику, когда она заболела. Это был способ сбежать. На несколько часов уходить в другой мир.

Она кивает.

— Это имеет смысл. Но... если тебе это так нравится, почему ты никогда не добавлял жанровую литературу в ассортимент книжного? Ты вообще не продаёшь её, и я не могу не спросить — почему?

Вопрос справедливый.

Я никогда об этом не задумывался. Потому что мне не приходилось. До неё.

— Потому что так было всегда, — говорю я, размышляя. — Мой дед считал жанровую литературу «дешёвкой», поэтому мы её не продавали. А отец... потерял интерес к магазину после смерти мамы.

Я оборачиваю один из её локонов вокруг пальца.

— Впрочем, это хорошо. Если бы я им заинтересовался, возможно, твоему книжному так и не суждено было бы открыться.

Она улыбается.

— О, правда?

Я только наполовину шучу.

— Конечно. Я отличный продавец, мисс Джонс.

Она сдвигается на мне, её тело прижимается к моему, и ленивое желание, разлитое в крови, становится менее ленивым.

— Ты хороший, Себастиан. Но в Блэквуд Букс можно устраивать потрясающие мероприятия. Не такие, как у меня, но похожие по концепции.

В её глазах появляется блеск.

— Можно устраивать лекции по истории искусства, по архитектуре, по фотографии.

Её лицо порозовело от возбуждённой идеи, и она мне нравится такой.

— Или вечера шахмат? Или поэтические чтения? А клуб по книгам у тебя есть? — Она вдруг пристально смотрит на меня. — Почему у тебя нет книжного клуба, Себастиан?

Я выпускаю её локон из пальцев и перекатываю нас, прижимая её к кровати.

— Потому что я не знал, что он мне нужен, — говорю я, устраиваясь между её бёдрами.

Она кладёт ладони мне на грудь, большими пальцами легко гладит кожу. Это приятно. Нет, это чертовски приятно.

— Но он тебе нужен, — говорит она. — Книги сами по себе уже не продаются. Надо выходить и продавать их. Рассказывать людям, почему им стоит читать вместо того, чтобы смотреть Netflix или играть в World of Warcraft. Спрашивать, что им нравится, рассказывать о новых релизах... Много чего можно делать.

Она поднимает руку, кончиками пальцев касается моего скул. Её прикосновение нежное.

Я давно забыл, что такое — когда тебя нежно трогают.

И это почти слишком.

— У тебя огромный опыт, Себастиан. Ты знаешь своё дело. Но главное — у тебя есть страсть. Я уверена, многие захотели бы разделить её с тобой.

Я наклоняюсь в её ладонь, так же, как она склонялась в мою.

А потом целую её ладонь.

— Я не очень-то люблю, когда мне говорят, как делать мою работу. Но ради тебя сделаю исключение.

Я снова полушучу.

— Это хорошая идея, — настаивает она. — Ты знаешь, что я права.

Я двигаюсь, прижимаясь к ней чуть сильнее, и слышу её резкий вдох.

— Ты права, — соглашаюсь я. — Ты невероятно умная женщина, Кейт Джонс. Можно даже сказать, гениальная.

Её лицо заливает румянец, волосы растрёпаны по подушке, как водоросли, выброшенные морем.

Русалка, которую я поймал.

— Скажи что-нибудь, чего я не знаю, — говорит она, улыбаясь. — Если ты поможешь мне с моей историей, я помогу тебе с организацией мероприятий. Или с рассылкой новостей.

Я не должен соглашаться.

Не тогда, когда её постоянное присутствие в моей жизни — испытание.

Но я уже согласился на слишком многое. А то, что она предлагает, поможет магазину.

Что касается её присутствия...

Ну, пусть этим занимается моё будущее я. Сейчас у меня есть другая проблема.

— Я бы с радостью принял твою помощь, — говорю я. — Но, кажется, у меня есть ещё одна небольшая проблема.

Я снова двигаюсь, и она сдавленно стонет.

— Какая же?

— Одна красивая ведьма снова свела меня с ума, и я понятия не имею, что с этим делать.

Она дышит чаще.

— Правда? Тебе нужно руководство?

Я хватаю её запястья, прижимаю к подушке.

— О, думаю, я разберусь.

А потом я наклоняюсь и целую её.

И мы оба теряемся в этом бесконечном мгновении.



скачано с сайта knigomania.org





Глава 15




Я не смогу прийти сегодня. Мне так жаль. Я скучаю по тебе так сильно, что это больно. К.



Кейт



Я отпираю дверь книжного магазина и переворачиваю табличку на «Открыто». Потом замираю на мгновение, глядя через стекло на Блэквуд Букс через дорогу.

Он наконец-то поменял витрину. На заднем фоне висит большая карта, и если я не ошибаюсь, это карта Средиземья. Книги аккуратно разложены перед ней — разные издания Властелина колец, Сильмариллиона и Хоббита, а также книги о создании фильмов, включая путеводитель по Хоббитону в Новой Зеландии.

Витрина потрясающая, и мне хочется сделать что-то в ответ. Уже представляю, какой поставить знак: «Если вам понравился «Властелин колец», вам обязательно понравятся и эти замечательные фэнтезийные книги!»

Я вижу, как его высокая фигура двигается по магазину, и у меня перехватывает дыхание.

Прошло два дня с той ночи, и, хотя я знала, что это меня разрушит, я все еще стараюсь не дать этому случиться. Утром он не остался, хотя я предложила ему завтрак. Он только покачал головой, поцеловал меня крепко и ушел, не сказав ни слова.

Повторять то, что мы уже сказали друг другу, не было смысла. Мы оба знали, что это всего лишь одна ночь.

Но с тех пор я чувствую себя... опустошенной. И это раздражает. Я ведь знала, что мне будет хреново, и вот, пожалуйста. Ненавижу, когда оказываюсь права.

Он не писал мне уже два дня, и это тоже бесит. Хотя и я ему не писала. Я хочу дать ему пространство. И мне тоже нужно пространство, потому что ходить по кругу с томным выражением лица — явно не вариант.

Я не подросток. И я не схожу по нему с ума.

Эта ночь была лучшим сексом в моей жизни. Она стала исцелением после всего дерьма с Джаспером. Но хороший секс — это не любовь. Я не настолько глупа.

Я отворачиваюсь от двери, прогоняя из головы всю эту мешанину чувств, и возвращаюсь за стойку. Включаю компьютер, проверяю почту. Письмо от Лизы. Открываю его, сердце начинает колотиться.

Она в восторге от моих заметок. Ей нравится идея Уичтри. Она как раз ищет вдохновение между книгами, и, возможно, это оно. Она с радостью приедет на фестиваль и — нет, гонорар ей не нужен!

Волна адреналина накрывает меня, и я сжимаю кулак в коротком победном жесте. Это потрясающая новость. Это блестяще. У нас есть главный гость!

Я бросаюсь к двери, готовая мчаться через дорогу, чтобы рассказать Себастиану. Но когда берусь за ручку, замираю.

Делаю вдох.

И думаю.

Стоит ли мне так быстро снова появляться перед ним? Может, лучше просто написать ему? Уважить дистанцию, которую он держит между нами?

Ненавижу эти вопросы. Ненавижу эту неуверенность. С тех пор как я приехала в Уичтри, я чувствовала, что наконец управляю своей жизнью, но вот этим — нет. И мне это не нравится.

Я была права: он разрушил меня. Как когда-то разрушил меня Джаспер, но по-другому.

Джаспер был скрытным, коварным. Он отнимал у меня кусочки меня самой, понемногу, незаметно. Я даже не осознавала, что теряю их, пока не настал тот вечер, когда он потребовал, чтобы я перестала горевать ради него, и я вдруг поняла — он вычеркнул из моей жизни всех моих друзей.

Как на портрете Дориана Грея, я наконец увидела его таким, какой он есть. Не успешным, красивым мужчиной, с которым я жила и которого любила четыре года, а капризным нарциссом.

Себастиан тоже красив, но он не нарцисс. Он прямолинеен, напорист, но он не лжет и не ставит себя в центр всего. Он ничего у меня не забирает — он отдает. Говорит, что я блестящая. Говорит, что я красивая.

Но я не могу позволить своим чувствам к нему управлять моим поведением. Фестиваль — это что-то внешнее, не связанное с нашими отношениями, какими бы они ни были. Это отдельное.

Эта жизнь, которую я здесь построила, тоже отдельная. Она моя. В отличие от тех четырех лет с Джаспером. И если я хочу сохранить контроль над ней, мне нужно держать это в стороне.

Я не позволю тому, что случилось между мной и Себастианом, повлиять на фестиваль или на наши магазины. Нам все равно придется обсуждать рабочие вопросы.

Так что к черту сообщения. Он должен знать о Лизе, и я скажу ему лично.

Я распахиваю дверь и с решительным видом пересекаю улицу, направляясь в Блэквуд Букс. Колокольчик звенит, когда я вхожу.

Себастиан стоит у полки и разговаривает с Люси — местным риэлтором. Высокая, элегантная, в белом костюме, с безупречно уложенными черными волосами. Эйслин как-то говорила, что у Люси к нему слабость, и вот я вижу это своими глазами. Легкий румянец на щеках. Улыбка. Полное внимание.

Ревность впивается под кожу, как игла, но я стараюсь ее игнорировать. Мне все равно, если она с ним флиртует. У нас с ним была всего одна ночь, и все кончено. У меня нет на него прав. У него нет прав на меня. Это нормально.

Люси смеется, и звук ее смеха царапает меня, как наждачная бумага.

Я должна уйти и вернуться позже. Но теперь я упряма. Какая разница, здесь она или нет? Она всего лишь клиентка, он не будет с ней долго.

Он идет к стойке, пробивает книгу. Люси болтает без умолку. Его взгляд встречается с моим. И воздух между нами вспыхивает. Жаром. Взаимопониманием. Памятью о той ночи. Его руки на моей коже. Его губы на моих. Он внутри меня, двигается…

Я отрываю взгляд и начинаю изучать корешки книг на ближайшей полке. Изучаю их очень, очень тщательно.

Люси никуда не торопится, продолжает болтать.

Господи, да оставь ты уже его в покое!

Наконец, после, как мне кажется, двух часов мучений, она уходит, и я подхожу к стойке. Он смотрит на меня. Сегодня на нем темно-синяя рубашка, которая делает его глаза еще ярче.

У меня пылает лицо, кожа натянута, а пальцы чешутся — хочется расстегнуть верхнюю пуговицу этой чертовой рубашки.

— Мисс Джонс, — говорит он чертовски официальным тоном. — Чем могу вам помочь?

— Себастиан, — я ненавижу, как неуверенно звучит мой голос. — Сегодня написала Лиза. Письма ей понравились. Она говорит, что сейчас между книгами, ищет вдохновение и с радостью приедет в Уичтри. Гонорар ей не нужен.

Его лицо светлеет, губы изгибаются в улыбке и эта улыбка ударяет мне прямо в грудь, сбивая дыхание.

— Это потрясающе, — говорит он. — Отличные новости. Я свяжусь с типографией насчет программы сегодня утром.

Вторая улыбка за два дня. Настоящее чудо. И еще приятнее, что улыбнулся он из-за меня.

— Знаю, — я тоже улыбаюсь, просто не могу сдержаться. — Разумеется, это все в последний момент, но ее имя на афише многое изменит.

На секунду между нами исчезает вся неловкость. Остается только общее чувство триумфа и радость от того, что фестиваль не просто состоится, но, возможно, даже станет успехом.

— Да, учитывая это, возможно, нам понадобится зал побольше. — Себастиан оглядывается, его черные брови хмурятся. — Здесь и в Портабл Мэджик довольно тесно.

— Посмотрим, сколько билетов продадим, — говорю я. — Если что, есть деревенский зал. Но большую часть мероприятий лучше оставить здесь и в моем магазине. Это место великолепно. Людям понравится быть здесь, а те, кто приедет издалека, захотят вернуться.

Он смотрит на меня, все еще с этой улыбкой, и я чувствую, как сердце переворачивается в груди.

— Они захотят вернуться и в Портабл Мэджик тоже. Ты хорошо ладишь с людьми.

Мне нравится его похвала, и это, наверное, глупо, но я ничего не могу с собой поделать. Комплименты Джаспера всегда имели скрытые шипы, он никогда по-настоящему не восхищался мной. А Себастиан — восхищается. И это значит для меня больше, чем я готова признать. Я всего пару месяцев в книжном бизнесе, а он уже больше десяти лет.

Лицо снова пылает — чертовски раздражает.

— Спасибо, — говорю я, сбитая с толку. Потом быстро меняю тему: — Нам стоит еще раз сверить расписание фестиваля. Я также могу помочь с рассылкой, если нужно.

Медленно его взгляд тускнеет, лицо теряет теплоту. Будто остывающая лава превращается обратно в камень.

— Да, стоит, — его голос снова официальный, без эмоций. — Как насчет завтрашнего вечера после закрытия?

Потеря его улыбки неприятна, но я решаю, что это не имеет значения. Теперь мы коллеги, а это куда лучше, чем быть врагами. Любая встреча, где мы не спорим, уже победа.

Я сохраняю улыбку.

— Отлично.

Он отводит взгляд.

— Прости, мне нужно сделать заказ.

Это явное и громкое прощай, и да, мне больно. Но я не позволю себе это чувствовать. Я обещала себе, что больше не позволю мужчине причинять мне боль.

Поэтому я сглатываю обиду и держу улыбку как щит между нами. Только хорошие мысли. Только хорошие мысли.

— Без проблем. Мне тоже есть чем заняться. Тогда до завтра.

Я поворачиваюсь и иду к двери. Уже тянусь к ней, как вдруг он говорит:

— Мисс Джонс.

Я замираю и оборачиваюсь, сердце бешено колотится.

— Да?

— Миссис Беннет из Уичтри Крафтс, возможно, знала твою бабушку. Они одного возраста, насколько я понимаю. Почему бы нам не зайти туда перед закрытием завтра? А потом разберемся с фестивалем.

Я думала, он забыл свое обещание — то, что он дал мне в постели — помочь разобраться в прошлом моей семьи.

Оказывается, нет.

Грудь сжимается от эмоций.

— Мы?

— Миссис Беннет... немного недружелюбна. Думаю, если я буду рядом, это поможет.

Она не ошибается. Миссис Беннет действительно довольно замкнутая, хотя я не уверена, чем присутствие Себастиана может помочь, учитывая, что и он сам не слишком общителен. Может, у нее к нему слабость?

Хочется его поддразнить, но мы оба пока держимся за эту нелепую официальность, поэтому я просто говорю:

— Тогда это было бы замечательно. Спасибо.

Он пожимает плечами:

— Пустяки. Есть еще несколько людей, которые могут знать что-то большее. Я проведу дополнительные расследования.

— Ты не обязан.

— Знаю, что не обязан. — Его взгляд прямой, пронзительный. — Но я дал тебе обещание, и намерен его сдержать.

Той ночью он дал мне и другие обещания. Обещал, что я буду чувствовать себя лучше, чем когда-либо в жизни, что он заставит меня кричать его имя. И он сдержал те обещания тоже.

Может, он сейчас тоже об этом вспоминает, потому что в его глазах вспыхивает огонь. Яркий, обжигающий. И вот оно — снова между нами искрит, теперь вдвое сильнее, вдвое жарче. Потому что теперь мы знаем, каково это, и это… потрясающе. Великолепно.

Но больше этого не будет.

Я вдруг понимаю это с окончательной ясностью. Это знание оседает внутри меня тяжестью.

В глазах предательски покалывает, но это глупо. Я не буду плакать из-за него. Никогда.

Я больше не позволю мужчине заставить меня плакать.

Я моргаю и натягиваю самую яркую, самую беззаботную улыбку:

— Спасибо, Себастиан. Увидимся завтра.

В Портабл Мэджик я отвлекаюсь от ноющей пустоты в груди, написав восторженное письмо Лизе. Затем связываюсь с ее пиарщицей и отправляю подробности фестиваля. Скорее всего, ей понадобится место для проживания, поэтому я составляю список вариантов, включая Уичтри Армс — недавно отремонтированные номера, не пятизвездочный отель, конечно, но уютные и комфортные. По крайней мере, оплатить ее проживание там я смогу.

Я почти заканчиваю, когда заходит Эйслин с дочкой Бет на руках. У меня есть коробка с игрушками рядом с детскими полками, и Эйслин сразу же достает оттуда книжку из ткани и кубики для Бет.

— Привет, — говорит она, усаживая малышку, которая с удовольствием возится с книжкой. — Ну, рассказывай, мне нужен апдейт по Высокому, Темному и Мрачному.

Я стараюсь сохранить на лице что-то вроде нейтрального выражения:

— Апдейт? В каком смысле?

Эйслин встряхивает своими рыжими волосами и подходит к стойке.

— Последний раз, когда я тебя видела, ты собиралась поговорить с ним «наедине».

— Мы просто обсуждали фестиваль.

Она прищуривается:

— Так вот почему ты покраснела?

Я не знаю, что сказать. Мы с Себастианом не обсуждали, стоит ли рассказывать кому-то, что мы переспали. Но я уже два месяца живу здесь и знаю, что в деревне сплетни разлетаются мгновенно. Если бы кто-то узнал, слухи расползлись бы по Уичтри моментально. Уверена, Себастиан это возненавидел бы.

Но с другой стороны… у меня нет никого, с кем я могла бы об этом поговорить.

Я бросаю на Эйслин выразительный взгляд.

— Я не хочу, чтобы кто-то об этом знал, ладно?

Она поднимает бровь:

— Ах, значит, все-таки так?

— Пожалуйста, Эйс.

— Эй, без проблем. Я не сплетница. И да, знаю, что сплетники говорят так же, но я правда не сплетница.

Я верю ей, поэтому киваю:

— Ладно. Так вот… Мы переспали.

Она совершенно не удивлена.

— Ну наконец-то.

— Это не то, что ты думаешь. Это было разовое.

— Разовое? — Она опирается локтями на стойку и изучающе смотрит на меня. — Он был настолько плох? Честно, никогда не слышала отзывов о его… гм… навыках, но, скажем так… — она ухмыляется, — выглядит он так, будто знает, что делает.

Я закатываю глаза.

— Он был не плох. Наоборот. Он был… — я запинаюсь, подбирая слова. — Я даже не знаю, как это описать.

— Так в чем проблема?

— Ни он, ни я не ищем отношений, вот и всё.

— Значит, один раз и точка? — Она хмурится. — Это его решение или твое?

— Общее.

Я стараюсь, чтобы голос звучал уверенно.

Она смотрит на меня пристально:

— Я слышу нотки сожаления.

— Нет. Никакого сожаления.

Я закусываю губу, борясь с желанием задать вопрос, который крутится у меня в голове.

Но битву я проигрываю.

— Ты же знала его с детства, да? Каким он был в школе?

Эйслин закатывает глаза.

— О, нет, это плохой знак.

— Эйс.

— Ладно. Он был серьезным и очень замкнутым. Многим девчонкам он нравился, но держался особняком. Что, честно говоря, только раздувало вокруг него всеобщую истерию. Его отец был алкоголиком, а дед чуть не потерял книжный магазин из-за игровых долгов. В общем, полный набор классической трагической биографии.

Да, я это уже слышала. И как истории прошлого — это действительно жестко.

Я снова думаю о том, что он говорил про деда и отца. Про зависимость, про алкоголь, который чуть не лишил его магазина. Про то, что он говорил о «неподходящих» женщинах.

Я думаю о его интенсивности, о его страсти, о том, как он смотрел на меня. О голоде в его глазах, когда я к нему прикоснулась. О том, каким сдержанным и отстраненным он кажется.

Он одинок, думаю я. Ужасно, безнадежно одинок — и не знает, что с этим делать.

— У него здесь есть друзья? — спрашиваю. — Кроме Дэна, я имею в виду.

Эйслин морщит нос, раздумывая.

— Хм. Хороший вопрос. Нет, кажется, нет. Он действительно очень замкнутый, как я и говорила. Не подпускает людей близко.

Я почти спрашиваю почему, но, кажется, уже знаю ответ.

Когда он потерял мать, он сбежал в страницы книг. Когда отец пил, он сбежал в магазин и больше из него не выходил.

Он не делится собой с людьми, а наоборот — отгораживается. Его ранили, и он защищается, думаю я.

И тут меня осеняет: его магазин — это единственное, что связывает его с людьми. Это его способ общения. Через страницы тех книг, что он продает.

Я делаю то же самое. Но моя лавка — это не щит. Я приглашаю людей внутрь, хочу, чтобы они приходили. Хочу делиться собой, своей любовью к книгам. Я хочу связи. А он — нет.

Даже его привычка искать удовольствия вне — это его способ отгораживаться. Секс без обязательств. Без привязанности.

Как я уже поняла, он человек «все или ничего». И сейчас он выбрал ничего.

Неудивительно, что он так одинок.

В чем-то мы похожи. А в чем-то — совершенно разные.

— На твоем месте я бы туда не лезла, — предостерегает Эйслин. — Секс, может, и отличный, но семейка Блэквудов… В отношениях они, скажем так, не лучшие.

— Не волнуйся, — говорю я. — Я не собираюсь никуда лезть. Просто любопытно было.

Но это ложь.

Конечно, я об этом думаю.

Может, я только усугубляю свои ошибки, но…

Я ненавижу мысль о том, что Себастиан Блэквуд одинок.

Я ненавижу это всем сердцем.

Глава 16



Ты сегодня выглядела такой бледной. Под глазами тени. Ты в порядке, дорогая К? Х.



Себастиан



Я сижу в своей гостиной, вокруг меня на журнальном столике разбросаны письма Себастиана Блэквуда Первого. Я пытаюсь разобраться в них. Письма не датированы, что усложняет задачу, но, основываясь на содержании, можно примерно выстроить хронологию.

Очевидно, что Кейт — мисс Джонс, была права насчет того, что «Х» передавал «К» письма через книги, которые он ей одалживал, пряча записки между страницами. А затем «К» отвечала своим письмом, возвращая книгу.

Также очевидно, что это любовные записки, и что «К» была недоступна. Однако неясно, кто тот человек, который контролировал ее жизнь. Муж? Отец? Кто-то еще? В письмах он упоминается просто как «он».

Я вглядываюсь в них. Кейт, мисс Джонс, также была права, говоря, что некоторых писем не хватает. Это действительно так. Есть записки, в которых говорится о проведенной вместе ночи, но потом письма словно затухают. Пара записок ссылается на ответы, которых в стопке моего прадеда нет, поэтому либо некоторые письма действительно отсутствуют, либо переписка прекратилась.

Я беру то, что, как мне кажется, могло быть последним письмом. Оно от «Х», моего прадеда.

Ты сегодня выглядела такой бледной. Под глазами тени. Ты в порядке, дорогая К? Ты не спишь? Возможно, Пепельная среда поможет. Нет, она не скучная! Совсем наоборот. В поэзии Элиота есть замечательные образы, которые тебе наверняка понравятся. Я предпочитаю его «Бесплодной земле».

Х

P.S. Тень под твоим правым глазом больше похожа на синяк, теперь, когда я об этом думаю. Что случилось?

Я уставляюсь на письмо, нахмурившись. Очевидно, он беспокоился о К, и теперь я задаюсь тем же вопросом. Что случилось? В стопке нет ответа на это письмо, да и остальные записки не указывают на какие-либо проблемы.

Рядом с письмами стоит бокал виски, и я беру его, делаю глоток, наслаждаясь жжением, когда жидкость скользит вниз. Я осторожен с алкоголем из-за отца, и хотя, возможно, мне вообще не стоило бы пить, иногда я испытываю себя.

Как собираюсь испытать себя завтра, когда поведу Кейт, мать его, мисс Джонс, к миссис Беннет.

Я дал нам обоим пару дней пространства, и хотя был удивлен, когда она сегодня ворвалась в книжный магазин с новостью о Лизе Андервуд, я был доволен своей реакцией.

Я был спокоен, сдержан. Даже Люси Коултер из агентства недвижимости Первая недвижимость Коултера не поняла, что внутри меня неандерталец ревел, требуя сократить расстояние между мной и мисс чертовой Джонс. Обнять ее. Уложить на пол.

Но нет, я продолжил продавать ей нового Мартина Эмиса, не моргнув глазом.

Только когда Люси ушла и остались только мы вдвоем, мисс Джонс в длинной белой льняной рубашке оверсайз и леггинсах, с косой, перекинутой через плечо, стоящая напротив меня, я позволил себе моргнуть.

Конечно, я хотел сорвать с нее эту рубашку, прижаться губами к ее коже, ощутить ладонями ее грудь, и…

Ладно. Я этого не сделал. Вместо этого я спокойно согласился помочь ей разобраться в истории ее семьи, что значит — первый тест я прошел.

Достаточно, чтобы знать: завтра я тоже справлюсь.

Я делаю еще глоток виски, изгоняя из головы воспоминания о том, что было между мной и мисс Джонс. Это закончилось, как мы оба договорились, и мне не нужно больше об этом думать.

Главное теперь — двигаться дальше с фестивалем, ведь Лиза Андервуд подтвердила свое участие.

Я смотрю на любовные записки на столе. Лизе явно понравилась идея с письмами, плюс элемент тайны, думаю, тоже сыграл роль. Честно говоря, этот элемент интересен и мне.

Я хочу знать, кто такая К. Я хочу знать, почему они с Х так и не остались вместе. Это моя история, мой прадед Себастиан. Тот, с кем я чувствую себя ближе всех мужчин в нашей семье. Именно он открыл Блэквуд Букс в тридцатых годах.

К сожалению, я мало что о нем знаю. Мой дед умер, когда мне было восемнадцать, и тогда мне даже не пришло в голову спрашивать его об отце. В ту пору меня интересовал только магазин.

Мужчины из рода Блэквудов, однако, все имеют свои недостатки. У всех свои одержимости, свои зависимости, и все они оставили за собой шлейф разбитых сердец.

Я не хочу быть таким же. Моим наследием станет Блэквуд Букс, и, надеюсь, он будет существовать еще долго, даже в наше сложное время. Потому что книги никогда тебя не подведут. Они не спорят. Они дают утешение, комфорт, знания и красоту. Они дают возможность сбежать, пусть даже всего на пару часов.

Они не такие переменчивые, как люди. А если какая-то книга не подходит, ее можно отложить и взять другую. Всегда найдется новая книга и новое открытие на ее страницах.

Из всех Блэквудов мне кажется, что только мой прадед чувствовал то же самое по отношению к книгам. Пока, кажется, не влюбился и не разрушил себя этим.

Что касается меня — я ошибался.

Кейт, мисс Джонс, не разрушила меня. Я вернулся к работе, и все так же, как было, и, если честно, я не знаю, почему вообще переживал.

Её лицо вспыхивает в моей памяти — таким, каким оно было утром, когда она рассказывала мне про Лизу Андервуд, серые глаза светились этим особенным блеском. Я тоже улыбнулся, и на мгновение мы поняли друг друга без слов.

Внутри что-то болезненно сжимается, отдаётся эхом старой боли, но я полностью это игнорирую.

Я осушаю стакан, а потом поднимаюсь наверх — проверить, не найдётся ли ещё каких-нибудь бумаг моего прадеда, может, удастся найти пропавшие записи, если они вообще существуют.

В кабинете снова принимаюсь за коробку, вытаскиваю всё, но на дне остаются только обрывки изорванной бумаги. Переворачиваю коробку, вытряхиваю их, чтобы выбросить, и вдруг замечаю знакомую вспышку красных чернил на одном из клочков.

Я не могу разобрать слово, но знаю этот почерк. Это её чернила. Это С.

Чёрт, что это такое?

Скрупулёзно отбираю все мелкие кусочки бумаги, собираю те, на которых есть красные чернила. Потом, уже внизу, раскладываю их на журнальном столике, пытаясь сложить своеобразный бумажный пазл. Очевидно, она отправила ему записку, которую он затем порвал на клочки.

На это уходит какое-то время, но, наконец, мне удаётся восстановить текст:

Со мной всё в порядке. Я абсолютно здорова. Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне. К.

Я хмурюсь. Зачем ему было это рвать? Она ведь написала, что с ней всё хорошо.

В этот момент телефон вибрирует, и сердце замирает. Может, это Кейт, да чёрт возьми, мисс Джонс!

Но нет. Это Дэн.

Зайдёшь на пинту в Армс? Нужно поговорить.

Я не против отвлечься, так что быстро отвечаю «да». Потом ещё раз смотрю на разорванную записку, прежде чем схватить ключи и выйти.

В пабе сегодня людно, обычно меня встречают парой кивков, небрежным «как дела?», но сегодня я ловлю на себе взгляды, косые ухмылки и несколько многозначительных улыбок. Это напрягает.

Дэн уже сидит на нашем обычном месте у камина, и перед ним стоит пинта пива для меня. Хороший парень.

Я усаживаюсь напротив, киваю.

— Спасибо.

Беру пинту — хороший глоток Гиннесса после выпитого скотча. В самый раз.

— Я слышал, Лиза Андервуд согласилась на фестиваль, — говорит Дэн.

Любопытно. Должно быть, он узнал от кого-то из окружения Джиллиан, потому что никто больше не знал. Разве что мисс Джонс успела кому-то проболтаться. Впрочем, неважно — главное, что подтверждение есть.

— Да, — киваю я.

— А я думал, у вас нет денег, чтобы её заполучить?

— Их и нет. Но есть кое-какие… стимулы.

— Какие?

— У прадеда Себастиана была коробка с письмами. Любовными. И Кей… мисс Джонс подумала, что Лизе может быть интересно взглянуть на них, поскольку сейчас у неё перерыв между книгами, а Цвета ведь тоже были основаны на письмах. Оказалось, ей это действительно интересно.

— Понятно, — медленно говорит Дэн и бросает на меня долгий взгляд. — Ка…?

У меня напрягается челюсть.

— Ты что-то хочешь сказать, Дэн?

— Да. — Он ставит пинту на стол и наклоняется вперёд. — Тебя видели выходящим из Портабл Мэджик на рассвете пару дней назад. — Его брови поднимаются. — Может, у тебя есть прогулка позора, в которой ты хочешь признаться?

Я стискиваю зубы. Конечно, меня кто-то увидел. В этой чёртовой деревне ни одна тайна не остаётся тайной. Людям непременно надо совать нос в чужие дела.

— Кто видел? — рявкаю я, чуть резче, чем нужно для правдоподобного отрицания.

— Кевин.

Кевин Раунтри. Местный сантехник. Он бегает в срань господню какую рань каждое утро, так что, разумеется, ему удалось засечь меня, выходящим из книжного. Он ещё и сплетни любит, так что теперь, наверняка, знает весь город. Придурок. Теперь понятно, откуда все эти взгляды.

Нет смысла притворяться, будто ничего не было, не перед Дэном. И потом, мне не в чем стыдиться, так что я просто пожимаю плечами.

— Ну и?

— Ты провёл там ночь? С Кейт?

— Нет, с её несуществующим котом. Конечно, с Кей…мисс Джонс.

Дэн ухмыляется.

— Ах ты, хитрый ублюдок.

— Не надо, — резко говорю я. — Это не чьё-то дело, кроме нашего.

Дэн пожимает плечами.

— Я ничего не имею в виду. Просто, ну… Бас. Ты ни с кем в деревне не встречаешься, так что это… примечательно.

Вот почему мне не нравится, когда об этом узнают. Все здесь знают, что я не завожу отношений на месте. А теперь все узнают, что для мисс Джонс я сделал исключение. И в мисс Джонс нет ничего исключительного. Совершенно ничего.

Её волосы. Её улыбка. Тёплая кожа. Звук её дыхания, когда я вошёл в неё. Её рука на моей спине, ласкающая меня. Её голос, шепчущий моё имя, когда я…

Ничего. Чёрт.

— Это было разово, — говорю я ровным голосом. — Больше не повторится.

Дэн смотрит с сомнением, но лишь поднимает руку.

— Ладно, понял тебя. Она тоже с этим согласна?

— Да, конечно. Я бы не сделал этого, если бы знал, что ей это не подходит.

Дэн прищуривается.

— А я-то думал, что хороший секс сделает тебя менее занудным.

Я сжимаю зубы.

— Ты пришёл меня донимать или поговорить?

— И то, и другое. — Он делает долгий глоток пива. — Она ведь нравится тебе, да?

— Конечно. Она вполне приятная.

Дэн молчит.

— Она хорошая женщина.

Дэн продолжает молчать.

Я напряжён. Даже сильнее, чем был до той ночи. Я надеялся, что это упростит ситуацию, но ничего не упростилось. Всё, о чём я могу думать, это её выражение лица сегодня утром, когда она увидела Люси в магазине. И я поклясться могу, что в её глазах мелькнула ревность, собственнический блеск, и то удовлетворение, которое я испытал в тот момент...

Дэн ждёт, когда я признаюсь в том, что он уже знает. В том, что он и так видит, но в чём я не хочу себе признаться. И да, это раздражает. Я никогда не был откровенно груб с людьми, хотя, признаю, со мной бывает сложно. Я раньше даже не задумывался об этом, но сейчас понимаю, что мне не хочется грубить Дэну.

Он давно мой друг и многое терпел. Со мной непросто.

Мне тяжело открываться людям, говорить о личном. Я предпочитаю обсуждать книги, персонажей, их поступки, их диалоги. Книги — это дистанция. Это мой способ ухода от реальности, и мне так удобнее.

Но… мисс Джонс… Кейт.

Она застряла у меня в голове, и я не могу её оттуда выбросить. И мне нужно как-то это сделать. Может, разговор с Дэном поможет.

— Да, я… она мне нравится, — говорю я с запинкой.

Дэн молча делает глоток пива.

— Я… не могу перестать о ней думать.

Дэн кивает. И снова ничего не говорит.

— У мужчин ведь тоже должен быть какой-то аналог теста Бекдел, — раздражённо бросаю я. — Наша беседа не должна крутиться вокруг женщин.

— Не придуривайся, Бас, — спокойно говорит Дэн. — Хватит уже.

Вот за это я его и ценю. Он не только терпит мои причуды, но и осаждает меня, когда это необходимо. Не то чтобы это было приятно, но хотя бы держит меня в рамках.

Я принимаю его слова молча, хотя и оседаю в кресле, залпом допивая пиво. Скоро я напьюсь, а это последнее, чего бы мне хотелось. Я слишком хорошо помню, как отец тянулся к бутылке сразу после полудня. А иногда и раньше.

Но сейчас я не могу себя остановить.

— Извини, — бурчу я. — Я… не знаю, что происходит.

— Я тебе скажу, — спокойно отвечает Дэн. — Ты влюбляешься, Бас.

Я мрачно смотрю на него, хотя внутри что-то расслабляется, словно перестаёт сопротивляться.

— Нет. Не влюбляюсь.

— Влюбляешься, — невозмутимо парирует Дэн. — И не знаешь, что с этим делать, потому что никогда не встречал никого, кто вызывал бы у тебя такие чувства. И ты эмоционально зажат из-за своего воспитания, так что просто не умеешь это обработать.

— Да, спасибо, доктор Фрейд.

Дэн пожимает плечами.

— Несколько вещей, которые я узнал на терапии.

Дэн раз в месяц ходит к психологу, потому что ему тяжело разделять работу и личную жизнь.

Но вот что я умею великолепно — это отделять одно от другого. Может, мне всё-таки стоило идти в медицину?

— Я бы предпочёл так себя не чувствовать, — говорю я наконец. — Мне это не нравится.

— А ты не думал… ну, попробовать?

— Попробовать что?

— Отношения, Бас. Ты не думал о…

— Ты имеешь в виду стать её парнем? — слово парень я произношу с заслуженным презрением.

Дэн закатывает глаза.

— Ладно. Не хочешь слушать здравый смысл — не слушай.

Я глубоко вздыхаю, пытаясь привести мысли в порядок.

— Я не могу, — говорю я. — Мы слишком разные.

— Ты сейчас издеваешься? — Дэн смотрит на меня так, будто я окончательно рехнулся. — Разные? Да вы одинаковые, кретин. Вы оба любите книги, оба умные, увлечённые, и совершенно…

— У Блэквудов ужасная история, — перебиваю я, потому что мне нужно его остановить. — Каждый из нас причинял боль женщине, которую должен был любить. Мы пили, мы играли, мы приносили только страдания. А Кейт заслуживает лучшего.

Дэн качает головой.

— То, что твои отец и дед были такими, не значит, что и ты должен быть таким. Измени финал, Бас. Ты можешь это сделать.

— Жизнь — это не книга, Дэн, — горько говорю я, потому что знаю это слишком хорошо. — И некоторые концовки — дерьмо.

Дэн долго смотрит на меня, потом поднимает руки.

— Ладно. Если ты хочешь рассказывать себе такую историю, рассказывай. Только не включай в свои дерьмовые концовки Кейт. Ты прав, она этого не заслуживает.

— Нет, — соглашаюсь я. — Не заслуживает. Поэтому это была одна ночь, и больше ничего.

Хотя теперь я не уверен, что та ночь вообще должна была случиться.





Глава 17




Прости, дорогой Х. Я не смогу прийти завтра. Может, в другой день? К



Кейт



На следующий день Себастиан ждёт меня у дверей Уичтри Крафтс. Я целый день успешно не думала о нём, но теперь его присутствие заставляет моё предательское сердце подпрыгнуть в груди.

Кажется, я постоянно фиксирую в памяти, что на нём надето, но ничего не могу с собой поделать. Я замечаю такие вещи. Сегодня он в простой белой рубашке и чёрных брюках. По идее, должен выглядеть как официант или что-то в этом роде, но нет. Он аскетичен, как монах, и ему это идёт. Ничто не отвлекает от его безупречных черт лица, а белый цвет подчёркивает глаза, сверкающие синим, как васильки.

Господи. Мне снова шестнадцать, и я безнадёжно влюблена в капитана школьной команды по регби. Это нелепо, и мне нужно срочно перестать.

Я улыбаюсь ему – ярко, беспечно.

— Привет, — говорю я.

Он кивает.

— Мисс Джонс.

Мисс Джонс. Какой бред. Хочется сказать, что он вполне может звать меня Кейт, мир от этого не рухнет, но мне лень заводить этот разговор. Особенно сейчас, когда я собираюсь встретиться с кем-то, кто, возможно, знал мою бабушку. Поэтому я просто жестом указываю на дверь.

— Пойдём?

Он открывает её передо мной, и я вхожу.

Магазинчик уютный, домашний. Вязаные свитера, детские пледы, лоскутные одеяла всех возможных размеров, керамика, резные фигурки, ковры, сувениры и витрина с местными украшениями.

За прилавком восседает миссис Беннет, беседуя с покупателем. Себастиан заходит следом, дверь закрывается, и напряжение от его присутствия рядом с кем-то из деревни становится слишком ощутимым. Я просто делаю вид, что его не замечаю, и начинаю разглядывать товары, пока жду, когда покупатель уйдёт.

Ситуация особенно неловкая после утреннего сообщения от Эйслин: «Себастиана видели выходящим из твоего магазина на рассвете. Теперь вся деревня судачит».

И вправду, когда сегодня утром миссис Эббот зашла посмотреть новинки любовных романов, в её взгляде явно мелькнуло ехидное любопытство. Не говоря уже о многозначительных косых взглядах мамочек за утренним чаем.

Обычно сплетни меня не волнуют, и мне всё равно, кто что думает о том, что Себастиана у меня увидели. Но ему будет не всё равно, это я знаю наверняка. Это нечестно, ведь он сам всё начал с того поцелуя, но всё же. Он живёт здесь всю жизнь и всегда старался держаться на расстоянии от деревни. А теперь сплетни только усилят это его желание.

Покупатель уходит, и Себастиан направляется к прилавку. Я собираюсь с духом и иду следом.

Миссис Беннет под семьдесят, но ум у неё острый, как лезвие, а зрение отличное – именно поэтому она чемпион по дартсу. Её волосы цвета железа аккуратно подстрижены в строгий боб, губы накрашены ярко-красной помадой, а ногти безупречно ухожены и украшены элегантным французским маникюром. Она следит за собой, эта миссис Беннет.

Она осматривает нас, когда мы подходим к прилавку.

— Себастиан, — говорит она размеренным голосом. — И… Кейт.

Себастиан дарит ей вежливую, чуть холодную улыбку.

— Миссис Беннет. Вы сегодня прекрасно выглядите. Это новая помада?

К моему удивлению, миссис Беннет краснеет, как школьница.

— Ну, да, — смущённо говорит она.

— Вам очень идёт.

Он говорит без особых эмоций, но его внимание сосредоточено только на ней, как будто сейчас нет ничего важнее, чем этот разговор. И всё, что я могу подумать: чёрт возьми, когда он хочет, он может быть чертовски обаятельным.

Я чувствую, что наблюдаю за мастером флирта в действии. Даже суровая миссис Беннет буквально тает под его взглядом. Я не слишком хорошо её знаю, ведь она не читает книги – она вяжет, шьёт, вышивает, а значит, с ней у меня мало точек соприкосновения. Хотя у меня дома полно её кружек – я люблю красивые чашки.

— О, спасибо, Себастиан, — говорит она, чуть кокетливо поправляя волосы. — Девушка в Бутс сказала, что этот оттенок мне к лицу, но я не была уверена.

— Можете не сомневаться, миссис Беннет, он вам действительно очень идёт.

Он лениво опирается на стойку.

— В общем, у нас тут небольшая миссия, и, возможно, вы могли бы нам помочь.

— Да? — она даже не смотрит на меня, только на него. — И в чём именно?

— Мисс Джонс уже пару месяцев живёт в деревне и хочет узнать побольше о своей семье.

— Ах, вот как? — миссис Беннет наконец удостаивает меня внимательного взгляда, но тут же снова поворачивается к Себастиану. — Кстати, я слышала кое-какие слухи о вас двоих.

Себастиан поднимает бровь с королевским видом, а я пытаюсь не покраснеть. Я же не девочка на выданье, в конце концов.

— Это была всего одна ночь, — говорю я, не давая ему возможности вставить слово, потому что отрицать бессмысленно. — Ничего особенного.

— Хм. — Миссис Джин Беннет явно не в восторге. — Совсем вы, молодёжь, стали легкомысленные. В наши времена мы относились к таким вещам куда осторожнее.

— В ваши времена? — невинно уточняет Себастиан. — Вы имеете в виду «Разгульные шестидесятые»?

Суровое лицо миссис Беннет смягчается.

— Я сказала, что мы были осторожны, мальчик. А не то, что мы не занимались сексом. Занимались. И много.

Я совершенно не знаю, что на это ответить, а вот Себастиан лишь пожимает плечами.

— Так вот, мисс Джонс хочет узнать побольше о Джонсах. Её мать увезла её из Уичтри, когда она была совсем маленькой, и больше никогда не возвращалась. — Он делает паузу и снова включает свою абсолютную харизму. — Насколько я помню, вы были подругами Роуз Джонс, верно?

Меня охватывает волнение. Она была подругой моей бабушки? Я и не знала.

Миссис Беннет кивает.

— Да, была. Мы вместе учились в школе и всё такое.

— Мама никогда о ней не говорила, — признаюсь я. — Так что я её совсем не знала.

— Ну, ещё бы, — миссис Беннет качает головой. — Роуз была сложной женщиной. Безоговорочно преданной, но у неё были свои взгляды, и горе тому, кто ей не нравился. Жесткая, непреклонная.

— Как интересно, — пробормотал Себастиан, бросив на меня взгляд. — Кажется, это у вас семейное.

Я его игнорирую и подаюсь вперёд, заворожённая.

— Вы знаете, что случилось между ней и мамой? Мама всегда говорила только одно: мы уехали из Уичтри, потому что нам здесь были не рады.

Миссис Беннет внимательно меня разглядывает.

— Ты на неё похожа. Светлые волосы, серые глаза. Симпатичная. Роуз тоже была такой. Очень недоверчивая к мужчинам. Не любила их.

— Правда? Почему?

— У неё был отвратительный отец. Бил её мать. — Она качает головой. — Ужасно. Роуз оберегала мать как могла. Была помешана на приличиях. Хотя сама не всегда им следовала. Так она и забеременела твоей матерью.

У меня по спине пробегает холод, но вместе с этим просыпается гнев. Неудивительно, что Роуз не любила мужчин, если её отец был тираном.

— Мама никогда не говорила о моём деде. Или об отце.

— Неудивительно. Никто не знал, кто твой дед. Хотя догадок хватало. Роуз хотела уберечь Ребекку от повторения её судьбы, но твоя мама была свободолюбивой. Упрямой. В этом они с Роуз были очень похожи, вот почему так часто спорили.

— Хм, — произносит Себастиан.

Я пытаюсь не обращать внимания на его высокую фигуру рядом, но это трудно — он стоит слишком близко, и я слишком остро осознаю его присутствие. Он ещё и пахнет чертовски приятно, что совсем не помогает.

— Роуз когда-нибудь рассказывала вам о моём деде? — спрашиваю я.

Миссис Беннет качает головой.

— Ни единого слова. Это был громкий скандал в деревне.

— А моя прабабушка? Что с ней случилось?

— Кейт, — говорит миссис Беннет. — Её звали Кейт. Как тебя.

Я моргаю, потрясённая.

— Серьёзно?

— Да. Бедняжка. У неё был ужасный муж, а потом её чайная закрылась, когда Роуз была ещё младенцем.

— Чайная?

— О, да. Ты же унаследовала это здание, верно?

— Да. Мама оставила его мне. Но… она никогда не говорила, что там была чайная.

— Этот магазин изначально принадлежал Кейт. Там и была её чайная.

Это новость. Мама рассказывала, что унаследовала здание, но больше ничего не уточняла. Я думала, что оно досталось ей от Роуз, но даже не предполагала, что оно было в нашей семье ещё дольше.

— Что случилось с её магазином? — спрашиваю я. Меня не покидает мысль, что Кейт Первая была предпринимательницей, и теперь я тоже.

Миссис Беннет вздыхает.

— Не знаю всех деталей, я была ребёнком. Но разговоров тогда было много. Её муж заставил её закрыть чайную перед самой войной. Женщина, ведущая бизнес в одиночку, — такое тогда было редкостью, и её мужу это не нравилось. Он превратил магазин в газетный киоск.

Я тут же закипаю от возмущения.

— Что?! Это ужасно!

Миссис Беннет пожимает плечами с той невозмутимостью, что приходит с возрастом.

— Так было тогда. В любом случае, её муж погиб в автокатастрофе — и я скажу: хорошего понемножку. После этого она жила тихо, пока Роуз не исполнился двадцать один. А потом она… Кейт… сбежала.

Я моргаю, не веря своим ушам.

— Она сбежала?

Рядом со мной Себастиан напрягся.

— Никто не знает, что с ней случилось, — продолжает миссис Беннет. — Роуз пошла в полицию, началось расследование, но все следы оборвались. В начале семидесятых Кейт объявили мёртвой.

— Боже мой… — шепчу я. — И совсем ничего не нашли?

— Ничего. В шестидесятых исчезнуть было проще, не то что сейчас. — Она мельком смотрит на Себастиана. — Это не как с твоим прадедом. Там всё было ясно — он утонул.

Выражение лица Себастиана невозможно прочесть.

— Да, — говорит он. — Конечно.

Но меня сейчас больше интересует Роуз и Кейт. Особенно Роуз. Может, потому, что я слишком хорошо понимаю её ситуацию.

— Бедная Роуз, — тихо говорю я. — Осталась без матери так рано. Это должно быть было ужасно.

Миссис Беннет кивает.

— Думаю, это её сломало. А потом ещё этот скандал с беременностью и деревенские сплетни, когда она дала понять, что собирается оставить ребёнка.

Я наклоняюсь, опираясь локтями на прилавок.

— Вы знали, кто был отцом? Она вам говорила?

— Нет. Роуз не проронила ни слова. Но когда Ребекка забеременела тобой, вот тут она сказала многое. Говорили, что это был какой-то молодой австралиец, работавший в Армс. Как только узнал про тебя — сбежал. Роуз настаивала, что тебя надо отдать на усыновление, но Ребекка и слышать не хотела. — Она тяжело вздыхает. — Я тогда сказала Роуз, что её упрямство ничего хорошего не принесёт, но она не слушала. А когда Бекка уехала… Ну, я не хотела говорить «я же тебе говорила», но…

Значит, мой отец — неизвестный мужчина, который сбежал. А Роуз хотела отдать меня в чужую семью. Я понимаю, почему — мама была молода, одна, да и у самой Роуз был нелёгкий опыт одиночного материнства в те времена, когда это считалось позором. Но это не мешает мне чувствовать тупую, ноющую боль внутри.

Мама уехала из Уичтри из-за меня.

Мой отец тоже уехал из Уичтри из-за меня.

Моя бабушка разрушила отношения с дочерью из-за меня.

А мама жила узкой, ограниченной жизнью — из-за меня.

Это ты. Ты проблема.

Этот голос в моей голове звучит, как голос Джаспера, и, осознавая пристальный взгляд Себастиана, я стараюсь игнорировать и его, и голос, заставляя себя улыбнуться миссис Беннет.

— Спасибо, — говорю я. — Это очень ценно.

Миссис Беннет внимательно на меня смотрит.

— Когда Роуз умерла, она оставила мне коробку с вещами. Там не так много, она не была склонна хранить старые вещи. Но, думаю, теперь она должна быть у тебя.

Ноющая боль мгновенно исчезает, сменяясь волнением.

— Правда? О, да, конечно! Я бы очень хотела её забрать!

— Хорошо. Подожди здесь.

Она уходит в заднюю комнату, а мы с Себастианом остаёмся у прилавка.

— Прости, — тихо говорит он.

И больше ничего. Я не уверена, за что именно он извиняется, но ясно, что он видит — мне тяжело. Может, он просто извиняется за всё сразу.

За исчезновение моей прабабушки.

За тайну вокруг моего деда.

За то, что моя мать тоже не знала, кто мой отец, но отказалась отдать меня.

За судьбы этих женщин, истории которых потеряны, потому что некому их рассказать.

Кроме меня. А я ничего не знаю, потому что мне ничего не рассказывали.

Я чувствую себя обманутой, лишённой чего-то важного. Я не могу посмотреть на него, не могу признать его слова, иначе что-то во мне сломается, и всё это горе, которое я так тщательно отталкивала с момента приезда в Уичтри, накроет меня с головой.

К счастью, в этот момент возвращается миссис Беннет, неся небольшую картонную коробку из-под обуви. Она протягивает её мне.

— Вот. Я должна была отдать её тебе ещё несколько недель назад, но забыла, что она у меня.

Её обычно суровое лицо смягчается в улыбке.

— Думаю, Роуз бы ты понравилась. Они с твоей матерью должны были помириться. Надо уметь прощать, не стоит таскать за собой обиды.

У меня сжимается горло, и я внезапно чувствую тепло к этой строгой, но доброй женщине.

— Да, я полностью согласна. Знаете, я бы хотела ещё поговорить с вами о моей бабушке. Можно как-нибудь встретиться?

— Конечно, дорогая. Буду только рада. Ты мне скажи, когда.

Я киваю, благодарю её и, не сказав больше ни слова, выхожу из магазина.

Я чувствую, что Себастиан идёт за мной, и, когда мы оказываемся на улице, разворачиваюсь к нему. Мне хочется защитить коробку, как что-то ценное, открыть её только в тишине Портабл Мэджик.

— Спасибо, — говорю я. — Это было очень мило с твоей стороны — пойти со мной.

Его ярко-синие глаза внимательно изучают моё лицо. Он наверняка видит на нём все эмоции, и это делает меня уязвимой. Прежде чем он успевает что-то сказать, я отворачиваюсь.

— Мне нужно вернуться в магазин, — бросаю я.

— А фестиваль? Мы собирались посмотреть программу.

— Завтра, — отвечаю я через плечо и не жду ответа.

Я не оглядываюсь, шагая обратно в Портабл Мэджик. Я должна была быть с ним вежливее, но сейчас просто не могу.

Табличка «Вернусь через 10 минут» всё ещё висит на двери, и я ушла гораздо дольше, но не снимаю её.

Я осторожно ставлю коробку на прилавок. Вдыхаю.

Моё сердце колотится, и я нервничаю, хотя не понимаю почему. В этой коробке — часть моей истории, о которой я ничего не знала. Но я также знаю, что чего бы там ни было, этого окажется недостаточно.

Я никогда не злилась на маму, но сейчас чувствую, как в груди тлеет маленький огонёк гнева. Она не захотела меня оставить, и я бесконечно благодарна ей за это, но её ссора с Роуз означала, что я навсегда потеряла целую часть своей семьи.

Думала ли она когда-нибудь об этом? Догадывалась ли, что мне могло бы быть важно узнать их, что мне хотелось бы, чтобы они были в моей жизни?

Но в этом не только её вина. Я сама никогда не настаивала на ответах, потому что была слишком увлечена собственной жизнью. А теперь я здесь, и у меня есть только вопросы.

Но задавать их уже слишком поздно. Потому что её больше нет.

Прошлое важно.

Особенно потому, что мы — это сумма нашего прошлого. Мы — последствия выборов, которые сделали наши родители, и которые до них сделали их родители, и так далее.

Это имеет значение. Это даёт контекст. Это может показать нам, кто мы есть.

Я не только прошлое, я знаю это. Но я человек, который любит книги, любит истории, и история моей собственной семьи важна для меня.

Я просто никогда не осознавала, насколько важна.

Я снимаю крышку коробки.

Внутри — открытки. Письма. Разорванное ожерелье. Серебряное кольцо. Маленькая Библия. Помада. Старые бисерные браслеты. Газетные вырезки. Бирка из больницы с надписью: «Ребёнок Роуз Джонс» .

Я держу бирку, и у меня сжимается горло.

Этот ребёнок — мама. И Роуз хранила её все эти годы.

Дверь, которую мама так решительно закрыла, на самом деле всегда была просто заперта. Она просто никогда не открывала её. Как и Роуз.

Я вздыхаю и берусь за газетные вырезки.

Они описывают исчезновение Кэтрин Джонс, как она пропала без следа, как долго её искали. Дни. Недели. Месяцы. Годы.

Неудивительно, что Роуз была такой сложной. Это, наверное, сломало её.

Наконец, я беру письма. Бумага кажется знакомой — тонкая, хрупкая от времени. Медленно открываю одно, и первое, что бросается в глаза, — красные чернила.

Знакомые красные чернила.

Роуз, прости. Мне нужно уйти. Я не могу объяснить, почему, но знай: твое существование — единственное, что делало мою жизнь выносимой. Ты — лучшее, что было в моём браке. Единственное хорошее.

Я хочу, чтобы ты была счастлива. Я хочу, чтобы ты нашла любовь.

Когда-то у меня была любовь, но я её упустила, потому что мне не хватило смелости. Теперь хватит.

Знай, что со мной всё будет хорошо. Знай, что меня будут любить.

Знай, что я буду счастлива.

Твоя любящая мать.

Чернила в нескольких местах размазаны, как будто кто-то плакал над этим письмом.

И, конечно, кто-то плакал.

Роуз.

У меня перехватывает дыхание, и знакомая боль возвращается в грудь.

Я вытаскиваю другое письмо.

Прости, дорогой Х. Но я не могу тебе писать. Он следит за мной постоянно. Думаю, он знает.

К.

Мои глаза расширяются, по телу пробегает холод.

Я хватаю следующее письмо.

Я люблю тебя. Я никогда не думала, что найду кого-то, к кому почувствую такую страсть. Я думала, что всегда буду одна, всегда буду заперта в этом месте.

А потом появился ты, и всё остальное перестало иметь значение.

Ты освободил меня.

Жаль, что мы не встретились пятью годами раньше.

К.

Я беру ещё одно.

Мне кажется, я всегда говорю «прости», но ты должен знать, что я правда сожалею.

Я — трусиха.

Я так хочу быть с тобой, но теперь у меня есть она, и я должна думать о ней.

Он, может, и отпустил бы меня, но её — никогда.

А я не могу оставить её.

Я не могу уйти с тобой, как бы сильно я этого ни хотела.

Пожалуйста, пойми.

К.

Слёзы капают с моих ресниц.

Я знаю, к кому она писала.

Я знаю, кто такая К теперь.

И, наверное, должна была догадаться раньше, но не догадалась.

Я знаю, что ты никогда не увидишь эту записку, не теперь, но я видела, как ты уходил.

Ты был таким красивым в своей форме.

Ты был намного храбрее меня.

Береги себя, Себастиан.

Я буду любить тебя до самого конца.

Кейт .

Это была она.

К — это Кейт Джонс, моя прабабушка.

И у неё был роман с прадедом Себастиана.

И она хотела уйти от мужа…

Эта трагедия пронзает меня. Я почти физически ощущаю печаль и тоску, исходящие от писем в моих руках. Он, должно быть, умолял её уйти с ним. И она, должно быть, отказалась. Вот почему письма прекратились. Не потому, что она перестала их писать, а потому, что перестала их отправлять.

Потом он ушёл на войну.

А когда вернулся, её чайная была закрыта. И она тоже закрылась от него.

В коробке осталось ещё одно письмо.

Я поднимаю его.

На этот раз почерк тёмно-синий, сильный и уверенный — почерк Себастиана Первого.

Я снова иду на риск, и я знаю это.

Отправь это письмо обратно, если хочешь, чтобы я тебе снова написал.

Если нет — я больше никогда не свяжусь с тобой.

Я всё ещё люблю тебя.

И всегда буду.

Х.

Но она не отправила его обратно. И он больше никогда не писал ей. Эта мысль заставляет меня сжаться от боли. Пропавшие письма были здесь всё это время. И они не были пропавшими, не совсем. Потому что её письма так и не были отправлены. А одно из его писем она сохранила. И не вернула.

Одна слеза скатывается по моему носу и падает на тёмно-синие чернила, которые уже были испачканы слезами, пролитым более семидесяти лет назад.

Глава 18



Ты нездорова. Не лги мне. Это из-за него? Он причиняет тебе боль? Х.



Себастиан



Я стою за прилавком, делая вид, что занят, с открытым ноутбуком перед собой. Уже почти закрытие, а я всё ещё думаю о мисс Джонс, которая была у миссис Беннет меньше часа назад. Да, теперь она твёрдо мисс Джонс, а не Кейт. Я не могу звать её так, не могу переступить эту черту. Я должен держаться за неё, потому что не хочу, чтобы Дэн оказался прав.

А он и не прав. Не прав. Конечно, я не влюбляюсь в неё, это было бы абсурдно. Смехотворно. Брак и весь этот домашний кошмар никогда не были тем, чего я хотел, и это не изменилось только потому, что в моей жизни появилась эта солнечная, ослепительная женщина.

У меня есть мой книжный магазин. Мне ничего и никого больше не нужно, и я этого не хочу.

Эта тревога, которая уже несколько дней гложет меня изнутри, заставляя метаться по полкам, словно минотавр, заблудившийся в собственном лабиринте — всего лишь желание. Ничего больше.

Мне нужно взять себя в руки, и самый очевидный способ сделать это — наконец выполнить обещание, которое я так часто даю себе, и съездить в Лондон. Найти женщину в баре, отвезти её в свой номер в отеле. Просто. Проблема решена.

Но я не могу избавиться от мысли, что дело не в сексе. Дело не в том, что я представляю мисс Джонс в своей постели. Я не могу перестать думать о том, как она стояла у прилавка в магазине миссис Беннет, выглядела... почти опустошённой.

И о том, как мне хотелось подойти к ней и просто обнять.

Она не знала того, что рассказала ей миссис Беннет, я это видел. И, если я не ошибаюсь, больше всего её задело осознание того, что её мать и бабушка были в ссоре из-за её существования.

Это должно быть больно. Вдвойне больно, учитывая, что Роуз и Ребекки больше нет, и примирение невозможно. Никак не получится установить связь с прошлым. А для женщины, для которой связи с людьми значат так много, это особенно тяжело.

Я не знаю, почему не могу выбросить это из головы.

Не знаю, почему мне тоже больно.

Звенит колокольчик, открывается дверь, и, когда я уже собираюсь сказать привычное «Мы закрыты», в магазин входит мисс Джонс.

Я напрягаюсь. Не понимаю, зачем она здесь, ведь она сказала, что мы поговорим о фестивале завтра.

На ней свободная белая футболка, сползающая с одного плеча, открывая тонкую голубую лямку кружевного бюстгальтера. Джинсы тоже свободные, низко сидят на бёдрах. На поясе широкий ремень из потёртой коричневой кожи, на ногах золотые сандалии. В ушах серьги-кольца, а волосы… такие, как мне нравится, мягко спадают на плечи.

Я ловлю свои бродячие мысли, резко возвращая их в нужное русло, и замечаю ещё кое-что. В руках у неё небольшая картонная коробка, которую дала ей миссис Беннет. А глаза у неё красные, будто она плакала.

Все чувства, нахлынувшие на меня в магазине рукоделия, снова накатывают. Грудь сжимается, и у меня возникает самое нелепое желание — подойти к ней, обнять, спросить, что случилось, почему она плачет и чем я могу помочь.

Это абсурд. Я никогда особенно не переживал из-за чужих чувств, так почему меня волнуют её?

Но волнуют.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Её губы плотно сжимаются.

— Я кое-что узнала. Про Х и К. В коробке, которую дала мне миссис Беннет.

Я напрягаюсь ещё сильнее.

— Что?

Она ставит коробку на прилавок.

— Смотри.

Меня охватывает нехорошее предчувствие. Я вспоминаю записку от Х о тени под глазом у К, похожей на синяк, и выражение лица миссис Беннет. «Он был плохим человеком…»

Медленно снимаю крышку с коробки. Сверху аккуратно сложены письма. Беру одно.

Красные чернила выдают его с первых строк, и по венам тут же хлещет адреналин.

« Дорогая Роуз... »

Потом ещё одно.

« Прости меня. »

И ещё.

« Я — трусиха. »

Чёрт возьми. Пропавшие письма К. Хотя теперь К — это не просто К, а Кэтрин, прабабушка мисс Джонс.

Выходит, она крутила тайный роман с моим прадедом.

— Чёрт, — выдыхаю я, кладя её последнее письмо на прилавок. « Ты был так красив... »

Я смотрю на мисс Джонс, осознание постепенно оседает в голове.

— Кэтрин и Себастиан, — говорю я. — У них был роман.

Она кивает.

— А её муж...

Она кивает снова.

Да. Он её бил.

Господи.

Я всё ещё пытаюсь осмыслить это, когда меня вдруг осеняет ещё одна мысль.

— Мы не…

— Родственники? — заканчивает она за меня, прекрасно понимая, что я собирался сказать. — Нет. Роуз родилась ближе к концу войны, насколько я знаю. Спустя долгое время после того, как Х ушёл.

— Слава богу, — выдыхаю я. — Но это… невероятно.

Она кивает, но выглядит так, будто её раздавило.

Я отодвигаю коробку в сторону и пытаюсь подавить желание обойти прилавок, подойти к ней, утешить. Я не могу. Мне нужно что-то между нами, иначе я не знаю, что сделаю.

— Ты расстроена, — говорю я, произнося самую очевидную в мире вещь, вместо того чтобы сделать хоть что-то полезное. — Почему?

— Как ты думаешь? — В глазах мисс Джонс слёзы. — Она любила его, а жила с человеком, который её бил, и не могла уйти. У неё была своя чайная, но он заставил её закрыть её прямо перед войной. — По её щекам текут слёзы. — Любовь всей её жизни была всего через дорогу, но она не могла быть с ним. Он прислал ей ещё одну записку, но она никогда не ответила, и он подумал…

Я вспоминаю разорванную записку наверху. Гнев, сквозивший в её строках.

— Он не знал, — тихо говорю я. — Но догадывался.

— А она ему не сказала. Все эти письма — те, которые она так и не отправила.

— То есть, по его мнению, она просто… исчезла.

Мисс Джонс кивает, и её слёзы задевают во мне что-то невыносимое.

Я не хочу, чтобы меня это трогало. Не хочу. Дэн говорил, что я эмоционально замкнут, и он прав. Эмоции — это ключ к зависимости, вот в чём проблема. Этот ключ повернулся в моём отце, в моём деде и, скорее всего, в моём прадеде тоже. Любовь превращала их в нищих, отчаянно ищущих хоть что-то, что заполнит пустоту внутри.

И кому это нужно? Мне — точно нет.

— Это грустно, — хладнокровно говорю я. — Но это было давно.

— Знаю, — шепчет она. — Но Кейт исчезла, когда Роуз исполнился двадцать один. Муж умер, и она просто… пропала. Так никто и не узнал, что с ней стало. — Ещё слёзы стекают по её лицу. — Я хочу знать, как справлялась Роуз. Хочу знать, знала ли она сына Себастиана, знала ли его Кэтрин. Хочу узнать столько всего, но… Всё это, все их истории… Они просто исчезли, Себастиан. Вот почему я плачу. Я никогда не узнаю, что с ними случилось. Все их радости и печали, все эти маленькие моменты счастья — всё ушло. Потому что моя мама и бабушка не разговаривали друг с другом. Из-за меня.

Теперь я понимаю. Понимаю до самой глубины души. Потерянные истории — самое страшное. Истории, которые мы никогда не узнаем, потому что их никто не рассказал.

У меня есть своя история, своя история здесь, в книжном магазине. Я знал истории своей семьи. По крайней мере, так думал. До сих пор. До того момента, как мы обнаружили связь, о которой даже не подозревали.

Но для Кейт это ещё хуже. У меня есть книжный, у меня есть ощущение стабильности, а у неё — ничего. Только коробка с письмами и чувство, что, возможно, она виновата в потере своей истории.

И да, это разрушает.

Я обхожу прилавок, даже не успев осознать, что делаю, и протягиваю к ней руки, притягивая её к себе.

Она не сопротивляется, прячет лицо у меня на груди и рыдает. Её руки медленно обхватывают мою талию, а мои пальцы зарываются в её мягкие волосы, поглаживают их.

Её запах окутывает меня, такой сладкий, и тепло её тела, мягкость её изгибов против моей твёрдости… Чёрт.

Но она горюет, а сейчас не время, чтобы мой низменный инстинкт взял верх, поэтому я его просто игнорирую.

Я слышу, как сам шепчу ей что-то бессвязное — что всё будет хорошо, что это не её вина.

А потом:

— Пожалуйста, не плачь, милая.

Милая.

Я никогда в жизни так никого не называл.

— Знаю, — бормочет она, голос глушится моей рубашкой. — Я веду себя слишком драматично, но я не могу перестать думать о Кейт. О том, что она чувствовала, застряв в этом ужасном браке. Я знаю, каково это — быть с человеком, который тебя ранит. Знаю, как это ужасно. И не иметь возможности быть с тем, кого любишь. Ранить его…

Её плечи содрогаются.

Я замираю.

Будто удар по голове.

«Я знаю, каково это — быть с человеком, который тебя ранит.»

Что она имеет в виду? Она говорит о своём бывшем? О том, из-за чего её отношения рухнули перед тем, как она приехала сюда? Он её… бил?

Мои руки крепче сжимают её, когда внезапная волна ярости захлёстывает меня. Я хочу знать всё об этом её бывшем. Всё. Чтобы потом задушить его голыми руками. А потом, если бы у меня была такая возможность, вернуться в прошлое и задушить ещё и того, кто причинил боль её прабабушке.

Мне приходится приложить сознательное усилие, чтобы запихнуть свою злость в крошечную коробку и задвинуть подальше. Сейчас не время для таких вопросов, и я не имею права их задавать.

Сейчас речь о её горе, а не о моём гневе. Поэтому я просто прижимаю её к себе ещё крепче и целую макушку. Её волосы мягкие, пахнут чертовски хорошо, и, разумеется, именно в этот момент моё тело решает отреагировать так, как ему вздумается.

— Кейт, — говорю я, потому что в этот момент называть её мисс Джонс кажется нелепым. — Пожалуйста, не обращай внимания.

— На что? — она всхлипывает и шевелит бёдрами, чуть сдвигаясь.

Я судорожно вдыхаю. Громко.

Она замирает.

— О, — тихо говорит она. — Вот на это?

Я сжимаю зубы.

— Да, на это.

Она вздыхает и поднимает лицо от моей груди. Глаза у неё красные, щёки блестят от слёз, и всё равно… она самая красивая женщина, которую я когда-либо видел.

— Прости, — говорит она хрипловато. — Я не собиралась разреветься в твою рубашку.

Она пытается отстраниться, но я не могу себя сдержать — мои руки лишь крепче удерживают её.

— Я не говорил, что хочу, чтобы ты уходила, — шепчу я.

И, осознаю, что это правда. Я не хочу, чтобы она уходила. Не хочу, чтобы она покидала мои объятия. Пока нет. Я ещё не закончил с ней.

Это только физика. Только желание. Просто желание. Я хочу её, вот и всё. Один раз — и этого уже мало.

Пульс у неё в горле бьётся быстро, и она смотрит на меня, изучает моё лицо. В её глазах что-то похожее на страх… и на надежду.

Один раз было мало и для неё тоже.

— Что ты пытаешься сказать? — спрашивает она.

— Кейт, — её имя — словно сладкое прикосновение на языке. — Кэтрин.

Она краснеет. Розовый цвет заливает её лицо, и я не могу отвести взгляда.

— Будь ясен, Себастиан.

— Ясен? Хорошо, хочешь ясности — получай. — Я отпускаю её, но только для того, чтобы взять её лицо в ладони. — Я не могу перестать о тебе думать, мисс Джонс. С того самого момента, как вышел из твоей двери, ты не выходишь у меня из головы. Ты в моих снах, и я хочу тебя в своей постели. Хочу всю ночь. А утром, скорее всего, захочу снова.

Она сглатывает, её глаза темнеют.

— Ещё одна ночь?

— Да. — Я колеблюсь, а потом добавляю: — Может, больше.

У неё есть вопросы. Я вижу их тени в её глазах. Но я не могу дать ей ответы. Я сам не знаю. Всё это — внове для меня. Желать кого-то так, как я хочу её, — это нечто новое.

Я отступаю, создавая между нами пространство. Если она захочет уйти — я её не остановлю.

Она знает, чего я хочу. Теперь ход за ней.

И она делает его.

Она делает шаг вперёд и притягивает меня к себе, прижимая мои губы к своим.

Она на вкус сладкая, горячая, её губы мягкие, и я чувствую, как часть меня, та, что я показываю миру, начинает растворяться. Как будто исчезает маска, исчезает защита. Я голоден до неё. Я жажду её солнечного света.

Я не колеблюсь.

Я прижимаю её к прилавку, впиваясь в её губы, пробуя её вкус. Она — как тёплые летние дни. И я хочу их все. Мои пальцы зарываются в её волосы, удерживая её, пока я пью её, пока насыщаюсь этим поцелуем. Она отвечает мне, и я почти зверею от этого, потому что она хочет меня так же отчаянно, как и я её. Это заставляет меня чувствовать себя богом.

Я срываю с неё футболку и провожу руками по горячей коже. Она задыхается и выгибается навстречу, её пальцы зарываются в мои волосы, голова запрокидывается, давая мне больше доступа. Я твёрд до боли.

Её руки опускаются к пуговице моих брюк, и только в этот момент я осознаю, где мы.

В магазине. Он закрыт, но свет включён. Любой прохожий может увидеть нас через витрину.

Чёрт.

Я хватаю ее за запястье и отвожу руку в сторону.



— Давай выйдем через заднюю дверь.



— Нет, я не могу ждать так долго.



Я понимаю, что она чувствует.



Я не могу собраться с мыслями, но здесь есть одно место, которое никто не видит - небольшое пространство между книжными полками, где история встречается с поэзией.



Это прекрасно.



Я оттаскиваю ее от прилавка и веду в дальний конец магазина. Вот мое место. Я прижимаю ее к книжным полкам, и она издает тихий звук.



— О, да, — бормочет она хрипло. — Вот здесь, прямо здесь.



Конечно, ей это нравится. Этой женщине не нужна кровать. Книжная полка — это прекрасно, когда она окружена произведениями искусства, науки, истории и поэзии. Это так прекрасно. Она сама поэзия.



— Тебе нравится этот бюстгальтер? — спрашиваю я.



Она опускает взгляд и пожимает плечами, в ее глазах светится волнение.



— Честно говоря, мне он ни к чему.



— Тогда давай избавимся от него.



Я разрываю это на части. Это на удивление просто. Но что еще лучше, так это ее груди, полные и бледные, идеальной формы для моей ладони. Ее соски розовые и восхитительные, и когда я наклоняюсь, чтобы взять их в рот, они твердеют.



Она ахает и выгибается, прижимаясь к полкам, ее пальцы теребят мои волосы.



Я запускаю руку ей в джинсы, в трусики и чувствую ее жар, мягкий, скользкий и такой чувствительный.



Чертовски вкусно.



Я хочу попробовать.



Я опускаюсь на колени, расстегиваю джинсы и стаскиваю с нее трусики.



— Себастиан, — выдыхает она, когда я прикасаюсь к ней губами.



Я вспоминаю ее вкус, сладкий и соленый, и снова начинаю узнавать себя. Боже мой, она потрясающая. Я не могу насытиться. Я исследую ее нежно и благоговейно, уделяя внимание каждой клеточке ее тела.



Она беспокойно двигается рядом со мной, выдыхая мое имя.



Я хочу продлить это, но я сам в отчаянии и не думаю, что смогу. Поэтому я дразню ее языком, поглаживаю и ласкаю пальцами, и она вскрикивает, содрогаясь в моих руках, когда кончает.



Так грубо. Так страстно.



Моя Кэтрин.



Она ни в коем случае не должна быть Кейт. Кейт симпатичная, но низкорослая и резкая. Вам нужно не торопиться произносить ее имя, перекатывать его во рту и по-настоящему пробовать на вкус. Два слога. Чувственный вкус, который я могу растянуть, которым могу насладиться.



Кэтрин.



Она тяжело дышит, когда я поднимаюсь на ноги, и все еще дрожит, и ей это нравится. Раскрасневшиеся щеки и мягкие губы, в ее потемневших глазах светится удовольствие после оргазма.



Мой внутренний неандерталец удовлетворен.



Я дарю это выражение ее лицу. Это все из-за меня.



Без колебаний я избавляюсь от остальной ее одежды и оставляю ее на полу возле полок. Она не останавливает меня. Она не протестует. Просто смотрит на меня с желанием в глазах.



Да. Я в полной заднице. Серьезно.



Мне следовало бы уйти сейчас, сказать ей, чтобы она больше никогда не переступала порог моего дома, но я знаю, что это пустые угрозы. Слова, которые я никогда не произнесу.



Эта зависимость теперь во мне, в моих костях и клетках.



Она завладела мной, и я никогда от нее не избавлюсь.



Со времени нашей последней встречи я положил в бумажник новые презервативы, так что я достаю один из них. Расстегиваю брюки, спускаю их вниз. Затем я делаю шаг вперед и обхватываю ее, приподнимая над массивными дубовыми полками, прежде чем прижаться к ней. Она обвивает ногами мою талию, руками обвивает мою шею, ее груди прижимаются к моей груди.

Я вжимаюсь в нее, и тугой жар почти заставляет меня потерять контроль над собой. И, как мы уже делали раньше, я должен остановиться и перевести дыхание. Еще раз ценю этот невероятный момент. Когда она моя, вся моя.



Я смотрю ей в глаза, и она смотрит в ответ.



Боже мой, она прекрасна.



Я начинаю двигаться, и она издает восхитительный звук. Наполовину стон, наполовину вздох. Ее бедра прижимаются к моим, и она двигается вместе со мной.



Наслаждение начинает охватывать нас все сильнее и сильнее.



Она снова ахает, когда я двигаюсь глубже, быстрее, и ее руки хватаются за полки. Книги падают на пол, но я их не вижу. Я их не слышу. Я вижу только ее.



— Себастиан... — стонет она, выгибаясь подо мной. — О Боже мой…



Полки трясутся, когда я двигаюсь еще быстрее, увлекая ее и себя вместе с ней. Ощущения от нее невероятны.



Я наклоняюсь и пробую на вкус ее шею, затем плечо. Мои пальцы впиваются в ее бедра, крепко сжимая ее. Я не могу насытиться ею. И никогда не смогу.



Она будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь.



Оргазм накатывает на меня, как товарный поезд, и я понимаю, что долго не продержусь. Я кусаю ее грудь, покусываю ее, дразню ее сосок и пощипываю его. Она издает сдавленный крик, и тогда я просовываю руку между нами, туда, где она чувствительна и скользка, и слегка касаюсь ее пальцем.



Она кричит, когда я толкаюсь в нее, а потом для нее все кончено, и она трясется все сильнее и сильнее, и меня трясет вместе с ней, когда оргазм накрывает с головой.



Мы не двигаемся. Я физически не могу этого сделать. Она тяжело дышит мне в ухо, и я слышу биение собственного сердца, глухое, оглушительное. Я чувствую себя так, как после долгой, изнурительной пробежки, когда эндорфины выплескиваются наружу и ты находишься на таком физическом подъеме.



Боже. Я только что переспал с женщиной в своем книжном магазине, и что это за женщина... Я уже никогда не буду прежним.



Вокруг нас образовался круг из упавших книг, что кажется уместным. Но я не утруждаю себя их подбором. Сначала я делаю все необходимое, в том числе запираю входную дверь магазина, затем, когда заканчиваю, поднимаю ее с того места, где она прислонилась к полкам, и прижимаю к себе.

Она обнимает меня за шею и прижимается спиной к моей груди, такая сонная и удовлетворенная. Ее взгляд темнеет, когда она смотрит на меня из-под опущенных ресниц.



— Куда мы идем, мистер Блэквуд? — спрашивает она хрипловатым и чувственным голосом.



Я направляюсь ко входу в свою квартиру.



— Вы прекрасно знаете, куда мы направляемся, мисс Джонс.



— Снова мисс Джонс. Хммм. Я плохо себя вела?



— Ты была слишком непослушной. Мне придется тебя наказать.



Она улыбается, когда я пинком открываю дверь.



— О, здорово.





Глава 19




Я в порядке. Ничего не случилось. Просто плохо спала прошлой ночью. К



Кейт



Я лежу обнаженная на кровати Себастиана, положив подбородок на сложенные руки, и наблюдаю за ним. Мы только что поговорили о том, что нам нужно сделать, чтобы подготовить материалы для автограф-сессии Лизы, а затем обсудили возможность использования Портабл Мэджик в качестве площадки для проведения некоторых фестивальных мероприятий, и сейчас я помогаю ему создавать первый информационный бюллетень Блэквуд Букс.



Он сидит рядом со мной – тоже голый, если не считать нелепых маленьких очков, которые он носит на кончике носа. Это настоящая дихотомия: очки контрастируют с его великолепным телом.



И он великолепен.



На самом деле, жители деревни не знают и половины того, что скрывается под одеждой этого человека, и чертовски жаль, что они этого не знают. Перед книжным магазином должна быть установлена его статуя в обнаженном виде, чтобы все могли видеть его и поклоняться ему.



С другой стороны, я не уверена, что хочу этого. Я хочу, чтобы его красота оставалась моим маленьким секретом. То, что знаю только я. А есть много вещей, которые знаю только я.



Рычание, которое он издает, когда я беру его в рот.



То, как яростно горят его глаза, когда он входит в меня.



Звук моего имени, когда он кончает.



Женщины в деревне не знают, чего они лишаются, и я рада. Потому что это делает его моим.



Полностью моим.



— Перестань меня отвлекать, — говорит он, не отрываясь от экрана ноутбука.

— Я не отвлекаю.

— Отвлекаешь.

— И как же я тебя отвлекаю?

На этот вопрос он наконец бросает на меня быстрый взгляд, и в его глазах вспыхивает насыщенный синий цвет.

— Ты существуешь, мисс Джонс. — И улыбается.

У меня замирает сердце.

Вот ещё одна вещь, о которой не знает деревня. Как он выглядит, когда сидит голый, улыбается и смотрит на меня с желанием в глазах.

Только я это знаю.

Он снова смотрит на экран, что-то печатает, потом замирает и хмурится.

— Не знаю, что написать.

Я наклоняюсь к нему, заглядываю в экран. Начало письма звучит предельно официально, но дальше — пусто.

— Хм. У меня рассылка выходит в более непринуждённом тоне, но, думаю, это не твой стиль.

— Правда? И что тебя натолкнуло на эту мысль? — Его голос сух, как песок.

Обожаю, когда он меня подкалывает. Если встретить Себастиана Блэквуда впервые, можно подумать, что такой чопорный мужчина не способен на чувство юмора. Но оно у него есть. Так же, как под его холодной сдержанностью скрывается целый вулкан.

И это ещё один его секрет, который знаю только я.

— Не знаю, — ухмыляюсь я. — Может, дело в том, что ты абсолютно не умеешь вести светскую беседу?

В его глазах вспыхивает лукавый огонёк.

— Светская беседа переоценена. Особенно когда есть куда более интересные вещи, которыми можно заняться.

— Остынь, Казанова. Твой стиль — информативность и интеллект, а не болтовня. Тебе стоит включить в рассылку новинки по разным темам, обзоры, а ещё, думаю, тебе нужна регулярная колонка, где ты будешь рассказывать, что читаешь.

Он кивает, печатает ещё немного, затем снова замирает.

— Как насчёт того, чтобы ты написала для меня пару абзацев? Добавь несколько новинок, которые, по-твоему, могут заинтересовать моих читателей.

По мне пробегает лёгкий разряд удовольствия — он подумал обо мне.

— С удовольствием, — говорю я. — Ты тоже можешь написать что-нибудь для моей рассылки.

— Отличная идея.

Он снова что-то печатает.

— Не забудь про важные даты, — напоминаю я. — Нужно же рекламировать предстоящие события.

— Какие события?

Я толкаю его локтем.

— Фестиваль, ну конечно!

Он одаривает меня самой очаровательной мальчишеской улыбкой.

— Ах да, я почти забыл.

— Не забыл.

— Почти.

— Лжец.

В его глазах снова мелькает тот же озорной блеск, и у меня перехватывает дыхание. Похоже, сосредоточенность сегодня — явно не его сильная сторона.

— Ты ещё не закончил, — напоминаю я. — Нужно упомянуть вечер шахмат, который ты собираешься устраивать. И поэтическую ночь. И, конечно, книжный клуб по современной прозе. — Я заглядываю в его экран. — Хотя, знаешь, начни с книжного клуба и посмотри, сколько народу заинтересуется.

Он с громким щелчком захлопывает ноутбук, снимает очки и разворачивается ко мне, крепко хватая за бёдра и притягивая к себе, так что я оказываюсь сверху.

— У тебя концентрация, как у золотой рыбки, — сообщаю я.

— Как я вообще должен на чём-то сосредоточиться, когда ты лежишь рядом голая? — с почти жалобной ноткой в голосе говорит он. — Хотя нет, не отвечай. Это был риторический вопрос.

Его руки лениво скользят по моей спине, этот рассеянный, почти небрежный жест почему-то кажется ещё более чувственным.

— Нам придётся сказать Лизе, что мы разгадали тайну — кому писал мой прадед.

Я расслабленно опускаюсь на него. Он отличный «матрас» — твёрдый, гладкий, горячий, как камень, нагретый солнцем.

— Да, скажем. И, думаю, ей это покажется ещё более романтичным — Себастиан Блэквуд Первый писал Кэтрин Джонс Первой. Да ещё и записки в книги прятал. А теперь мы… ну, вроде как вместе, да?

Я чувствую, как по нему пробегает напряжение. Мы ещё не обсуждали это — что будет дальше и что значат прошлая ночь и это утро.

Вчера всё было чисто физическим — потребность, жажда, но он сказал мне, что хочет «возможно, чего-то большего».

И вот уже утро, и, наверное, пора разобраться, что именно скрывается за этим «может быть».

Часть меня не хочет поднимать этот разговор, потому что между нами сейчас так легко, так чувственно, так нежно. Он разбудил меня поцелуем, его руки ласкали меня, и это переросло в медленный, сонный, обволакивающий секс.

Я не хочу разрушить эту хрупкую атмосферу, но…

Мы должны поговорить.

Он поднимает руки, отводит мои волосы с лица, его взгляд становится тёмным, почти закрытым.

— Мы не вместе, Кейт, — говорит он. — Мы просто переспали. Это не одно и то же.

Я ценю его честность, даже несмотря на то, что внутри у меня что-то болезненно сжимается.

— Тогда, может, тебе стоит уточнить, что именно ты имел в виду под «может быть, чего-то большего»?

Он тяжело выдыхает, его взгляд внимательно изучает моё лицо.

— Может быть, больше — значит, может быть, больше секса. И только.

— Я думала, ты говорил, что между нами никогда не будет просто секса?

Я ведь не собиралась раскачивать лодку, но не могу сдержаться. Мне хочется, чтобы между нами было нечто большее, чем просто физическая связь, но насколько больше — я и сама пока не уверена.

Я не хотела новых отношений — это я знала наверняка, когда приехала в Уичтри. Я вообще поклялась держаться подальше от мужчин. Но потом появился Себастиан, спутал все карты, и теперь всё кажется неопределённым.

А я не люблю неопределённость.

Её и так было слишком много в моей жизни — бесконечные переезды по Лондону из одной квартиры в другую, в зависимости от того, сколько денег было у мамы в тот момент. А потом Джаспер и его постоянные эмоциональные качели.

Поэтому, когда я приехала в Уичтри, я сказала себе: Вот здесь я наконец-то пущу корни. Здесь будет мой дом.

Я не планировала влюбляться в мужчину, который совершенно точно не хочет отношений и при этом до безумия неясно выражает свои желания.

И да, похоже, я всё-таки в него влюбляюсь.

Я почувствовала это прошлой ночью, когда он прижал меня к книжным полкам. Когда вошёл в меня, и его глаза вспыхнули электрическим синим. Когда я подумала, что не хочу, чтобы это когда-либо заканчивалось. Я хочу, чтобы он всегда смотрел на меня так.

Я идиотка.

Полная, чёртова идиотка.

— Это правда, — наконец говорит он. — И это было не просто сексом.

— А мы не можем… попробовать? — Я стараюсь, чтобы в голосе не звучала отчаянность. — Это не обязательно должны быть отношения, как таковые. Мы могли бы просто… ну, не знаю… друзья с привилегиями или что-то в этом роде?

Он улыбается, и напряжение внутри меня ослабевает. Это тёплая, настоящая, искренняя улыбка.

— Друзья с привилегиями, — повторяет он. — Это так теперь говорит молодёжь?

— Постарайся не звучать так, будто тебе восемьдесят, — фыркаю я и снова толкаю его локтем. — На самом деле у нас скорее отношений без обязательств.

— Это ещё глупее.

Он хватает меня за бёдра, переворачивается, прижимая меня к матрасу. Подозреваю, что это его любимая позиция. Он любит контролировать, но мне это нравится, потому что он всегда хочет меня. А значит, и я могу быть смелой. Он позволяет мне всё, если я его касаюсь.

— Значит, без обязательств, — он сцепляет наши пальцы, прижимает мои руки к подушке над головой. — Лёгкие отношения. Секс без привязанностей.

Мне нравится эта идея. Всё просто. Без привязанностей. Без эмоций.

Моё сердце протестует, но я велю ему заткнуться. Оно ничего не понимает. Оно ведь думало, что Джаспер был хорошей партией — и чем это кончилось?

— Ладно, — выдыхаю я, чуть задыхаясь, когда он устраивается между моих бёдер, а его возбуждённое тело касается меня, посылая разряд удовольствия в низ живота. — Я справлюсь.

— Что он с тобой сделал?

Вопрос звучит легко, даже непринуждённо, и сначала я даже не понимаю, о ком речь. Но его взгляд слишком пристальный, слишком сосредоточенный.

Джаспер. Он хочет знать про Джаспера. Потому что вчера, в разгар эмоций, когда я так расстроилась из-за своей прабабушки, я случайно проговорилась.

У меня сжимается живот. Я никому о нём не рассказывала с тех пор, как ушла. Мама им никогда не восхищалась, но я… я любила его. Или думала, что любила. Думала, что он любил меня. Думала, что все эти мелкие подколки, критика, манипуляции — это честность. А честность в отношениях важна, правда? И работа над отношениями тоже важна. Если человек тебе дорог, ты вкладываешь в него силы.

Я просто не заметила, что только я вкладывалась. Только я была честной.

Это унизительно. И я не хочу говорить об этом с Себастианом.

Джаспер использовал только слова. Он никогда меня не бил, даже пальцем не тронул. У меня не было синяков, не было следов. Только шрамы. Но не такие, как у Кейт.

Современные женщины должны уметь распознавать тревожные звоночки, правда? Должны понимать, что такое здоровые отношения, чтобы не становиться соучастницами собственного разрушения.

Но знаешь, как говорят про лес, который не видят за деревьями? С Джаспером я видела только деревья. И только их.

И сейчас я чувствую себя такой же глупой.

— Кейт, — мягко произносит Себастиан. Я слишком долго молчу, и теперь эта пауза только делает ситуацию значимее, чем она есть.

— Ох, он был не таким уж плохим, — наконец говорю я, стараясь придать голосу лёгкость. — Просто иногда говорил… неприятные вещи.

— Какие именно?

— Это неважно, Себастиан. Честно.

— Ты не любишь об этом говорить?

Я тяжело выдыхаю, раздражённая тем, что он не отступает.

— Не особо. В конце он просто оказался не самым приятным человеком, и давай оставим это так.

Себастиан смотрит на меня молча, его пальцы тёплые, крепко сцепленные с моими.

— Я знаю, что сказала, будто понимаю, каково это — быть с мужчиной, который причиняет боль, — признаю я, понимая, что он не отпустит эту тему. — Но Джаспер никогда меня не бил. Ни разу.

Он не двигается, просто смотрит, его взгляд глубокий, серьёзный.

— Но он всё равно причинил тебе боль.

Это не вопрос.

И вдруг волна стыда и унижения накрывает меня так резко, что перехватывает дыхание.

— Мы обязательно должны об этом говорить?

— Нет, — спокойно говорит Себастиан. — Но если ты захочешь поговорить, я здесь. Ты можешь доверить мне всё.

Его слова застревают у меня в сердце, как стрела, попавшая точно в цель. Он не будет меня заставлять, не будет давить. Но если я вдруг захочу, он здесь. И я могу ему доверять.

Я давно никому не доверяла. Очень давно.

И как только я это осознаю, слова сами начинают литься, будто только и ждали этого момента, ждали его.

— Сначала Джаспер был чудесным, — начинаю я. — Он говорил все правильные вещи, относился ко мне как к королеве. А потом… спустя примерно полгода он по-прежнему делал мне комплименты, но всегда добавлял, что можно было бы сделать ещё лучше. Меня это не смущало, я хотела ему нравиться. Но постепенно это перешло в мелкие замечания — о моём внешнем виде, о готовке, о работе. Ничего особо ужасного, он никогда не злился, не повышал голос, но… — Я сглатываю, ощущая знакомую кислоту в животе, ту же, что возникала каждый раз, когда он что-то такое говорил. — Это был постоянный поток критики, тонких замечаний, создающих ощущение, что я всё делаю не так. Он требовал моего внимания, но никогда не предлагал никуда пойти, если только я не планировала встречу с друзьями. Он говорил, как ему хорошо со мной, и неужели я не предпочту провести вечер с ним? Зато, когда я сама хотела провести время вместе, он заявлял, что идёт «с парнями». А если я возражала, называл меня прилипчивой.

Себастиан молча слушает, полностью сосредоточенный на мне, но не перебивает, оставляя пространство для слов. Это делает меня смелее.

— Он никогда прямо не говорил, что зол, — продолжаю я. — Вместо этого отпускал шутки, а когда я не смеялась или высказывала недовольство, говорил, что я слишком чувствительная.

Я жду, что этот гнетущий, кислый ком внутри меня станет только хуже, но почему-то этого не происходит. Будто под взглядом Себастиана он постепенно растворяется, исчезая без следа.

— Я не сразу поняла, что он манипулировал мной, что он — настоящий нарцисс. До меня дошло, когда он потребовал, чтобы я пошла с ним на ужин с коллегами в годовщину смерти мамы. Я сказала, что не в состоянии, и он разозлился. Заявил, что прошло два года, и мне пора перестать убиваться. А потом я обнаружила, что он тайком вычистил мой телефон, удалил все контакты друзей. — Я делаю глубокий вдох. — Мне понадобилось четыре года, чтобы понять: он целенаправленно отрезал меня от друзей, сделал так, чтобы вся моя жизнь крутилась вокруг него. Глупо, да?

— Глупо? — медленно повторяет Себастиан. — Ты бы так сказала другой женщине, оказавшейся в той же ситуации? Что она глупая?

Меня охватывает внезапная вспышка гнева.

— Конечно, нет!

— А своей прабабушке сказала бы?

Гнев мгновенно гаснет, оставляя за собой холодную пустоту.

Я не хочу признавать сходство между историей первой Кейт и моей собственной.

— Но Джаспер меня не бил, — повторяю я, словно от количества повторений это станет правдой. — Это другое.

— Он причинял тебе боль. — Себастиан сжимает мои пальцы. — И тот факт, что синяков нет, не делает эту боль менее настоящей.

Я сглатываю. Кислота внутри исчезает окончательно, оставляя только пронзительную синеву его глаз. И только теперь я замечаю в них злость.

Злость за меня.

— Ты не глупая, Кейт, — продолжает он. — И это не твоя вина. Ты вступила в отношения, веря в лучшее, а он тебя предал. — Его голос становится ниже, гнев в нём отчётлив. — Если он хоть раз попытается к тебе приблизиться, скажи мне. Я вышвырну его обратно в Лондон.

Он не шутит. Я вижу это по его лицу.

Головой я понимаю, что это не моя вина. Что виноват Джаспер. Но проблема абьюза в том, что он заселяется в сердце, вцепляется в самые глубокие страхи и заставляет сомневаться в себе.

Но сейчас, здесь, в этой постели, под весом Себастиана, с его сильными пальцами, сплетёнными с моими, и всей мощью его убеждённости в глазах, я чувствую, как часть моей собственной вины покидает меня.

Я не нуждаюсь в его словах. Но я ценю их.

Это поддержка, о которой я не знала, что мне нужна.

— Спасибо, — хрипло говорю я.

Я делаю последний вдох, отпуская боль и гнев.

— Так… ты хочешь, чтобы это осталось в секрете?

Он поднимает бровь.

— От деревни? Думаю, уже поздно.

— Меня это не беспокоит. Мне плевать на сплетни. Но я знаю, что ты их не любишь.

— Да? Кто тебе это сказал?

Я закусываю губу, не желая сдавать Эйслин и её слова.

— Никто. Просто… ты всегда держишься в стороне.

Он вздыхает.

— Жизнь в деревне — это особая штука. Здесь твоя жизнь не принадлежит только тебе. Все всё знают. И у всех есть мнение. Которое они не стесняются высказывать.

— О, я догадалась. Я смотрела достаточно фильмов Холлмарк, чтобы знать.

Он улыбается, и у меня снова в груди всё скачет, как сумасшедшее.

— Не хочу тебя разочаровывать, но жизнь в маленькой деревне — это не фильм Холлмарк.

— Нет. Потому что если бы это был фильм, то в нём обязательно появился бы высокий, мрачный, загадочный незнакомец… Ой, подожди-ка.

Он смеётся, и я чувствую себя так, будто только что выиграла национальную лотерею. Его смех пробегает по моей коже, вызывая восхитительные мурашки.

Господи, это так чертовски сексуально. Мне срочно нужно позвонить президенту США и сообщить, что в одной английской деревне скрывается оружие массового поражения в виде незаконно горячего владельца книжного магазина.

— Я не люблю жалость, — вдруг говорит Себастиан. — После смерти мамы я слышал только её. Эти сочувственные взгляды, бесконечное «бедный мальчик». И много «хорошо, что у тебя остался отец». Это было слишком. Особенно когда оказалось, что у меня его фактически нет.

Я замираю.

Он говорит мне что-то личное. Этот человек, который почти никого не пускает в свой мир, сейчас отдаёт мне частичку себя, так же, как я раньше поделилась с ним своей историей.

Это важно. И я не хочу сказать что-то не то.

— Почему? — осторожно спрашиваю я. — Что с ним случилось?

— Он предпочёл бутылку мне. Как и мой дед предпочёл беговые дорожки. Я находил пустые бутылки из-под виски, спрятанные среди книг на полках.

Моё сердце перестаёт танцевать. Оно просто замирает, сжимаясь от боли за маленького мальчика, который слишком рано потерял мать. И вместе с ней — отца.

— Мне очень жаль, Себастиан, — тихо говорю я. — И это не жалость, если что. Это сочувствие.

Он какое-то время внимательно смотрит на меня, и я не могу понять, о чём он думает.

— Проблема деревни в том, что у всех всегда есть мнение, но никто палец о палец не ударит, чтобы помочь, — продолжает он. — Всё воспринимается как «это наше дело», пока вдруг не становится «не нашим делом».

Он ненадолго замолкает.

— К тому времени, как мне исполнилось двенадцать, отец был пьян каждый вечер. Мне приходилось самому готовить себе еду, стирать вещи, добираться до школы… — Он обрывает фразу и качает головой. — Я не жалуюсь. Просто так оно было.

Бедный ребёнок. Он буквально вырастил сам себя. Должно быть, он чувствовал себя ужасно одиноким.

— Мама тоже была одна, — говорю я, делясь своей историей, давая ему понять, что понимаю его. — Только она и я. Она много работала, чтобы у нас был дом, и большую часть времени я оставалась одна. Приходилось учиться заботиться о себе, потому что её рядом не было.

Наши взгляды встречаются, и в этот миг между нами возникает абсолютное понимание.

— Книжный магазин? — спрашиваю я, уже зная ответ. Он как-то говорил мне об этом. Там он искал спасение. Компанию. Связь.

Его губы чуть приподнимаются в улыбке.

— Библиотека?

Я тоже улыбаюсь.

Мы знаем. Мы оба знаем.

Книги. Книги нас спасли.

А потом он склоняется ко мне, его губы находят мои, и всё остальное исчезает.

Теперь я думаю только о нём.

Глава 20



Кого ты защищаешь? Его? Почему? Когда он даже не защищает тебя? Х



Себастиан



Я закрываю за собой дверь книжного магазина и перехожу через дорогу к Портабл Мэджик. Кейт сменила оформление витрины, и теперь она вся в книгах жанра фэнтези, с игрушечными драконами, расположенными так, чтобы выглядеть как можно привлекательнее, и парой плюшевых мишек, на которых кто-то смастерил доспехи и мечи. Большая вывеска гласит:

«Если вам понравился Властелин колец, вам точно придутся по душе эти потрясающие фэнтези-романы!»

Отличная витрина. Она прекрасно дополняет мою, посвящённую Властелину колец. И даже ужасная аллитерация с восклицательным знаком меня не раздражает.

Я останавливаюсь, чтобы немного полюбоваться, а затем открываю дверь и вхожу внутрь.

Кейт стоит за прилавком рядом с женщиной, с которой нам сегодня предстоит встреча.

Лиза Андервуд.

Лиза — женщина лет пятидесяти с небольшим, невысокая и плотная, с прямыми белыми волосами до плеч. У неё короткая чёлка и поразительно зелёные глаза, которые смотрят на мир из-за массивных очков в ярко-зелёной оправе. Она одета в простое платье насыщенного зелёного оттенка, а на шее у неё длинное плетёное ожерелье золотистого цвета. Рядом с ней стоит высокий, строгого вида мужчина с острыми, хищными чертами лица.

Лиза разговаривает с Кейт, но как только я вижу её, весь остальной мир исчезает — как это всегда бывает, когда она в комнате.

Кейт улыбается, светится, как солнечный луч. На ней снова то самое белое кружевное платье, которое было на ней в ту ночь в пабе, и да, её бельё слегка просвечивает, и да, я не могу отвести взгляд. Оно розовое, красивое, нежное.

Я смотрел, как она надевала его этим утром, и сказал ей не брать под него комбинацию. После чего мы чуть не опоздали на открытие, потому что мне пришлось показать ей, насколько мне это нравится.

Сейчас мне тоже нравится. Но мне ещё больше хочется снять его и посмотреть, как она выглядит в этом платье безо всего под ним.

Чертовски горячо.

Но мне не стоит думать о Кейт — ни в таком виде, ни в любом другом. Потому что Лиза Андервуд здесь. Она приехала за неделю до фестиваля, чтобы осмотреть деревню до наплыва людей.

— Себастиан, — говорит Кейт, когда я подхожу, и улыбается так, будто я — лучшее, что она видела за весь день. На мгновение мне даже трудно дышать. — Это Лиза Андервуд. Лиза, познакомьтесь — Себастиан Блэквуд, владелец Блэквуд Букс, который находится прямо через дорогу.

Лиза очаровательно улыбается и протягивает мне руку.

— Себастиан, очень приятно познакомиться. Это мой муж, Клайв, — она указывает на мужчину с орлиными чертами, который стоит рядом и смотрит на меня с настороженностью. Он защищает её, это очевидно. Я не представляю для них угрозы, но всё равно одобряю это.

Я пожимаю Лизе руку.

— Взаимно, — говорю я, затем протягиваю руку Клайву и пожимаю её тоже, сопровождая жест резким, мужским кивком. Он отвечает мне тем же.

— Итак… — Лиза радостно хлопает в ладоши. — Кейт только что рассказывала мне, что вы оба — правнуки тех, кто писал те письма. Это потрясающе! Вы не представляете, как я была взволнована, когда Кейт связалась со мной по поводу фестиваля, а затем упомянула письма.

Её выражение лица становится более серьёзным.

— Она сказала, что для вас важна конфиденциальность, поэтому я хочу заверить вас: я не буду использовать настоящие имена людей или название деревни. Также я не буду использовать содержание писем, только вдохновляться ими.

Мне нравится этот подход. Она сразу даёт понять, что уважает границы, и мне приятно, что Кейт обсудила этот момент с ней заранее.

— Спасибо, что уточнили, — говорю я официальным тоном. — Я ценю это.

— Это стандартное предупреждение, когда я беру за основу реальные истории, — объясняет Лиза. — Кстати, надеюсь, вы не против, но мне бы хотелось, чтобы вы с Кейт прочитали черновик рукописи. Я не хочу задеть чьи-то чувства.

— Значит, вы определённо планируете использовать эти письма? В книге, я имею в виду? — уточняю я.

Она энергично кивает, глаза сияют.

— Если вы не против. Это же потрясающая любовная история!

— Это трагичная история, — поправляет её Кейт. — Я не хочу говорить тебе, как писать, Лиза, но было бы здорово, если бы ты подарила им счастливый конец.

— Ну, ты у нас романтик, — Лиза улыбается и легонько хлопает Кейт по руке. — Посмотрим. Всё зависит от того, куда поведёт меня история. Это важнее всего, ты же знаешь.

— Я хочу поблагодарить вас, Лиза, — говорю я. — За то, что приехали в Уичтри. Мы небольшая деревня, и этот фестиваль основал мой прадед ещё в начале пятидесятых. Так что для деревни и для меня лично это имеет огромное значение.

Глаза Лизы вспыхивают интересом.

— Он основал этот фестиваль? Как удивительно! Мне бы хотелось услышать об этом больше. Может, за ужином сегодня?

— Конечно, — отвечаю я.

Лиза переводит взгляд на Кейт.

— Ну что ж. Мне очень нравится этот маленький книжный магазин. Он просто идеален.

Кейт буквально сияет от комплимента.

— Я так рада, что тебе нравится. Но тебе стоит увидеть Блэквуд Букс. Он потрясающий. Атмосфера там совсем другая, но это замечательное место.

Я буквально чувствую, как моя грудь раздувается от гордости. Это раздражает, потому что я и так знаю, что мой книжный магазин великолепен. Мне не нужно подтверждение.

Но почему-то мне всё равно хочется его от неё.

— Он немного… устарел, — скромно говорю я. — Но читателям этого хватает.

В глазах Лизы мелькает лукавый огонёк.

— Ну что ж, я бы с удовольствием посмотрела. Покажешь нам, Себастиан?

Я прекрасно осознаю, как громоздкий муж Лизы стоит у неё за спиной. Он всего на пару сантиметров ниже меня, а я, мягко говоря, не маленький. Его взгляд явно подозрительный.

Может, именно из-за этого подозрения я беру Кейт за руку, сплетаю наши пальцы.

— Конечно, — говорю я.

Она краснеет самым очаровательным оттенком розового.

Лиза и Клайв уставились на наши сцепленные руки. Клайв расслабляется, вставая в позу «вольно». Лиза же смотрит на нас с Кейт с восторгом.

— О, как чудесно! Вы вместе?

— Да, — говорит Кейт.

— Нет, — одновременно с ней говорю я.

Мы оборачиваемся друг к другу. Кейт отводит взгляд первой. Она всё ещё улыбается своей лучезарной улыбкой, но в её серых глазах происходит что-то другое.

Ей не понравилось, что я сказал «нет»?

Но ведь мы действительно не вместе, в этом же дело. Мы договорились ещё на прошлой неделе, когда начали встречаться, что это всё будет просто…

И пока всё шло хорошо. Мы почти каждую ночь проводили друг у друга, по очереди оставаясь у неё или у меня. И у нас потрясающий секс.

Но не только это. Мы много разговариваем. Чаще всего — о книгах. Иногда спорим, потому что оба ненавидим признавать, что ошиблись. Кроме того, она настаивает на каких-то нелепых идеях для фестиваля — например, на костюмированной коктейльной вечеринке, которую я пытался запретить. Пытался — ключевое слово.

Потому что Кейт не только упрямая, но и чертовски убедительная, особенно в постели. Я уже не раз поддавался. В итоге вечеринка вошла в программу, как и свидание с книгой — лотерея с завёрнутыми книгами. А пару дней назад она что-то бормотала про книжный квест, но я сделал вид, что не слышал.

Так что если считать секс, споры и разговоры «быть вместе», то, возможно, я ошибся, и мы действительно вместе.

Лиза, похоже, уловила наш странный момент, потому что её взгляд скользит между мной и Кейт с любопытством. Я чувствую себя насекомым под микроскопом.

Я улыбаюсь Лизе, надеясь, что это выглядит дружелюбно.

— Я имел в виду, что мы вместе, но… ненавязчиво, — говорю я.

— Как прекрасно, — с улыбкой отвечает Лиза. — Почти судьба, не правда ли?

Кейт выдергивает руку из моей и идёт к двери Портабл Мэджик.

— Пойдёмте, — говорит она, открывая её. — Это всего лишь через дорогу.

Её улыбка всё ещё сияет, но она слегка напряжённая. Лиза, если и замечает, то не комментирует.

Я тоже молчу.

Потому что не знаю, что сказать.

Я не понимаю, что её тревожит, и не уверен, что смогу что-то с этим сделать, даже если пойму. Я думал, что она довольна тем, как всё складывается. Но тот факт, что она убрала руку, будто я её обжёг…

Очевидно, что нет.

И мне бы хотелось знать, почему.

Пока мы идём в мой книжный магазин, она болтает с Лизой. А затем я беру инициативу, показываю Лизе Блэквуд Букс. Ей нравится, и я не могу не почувствовать самодовольство. Блэквуд Букс — это оазис, тихое, спокойное место, убежище от реальности. И мне нравится, что оно именно таким.

— Я бы хотел провести здесь сессии вопросов и ответов, — говорю я. — Место небольшое, но мы можем поставить камеру и организовать стрим.

Лиза осматривается, одобрительно кивая.

— О, это идеально. Нет ничего хуже огромного зала с небольшим количеством людей. Лучше пусть будет небольшое помещение с полным залом.

— Для автограф-сессии можно поставить стол вот здесь, — показываю я.

— О, — говорит Кейт, пристально глядя на меня. — Я думала, мы договорились, что Лиза будет подписывать книги в Портабл Мэджик.

Я хмурюсь.

— Мы договаривались? Не помню такого.

Лиза снова смотрит то на меня, то на Кейт, а потом бросает взгляд на Клайва.

— Клайв, а давай поднимемся наверх? Мне кажется, я видела там атлас, который тебе может понравиться.

Клайв, явно человек немногословный, просто кивает и следует за женой. Мы остаёмся вдвоём, напряжённо глядя друг на друга.

— Мы обсуждали это, — упрямо твердит Кейт. — Я помню.

— А я нет, — раздражённо говорю я. — Логичнее провести и сессию вопросов автору, и автограф-сессию здесь. Никто не захочет переходить дорогу.

— Это не восхождение на Эверест, Себастиан. Это две секунды ходьбы.

— Я знаю, но логистика…

В её глазах вспыхивает гнев.

— Мне плевать на логистику! Это в поддержку Портабл Мэджик, ты сам обещал. К тому же, это я её сюда привела.

— Да. Но ради писем моего прадеда.

Мой голос становится громче. Если мы будем продолжать в том же духе, Лиза поймёт, что мы ссоримся из-за неё. Это будет крайне неловко.

— Это не только письма твоего прадеда! — кричит Кейт в ответ. — Это и письма моей прабабушки тоже!

Я чувствую странную, непонятную ярость.

Но я знаю, почему мы на самом деле спорим. Это не про то, где Лиза подпишет книги. Это про то, как Кейт посмотрела на меня, когда Лиза спросила, вместе ли мы. Ей не понравилось, что я сказал «ненавязчиво». Она выглядела… несчастной. И меня это злит. Потому что я забочусь о её чувствах. Мне важно, счастлива она или нет. Мне важно, если ей грустно. Мне важно, что какой-то ничтожный тип, называвший себя мужчиной, причинил ей боль. Она доверилась мне, рассказала про него. И это имеет значение. Её чувства важны. А мне это не нравится. Я не хочу заботиться. Потому что как только ты начинаешь заботиться — ты пропал.

Забота — это боль. Это сложность. И зачастую она бессмысленна. Потому что забота не заставит рак исчезнуть. Не излечит алкоголизм. Не заставит людей оставаться, когда ты этого хочешь.

Она лишь делает всё ещё больнее.

И мне бесит, что я это потерял.

Кейт стоит передо мной, её серые глаза сверкают, подбородок упрямо вздёрнут — я уже хорошо знаю этот жест. Она такая красивая, такая открытая в своих эмоциях. А я… я полная противоположность.

Я хочу снова стать холодным. Остудить злость. Запереть её внутри. Вернуться к тому человеку, которым был до того, как она разрушила меня. Но теперь это невозможно. Она пробралась под мою броню, как сапёр под крепостную стену, и я не знаю, как снова выставить барьеры.

Всё, о чём я могу думать, — какая она сильная. Какая смелая. Этот ублюдок пытался сломить её, но вот она стоит передо мной, спорит со мной. Без страха. Без тени сомнения. Она потрясающая.

— Глупо из-за этого ссориться, — ровно говорю я. — Лиза может подписывать книги где хочет. Но я хочу знать, почему ты замолчала, когда она спросила, вместе ли мы.

Её губы приоткрываются, потом снова закрываются. Она отводит взгляд и долго молчит.

Я уже думаю, что ответа не будет, но потом она тихо говорит:

— Ты сказал «нет». А потом добавил «ненавязчиво».

Я не ошибся. И я не знаю, радоваться этому или злиться.

— Да, — подтверждаю я. — Мы же так договорились.

Она прикусывает губу, не смотрит на меня.

— Да, это правда.

— Но? — Я слышу это «но» в её голосе.

Она вздыхает и, наконец, поднимает глаза.

— Всё в порядке, забудь, что я вообще что-то сказала.

— Я читал, что если женщина говорит «всё в порядке», значит, ты на грани обезглавливания.

Гнев в её глазах угасает так же быстро, как вспыхнул, и я вижу ту самую улыбку, от которой у меня сбивается дыхание. Едва заметный изгиб губ, который она не хочет выдавать, но не может удержать.

Я пристрастился к этой улыбке.

— Почти, — говорит она. — Но до обезглавливания ещё далеко. Лёгкое удушение — возможно.

— Кэтрин, — тяну я, позволяя себе насладиться её полным именем. — Всё действительно в порядке?

— А тебе важно? — шутливо спрашивает она.

— Да.

Я не улыбаюсь. Это серьёзно.

— Я не ещё один Джаспер. Я не хочу причинять тебе боль. Всё это не должно быть про это.

Я беру её за руку, притягиваю ближе, и она не сопротивляется.

— Тебя что-то не устраивает в «ненавязчиво»?

Она смотрит на меня, и в её взгляде болезненная честность.

— Нет, — говорит она. — Всё устраивает. Мы так договорились. И я не готова к чему-то большему.

Это именно те слова, которые мне хочется услышать. И всё же они скребут по моей коже, как грубая наждачная бумага. Я не понимаю, почему. Ненавязчиво — это нормально. Для меня тоже.

Я никогда не встречался с кем-то в деревне. Я вообще не встречался с кем-то дольше пары свиданий. И я не хочу обещать ей то, чего, возможно, не смогу дать.

Последнее, чего я хочу, — причинить ей боль.

— Хорошо.

Я игнорирую сдавленное чувство в груди, подсказывающее, что «хорошо» — не совсем правильный ответ. Что «ненавязчиво» — не совсем то слово, которое описывает то, что между нами.

Но вместо этого я поднимаю руки, обхватываю её лицо и склоняюсь, чтобы мягко поцеловать.

— Ладно, после ужина. У тебя или у меня?

— У тебя, — отвечает она сразу. — Мне нравится твой душ. У меня напор воды ужасный.

— Рад, что кто-то здесь расставляет приоритеты правильно.

— И ещё, — добавляет она, её взгляд мягкий. — Просто чтобы ты знал: ты совсем не похож на Джаспера. Совсем.

Я хочу в это верить. Но такие вещи сложно заметить в себе. И, честно говоря, если бы я хоть в чём-то оказался похож на того ублюдка, я бы сам себе голову отрубил. Так что я снова её целую. И уже с нетерпением жду, когда этот чёртов ужин закончится. Потому что я хочу её. Там, где она должна быть.

В моей постели.





Глава 21




Пожалуйста, давай не будем ссориться. Он уезжает в Лондон завтра. Я смогу прийти к тебе тогда. К



Кейт



Мы закончили ужин и сидим в обеденном зале Уичтри Армс: я, Лиза и Себастиан. Записки между первым Себастианом и первой Кэтрин аккуратно сложены на столе.

Муж Лизы, Клайв — судя по всему, большой любитель дартса, отправился испытать удачу против миссис Беннет, а Лиза обсуждает с нами любовные письма, делая заметки в красивом блокноте, который купила в Портабл Мэджик.

Я ждала её приезда и наш ужин, так что не совсем понимаю, почему чувствую себя такой... беспокойной. Почему всё моё внимание сосредоточено на человеке, сидящем напротив.

— Ненавязчиво, — сказал он, когда Лиза спросила, вместе ли мы.

И мы ведь договорились, что всё будет ненавязчиво. Именно этого оба хотели. Конечно, в тот момент, когда он это произнёс, мне стало немного... обидно, но глупо было бы это показывать. А ещё этот спор в его магазине по поводу подписной сессии Лизы... Себастиан был прав. Глупо спорить из-за такой ерунды, особенно когда дело было не в этом.

Вот только я не знаю, в чём было дело. Слово «ненавязчиво» резануло меня. Может, потому что та связь, которая между нами есть, не ощущается как что-то ненавязчивое. Но... я не хочу ничего большего, так что не понимаю, почему меня это так задело. Я ведь не готова бросаться в новый роман, не после Джаспера. Да и в любые отношения — тоже.

Тем не менее, мне сложнее, чем я думала, мириться с этим странным промежуточным состоянием, в котором мы с Себастианом находимся уже неделю. Меня удивляет, что его устраивает нечто подобное, ведь он человек «всё или ничего». И мне интересно — почему?

Секс потрясающий, может, дело в этом — он же мужчина, в конце концов. Но если бы всё сводилось только к этому, мы бы не проводили столько времени за разговорами, и даже спорами, обо всём на свете.

Всё между нами настолько хорошо, что в голову начинают закрадываться опасные мысли: а что, если бы у нас были настоящие отношения, если бы они соответствовали тому, что мы чувствуем?.. Хотя, я даже не знаю, что он чувствует.

Но нет. Мне нельзя думать о себе и своих чувствах. Я знаю одно: если бы я попыталась сделать из этого нечто большее, это была бы ошибка. Себастиан погрузился бы в отношения с головой, забрал бы всё, а мне нечего ему дать. Я не хочу снова отдавать себя, не после Джаспера. Может, через пару лет у меня появится на это ресурс, но сейчас — нет.

Себастиан откидывается на спинку деревянного стула, скрестив руки на груди, и смотрит на меня холодными голубыми глазами. На лице — ничего не прочтёшь. Он снова чертовски красив, как и всегда, в тёмно-синей рубашке, подчёркивающей цвет глаз.

— Расскажи мне ещё про чайную, — говорит Лиза.

Последнюю неделю я ходила в местную библиотеку, искала информацию в архивных записях деревни, изучала историю своей прабабушки. Нашлось не так много, но в архивах я всё же откопала несколько фотографий чайной.

— Я принесла кое-что для тебя, — говорю, доставая из сумки копии снимков и кладя их на стол. Лиза с восторгом рассматривает их. — Она называлась Чайные комнаты Уичтри , — продолжаю я. — Миссис Беннет из магазина рукоделия сказала, что её муж заставил её закрыть заведение.

Себастиан тоже смотрит на фотографии, слегка нахмурившись. Они ему уже знакомы — я показывала их ему раньше.

— Ох, — говорит Лиза. — Должно быть, это было ужасно для неё. Но эти снимки просто находка. Можно я их оставлю себе для справки?

— Конечно. — Я поднимаю бокал с вином и делаю глоток.

— Отлично. А что ты знаешь о своём прадеде? — она смотрит на меня поверх очков.

— Ничего, — отвечаю. — И, честно говоря, он меня не интересует. Он погиб в автокатастрофе через двадцать лет после войны, и, уверена, никто особо не расстроился.

Лиза кивает.

— И потом... Кэтрин исчезла, ты говорила?

Я немного изучила и этот вопрос, прочитала старые газетные статьи, где писали о её поисках.

— Да. В 1966-м, сразу после того, как Роуз исполнился двадцать один год. Перед этим она оставила ей записку.

Лиза перерывает стопку бумаг, находит нужный лист.

— Ах да, точно. — Она снова перечитывает записку, нахмурившись. — Хм. Это действительно прощание. Власти пришли к какому-то выводу о том, что с ней случилось?

— Было расследование, когда её официально признали умершей, — говорю я. — Но нет, никаких чётких выводов так и не сделали. Предполагали, что это было самоубийство.

Лиза хмурится ещё сильнее.

— Если так, то записка для самоубийства уж очень странная.

Себастиан наклоняется вперёд и внимательно изучает её.

— «Знай, что я буду любима... что я буду счастлива», — читает он вслух. — Возможно, она говорила о встрече со своей семьёй... или с Богом.

Мне до сих пор невыносимо больно читать эту записку — как, впрочем, и все другие записки, которые писала моя прабабушка. Я с трудом сглатываю ком в горле.

— Что бы с ней ни случилось, — говорю я, — она верила, что отправляется в лучшее место.

Лиза молча кивает, словно отдавая дань памяти моей прабабушке, а затем бросает взгляд на Себастиана.

— А твой прадед, Себастиан? Его тело так и не нашли?

Себастиан уже рассказывал ей о его смерти.

— Нет, — говорит он. — Была экспертиза, но вердикт — скорее всего, утонул. Возможно, самоубийство. Записки он, увы, не оставил.

— А твой дед? Как его звали? Чарльз? Он что-то говорил об этом?

— Помимо того, что был в ярости, нет, — отвечает Себастиан. — Он никогда не говорил об этом, ни с отцом, ни со мной.

— В ярости? — уточняет Лиза.

— О да. Он просто бесился. Как только речь заходила о прадеде, он тут же мрачнел и замыкался в себе. У книжного магазина были финансовые проблемы, прадед оставил после себя кое-какие долги. Думаю, Чарльз считал, что отец просто сбежал от трудностей.

— Это непростая ситуация, — сочувственно замечает Лиза. Потом поворачивается ко мне. — А Роуз? Она злилась на мать за то, что та исчезла?

Я качаю головой.

— Не знаю. Я никогда её не встречала, а мама не рассказывала о ней. Здесь, в деревне, говорили, что Роуз была непростым человеком. Впрочем, неудивительно — потерять обоих родителей в двадцать один год нелегко.

— Должно быть, это было ужасно, — соглашается Лиза. — У вас обоих сложная семейная история. И всё же вот вы здесь, потомки первых Себастиана и Кэтрин, и вы вместе. Это определённо судьба.

Меня передёргивает. У меня куда больше общего с моей прабабушкой, чем мне бы хотелось — в частности, выбор ужасных мужчин. И разговоры о судьбе мне не нравятся.

— Мы не знали, что наши пра были любовниками, — спокойно замечает Себастиан, похоже, испытывая такое же раздражение, как и я. — Мы узнали об этом сравнительно недавно.

— Если ты хочешь сказать, что судьба здесь ни при чём, — усмехается Лиза, — то твои аргументы звучат неубедительно. Вы ничего не знали друг о друге, но всё равно нашли друг друга и влюбились.

Любовь.

Слово падает в середину стола, как тяжёлый камень, сброшенный с огромной высоты, разбивая лёгкость момента.

Лицо Себастиана мгновенно закрывается. Во мне поднимается волна неловкости. Лиза чувствует напряжение в воздухе и поспешно меняет тему.

— Ну, ты мне очень помогла, Кейт. Ты не против, если я сама покопаюсь в архивах в библиотеке? Я обожаю библиотеки.

— Конечно, — улыбаюсь я, пытаясь расслабиться. — Завтра мы покажем тебе деревню, чтобы ты знала, где что находится.

— Прекрасно. — Лиза улыбается в ответ, а потом, немного помедлив, говорит: — Знаешь, я тут подумала... Может, ты вернулась бы в редактуру?

Меня пронзает лёгкий разряд.

— Что?

— Я знаю, что ты переехала сюда, открыла книжный магазин, но... Ты ведь была великолепным редактором, и эта книга — отчасти история твоей семьи. Мне бы очень пригодился твой взгляд.

Я совершенно не ожидала этого и на мгновение не знаю, что сказать.

— Эм... Но у тебя ведь уже есть редактор?

Лиза отмахивается.

— О да. Но у меня теперь есть кое-какое влияние. Если я предложу издательству другого редактора, думаю, они не смогут отказать.

Я пытаюсь переварить сказанное. Мне нравилась редактура. Я любила работать в издательстве, помогать авторам оживлять их истории. Но после Джаспера и смерти мамы мне пришлось уйти. Тогда я поклялась себе, что это непоправимо, что я начну здесь новую жизнь, лучшую. Я даже не думала, что эта дверь снова может открыться, но теперь...

Внезапно Себастиан резко отодвигает стул и встаёт.

Мы с Лизой удивлённо смотрим на него, но его лицо остаётся бесстрастным.

— Если позволите, — говорит он с холодной вежливостью. — Оставлю вас продолжить разговор. У меня есть кое-какие дела. Лиза, если тебе понадобится помощь, скажи.

Он бросает на меня взгляд — его голубые глаза пылают, но он не говорит ни слова. А потом, прежде чем я успеваю что-то сказать, он разворачивается и уходит.

— Ого, — тихо замечает Лиза. — Он... непростой.

Я провожаю его взглядом, пытаясь понять, что же его задело. Было ли это слово «любовь»? Или речь о редактуре? И означает ли это, что сегодня ночью он не ждёт меня у себя?

Лиза смотрит на меня.

— Я сморозила глупость, да?

Я надеюсь, что мои чувства не написаны у меня на лице.

— О нет, что ты, — говорю я, но выходит неубедительно.

— Мне не стоило говорить «любовь», да? — Лиза слишком проницательна. Впрочем, писатели умеют наблюдать за людьми.

Я начинаю вертеть в руках ложку для десерта.

— Эм... Скажем так, мы пока не на этом этапе.

— Ох, но я думала... Как вы смотрите друг на друга... — Она замолкает, а потом бормочет себе под нос: — Он ведь сам сказал «ненавязчиво»...

— Всё в порядке, — я чувствую, как мои щёки начинают гореть. — Не беспокойся.

Но Лиза смотрит на меня с понимаем.

— Он непростой, да? Мужчины вроде него всегда сложные.

Я напрягаюсь, защищая его.

— Нет, он не сложный. Совсем нет. Он... Он на самом деле замечательный человек.

Лиза машет рукой.

— Я не критикую, совсем нет. Я имела в виду, что он сильный. Страстный. Такие мужчины носят сердце нараспашку, но при этом уверены, что у них лучший в мире покерфейс. — Она поднимает капучино и делает глоток. — Клайв такой же. До сих пор. К ним нужно немного приноровиться, но когда узнаешь их по-настоящему… — Она мечтательно вздыхает, тёплая улыбка трогает её губы. — Они преданны. Честны. Защитники. И так любят... Ради них стоит пройти через весь этот хаос, поверь мне.

Я смотрю на свою пустую десертную тарелку, сердце сжимается.

Я знаю это. Я знаю, что он того стоит.

Но вот что мне неизвестно — стою ли я.

Очевидно, он хочет меня физически, у нас потрясающий секс, но… что ещё? Что я могу ему дать, кроме постоянных уколов и споров? Да, мы оба любим книги, но пока между нами есть только разговоры о них и секс. А для отношений этого недостаточно.

И ещё один вопрос: готова ли я к полноценным отношениям? Я хотела жизнь, которую буду контролировать сама. Жизнь, в которой меня не будут разбирать по косточкам, критиковать, а мои собственные эмоции не будут держать меня в заложниках. Себастиан — сильный, упрямый, требовательный. После Джаспера я не уверена, что справлюсь с таким мужчиной. И уж точно не хочу снова привязываться сердцем. Особенно к нему.

— Наверное, да, — бормочу я ни о чём.

— О, ещё как. Знаешь, у меня такое ощущение, что он очень похож на своего прадеда. В тех письмах, что Себастиан писал Кэтрин, буквально горит страсть, и Себастиан излучает то же самое. — Она делает паузу. — Особенно когда смотрит на тебя.

Мои щёки вспыхивают, я сосредоточенно утыкаюсь в свою тарелку, как глупая школьница, лишь бы не встречаться с ней взглядом. Она будто считает, что перед ней разыгрывается великая история любви.

— Может, он и похож на него, — говорю я наконец, откладывая ложку. — Но их история не слишком удачно закончилась.

Я отодвигаю тарелку, затем поднимаю взгляд и смотрю на Лизу прямо.

— И если ты надеешься использовать нас как вдохновляющую парочку для своей книги, можешь забыть об этом. Себастиан прав. Мы вместе только в… ненавязчивом смысле.

Она не выглядит особенно пристыженной.

— Прости, дорогая. Знаешь, как это бывает у писателей — всегда ищем материал. Я тебя слышу, но, по-моему, ты ошибаешься. Вы оба ошибаетесь.

Я решаю сменить тему. Мне не хочется думать о том, как Себастиан смотрит на меня с этой страстью, потому что такие мысли пробуждают во мне желания, к которым я не готова.

Мы говорим о другом. Лиза напоминает мне ещё раз подумать над её предложением вернуться в редактуру, а потом мы договариваемся о завтрашней прогулке по деревне. После этого она уходит искать Клайва в баре.

Я выскальзываю из Уичтри Армс в тёплую летнюю ночь.

В голове сумбур.

Себастиан. Мой книжный. Редакторская работа… Я не знаю, что делать.

Мне нравилась редактура, очень. Но Портабл Мэджик всегда был моей мечтой, и я здесь всего два месяца. Я не готова его бросить. Я же не обязана продавать магазин, уговариваю себя. Могу нанять управляющего, если вернусь в редакцию, но…

Я не хочу этого. Мне нравится работать в магазине, встречать клиентов, управлять ассортиментом. Организовывать мероприятия, общаться с авторами и издателями. Я хочу делать всё это сама.

И ещё есть Себастиан и наша случайная интрижка. Хотя, если быть честной… мои чувства к нему никогда не были случайными.

Я поняла это в момент, когда он впервые поцеловал меня. Мои чувства к Себастиану никогда не были случайными. И это пугает меня.

Меня страшит, что мужчина вроде Себастиана может сделать со мной. Меня страшит, что я никогда не буду для него достаточной. Меня страшит, что если я отдам ему своё сердце, он заберёт всё. Как Джаспер. Меня страшит и то, что, возможно, моё сердце уже на пути к нему.

На улице тихо, когда я иду по главной улице.

Тихо, когда я останавливаюсь перед Блэквуд букс.

Я сказала ему, что буду у него сегодня. Но потом он ушёл из паба, не сказав ни слова, и теперь я не знаю, что делать. Он хочет видеть меня? Будет ли неловкий разговор о том, почему он ушёл? Придётся ли мне снова притворяться, будто разговоры о судьбе и любви ничего для меня не значат?

Придётся ли ещё раз повторить, что нам и так хорошо? Я не уверена, что смогу. Не уверена, что я настолько хорошая актриса. Потому что, по правде говоря, нам не хорошо. И никогда не было. Всю эту неделю я врала самой себе. Я думала, что он не сможет выдержать это подвешенное состояние. Но, как оказалось, проблема не в нём. Проблема во мне.

Я отворачиваюсь от Блэквуд букс и иду домой одна.

Глава 22



Я хочу, чтобы ты поговорила со мной об этом. Хочу, чтобы ты позволила мне помочь тебе. Я живу ради того дня, когда ты придёшь в мою постель и останешься в ней, а он станет лишь воспоминанием. Х



Себастиан



Я смотрю на экран ноутбука, наблюдая, как мой пост появляется в группе Уичтри на Фейсбук. В нём я напоминаю всем, что Лиза будет подписывать книги в Портабл Мэджик уже через несколько часов и что у жителей деревни есть приоритетное право на билеты на её сегодняшнюю встречу. В итоге нам пришлось перенести её выступление из Блэквуд Букс в деревенский зал – желающих оказалось слишком много. Я думал, что смогу организовать трансляцию, но с технической стороны всё оказалось слишком сложно, так что гораздо проще было просто сменить место.

Немного жаль, если бы встреча прошла здесь, это было бы отличной рекламой. Но, с другой стороны, разочарование компенсируется тем, что в зале мы смогли продать куда больше билетов, чем ожидали.

Мы сделали специальные скидки и приоритетные места для местных, отличная идея Кейт, и я добавил в пост ссылку на подписку на новый информационный бюллетень Блэквуд Букс.

Я поднимаю глаза от экрана, осматривая магазин.

Толкучка.

Литературный фестиваль Весь мир – страница официально стартовал вчера вечером вечеринкой в Уичтри Армс, и, судя по количеству гостей, в основном приезжих, он обещает быть чертовски успешным.

Фестиваль короткий, всего пара дней, и это к лучшему. Сейчас забит не только мой магазин, но и вся деревня. Владельцы бизнеса ликуют. Те, кто ненавидит приезжих, в бешенстве. Но никто не может отрицать, что это полезно для местной экономики, а значит, в конце концов, даже самые ярые противники замолчат.

Только что я провёл поэтическое чтение Августы Героин – зал был полон. Неожиданно для поэзии. Её стихотворный роман раскупают, как горячие пирожки – снова приятный сюрприз.

На прилавке у меня лежит форма для подписки на рассылку, и уже немало людей, как местных, так и приезжих, оставили свои контакты. Это значит, что мне придётся довести до ума первый выпуск, но это уже после фестиваля, когда будет время.

Прямо сейчас я должен бы общаться с поэтами и гостями фестиваля, но вместо этого сижу и смотрю в экран ноутбука, думая о том ужине на прошлой неделе. О выражении лица Кейт, когда Лиза сказала, что то, что мы с Кейт вместе – судьба. О том, как что-то мелькнуло в её глазах. И я так и не понял, что именно, но точно что-то. А потом Лиза предложила ей место редактора, и я...

Ну. Я ушёл. Не должен был, но ушёл. Потому что мысль о том, что Кейт может уехать из деревни, заставила меня взвыть, и мне нужно было выбраться оттуда, пока я не сделал что-то совершенно безумное. Например, не потянулся через стол и не притянул её к себе. Не совсем та атмосфера, которую мы хотели создать для первого визита Лизы в Уичтри.

Я был почти рад, что Кейт той ночью не пришла ко мне. Она просто отправила короткое «слишком устала» – и это было к лучшему. Я был не в состоянии разговаривать, не требуя от неё слишком многого, а думаю, ей этого хватило уже с лихвой.

Я не видел её до следующего дня. К тому времени я уже успокоился, и мы не обсуждали прошлую ночь, но я продолжаю думать об этом почти постоянно.

Нет ничего удивительного в том, что Лиза предложила ей работу. Кейт невероятная. И правда в том, что она тратит свой талант здесь, в Уичтри. За два месяца она не просто открыла книжный, но и стала частью деревенской жизни – это потрясающее достижение. Что дальше? Она уже достигла вершины возможного в нашей маленькой деревушке, и ей некуда больше расти. Она должна выходить в большой мир, делиться своими знаниями, а не застревать здесь в случайных отношениях со своим конкурентом.

По сути, я пришёл к выводу, что так даже лучше. Если она уедет. Она и так занимает слишком много места в моей голове, и мне, наверное, будет проще, если её не будет рядом. Надо бы с ней об этом поговорить, но всю неделю нас поглотили подготовка к фестивалю и работа, и у нас просто не было времени.

И всё же, даже когда я думаю о её отъезде, внутри меня поднимается волна ярости. На себя, в первую очередь. На свою неспособность оставаться равнодушным к ней. Раньше мои эмоции были под контролем, я мог их игнорировать. Но с тех пор, как она здесь...

Чёрт. Надо перестать об этом думать.

Я отхожу от ноутбука и нервно прохожусь к секции поэзии, пробираясь сквозь толпу людей, которые ещё не разошлись после чтения. Августа Героин – высокая, статная, с татуировками и пирсингом – разговаривает с местным поэтом Джимом Макалистером, пожилым мужчиной с лохматой шевелюрой и старым, изъеденным молью свитером. Джим рассказывает ей о своём скромном успехе в жанре поэзии о птицах, а она внимательно слушает.

Я подхожу к полкам, делая вид, что проверяю названия книг, хотя знаю их все наизусть. Но я не могу просто метаться по магазину, как зверь в клетке, пока здесь полно клиентов.

Слишком старательно переставляю книги, сжимаю зубы и думаю, что лучше бы той ночью я не перешёл дорогу. Не зашёл в Портабл Мэджик. Не поднялся к ней в квартиру. Не целовал её до беспамятства.

Потому что если бы я не сделал ничего из этого, мне не пришлось бы сейчас задумываться о наших отношениях. О том, как они сводят меня с ума.

Потому что всё, чего я хочу – это больше. Больше её. Больше нас вместе. Больше времени, чтобы разобраться, что у нас есть и каким могло бы быть наше будущее, и…

Чёрт. Нельзя начинать думать об этом. Она и так прошла через слишком многое за последний год, ей не нужен ещё и я со своими требованиями, на которые она не может ответить. Да и не то чтобы я вообще чего-то хотел.

Я не хочу большего.

Всё, что мне нужно – это заниматься своим книжным, заказывать новинки, разговаривать с клиентами, следить за рецензиями, обновлять витрину. Читать.

Такой была моя жизнь до сих пор, такой она будет и дальше, и меня это устраивает. Более чем устраивает. Это всё, чего я когда-либо хотел.

Наверное, так и надо ей сказать. Дать понять, что ей не стоит думать обо мне и о том, что между нами. Что она может спокойно принять эту работу редактора и уехать, вернуться в Лондон.

Лучше сделать это сейчас, пока между нами ничего серьёзного, чем потом, когда всё станет… сложнее. Потому что в конце концов они всегда уходят. Все женщины в моей семье. Они не могут жить с мужчинами Блэквудов, потому что, если честно, мужчины Блэквудов их попросту не заслуживают.

Себастиан бросил свою Кейт на милость человеку, который её бил, а потом струсил и просто прыгнул в реку. Моего деда азартные игры волновали больше, чем семья, и в итоге жена его бросила. А отец… Отец тоже не особо любил книжный, зато с удовольствием налегал на выпивку.

Я ничем не лучше. У меня вообще никогда не было отношений дольше пары дней, а это – это несерьёзное что-то между нами уже выносит мне мозг. Если зайти дальше, будет катастрофа.

Я снова иду к прилавку, проверяю список подписавшихся на рассылку. Ещё одно имя. Отлично.

И в этот момент в магазин влетает золотистая вихрь, который срывается прямо к прилавку.

Кейт. Щёки раскраснелись, волосы собраны в торопливый узел на макушке, но всё равно выбиваются в хаосе светлых прядей. На ней какое-то безумное платье, вся в радугу, явно позаимствованное у театрального кружка Уичтри, у него, чёрт возьми, есть подъюбники, и выглядит она так, будто вот-вот потеряет сознание от паники.

Я удивлён. Она должна сейчас готовиться к открытию дверей в Портабл Мэджик – до подписки Лизы осталось ровно двадцать пять минут.

— Тебе не нужно бы… — начинаю я.

— Книг нет! — выпаливает она. — Никаких! Они не пришли! Лиза будет здесь через десять минут, а у неё нечего подписывать!

Я хмурюсь.

— Ты только что это узнала?

— У меня с утра столько коробок пришло от поставщика, — Кейт размахивает руками. — И я одна разгружаю, распаковываю, проверяю. Я дважды отслеживала партию книги Цвета, и мне обещали, что она приедет сегодня утром, самое позднее. — Она делает широкое, драматичное движение рукой. — Но её нет. Её. Здесь. Нет.

Она вне себя, и я её понимаю. Такое бывает. Организовываешь авторскую встречу, а книги в последний момент не приезжают. В итоге автор сидит за столом, а подписывать нечего. Дико неловко для него и финансово губительно для магазина, особенно если речь о большой литературной звезде.

Я бросаю взгляд в окно, где уже собралась огромная очередь у Портабл Мэджик. Людей – толпа. Толпа, которая захочет купить подписанные экземпляры мирового бестселлера Лизы Андервуд.

А книг нет. Что означает, что Кейт потеряет целое состояние.

— Чёрт, — говорю я коротко и по существу.

Кейт моргает, дышит часто.

— Я не знаю, что делать. У меня на полках только два экземпляра, в запасе больше нет, а она будет с минуты на минуту. Это катастрофа. Полная катастрофа!

Я не виню её за панику. Она держит книжный всего два месяца. К тому же она влезла с головой в организацию фестиваля и помогала мне с его проведением. Когда я едва не слетел с катушек из-за того, что Джеймс Уайатт отказался, она нашла мне нового хедлайнера.

Так что меньшее, что я могу сделать – это помочь ей. К счастью, я уже бывал в таких ситуациях и знаю, что делать.

— Всё нормально, — говорю я, стараясь звучать как можно спокойнее. — У меня на складе есть запас. Возьмёшь мой.

Лиза согласилась провести вторую подписку в конце фестиваля – здесь, в Блэквуд Букс. Я заказывал партию у другого поставщика, и она уже доставлена.

Кейт всё ещё дышит тяжело.

— Но что насчёт тебя? Тебе же…

— Всё нормально, — перебиваю я, обхожу прилавок и беру её за руку, надеясь, что это её немного успокоит. — Найджел из Гринхэма сможет прислать ещё.

Её пальцы рефлекторно сжимаются вокруг моих, будто она ищет опоры.

— Найджел? Гринхэм?

— Он владеет Дасти Шелф Букс. Я недавно помог ему кое с чем, так что он мне должен. У него наверняка есть запас, потому что его магазин больше, и он рассчитывал подхватить часть покупателей с нашего фестиваля.

Глаза Кейт становятся огромными, в них появляется проблеск надежды.

— Но как их сюда привезти? Вряд ли кто-то с грузовиком согласится доставить книги в субботу…

На самом деле, есть один человек.

— Лен это сделает.

— Лен? В смысле Лен из Качественное строительство Len's?

— Да, — улыбаюсь я, видя её удивление. — Ты, может, и не знаешь, но наш Леонард — любитель искусства и истории. Я только что заказал для него очень дорогую книгу по венецианской архитектуре. Уверен, он будет рад оплатить доставку поездкой.

Надежда вспыхивает в её глазах, и я чувствую это в груди — нарастающее давление. Удовлетворение от того, что она пришла ко мне за помощью. Удовольствие от того, что я смог помочь. Желание быть первым, к кому она обращается всегда…

— Ты уверен, Себастиан? — спрашивает она хрипло.

Я сжимаю её руку, а потом, прежде чем это чувство станет невыносимым, отпускаю. Прежде чем схватить её крепче и никогда не отпускать.

— Возвращайся в магазин. Открывай двери. Остальное я возьму на себя.

Она делает шаг вперёд, кладёт ладони мне на грудь, приподнимается на носках и целует меня.

Всего лишь лёгкое касание губ, но оно пронизывает меня, как стрела.

Долгие секунды я не могу пошевелиться. Не могу дышать.

— Ты лучший, — тихо говорит она. — Если ты не хочешь, чтобы я в тебя влюбилась, ты всё делаешь неправильно.

Влюбилась? Что?

Но она уже разворачивается и исчезает, оставляя меня стоять посреди магазина с открытым ртом, наверное, выглядя при этом полным идиотом.

Она целовала меня и раньше. Тысячу раз. Но никогда это не было так. И я не могу понять, почему именно сейчас это так меня накрыло.

Но разбираться позже. Сейчас у меня на руках настоящая девушка в беде.

Я пишу Дэну, чтобы он помог мне перенести коробки с книгами из моего магазина в Портабл Мэджик, а затем звоню Найджелу. Он рад помочь, у него достаточно экземпляров книги Цвета, мы быстро договариваемся о цене, и я тут же набираю Леонарда.

Лен без проблем соглашается съездить в Гринхэм за книгами прямо сейчас. Он доволен, что получает в обмен тот самый альбом по венецианской архитектуре, а я в придачу обещаю подписанный экземпляр книги Цвета для его жены, которая без ума от Лизы Андервуд.

К тому моменту, как я заканчиваю с Найджелом и Леном, Дэн уже здесь, и мы начинаем перетаскивать коробки с моего склада в Портабл Мэджик.

Кейт уже подготовила всё для подписки: стол, афиша книги, ручки, стакан воды, маленькая вазочка с мятными леденцами. Лиза стоит рядом, беседует с ней, а Клайв, как обычно, маячит за её спиной, внушительно сложив руки на груди.

Все поднимают головы, когда мы с Дэном вносим коробки и ставим их рядом со столом.

Лицо Кейт светится, когда она смотрит на меня.

И всё, что я слышу, – это её слова: «Если ты не хочешь, чтобы я в тебя влюбилась, ты всё делаешь неправильно.»

Всё, о чём я думаю, что «влюбиться в меня» — это именно то, чего я хочу.

Потому что я тоже влюбляюсь в неё.

Чёрт.

— Найджел отправил нам ещё книг, — говорю я, и мой голос звучит хрипло. — Так что на завтрашнюю подписку в Блэквуд Букс тоже хватит.

— О боже, это потрясающе! — Кейт сияет, её улыбка — как восход солнца. — Ты герой, Себастиан Блэквуд!

Нет.

Я не герой. Я замкнутый продавец книг, который предпочитает их людям. Но когда она смотрит на меня так, во мне что-то переворачивается. Как будто, возможно, для неё я могу быть героем. Я почти говорю ей об этом. Почти открываю рот, чтобы сказать, что именно этим я хочу быть. Её героем.

Но, к счастью, времени на это нет.

Дэн уже вскрывает коробки, достаёт книги и расставляет их на столе. Двери открываются. Люди заходят. Момент ускользает. И, наверное, это к лучшему.

Потому что я — не чей-то герой. Тем более не её.





Глава 23




Не делай ничего опрометчивого, дорогой Х. Если ты что-то сделаешь с ним, он отомстит, а я не вынесу этого. К тому же, я, скорее всего, потеряю чайную, а эта мысль для меня невыносима. К



Кейт



Я стою у входа в зал, принимаю билеты у людей, которые приходят на выступление Лизы, и очередь просто огромная. Почти такая же, как была в Портабл Мэджик сегодня днём, когда она раздавала автографы. Мы полностью распродали все книги и даже вынуждены были отказывать людям, и, честно говоря, это был самый захватывающий момент в моей жизни.

Ну, после того как драма с книгами разрешилась, конечно.

Спасибо Себастиану.

Книги должны были прийти заранее, но случились задержки, и поставщик клялся, что они прибудут сегодня. Так что когда они не появились, у меня почти случилась паническая атака.

Я не знала, к кому обратиться за помощью, кроме как к Себастиану. Между нами всё стало неловко после того ужина с Лизой и после того, как я не пришла к нему в ту ночь – мы не обсуждали это потом, и я была рада, потому что не хотела. А потом всё закрутилось с фестивалем... Но теперь между нами какая-то странная дистанция, напряжённость, которой раньше не было.

И всё же я ни секунды не сомневалась, что пойду именно к нему. Он куда опытнее меня в книжном деле, у него есть связи, и он справился со всем спокойно и уверенно.

Он буквально спас ситуацию, и если бы я раньше не влюбилась в него, то точно бы влюбилась в тот момент, когда он взял мою руку в свою большую, тёплую ладонь, посмотрел на меня своими невероятными голубыми глазами и спокойно сказал, что всё будет в порядке, что он обо всём позаботится.

Это, наверное, глупо – чувствовать такое облегчение от этих слов, ведь я вовсе не нуждаюсь в том, чтобы кто-то меня спасал. Но иногда приятно, когда мужчина просто берёт и говорит: «Эй, не переживай. Я разберусь» – и ты точно знаешь, что он действительно разберётся. Что всё будет хорошо.

Именно это сделал Себастиан. И в тот момент, когда он сжал мою руку, я поняла, что можно выдохнуть. Что можно перестать паниковать и просто расслабиться. И я расслабилась.

Но проблема в том, что теперь, когда я знаю, как он умеет успокаивать, мне кажется, что без этого я уже не смогу.

Мне кажется, что без него я уже не смогу.

Я изо всех сил отгоняю эти мысли, принимая билеты, потому что сейчас не время об этом думать. После фестиваля нам, конечно, придётся поговорить, но пока что я счастлива не поднимать эту тему. Я не люблю навязывать кому-то свои эмоции. Джаспер называл меня эгоисткой, когда я просила у него поддержки, пока мама умирала, и потом когда я горевала. Он хотел, чтобы я уделяла больше внимания ему, а когда я этого не делала, просто наказывал меня молчанием, мог игнорировать меня днями.

Я знаю, что проблема была в нём, а не во мне. Но всё равно иногда лучше просто не давить.

Как бы то ни было, фестиваль проходит отлично. Билеты разлетаются. Людей столько, что нам пришлось перенести выступление Лизы в сельский зал, и он уже почти заполнен.

Мне бы радоваться. Мы собрали куда больше гостей, чем с Себастианом мечтали, почти все мероприятия распроданы. Но я чувствую себя тревожно, словно земля под ногами не каменная, а болотистая и каждый шаг даётся с трудом. Слишком похоже на Лондон и на Джаспера, на его вечное ощущение, будто наши отношения вот-вот разрушатся, и на ожидание, что именно я их спасу.

Я ненавижу это чувство.

Я должна быть довольна своей новой жизнью, но нет. И у меня ужасное предчувствие, что виноват в этом он.

Ко мне подходит пара, я им широко улыбаюсь:

— Спасибо, что пришли.

Беру у них билеты и провожаю внутрь. Потом смотрю на часы. Начало уже через пару минут.

Я принимаю последние билеты, очередь рассасывается. Быстро заглядываю в зал, чтобы посмотреть, как там обстановка.

Там шумно, люди смеются, разговаривают. Зал набит до отказа – мест уже нет, только стоячие. На небольшом возвышении в дальнем конце постелен ковёр, стоит диван и кресло. Лиза уже сидит на диване, а Себастиан в кресле, и они о чём-то беседуют. Сегодня он ведущий.

Я опираюсь о дверной косяк и смотрю на него, потому что не могу не смотреть.

Сегодня на нём всё чёрное, и ему это идёт. Свет играет на его гладких чёрных волосах, подчёркивает безупречные черты лица. Это я предложила ему быть ведущим, потому что хотела, чтобы вся деревня увидела, каким обаятельным он может быть, когда захочет. Правда, пришлось уговаривать – он не любит внимание и настаивал, что я бы лучше справилась. Но я сказала, что он гораздо спокойнее в стрессовых ситуациях, чем я, и это правда.

К тому же он просто потрясающе выглядит.

Я медленно, бесшумно выдыхаю, не в силах отвести от него глаз.

Он – причина, по которой я чувствую себя такой неспокойной, потерянной. Почему у меня в груди этот глухой зуд, это щемящее чувство тоски по чему-то, чему я не могу дать имя.

Нет, неправда. Я знаю, как это назвать. Просто не хочу. Потому что в тот момент, когда я это озвучу, всё изменится. Безвозвратно.

Стоит мне признать это, сказать вслух – и пути назад уже не будет.

Я хочу ещё немного пожить в иллюзии.

Но времени на это у меня почти не осталось, потому что я знаю – он уже понял, что что-то не так. Он постоянно бросает на меня взгляды, хмурится, а иногда спрашивает:

— Ты точно в порядке?

Он чувствует, что что-то не так, но не спрашивает в лоб. А значит, на самом деле не хочет знать. Он хочет продолжать притворяться, как и я.

— Кейт?

Знакомый мужской голос.

Я оборачиваюсь.

В дверях зала стоит мужчина. Дорогой тёмный костюм, красный галстук, гладко зачёсанные назад каштановые волосы. Красивый, уверенный, с лёгкой улыбкой.

Призрак из прошлого.

Я моргаю.

— Джаспер?

Его улыбка становится чуть самоуничижительной:

— Да.

Меня бросает в холод, я пытаюсь осознать, что он здесь делает. Пытаюсь осознать сам его факт присутствия, потому что была уверена, что видела его в последний раз, когда той ночью тихо собрала чемодан и ушла из нашей квартиры, оставив его спящим в постели.

Как он меня нашёл? Я ему не звонила, не писала. Не отвечала ни на его сообщения, ни на электронные письма, ни на голосовые. Сменила телефон и просто сделала вид, что он не существует. Потому что боялась. Не того, что он поднимет на меня руку – насилие никогда не было его методом. А того, что он снова найдёт способ забраться ко мне в голову, снова заставит меня поверить ему, снова сделает так, что у меня просто не будет выбора, кроме как вернуться.

— Что… — Я сглатываю и начинаю заново: — Что ты здесь делаешь?

— Хороший вопрос.

В его голосе слышится нотка нервозности – раньше за ним такого не водилось.

— Я увидел рекламу фестиваля, узнал, что он проходит в твоём книжном, и… ну, решил приехать и сказать тебе «привет».

Шок от его появления всё ещё сотрясает меня. Этот человек был эмоционально манипулятивным и незаметно, но тщательно контролировал меня. А теперь он стоит прямо передо мной, смотрит с какой-то целью – и у меня ужасное предчувствие. Я знаю, что он скажет.

И точно.

— Послушай, Кейт. Я не злюсь на тебя за то, что ты ушла. Я понимаю, почему ты так поступила, и, наверное, у тебя были причины. Но… — В его знакомых карих глазах вспыхивает надежда. Или то, что на неё похоже. — Знаешь, за последние пару месяцев я многое переосмыслил. Работал над собой. Я вёл себя ужасно в годовщину смерти твоей мамы, и я это признаю. Поэтому я здесь, чтобы извиниться и сказать…

Он делает паузу, а затем, медленно выдыхая:

— Я ошибся. Мне не стоило говорить тебе всё то в ту ночь, и мне очень жаль. Я хочу понять, можем ли мы… всё исправить.

Исправить. Исправить что? Он говорит так, словно то, что он сказал тогда, было его единственной ошибкой. Словно наши отношения были всего лишь немного сломанными и их можно починить.

Когда он появился в моей жизни, я думала, что он – всё, о чём я мечтала. Красивый, успешный, с карьерой в финансах, обворожительный. Казался надёжным, стабильным партнёром. Он носил меня на руках в первые месяцы, дарил подарки, ухаживал, но потом...

Потом я увидела его настоящего.

И теперь я только и думаю о том, что он ни разу не назвал меня красивой так, как это сделал Себастиан, когда впервые увидел меня без одежды.

Ни разу не помог мне, когда у меня были проблемы, так, как это сделал Себастиан, когда не приехали книги.

Впрочем, я бы и не пошла к Джасперу, даже если бы у меня были проблемы. Потому что я всегда знала – он не поможет.

Я не доверяла ему тогда. Не доверяю и сейчас. И в этой мысли – нечто ясное, освежающее. Я поднимаю подбородок.

— А как насчёт всех друзей, чьи контакты ты удалил из моего телефона?

Он отмахивается.

— Я просто помогал тебе расчистить список. Но признаю – наверное, следовало сначала спросить.

У меня пересыхает во рту, кончики пальцев немеют.

— Так ты проделал весь этот путь только ради того, чтобы всё исправить? Как ты меня вообще нашёл?

Он кивает.

— Ты всегда говорила, что мечтаешь открыть книжный. Ну, я немного покопался и…

— Ты всегда говорил, что мне стоит целиться выше.

Его губы сжимаются.

— И снова – извини. Мне не стоило так говорить. Я… Я был неуверен в себе. У тебя была мечта, а у меня – нет. И я не знал, как с этим справиться.

Я думаю, он искренен. А может, и нет. Я никогда не могла верить его словам.

И теперь снова чувствую это знакомое, гнетущее состояние неопределённости, в котором он держал меня всё время. Кислоту в животе, начинающую разъедать изнутри.

— Джаспер… — начинаю я.

— Пожалуйста, Кейт.

Он делает шаг ко мне, ближе, его взгляд открыт, искренен.

— Я совершил ужасную ошибку и хочу её исправить. Хочу стать лучше.

Он протягивает руку, и прежде чем я успеваю отстраниться, его пальцы обхватывают мои.

— Я скучаю.

Ком в горле.

Раньше я мечтала услышать эти слова и поверить им. Хотела бы довериться хотя бы одному его обещанию.

Но тогда не смогла. И теперь не могу. Потому что теперь я знаю, как выглядит правда. Я вижу её каждый день в глазах Себастиана.

«Если он подойдёт к тебе ещё раз, просто скажи мне, и я отправлю его обратно в Лондон пинком под зад.»

Я сглатываю. Мне хочется накричать на него, выплеснуть всю злость за то, что он со мной сделал, но мы находимся в людном месте, и я не хочу устраивать сцену.

— Я ушла от тебя, Джаспер, — говорю я. — И у меня была на то причина.

— В третий раз, мне очень жаль за ту ночь…

— Дело не только в той ночи. Дело во всех четырёх годах, что мы были вместе.

Он натягивает улыбку.

— Неужели во всех четырёх годах?

Он снова это делает. Сводит всё к минимуму.

— Да, — говорю я. — Если не считать первых шести месяцев, когда ты внушил мне, что ты нормальный человек, а не законченный нарцисс.

— Кейт, — его голос мягкий, как будто я сказала что-то неразумное. — Ну же. Не говори так. Я же сказал, что хожу к терапевту и осознал, как ужасно с тобой обращался. Я просто… хочу как-то это исправить.

— Уже слишком поздно, — отвечаю я. Это правда.

Он вздыхает, проводит рукой по волосам. Движение до боли знакомое, но если Себастиан делает это – это выглядит чертовски привлекательно, и я знаю, что могу сделать, чтобы снять его напряжение.

Но с Джаспером?

Я не хочу снимать его напряжение.

Не хочу приглаживать его волосы, не хочу брать его руку и целовать ладонь, не хочу обнимать его, утыкаясь головой в грудь. Не хочу снова подстраиваться под него, делать всё, лишь бы наш «корабль» оставался на плаву, лишь бы ему было комфортно.

Я вообще ничего с ним не хочу.

— Пожалуйста, — говорит он. — Пожалуйста, Кейт. Я… я люблю тебя. Всегда любил. Я просто совершил ужасную ошибку.

Искренен ли он сейчас? Я не знаю. С ним я никогда не знала. Но внезапно осознаю главное. Не он мне нужен. Я и раньше это знала, просто пыталась не думать об этом. Притворяться. Но я больше не хочу притворяться.

— Джаспер… — я запинаюсь, не находя слов. — Прости, но…

— Кейт, ты просто ушла. Даже не попрощалась. В один момент ты была рядом, в другой – тебя не стало.

Где-то в глубине меня закручивается спираль вины. Рефлекторная, несправедливая, но слишком привычная. Он всегда так делал – заставлял меня сомневаться в себе.

— Мне жаль, — вырывается у меня автоматически, хотя извиняться мне не за что. — Я не хотела…

— Всё в порядке, — перебивает он. — Я прощаю тебя за это. Но, может, мне и нужно было, чтобы ты ушла. Чтобы я понял, что потерял.

Его глаза снова вспыхивают надеждой.

— Вернись ко мне, Кейт. Пожалуйста.

Он не может всерьёз думать, что его «прощение» за то, в чём мне и не стоило извиняться, заставит меня вернуться.

Или может?

Он и правда рассчитывает, что достаточно просто сказать все эти слова, и я снова окажусь в его руках?

Я всегда чувствовала себя неуверенно рядом с ним, и он этим пользовался.

— Мне жаль, Джаспер, — говорю я чётко, спокойно. — Но всё кончено.

Он не двигается, не отводит от меня глаз.

— Чёрт возьми, я же пытаюсь стать лучше. И я…

— Кейт?

Голос Себастиана разрезает воздух, словно раскалённый нож холодное масло.

Я вздрагиваю. Последний раз, когда я его видела, он был на сцене и разговаривал с Лизой. Но теперь он стоит за мной. Синий взгляд холодный, лицо застывшее, враждебное. И смотрит он не на меня. На Джаспера. Что-то в его позе кажется мне до боли знакомым, и я не сразу понимаю, что именно. А потом вдруг осознаю. Он выглядит так же, как Клайв, когда стоит за Лизой – настороженный, готовый к защите. Сердце гулко бьётся в груди.

Мы же «ненавязчивы». Правда?

Я рассказывала ему, каким был Джаспер, и он тогда злился за меня, но сейчас… Сейчас он смотрит на него так, словно готов сдирать кожу живьём.

Значит, он успел подслушать конец разговора. Значит, понял, кто перед ним.

Прекрасно.

— С–Себастиан, — я запинаюсь. — Что ты здесь делаешь? Разве через пару минут не начинается сессия вопросов к автору?

— Да, — отвечает он, не сводя взгляда с Джаспера. — Я хотел спросить, не хочешь ли ты разделить со мной обязанности ведущего. Всё-таки это наш фестиваль.

Он выделяет слово «наш», словно метает его в Джаспера, как камень.

Ну замечательно.

Фойе теперь буквально пропитано тестостероном, а я – как носок между двумя зарычавшими терьерами. Хотя нет, терьер здесь только Джаспер.

Себастиан – волк.

И пусть у него нет причин ревновать, пусть у него нет причин быть собственником – он именно такой.

А ещё он в бешенстве.

Он хочет разорвать Джаспера на куски.

И, если честно, часть меня хочет на это посмотреть.

Может, я бы и сама добавила пару ударов.

Но сессия вопросов и ответов вот-вот начнётся, и последнее, что сейчас нужно фестивалю – это драка.

— Себастиан, — твёрдо говорю я, решая, что вежливое представление задаст тон. — Это Джаспер Прайс. Мой… старый друг. Джаспер, это Себастиан Блэквуд. Владелец Блэквуд Букс.

— Приятно познакомиться, — говорит Себастиан с улыбкой, которая ясно даёт понять: «Я убью тебя при первой же возможности».

— Взаимно, — отвечает Джаспер. Его улыбка говорит: «Попробуй».

Моя же говорит: «Ведите себя прилично, иначе убью вас обоих».

И внутри меня поднимается волна ярости. Шок от его появления. Чувство вторжения. Как он посмел? Как он смеет приходить сюда, в мою деревню, в место, где я чувствовала себя в безопасности, и говорить мне, что любит меня? Как он смеет пытаться что-то «исправить»?

Я сглатываю эту злость, натягиваю улыбку и смотрю на них обоих.

— Джаспер, найди себе место. Мы поговорим после мероприятия.

А затем оборачиваюсь к Себастиану.

— Да. Я с радостью помогу.

Его ледяной взгляд скользит по Джасперу, а потом снова встречается с моим.

Я выдерживаю его, не отводя глаз.

— Отлично, — говорит он сквозь сжатые зубы. — После вас.

Глава 24



Уходи от него, К. Я не вынесу, если он снова причинит тебе боль. Х



Себастиан



Сессия вопросов и ответов с Лизой прошла без единой заминки, и теперь я стою на сцене сельского зала, управляя очередью людей, которые хотят с ней пообщаться. Она отвечает на самые глупые вопросы с терпением святого и вообще ведёт себя как настоящий профессионал. Она стала отличной хедлайнером нашего фестиваля, и нам крупно повезло с ней.

Но я почти не обращаю на неё внимания, потому что всё моё внимание приковано к входу в фойе, где стоит Кейт. С этим ублюдком. С её бывшим парнем.

Она назвала его «старым другом», но я слышал, что он ей говорил. Это тот самый человек, который манипулировал ею, который делал ей больно. Который заставил её, самую умную женщину, которую я знаю, чувствовать себя глупой.

И теперь он хочет её вернуть.

Даже если бы я не слышал, как он говорит, что любит её, я бы всё равно понял, кто он. Достаточно было одного взгляда – этот его хищный, жадный блеск в глазах, это выражение собственника.

Он не за автографом Лизы сюда пришёл.

Это именно тот взгляд, который появляется у меня самого, когда рядом Кейт.

Желание врезать кому-нибудь никогда не было сильнее, и мой оскал, когда я жестом подзываю следующего человека к Лизе, скорее звериный, чем дружелюбный. Женщина тут же отшатывается, словно я сейчас укушу её. Что ж, значит, действительно звериный.

Желчь кипит во мне с того момента, как Кейт меня ему представила. Я не должен так реагировать. Я никогда не испытывал таких эмоций ни к одной женщине. Никогда никого не хотел настолько сильно, чтобы испытывать этот ослепляющий гнев.

Но вот я здесь.

И хочу врезать Джасперу по лицу.

А потом исполнить своё обещание и пинком отправить его обратно в Лондон.

Кейт, в своём радужном платье, говорит с ним, её голос серьёзен, сосредоточен. А он смотрит на неё, как собака на кость.

Я не могу этого выносить.

Я в бешенстве от того, как он с ней обращался, от того, как он заставлял её чувствовать себя никчёмной. И теперь он просто так вернулся и думает, что сможет её… что? Забрать? Как вещь? Как будто у него есть на неё право?

К чёрту.

Единственное, на что он имеет право – это на мой кулак в лицо.

Хотя Кейт никогда бы не вернулась к нему. Она умнее. Она ценит себя куда больше, чем думает.

Кроме того, она сейчас спит со мной.

Не то чтобы у меня было на неё какое-то право.

У нас же всё ненавязчиво.

Ненавязчивый секс. Ненавязчивые разговоры. Ненавязчивые споры. Ненавязчивые примирения.

Ненавязчиво. Ненавязчиво. Ненавязчиво.

Но сколько бы раз я ни повторял это слово, оно никак не уменьшает этот адский пожар в груди.

Эту злость.

Это желание.

— Эм… Себастиан?

— Что? — рычу я, отрывая взгляд от Кейт и ублюдка и оборачиваясь к тому, кто посмел прервать мой внутренний монолог.

Это Дэн.

Надел галстук ради мероприятия – впервые за всё время, что я его знаю. И смотрит на меня с беспокойством.

— Остынь, приятель, — говорит он. — Ты пугаешь гостей.

И он прав.

Осталось всего пара человек, которые хотят поговорить с Лизой, но они бросают на меня нервные взгляды.

Я пытаюсь взять себя в руки, сделать лицо дружелюбнее, но, видимо, у меня плохо получается, потому что они быстро отступают на пару шагов, а затем и вовсе уходят.

Прекрасно.

Не говоря ни слова, Дэн берёт меня за локоть и уводит к краю зала, подальше от гостей, которых я могу напугать до смерти.

Я позволяю ему это.

Потому что даже я понимаю, что веду себя как идиот.

— Убавь обороты, оборотень-альфа, — говорит Дэн. — Мы хотим, чтобы люди вернулись в Уичтри, а не бежали отсюда, сверкая пятками.

— Оборотень-альфа? — я смотрю на него. — Что ты вообще несёшь?

Он пожимает плечами.

— Да так. Книжку одну у Кейт взял. Но серьёзно. Ты выглядишь так, будто хочешь кого-то загрызть. В частности, того парня, с которым она разговаривает.

— Это её бывший.

Дэн поднимает бровь.

— О, интересно. И что он тут делает?

— Я слышал их разговор. Он хочет её вернуть.

— А, — понимающе кивает он. — Слушай, я бы на твоём месте не лез в драку. Всё-таки литературный фестиваль, не гладиаторские бои.

Я сжимаю зубы.

— Он заслуживает, чтобы его ударили. Он абьюзер. Делал ей больно.

— А, — снова говорит Дэн.

— Дело не в ней, — настаиваю я. — Он должен понять, что так нельзя. Он не имеет права так обращаться с людьми. Особенно с ней.

— Я понял, — Дэн смотрит на меня с выражением, как у мудрого старика, который наблюдает за юношеской горячностью. — Но если бы дело было только в том, что он абьюзер, тогда да, бей сколько влезет. Я бы и сам присоединился.

Он делает паузу, наблюдая за мной.

— Но ты выглядишь так, будто готов его убить. Из-за неё.

— Чушь, — резко бросаю я. — У нас с Кейт ненавязчивые отношения.

— Ага, — отвечает он, и в его голосе просто океан скепсиса.

Мне это не нравится.

Я щурюсь.

— Что?

— Не пойми меня неправильно, Бас, но мне кажется, ты не создан для «ненавязчивого».

Я напрягаюсь.

— Бред.

— Ну да, конечно, — фыркает он. — Ты же просто развлекаешься с ней, да? Совершенно спокойно, без эмоций.

— Именно так.

— Да? А в ненавязчивых отношениях обычно бьют людей?

Я молчу.

Мышца дёргается у меня на челюсти.

— Он причинил ей боль, Дэн. Ты правда думаешь, что я просто буду стоять и смотреть, как он сделает это снова?

Дэн вздыхает.

— Нет. Но твоя реакция, друг мой, немного… чересчур.

Я его почти не слышу. Я снова уставился на Кейт и ублюдка.

Она кладёт руку ему на предплечье, а он накрывает её своей. Говнюк. Ненавижу его.

Хочу врезать по его тупой физиономии, а потом придушить этим идиотским галстуком. Не до смерти, конечно, но ровно настолько, чтобы он с визгом убрался обратно в Лондон, поджав хвост.

— Тебе стоит сказать ей, — говорит Дэн.

— Сказать что?

— Что ты к ней неравнодушен.

— Я не… — лгу я. — Это просто секс, не больше.

Этот придурок касается её плеча. Легко, непринуждённо. Я хочу сломать ему пальцы.

Он манипулировал ею, заставлял чувствовать себя глупой, причинял ей боль, и теперь он ещё смеет приходить сюда и думать, что… что? Она просто упадёт ему в объятия?

Он правда считает, что может её у меня забрать?

И тут сквозь ярость прорывается острое, болезненное сомнение.

Какая самонадеянность – думать, что я лучше него. Что я на морально более высокой позиции. Я тоже делаю ей больно. Моё упрямое настаивание на «ненавязчивости», моё нежелание дать ей больше, когда я знаю, что она этого хочет.

Как я могу дать ей больше?

История семьи Блэквудов – это то, что есть. Я, может, и не игрок, и не пьяница, но я сложный человек. Закрытый, замкнутый, не любящий людей. Предпочитающий книги.

Кейт заслуживает лучшего. Заслуживает кого-то лучше, чем я. Но… я хочу быть рядом с ней. У меня никогда не было отношений. Ни разу. Потому что я никогда их не хотел. Заботиться – это сложно. Это работа, это ответственность. После смерти матери и ухода отца я жил просто, легко, беспроблемно, и меня это устраивало. Но…

Я хочу знать, каково это – видеть её косметику в своей ванной. Её одежду в своём шкафу. Каково это – жить с ней. Готовить ужин вместе. Возвращаться с работы, наливать по бокалу вина и обсуждать день. Ссориться из-за того, кто неправильно загрузил посудомойку, чей сегодня черёд чистить туалет. Смеяться над шутками, понятными только нам двоим.

У меня этого нет. Но вдруг я этого хочу. Сильно. Но… я не могу. Не если хочу, чтобы она была счастлива.

— Думаю, дело не только в сексе, Бас, — говорит Дэн. — Ты всё время о ней говоришь. Честно, ты ни секунды не затыкаешься.

— У нас ненавязчивые отношения, — повторяю я, и понимаю, что сказал это слово уже столько раз, что оно потеряло смысл. — Ты же знаешь, я не влюбляюсь.

— Ага, — протягивает Дэн. — Только ты сам себя обманываешь, друг.

Я резко поворачиваюсь к нему.

— Что ты имеешь в виду?

Он смотрит на меня с усталой терпимостью.

— Бас, ты влюблён в неё. Уже месяц как.

Волна ужаса накрывает меня с головой.

Любовь. Я не влюблён. С чего бы мне быть влюблённым? Любовь – это последнее, чего я хочу. Любовь – это боль. Это сложности. Это то, что разрушило всех мужчин в моей семье. Я не хочу иметь с этим ничего общего.

— Господи Иисусе, — говорю я с максимальной серьёзностью. — Я. Не. Влюблён.

— Ну да, конечно. Как раз поэтому тебе абсолютно наплевать, что её мерзкий бывший здесь, возможно, пытаясь её вернуть.

Он нарывается.

И я не должен реагировать, потому что это выдаст меня с головой Я никогда не был человеком, который слишком бурно протестует. Но сейчас… Сейчас все мои мысли только об этом ублюдке. О том, что он сделал с Кейт. О том, что он хочет её вернуть. И да, я не верю в то, что люди меняются, но… А вдруг он и правда стал лучше? Вдруг изменился? Вдруг сможет убедить её вернуться к нему?

Может. И она тоже может. Я не знаю, чего она хочет. Я не знаю, что она чувствует. Мы об этом не говорили. В груди что-то резко падает вниз. Я это игнорирую. Изо всех сил.

— Даже если он изменился, она не вернётся к нему, — говорю я, скорее убеждая себя самого, чем Дэна. Мозг бешено крутится в голове, как белка в колесе, но мысли – это только злость. И ревность. И отчаяние. — Она слишком умна для этого. Но это её выбор. Если она решит уйти, я не стану её останавливать.

— Конечно, не станешь.

— А ты вообще когда-нибудь был влюблён, Дэниел? — рычу я.

Он морщится, думая.

— Один раз. В Кэрол.

— В школьную секретаршу? В шесть лет?

Он пожимает плечами.

— Она была добра ко мне.

— Так вот, ты несёшь полнейшую чушь.

— Возможно.

Он изучающе смотрит на меня.

— Но я знаю тебя, Бас. Ты никогда ни с одной женщиной не вёл себя так, как с Кейт.

— Я тебя не слушаю.

— Что такого страшного в том, чтобы признаться? — спрашивает он, назойливый, как чёртов комар. — Она к тебе явно неравнодушна.

Правда? Она действительно что-то ко мне чувствует? Она ведь сама сказала, что тоже хочет «ненавязчиво».

— Если бы я это чувствовал, я бы признался, — говорю я.

— Да ну? — фыркает он. — Ты такой же эмоционально открытый, как картофелина.

Я молчу, изо всех сил ненавидя это сравнение.

Картофелина, чёрт возьми.

Но, пока во мне кипит раздражение, внутри крутится целый вихрь эмоций. Мы, мужчины Блэквуды, не признаём, что чувствуем. Мы правильно всё это загоняем поглубже.

Чёрт. Может, Дэн действительно прав насчёт картофеля.

— Я не могу, — говорю я наконец, и каждое слово словно вытаскивают из меня клещами прямо из преисподней. — Любовь — это последнее, чего я хочу.

Дэн тяжело вздыхает.

— Допустим, это тоже справедливо. У тебя ведь не было нормальных примеров отношений в жизни.

— Мужчины Блэквуды сломаны, — роняю я. — Мы зависимые. Мы подводим тех, кого любим, и…

— Да-да, — перебивает он нетерпеливо. — Я уже слышал эту песню. Но ты когда-нибудь задумывался, что, может, дело не в том, что твой отец и дед были «сломаны»? Может, они просто были эмоционально глухими и не знали, как справляться со своими чувствами?

Я об этом не думал. Никогда.

— Нет, — хрипло отвечаю я.

Но теперь думаю. И снова понимаю, что он прав. Отец утопил своё горе в бутылке. Дед ставил на лошадей, потому что не знал, куда деть свою злость.

— Тебе стоит задуматься, — говорит Дэн. — Потому что ты ничем не отличаешься. Ты кажешься невозмутимым, как огурец, и все держишь под контролем, но внутри — один сплошной оголённый нерв. Ты всегда был таким.

Мне не нравится этот анализ. Совсем.

— И что? — бурчу я. — И хватит сравнивать меня с овощами.

Дэн качает головой.

— А то, что ты чувствуешь. Просто убедил себя, что не чувствуешь. Потому что чувствовать и заботиться о ком-то — больно.

Тут он абсолютно прав. Это правда.

Я снова смотрю на свою прекрасную девочку в радужном платье. Она всё ещё с этим ублюдком. Он всё ещё держит её за руку.

— Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, — огрызаюсь я.

Дэн замечает, куда я смотрю.

— Да чтоб тебя, дружище, — бормочет он. — Перестань изображать Везувий перед извержением и сделай нам обоим одолжение. Подойди к ней. Скажи ей, что чувствуешь.

Он делает паузу.

— И попробуй сделать это, не будучи полным мудаком.

Кейт и ублюдок идут к двери, всё ещё разговаривая.

Я не хочу говорить с ней. Я не хочу говорить о том, что чувствую. Я хочу продолжать гоняться за этой ложью, на которой я построил свою маленькую крепость под названием «ненавязчиво». За ложью о том, что мне всё равно. Что, если она уйдёт сегодня, мне будет нормально.

Но мне не будет нормально. Я должен признаться в этом. Я должен это принять. И, возможно, уже слишком поздно заканчивать всё, не оставив себе смертельную рану. Но я должен. Я не могу продолжать жить в этом состоянии «ненавязчиво». А другие отношения — невозможны.

Всё или ничего. И я выбрал ничего. Так проще.

— Ладно, — говорю я Дэну. — Я скажу ей.





Глава 25




Ты же знаешь, я не могу уйти, Х. Куда мне идти? И что подумают в деревне? Я потеряю чайную, а это единственное, кроме тебя, что помогает мне держаться. К



Кейт



Джаспер и я выходим из зала на гравийную парковку снаружи. Большинство людей, которые были на лекции Лизы, уже разошлись, остались только несколько человек — стоят у машин, болтают.

Сессия прошла замечательно. Я боялась, что кто-нибудь заметит напряжённость между мной и Себастианом, но никто, кажется, ничего не понял. Слава Богу. А если и понял, то не сказал ни слова.

Джаспер ждал меня после лекции, как я его попросила, а теперь хочет продолжить наш разговор в пабе. И я думаю, сказать ли ему там, чтобы он мог утопить горе в алкоголе, или сразу покончить с этим здесь. Хотя мне, по правде говоря, плевать на его чувства — ему ведь всегда было плевать на мои.

Он не изменился. Это я знаю наверняка. Если бы изменился, он бы не явился без предупреждения, он бы хотя бы написал или позвонил. И он бы не говорил, что хочет «всё исправить». Он бы сказал, что сожалеет о том, что причинил мне боль, и что поймёт, если я больше не захочу его видеть.

Но он так не сказал. Он просто появился из ниоткуда и объявил, что изменился, что любит меня, что хочет вернуть меня, — будто я тут же всё брошу и брошусь к нему в объятия.

Этого не случится. Никогда.

Теперь я это точно знаю, потому что его появление прояснило для меня кое-что, что я раньше не хотела признавать.

Дело никогда не было в страхе перед ним. Он — слабый, мелочный, эгоистичный нарцисс, и он никогда не был для меня угрозой.

Я боялась себя. Боялась, что я слабая, что я глупая, что каким-то образом сама виновата в том, как он со мной обращался. Боялась, что мои эмоции — это слабость, которой он может пользоваться, и что я даже заслужила это.

Но я не заслужила. Никто этого не заслуживает.

Когда я приехала сюда, я была уверена, что с мужчинами покончено раз и навсегда. Но оказалось, что не совсем.

Есть один человек, с которым я не покончила. И, кажется, никогда не покончу.

Человек, который во всём — полная противоположность Джаспера.

Хороший человек, даже если сам в это не верит. Заботливый человек. Страстный человек. Человек, который может быть замкнутым, немного высокомерным и даже угрюмым, но у которого сердце на правильном месте.

Он честен. Всегда говорит то, что думает. И даже если иногда врёт самому себе, он никогда не унижает меня ради того, чтобы поднять себя. Никогда не заставляет меня чувствовать себя сломанной или виноватой за каждую мелочь.

С ним я не сомневаюсь в себе.

Я всегда думала, что любила Джаспера, и что он любил меня. Но это была не любовь. Теперь я это понимаю.

Потому что теперь я влюблена в Себастиана Блэквуда.

И теперь я знаю разницу.

Себастиан поддерживает меня, а Джаспер только разрушал. Себастиан вернул мне те части себя, которые Джаспер отнял. С ним я чувствую себя собой — не напуганной, не стыдящейся, не испытывающей вины.

Он сказал мне, что дело было не во мне. Что я не заслужила того, как он со мной обращался.

И он заставил меня в это поверить.

За одно это я уже бы его полюбила.

Не знаю, стоит ли говорить ему о своих чувствах. Это изменит всё между нами, а слова, однажды сказанные, уже не заберёшь назад.

Но одно я знаю точно. Мне больше не страшно — ни перед собой, ни перед своей любовью. Я сильнее, чем думала. Я достаточно сильна, чтобы видеть Джаспера таким, какой он есть, достаточно сильна, чтобы уйти. И теперь я точно знаю: я больше никогда к нему не вернусь.

— Выпьем, Кейт? — спрашивает Джаспер, а потом, с усмешкой: — Или тут нет того просекко, которое ты любишь?

Просекко. Я никогда не любила просекко. Это он сказал мне, что я его люблю, и я в это поверила.

Я делала всё, что он говорил, потому что была неуверенна в себе. Потому что всю свою жизнь я не знала, кто я и где моё место. И мне был нужен кто-то, кто скажет.

Но теперь мне это не нужно.

Я знаю, кто я. И знаю, где моё место.

Когда я приехала сюда, у меня была мечта, но я не знала, смогу ли её осуществить. Но я смогла. У меня есть мой книжный магазин. Пусть пока всё только начинается, но он идёт в гору, а ещё я завожу друзей в деревне. И даже узнаю историю своей семьи.

Я в здании, которое принадлежало моей прабабушке, и веду бизнес, как когда-то она. И я влюблена в книготорговца из магазина напротив.

Но, как и первая Кейт Джонс, я была в отношениях с эмоциональным тираном.

Первая Кейт не могла быть с тем, кого любила, потому что у неё был ребёнок. Я — нет.

Она называла себя трусихой, но я так не думаю. Она была смелой, раз осталась ради дочери.

Но мне тоже нужна её смелость. Потому что, кажется, мне нужно поговорить с тем самым книготорговцем через дорогу.

Я не хочу, чтобы моя жизнь закончилась, как её — с коробкой неотправленных писем и разбитым сердцем.

Может, он не ответит мне взаимностью. И мне придётся с этим справиться.

Но я не могу ничего не сказать.

Я не могу снова застрять в той же ловушке, в которой была с Джаспером — когда боишься сделать шаг.

Если уж мне нужно раскачать какую-то лодку, так это свою собственную.

Может, меня и выбросит за борт, и я вымокну до нитки, но я должна рискнуть.

Я должна. Ради себя.

— Я не люблю просекко, — говорю я Джасперу. — Никогда не любила. Мне больше по душе скотч, а в Армс нет того айлейского солода, который мне нравится.

Он смеётся — этим своим знакомым смехом, которым всегда смеялся, когда считал, что я сказала глупость и меня нужно поправить.

— Нет, любишь. Ты любишь просекко. Сладкое. Ты его всегда пила.

Раньше, когда он говорил что-то подобное, я тоже смеялась и уступала. Мне никогда не хотелось устраивать сцену из-за какого-то напитка. Но теперь я смотрю на него так же, как Себастиан смотрит на людей, когда чем-то недоволен — холодно, неподвижно.

И я не смеюсь.

— Нет, Джаспер, — говорю я очень спокойно, с оттенком снисхождения, словно объясняю что-то ребёнку. — Я ненавидела просекко. Я пила его только потому, что ты сказал, что мне оно должно нравиться, а я была слишком неуверенной в себе, чтобы спорить. Но теперь всё иначе. Я другой человек, у меня другая жизнь. И я тебя не люблю. Никогда не любила. И не хочу «всё исправить». Ты не изменился. Ты всё тот же эгоцентричный нарцисс, каким и был. И даже если бы каким-то чудом ты действительно стал лучше, я всё равно бы с тобой никуда не пошла.

Он хмурится, осмысливая мои слова, и в глазах вспыхивает раздражение — он никогда не любил, когда ему отказывали.

— Кейт, да ради Бога, я ходил на терапию! Работал над собой! Я изменился ради тебя!

— Да? То есть ты здесь, чтобы твоя терапия не пропала зря?

— Нет, я не это имел в виду. — Он улыбается, но эта улыбка натянутая, нетерпеливая. Та самая, которую он всегда использовал, когда считал, что я не понимаю очевидного. — Я изменился ради тебя и приехал специально. Мне пришлось переделать весь свой график. Ты могла бы хотя бы подумать об этом.

Конечно. Всё всегда только о нём.

Я смотрю на него, вкладывая в свой взгляд всё ледяное спокойствие, которому меня научил Себастиан.

— Нет, Джаспер.

Он выругался и шагнул ко мне.

— Да ладно, один напиток. Просто один. Дай мне шанс…

— Она сказала нет.

Голос Себастиана — твёрдый и холодный, как зимний ветер. Мы с Джаспером одновременно оборачиваемся.

Он стоит за моей спиной. Как он подобрался так тихо, я не знаю, но он здесь. Его взгляд прикован к Джасперу, и я понимаю, что нас ждёт ещё одно противостояние.

— Это не твоё дело, дружище, — бросает Джаспер. — Ты ей никто.

Я уже открываю рот, чтобы сказать, что Себастиан — мой… ну, скажем так, случайный любовник. Но он опережает меня.

— Вообще-то, — спокойно произносит он, — Я её парень.

На мгновение я настолько ошеломлена, что не могу произнести ни слова.

— Это правда? — Джаспер смотрит на меня с обвинением.

— Да, — отвечаю я, сама в шоке от этого. — Правда.

Себастиан подходит ближе, и я думаю, что он остановится рядом, но нет. Он проходит мимо меня прямо к Джасперу, и прежде чем я успеваю хоть что-то сказать, его рука отводится назад, а потом с силой врезается в лицо Джаспера.

Джаспер падает, оседая на колени, зажимая руками нос.

— Да ты что, охренел?! — сипло выплёвывает он. — Я на тебя в суд подам!

— Нет, не подашь. — Себастиан нависает над ним, похожий на ангела кары. — Ты уедешь обратно в Лондон и больше никогда не будешь беспокоить Кейт. Потому что если я ещё раз увижу тебя в этой деревне, я собственноручно спущу тебя в реку.

Я не нуждаюсь в том, чтобы кто-то защищал меня. Я не поддерживаю насилие.

Но, если честно? Джаспер заслужил этот удар. И Себастиан избавил меня от необходимости тратить на это силы.

А ещё… Чёрт возьми, приятно, когда за тебя заступаются. Четыре года я защищала себя сама, и я устала.

— Кейт, — сипит Джаспер, всё ещё прижимая руки к носу. — Ты же не можешь позволить ему…

— Извини, — говорю я, вставая рядом с Себастианом и глядя сверху вниз на жалкое подобие моего бывшего. — Я не контролирую, что делает Себастиан. И тебе лучше его послушать. Потому что сплавить тебя в реку — это ещё мягко по сравнению с тем, что сделаю с тобой я, если увижу тебя здесь снова.

Джаспер смотрит на нас обоих, затем встаёт на ноги.

— Ах да, Джаспер? — бросаю я напоследок. — Даже если бы я никогда не встретила Себастиана, я бы предпочла остаться одна до конца жизни, чем снова оказаться рядом с тобой.

Себастиан обнимает меня за талию, прижимая к себе.

— Ты слышал, что сказала леди, — холодно произносит он. — Ступай, будь хорошим мальчиком.

Джаспер долго сверлит его взглядом, затем демонстративно сплёвывает кровь на землю и резко разворачивается, уходя в сторону Армс.

Как только он исчезает, я поворачиваюсь к Себастиану и смотрю на него.

— Это было невероятно приятно, — говорю я. — Спасибо.

Он смотрит на меня пристально, внимательно.

— Этот ублюдок легко отделался. Прости, если я опередил тебя.

Он не жалеет об этом, я вижу это. И, знаете что? Я тоже не жалею.

— Всё в порядке, — говорю я. — Ты сильнее меня, так что, наверное, ему будет больнее.

Себастиан поднимает руку, его пальцы мягко касаются моей щеки, едва ощутимо.

— Ты в порядке? — спрашивает он. — Он тебя не задел?

Я поворачиваю лицо к его ладони, не в силах удержаться.

— Нет. Я не дала ему такой возможности.

Его рука опускается. В глазах мелькает что-то, чего я не могу разобрать.

— Кейт, — тихо говорит он. — Нам нужно поговорить.

Я уже знаю, что он скажет.

Я вижу это в его глазах. В этом странном выражении, в ослабевшей руке, которая только что обнимала меня, но теперь медленно отдаляется. В дистанции, которой раньше не было, но которая вдруг появилась.

Я могла бы промолчать. Могла бы позволить ему сказать слова, которые разобьют мне сердце.

Но нет.

Я слишком долго позволяла Джасперу диктовать мне, что я должна чувствовать. Позволяла ему искажать мои эмоции, превращать их в оружие против меня. Позволяла ему внушать мне, что проблема — во мне, хотя это была ложь.

Себастиан сказал мне, что я не заслужила этого. И это правда. Я не заслужила того, что он собирается сказать мне сейчас. Но это его выбор. Его проблема. Не моя.

Я собираюсь сказать ему, что у меня в сердце. Я собираюсь взять ситуацию в свои руки, став уязвимой. Открыться. Я собираюсь быть смелой. И, что бы ни случилось, у меня хотя бы останется это. И у него тоже.

— Кейт, — говорит он.

— Себастиан, — одновременно отвечаю я.

Он наклоняет голову — ведь, в глубине души, он настоящий джентльмен.

— Ты первая.

Я выпрямляю спину, наполняя себя сталью, и встречаю его взгляд прямо, без колебаний.

— Я никогда не относилась к тебе ненавязчиво, Себастиан, — говорю я, вкладывая в голос всё, что чувствую. — Никогда. В самом начале я думала, что ненавижу тебя. Вероятно, ровно настолько же, насколько меня к тебе тянуло. А это было… много. А потом… Потом я поняла, что это была не ненависть. Ты проник под мою кожу — своей любовью к книгам, своей честностью, своей способностью уступать, даже когда тебе этого не хотелось. Тем, как ты смотрел на меня. Тем, как ты меня видел. Ты проник под мою кожу так, как никто другой.

Выражение в его глазах меняется. Теперь это тот самый насыщенный электрический синий, который я люблю. Его руки сжимаются в кулаки, линии его лица заостряются. Эти слова ему не нравятся, я вижу это.

Но я и так знала, что они ему не понравятся. И всё равно я не жалею, что их сказала. Мне не стыдно. Впервые за долгое время я чувствую, что говорю правду. Что сбрасываю с себя груз несказанных слов, который слишком долго давил на меня. И вот теперь я сказала их.

И теперь я свободна.

— Кейт… — снова произносит он, и в этом одном слове так много сожаления.

— Я знала, что влюбляюсь в тебя, — продолжаю я, потому что это моя правда. — Опасность была с самого начала, и теперь это свершилось. Я влюбилась.

Я делаю вдох, и мне кажется, что это первый настоящий вдох за всё это время. Как будто грудь впервые расправилась, лёгкие наполнились воздухом.

— И в этом нет ничего случайного. Я влюбилась в тебя по-настоящему.

Мышца дёргается у него на челюсти. Но он не отворачивается. Он даёт мне сказать это. Он не убегает, хотя, я уверена, ему до смерти хочется. Но он молчит.

Мы стоим слишком близко друг к другу, как дуэлянты перед перестрелкой. И я выстрелила первой. И я промахнулась. Но на секунду я позволяю себе поверить, что, может быть, нет. Что я попала. Что он сдастся. Что он скажет мне, что тоже любит меня. Что всё, чего он хочет, — это быть со мной.

Но это была пустая надежда.

Себастиан вынимает оружие и стреляет.

Прямо в сердце.

— Мне жаль, мисс Джонс, — произносит он. — Любовь — это единственное, чего я не могу. Не с тобой.

Глава 26



Я знаю, что ты боишься, но я тебя защищу. Мы могли бы уехать из деревни, найти другое место. Не в Европу, не сейчас, но, может быть, в Америку? Мы могли бы поехать в Нью-Йорк. Это огромный город, там мы могли бы затеряться. Х



Себастиан



Лицо Кейт побелело, и я ненавижу себя ещё больше, чем раньше.

Дэн был прав всё это время. Я влюблён в неё.

Мне пришлось признать правду, пусть даже только перед собой, в тот самый момент, когда я вышел и увидел её, разговаривающую с этим ублюдком. Она светилась в своём радужном платье, похожая на ангела, спустившегося на землю.

Я всегда видел её такой — с самого первого мгновения, когда солнце запуталось в её волосах, а она заглянула в окно того, что вскоре стало Портабл Мэджик.

Лиза называла это судьбой, но я в неё не верю. Я не верю в прошлые жизни или счастливые совпадения. Я не верю, что я — это мой прадед, а она — её прабабка, и что нам суждено разыграть ту же самую трагическую историю любви.

Я не верю, что был предначертано любить её. Я просто люблю. Но именно в этом и проблема. Люди считают, что любовь — это положительная сила в мире, и, возможно, для кого-то так и есть. Но не для Блэквудов. И не для меня.

Господи, первое, что я сделал, когда её бывший появился на горизонте — врезал ему по лицу. Это больше не считается приемлемым поведением, но меня это не остановило. И, возможно, именно в этом беда. Возможно, мне следовало родиться в другую эпоху, в другое время, когда дуэли были в порядке вещей.

Но дело не в насилии. Меня пугает само чувство. Его неотступность. Его сила. То, как оно лишает тебя самоконтроля, сводит с ума, превращает в кого-то, кого ты даже не узнаёшь.

Это как зависимость. А с зависимостью справляются только одним способом — резко отказываются и переживают ломку.

Отец так и не справился. Наверняка он всё ещё пьёт где-то в Борнмуте, продолжая тянуть из горькой чаши, что оставила ему любовь. Я не стану таким. Я отказываюсь. Я не буду пить из этой чаши. А значит, всему этому — отношениям, ситуации, чему-то там с мисс Джонс — пора положить конец.

Для меня уже слишком поздно, я не выйду из этого невредимым. Но я надеялся — хотел надеяться — что для неё ещё не поздно.

Но теперь всё кончено.

Она любит меня.

Слова вонзаются, одно за другим, пронзая моё сердце насквозь.

Это делает всё только хуже. Это заставляет меня осознать истину: я ничем не лучше этого ублюдка. Я тоже причинил ей боль. И если всё это продолжится, я буду причинять её снова и снова, буду разочаровывать её, потому что именно так поступают мужчины в моей семье.

— Прости, — говорю я, потому что другого выхода нет. Потому что я пытаюсь найти слова, которые объяснят ей, насколько всё это сводит меня с ума. — Я никогда не был человеком, склонным к насилию, мисс Джонс, ты должна это понять. Но я ударил твоего ублюдочного бывшего по лицу, потому что он причинил тебе боль. И мне не нравится это чувство. Мне не нравится ощущение, что я теряю контроль над собой. А это единственное, что я чувствую с тех пор, как ты приехала в Уичтри.

Она смотрит на меня, но я не знаю, что ищет в моём взгляде.

— Почему?

Я выдерживаю её взгляд, напрягшись до предела. Она сказала мне свою правду, и мне хочется сказать ей, что не стоило. Что теперь всё стало только сложнее. Но для неё это было важно, я вижу это в её глазах. И я не остановил её. Мне нужно было хотя бы в этом отличаться от её бывшего — в том, чтобы дать ей возможность высказать то, что она хочет.

Даже если я не могу ответить ей тем же. Даже если это сделает всё в десятки раз хуже.

— Я не знаю, — лгу я, как заправский политик. — Я сам себя не понимаю. Я никогда не чувствовал ничего подобного к другим женщинам. Но когда я увидел тебя впервые… — Я сжимаю зубы, проглатывая слова. — Это неважно. Важно то, что я не могу относиться к этому несерьёзно, мисс Джонс. Не с тобой. Не теперь. А если это не может быть просто, значит, этого не должно быть вообще.

Она всё такая же бледная, но в её облике есть что-то спокойное, умиротворённое.

— Почему то, что ты чувствуешь, неважно?

— Потому что чувства ничего не меняют. — Я делаю глубокий вдох, пытаясь унять болезненный стук сердца. — Они ничего не решают.

Её глаза сверкают серебром в темноте.

— Ты не прав. Они меняют всё. Я боялась Джаспера, боялась того, что он может заставить меня сделать. Но потом поняла, что дело не в нём. Я боялась себя. Своих чувств. И когда я это осознала… Я стала смелой, Себастиан. Я никогда не любила его, и теперь я это знаю. Потому что то, что я чувствовала к нему, ничто по сравнению с тем, что я чувствую к тебе. Это даже близко не похоже.

Она делает ещё один шаг, сокращая расстояние между нами. Свет из холла мягко ложится на её лицо, подкрашивая щёки румянцем, а волосы каскадом рассыпаются по спине.

Она прекрасна. И я её люблю.

И именно поэтому всё это не может работать.

— Ты вернул мне части самой себя, — говорит она хрипловатым голосом. — Ты заставил меня снова поверить в себя. И именно такой должна быть любовь, Себастиан. Ты сам научил меня этому. Ты показал мне это.

Её слова ударяют в грудь, прямо над сердцем.

Ужасные новости. Разрушительные новости. Внезапно меня охватывает ярость — мне невыносимо, что она может испытывать такие чувства к человеку, который лишь усугубит ту боль, что уже причинил ей её бывший.

— Почему, чёрт возьми, ты влюбилась в меня? — бросаю я.

— Потому что ты потрясающий, — отвечает она. — Ты не холодный, не сдержанный, не замкнутый, как говорят все вокруг. Ты тёплый, великодушный, заботливый, готовый защитить. Ты самый страстный человек из всех, кого я встречала. Никто не заставляет меня чувствовать то же, что ты. Ни один человек.

Она делает вдох, её платье сияет всеми цветами радуги.

— Ты вернул мне часть истории моей семьи, историю, которую я потеряла. Ты сделал эту деревню домом. И мне кажется, что я знаю тебя целую вечность. Будто ты… будто ты часть меня.

Она снова вдыхает, глядя на меня так, словно смотрит в лицо самому Богу, а не в лицо простого продавца книг.

Продавца книг, который разобьёт ей сердце.

У него нет выбора.

Он — не тот, за кого она его принимает, и не может им быть. Он — оголённый нерв, как говорит Дэн. Клокочущая бездна ярости. Ребёнок, чья любовь не смогла спасти мать и не заставила отца бросить пить.

Мужчина, который отказался от карьеры в медицине, чтобы остаться дома и читать книги.

Чтобы остаться дома и продавать книги людям, которым они не особо нужны.

Мужчина, который ничто по сравнению с женщиной, потерявшей мать, пережившей предательство, но сумевшей найти в себе смелость приехать в незнакомое место, начать свой бизнес, познакомиться с новыми людьми, построить новую жизнь и не просто выжить в ней, а взять её в свои руки.

Мужчина, который не может ни к чему привязаться, кроме своего книжного магазина.

Трус, ничем не лучше её бывшего.

— Прости, мисс Джонс, — выдавливаю я, потому что, как бы ни было больно, я знаю — это правильно. Это тяжело. Это мучительно. — Но ты ошиблась человеком. Я не тот, кем ты меня видишь, и никогда им не стану.

А потом разворачиваюсь и ухожу.

Она не останавливает меня.





Глава 27




Я не могу, Х. Пожалуйста, не спрашивай больше. Просто оставь это. К



Кейт



Воскресенье, последний день фестиваля, и в Портабл Мэджик проходит панельная дискуссия о романах. В ней участвуют члены моего книжного клуба, гости фестиваля, заинтересованные в этом жанре, и несколько авторов, которых мне удалось заманить.

Книжный магазин битком.

На моём лице застыла самая яркая улыбка, а в голове снова и снова звучит мантра «Думай только о хорошем».

Любые мысли, лишь бы вытеснить из памяти Себастиана прошлой ночью — уходящего прочь, не оглянувшегося, не колебавшегося. Если бы он был Орфеем, а я — Эвридикой, я бы вернулась из подземного мира целой, здоровой и с гимном аллилуйя на устах.

Я смотрела, как он уходит, как его высокая фигура растворяется в темноте, и, хотя я ожидала этого, глаза наполнились горькими, обжигающими слезами.

Я сказала ему, что люблю его. И в итоге этого оказалось недостаточно. И если бы я была той самой сильной современной женщиной, какой должна быть, я бы рассмеялась, сказала «Ну и к чёрту» и пошла дальше, строить свою сильную современную жизнь.

Но во мне не осталось ни капли смеха, и я не чувствую себя сильной. Я чувствую себя разбитой. И всё, что вертится в голове — горькое «Ну конечно». Конечно, он не хочет меня.

Мужчины всегда подводили женщин в нашей семье. С чего я взяла, что он другой?

Но я не жалею, что сказала правду, как бы больно ни было.

Правда важна. Я устала лгать.

— Ты ведь согласна, Кейт? — раздаётся чей-то голос.

Я моргаю и понимаю, что должна управлять этой панелью, а не витать в облаках, уставившись в пустоту и пережёвывая своё разбитое сердце.

Делаю глубокий вдох, прогоняя боль.

— Да, — отвечаю я миссис Эббот, которая, похоже, только что задала вопрос. Вот только я понятия не имею, какой именно. — У кого ещё есть вопросы?

Женщина у двери поднимает руку, и я указываю на неё.

— Счастливый конец, — говорит она. — Обязателен ли он в романах?

Книжный клуб отвечает визгами возмущения, и вскоре весь зал наполняется громкими спорами, перебивающими друг друга голосами.

Нет.

Нет, это хорошо, что мы больше не вместе. Я должна внушить себе это. Лучше, если он ушёл, потому что если он не хочет того же, чего хочу я, то мне без него будет только лучше.

Слишком мало времени прошло после Джаспера.

Себастиан слишком сложный. Он мрачный, вспыльчивый, как чёрная туча. А я предпочитаю солнце.

Мы постоянно спорим. Мы слишком разные. Он упрям, любит, чтобы всё было по его, а я терпеть не могу, когда мне указывают, что делать.

В общем, даже если бы он чувствовал ко мне то же, что я к нему, у нас всё равно бы ничего не вышло. Так что и расстраиваться по этому поводу бессмысленно.

Так будет лучше.

— Не всегда, — бормочу я себе под нос. Потому что не все великие романы заканчиваются счастливо.

Вдруг чей-то локоть впивается мне в бок, и я вздрагиваю.

Весь книжный магазин уставился на меня в ошеломлённом молчании. Гости фестиваля выглядят заинтригованными, а постоянные члены клуба смотрят с выражением чистого предательства.

— Упс, — шепчет Эйслин, сидящая рядом. — Не то, что ты должна была сказать. Ты ведущая, Кейт. Давай, веди.

Счастливые концы. Разве они возможны в реальной жизни? Когда в реальности столько боли и трагедий? Сейчас я не могу вспомнить ни одной любовной истории, которая бы закончилась счастливо.

Включая мою.

— Эм… — произношу я с недоумением.

— Ты правда так думаешь, Кейт? — миссис Эббот смотрит на меня с грозно нахмуренными бровями.

Но я её не слышу.

Я смотрю в окно, где напротив готовятся к автограф-сессии Лизы в Блэквуд Букс. Очередь тянется вдоль магазина и дальше по улице.

А Себастиан стоит у витрины и смотрит в сторону Портабл Мэджик.

Смотрит на меня.

Мы не разговаривали со вчерашнего вечера, и он не написал мне. Я тоже не написала.

Но внутри меня снова поднимается всё то же тяжёлое, давящее чувство. Точнее, оно никогда и не уходило. Оно поселилось во мне, как только он отвернулся и ушёл, и, кажется, останется навсегда.

Он смотрит на меня ещё секунду, а потом отворачивается.

Все эти люди, вся эта чёртова панель про чёртову любовь ждут от меня умных слов о счастье и счастливых концах, а у меня на глазах трещит сердце.

И никакие «думай только о хорошем» не помогут, я знаю это теперь.

Я резко встаю.

— Миссис Эббот, — говорю я, и голос звучит натянуто. — Не могли бы вы продолжить за меня? Мне… нехорошо.

Пока кто-то успевает возразить, я отодвигаю стул и бросаюсь к двери, ведущей в мою квартиру. Спотыкаясь, поднимаюсь по лестнице.

На самом верху позволяю себе пару приглушённых рыданий. Потом злобно тру лицо ладонями.

Мне всё равно, твержу я в голове. Мне плевать на него.

— Кейт? — голос Эйслин доносится снизу.

Честно, я благодарна за всех друзей, которых приобрела после переезда сюда, но сейчас…

Сейчас я бы хотела, чтобы они все убрались к чёрту.

— Всё в порядке, — отвечаю я, надеясь, что прозвучало убедительно. — Просто немного болит голова.

Я отхожу от лестницы, захожу на кухню и встаю у раковины с пустым стаканом в руке. Открываю кран, наполняю его водой.

— Не думаю, что у тебя всё в порядке, — раздаётся голос Эйслин. Она стоит в дверном проёме — очевидно, поднялась за мной.

Значит, выглядело неубедительно. Отлично.

— Просто голова болит, Эйс, — решительно заявляю я, потому что если сказать это достаточно раз, то, возможно, это станет правдой.

— Правда? Это должно быть нечто большее, если ты ушла с одного из своих любимых мероприятий.

И она, увы, права.

Я делаю большой глоток воды, которую даже не хотела, а потом пытаюсь выдавить ещё одну бессмысленную улыбку.

— Себастиан и я — это конец, — легко говорю я, хотя сами слова причиняют мне боль. Хотя вслух это произносить хочется разрыдаться. — Я сказала ему, что люблю его, а он сказал, что не может делать вид, будто это что-то незначительное. Так что… вот и всё.

Эйслин хмурится.

— Подожди, что? Ты сказала ему, что любишь его? С каких пор?

— С тех пор, как он впервые меня поцеловал, наверное, — признаюсь. — И, пожалуйста, не надо жалости и «я же говорила». Я не могла ничего с этим поделать, и это, очевидно, катастрофа, так что лучше просто забыть, что это вообще случилось.

Эйслин скрещивает руки на груди и смотрит на меня строго.

— Я бы никогда не сказала «я же говорила», и ты это знаешь. И жалеть тебя тоже не собиралась. А любовь… её не выбирают. Иногда она просто случается. В самый неподходящий момент и с самым неподходящим человеком.

Я сглатываю и ставлю стакан на столешницу.

— Я бы никогда не выбрала его. Я бы выбрала… ну, кого угодно другого.

— Но ты всё же сказала ему.

— Глупый поступок.

Эйслин качает головой.

— Нет. Смелый. Если он не может с этим справиться, значит, он того не стоит.

В горле ком размером с Шотландию, и ничего не помогает.

— Скажи это моему тупому сердцу, — выдыхаю я.

Эйслин тихо вздыхает, а потом, прежде чем я успеваю её остановить, обходит стойку и заключает меня в крепкие объятия. Я сначала сопротивляюсь, а потом расслабляюсь, позволяя ей обнять меня, позволяя согревающему, женскому, дружескому теплу укрепить меня.

— Мой бывший приехал прошлой ночью, — внезапно вырывается у меня. — Увидел рекламу фестиваля и решил приехать, чтобы меня увидеть. Сказал, что любит меня и хочет всё вернуть.

Эйслин мягко выпускает меня из объятий, а потом начинает самое британское из всех возможных дел — заваривает чай для экстренной поддержки.

— Это не то, чего ты хочешь?

Я пока не готова рассказать ей всё о Джаспере. Но расскажу.

— Нет. — Я приваливаюсь к стойке, чувствуя себя чуть лучше. — Он был… не лучшим человеком, когда мы были вместе. Но он говорит, что работал над собой.

— Хм, — бормочет Эйслин, ставя чайник. — Один из этих.

Я вздыхаю.

— Раньше я думала, что знаю, что такое любовь. А потом он появился… и я поняла, что это не его я любила. Я любила Себастиана.

Эйслин достаёт заварочный чайник, находит чайные листья.

— И Себастиан был… как обычно, бесчувственным идиотом?

— Я сказала ему, что люблю его, а он сказал, что я не могу. Что он лишь разочарует меня. Что нам лучше не быть вместе.

— Ох, — Эйслин качает головой, пока чайник закипает и автоматически выключается. — Он действительно самый тупой мужчина на свете.

— Он не тупой, — говорю я, хотя не знаю, зачем его защищаю. — Он просто не любит меня.

Эйслин замирает с чайником в руках. Оборачивается. Смотрит на меня так, будто я сказала самое глупое в мире.

— Ты шутишь? Этот мужчина влюблён в тебя с того самого момента, как ты сюда приехала.

По телу пробегает разряд.

— Что? С чего ты так решила?

— Это же очевидно. Каждый раз, когда ты в комнате, он не может отвести от тебя глаз. — Она заливает кипяток в заварник. — Будто ты единственное, что он замечает. Все это видят, поверь мне.

Я не знаю, что сказать.

— Но… он был зол, когда я призналась ему.

— Конечно, он был зол. Он — эмоционально неразвитый мужчина, который не умеет справляться со своими чувствами. А ты же знаешь, какие бывают мужчины. Ну, некоторые мужчины. Когда у них проблема, которую они не могут решить, они злятся. Особенно если эта проблема касается их эмоций.

Я вспоминаю выражение лица Себастиана прошлой ночью. Напряжение в каждом его жесте. Гнев в его голубых глазах. И то, как он жёстко, почти со злостью сказал:

«Я не тот, кем ты меня видишь».

«Почему, чёрт возьми, ты влюбилась в меня?»

— Не знаю, Эйс, — говорю я. — Я перечислила ему все причины, по которым считаю его замечательным, а он… он просто разозлился. Думаю, он не видит себя так, как вижу его я.

— Да, возможно. — Эйслин ставит чайник на подставку. — Он, наверное, услышал в твоих словах не похвалу, а кучу ожиданий, которые не сможет оправдать.

— Это не ожидания, — возражаю я. — Он уже оправдал их. Он уже такой. Ему не нужно стараться быть им.

— А он это понимает?

— Не знаю. Он не дал мне объяснить. Он просто ушёл.

— Хм… — Эйслин надевает грелку на чайник. — Ты не пошла за ним?

Я медленно качаю головой.

Она хмурится.

— Почему?

Сложно ответить, но я заставляю себя сказать вслух:

— Потому что я не думала, что это что-то изменит. Он уже принял решение.

— Как и ты.

Я вздрагиваю.

— Что?

— Ты тоже приняла решение — отпустить его. — Она открывает холодильник, достаёт молоко.

— Я не… — начинаю я, но она перебивает:

— Не так ли? Ты позволила ему уйти. Даже не попыталась сражаться.

— Всё, что мы делали с тех пор, как встретились, — это спорили, — говорю я, потому что это правда. — Я не хочу больше с ним ссориться.

Она пристально смотрит на меня.

— Странно. Ты зацепляешься за мелочи и споришь с ним из-за всякой ерунды, а вот когда действительно важное, когда это действительно имеет значение, ты сдаёшься почти сразу.

Я чувствую, как будто нож воткнули в бок.

— Это не так, — говорю я, хотя понимаю, что она права.

— Разве нет? — Эйслин смотрит на меня с укоризной. — Ты так злилась, когда он не включил тебя в фестиваль, и ты боролась, чтобы Портабл Мэджик поучаствовал. Ты не принимала его отказ, даже когда он сказал «нет». А как только он сказал «нет» твоим словам о любви, ты позволила ему уйти.

Я сглатываю, горло сжимается. Она права, и я это знаю.

— Я не думала, что это что-то изменит, — говорю я, едва сдерживая эмоции. — Он был так категоричен и так… зол, что я подумала, что борьба не поможет.

— Ты уверена? — Эйслин встала передо мной, её зелёные глаза прямые и настойчивые. Она не отпустит меня так легко. — Или просто у тебя не хватило смелости?

Это больно. Очень больно. Но она не знает о Джаспере и о том, что он со мной сделал, так что это не её вина. И да, она, наверное, права.

Она замечает выражение на моём лице и вздыхает.

— Прости, Кейт, я не хотела. Но насколько это для тебя важно? Насколько он важен для тебя? Ты боишься, я это понимаю. Быть влюблённой — страшно. Но если он стоит того, чтобы за него бороться, тогда тебе нужно бороться.

Мои глаза вдруг становятся сухими, а в груди что-то сжимается. И она права. Я хочу бороться за него. Я хочу бороться за нас, за то, что мы могли бы иметь, но я боюсь, что этого не хватит.

— Я бы сражалась, — говорю я. — Но я не хочу бороться одна. Он тоже должен бороться, а я не уверена, что он готов.

Эйслин некоторое время молчит. Потом она берёт чайник.

— Ладно, — говорит она. — Давай выпьем чаю и обсудим, как заставить Себастиана Блэквуда взять меч и пойти в бой.

Глава 28



Ты получила моё последнее сообщение? Ты вернула книгу, но не ответила. Что-то не так, К? Пожалуйста, ответь. Х



Себастиан



Это вечер коктейлей в костюмах, последнее событие фестиваля Весь мир — страница, и паб полон людей в костюмах.



Я не был фанатом этого мероприятия и прямо сказал об этом Кейт, но она настояла, и вот я здесь, в комнате, полной людей в глупых костюмах, которые, похоже, наслаждаются каждым моментом своей жизни.



Здесь даже коктейли на литературную тему. Вирджиния Вулф. Уильям Фолкнер. Нора Робертс и, конечно, Лиза Андервуд.



Я стою у бара и не пью тематический коктейль. У меня стакан с односолодовым виски, потому что, хоть я и участвую, но есть вещи, с которыми я не согласен, и коктейль под названием Нора Робертс — это как раз одна из них.

У камина Лиза окружена толпой, людьми в костюмах с фестиваля и местными жителями. Я не могу не осматривать толпу в поисках этого ублюдка, потому что если он здесь, я собираюсь поговорить с ним. К счастью, похоже, он понял, что будет лучше не показываться, потому что его нет. Хорошо, что ушел.

Но я не прекращаю осматривать людей, потому что, конечно, я ищу не его.

Я ищу мисс Джонс, а её тоже нет, и я чувствую её отсутствие, как отсутствующую конечность — с фантомной болью.

Не знаю, почему я её ищу. Я чётко высказал свою позицию прошлой ночью, и теперь, раз я это сказал, я должен жить, как если бы ничего не произошло.

Но я не могу. Я всё ещё остро чувствую её присутствие в деревне, даже если я не вижу её физически. И если это будет продолжаться, мне, возможно, придётся что-то с этим сделать.

Может быть, мне придётся совсем уехать из Уичтри.

— Кто ты такой? — кто-то спрашивает с боку.

Я не поворачиваюсь, потому что знаю, кто это. Дэн.

— Независимый книжный продавец, — говорю я, не отрываясь от поиска золотых волос.

— Ого, — пробормотал Дэн. — Схожесть удивительная.

Я взглядываю на него.

Он в какой-то хлопчатобумажной рубашке и обтягивающих штанах, с шарфом, который, видимо, должен быть галстуком-бабочкой. Это не столько попытка воспроизвести исторический костюм, сколько ленивое усилие, которое могло бы, если сильно зажмуриться, сойти за костюм.

Он выглядит нелепо, и я ему об этом говорю.

Не переживая, он достаёт из кармана кружевной белый платок и элегантно размахивает им.

— Алый Жеребец, к вашим услугам.

Эти слова не заслуживают ответа, так что я не отвечаю. Снова начинаю искать глазами в толпе.

— Ты сказал ей? — спрашивает Дэн, не замечая, что я посылаю его взглядом «пошёл вон».

— Кому что? — отвечаю я.

— Не веди себя глупо, — говорит он, раздражённо. — Кейт. Ты сказал Кейт, что она тебе нравится?

— Нет, — отвечаю я, быстро и резко. — Мы можем обсудить это позже?

— Почему не сказал?

— Блядь, — ворчу я и снова поворачиваюсь к нему. — Она сказала мне, что влюблена в меня.

— Правда? — Дэн сначала выглядит в восторге, но потом, заметив моё выражение лица, понимает, что я не разделяю его радости. — Это не фантастично?

— Нет. — Выдавливаю это слово. — Я не хочу, чтобы меня любили, Дэн. Никогда не хотел. Особенно, когда я не могу ответить тем же.

— Полная чушь, — говорит он, теперь уже раздражённо. — Ты идиот, Бас. У тебя есть эта потрясающая женщина, влюблённая в тебя, а ты что ей сказал? Что не хочешь её?

— Вот в чём проблема, — выдавливаю я сквозь зубы. — Она потрясающая. А я нет. Я не могу дать ей то, что она хочет, и никогда не смогу.

Я беру стакан с виски, выпиваю и ставлю его обратно на бар.

Дэн смотрит на меня, как на идиота.

— Себастиан, я знал, что ты дурак, но не думал, что настолько.

Я чувствую, как он готов начать мне читать лекцию по психоанализу, и мне совсем не хочется её слушать. Я не в настроении для этой чертовой вечеринки, тем более если мисс Джоунс здесь не будет. Хотя, не то чтобы я хотел, чтобы она была здесь.

Чёрт. Я не знаю. Я ничего не знаю.

Я не отвечаю Дэну. Поворачиваюсь и пробираюсь через толпу к выходу, а затем направляюсь обратно к Блэквуд Букс и домой.

Я мог бы остаться, поблагодарить людей, поднять бокал за следующий фестиваль и сказать пару слов. Но у меня нет на это настроения, не сегодня.

Всё кажется… серым. Унылым. И я бы хотел сказать себе, что не знаю, почему я так себя чувствую, но я знаю. Я знаю.

Это она и то, что я сказал ей. Это она и боль, промелькнувшая на её лице, когда я сказал, что не могу её любить, тот обман, который я ей рассказал.

Это ощущение, что мне не хватает чего-то важного для моего благополучия, и без этого я медленно умираю.

Но другого выбора у меня нет. Для меня нет другого пути.

Я выжил до неё, переживу и после неё.

Я останавливаюсь перед Блэквуд Букс и говорю себе, что не буду поворачивать голову, чтобы посмотреть на Портабл Мэджик, когда открываю свою дверь. И я сильный. Я не оборачиваюсь, и это отличный первый шаг из этого ада, который я себе устроил.

Я открываю дверь и захожу в магазин. И останавливаюсь на месте.

Кто-то стоит у прилавка, и делает то, что я был достаточно силён, чтобы не сделать — смотрит на книжный магазин через дорогу. Кто-то высокий, в потрёпанном чёрном пальто. Его волосы седые, зачесаны назад, и он бросает взгляд на меня, как только я вхожу.

На минуту я будто врастал в землю от шока.

— Привет, Себастиан, — говорит мой отец, и улыбается.

Я не улыбаюсь в ответ.

— Что, чёрт возьми, ты здесь делаешь? — спрашиваю я, потому что он — последний человек, которого я хочу и нуждаюсь увидеть в этом мире.

— Ну, — говорит он. — Я просто вошёл. Очевидно, у меня всё ещё есть ключ.

— Очевидно, — выпускаю я через зубы.

Но это не отвечает на мой вопрос. Он снова поглядывает в окно на Портабл Мэджик.

— Я увидел объявление о фестивале. Подумал, что зайду, посмотрю.

— Ты немного опоздал, не так ли? — рычу я. — Ты даже не был на вечере с коктейлями.

Он игнорирует это.

— Твой прадедушка был бы горд тобой.

Неопределённое чувство пронизывает меня, но я тут же его прогоняю.

— Я не делал это для него, — говорю я с ядовитым оттенком в голосе. — Я сделал это, потому что ты оставил мне много долгов, которые нужно выплатить.

Отец вздыхает.

— Я знаю. Мы с твоим дедушкой не умели управлять этим местом.

Я не ожидаю такого признания, и оно прерывает разгорающуюся злость в моём животе. Но я не готов простить его.

— Нет, — говорю я, не скрывая агрессии в голосе. — Вы не умели.

Долгая тишина. Он продолжает смотреть в окно на уютный книжный магазин и на прекрасного продавца, которому я отдал своё сердце, и который даже не знает об этом, потому что я — тупой трус. Как и все мужчины в семье Блэквуд.

Тишина падает, тяжёлый занавес молчания.

— Я остановился у Жанны Эббот, — говорит отец, не глядя на меня. — Я думал, что ты не захочешь, чтобы я был здесь.

— Жанна? Ты...

— Ты, наверное, не хочешь знать ответ на этот вопрос, — перебивает меня отец. — Но да, это именно то, о чём ты подумал.

Я не знаю, что сказать. Мы не разговаривали месяцами, возможно, годами, а он, похоже, жил своей жизнью, пока я тут сидел, разгребая его бардак.

Эта мысль делает меня ещё более злым. Я открываю рот, чтобы сказать что-то резкое и ядовитое, но он говорит:

— Она сказала мне, что ты встречаешься с правнучкой первой Кейт Джонс.

Я ощущаю, как меня сильно бьют в живот.

Чёртовы деревенские слухи.

— Встречался, — с трудом выдавливаю я. — Но больше не встречаюсь.

— Жаль. Я думал, что история повторится.

— Какая история? Ты имеешь в виду, как мама чуть не ушла от тебя? Как бабушка ушла от дедушки? Ерунда какая-то. Я думал, что пропущу всю эту чепуху и сразу перейду к…

— К самоизоляции? — спокойно говорит отец.

Его слова пронзают меня, острее скальпеля.

— Мы все думали, что не достойны женщин, которых любили, — продолжает отец. — И теперь я понял, что это стали самосбывающиеся пророчества. — Он вздыхает. — Единственный из нас, кто действительно проявил смелость, был твой прадедушка.

— Смелость? Он? Я читал письма в той коробке, отец. Он оставил первую Кейт в жестоком браке, а потом покончил с собой. Никакой смелости тут нет.

— Хм. — Отец кивает, всё ещё не отводя глаз от окна. — Это, конечно, одна версия. Но есть и другая.

— Что ты имеешь в виду?

— Твой прадедушка не покончил с собой.

Шок пульсирует по моему позвоночнику.

— Но ведь было следствие, и его тело так и не нашли. Одежда лежала у реки... — говорю я.

— Да, так это и выглядело. Но это не то, что произошло на самом деле.

Я замираю.

— Что же произошло, тогда?

— Если ты читал письма, то уже знаешь, что у него был тайный роман, — говорит отец. — С женщиной, которая была замужем. Её муж был жесток, и она боялась уйти. Когда твой прадед вернулся с войны и увидел, что её магазин закрыт, он попытался связаться с ней, но она не ответила. К тому времени у неё уже был ребёнок, и он думал, что она осталась из-за этого.

Я стою абсолютно неподвижно, слушая его рассказ про Х и К. Но я уже всё это знал.

— Да, да, — говорю я нетерпеливо. — А потом она исчезла несколько лет спустя, когда её муж умер.

— Машина её мужа съехала с дороги, — тихо добавляет отец. — И упала в реку. Он утонул.

Я моргаю.

— Съехала с дороги?

— Да, — говорит отец очень ровным голосом. — Ты также заметишь, что твой прадед исчез вскоре после того, как её муж умер. Потом исчезла и она.

Мой мозг не может осознать сказанное.

— Разъясни мне это, отец.

— Скажи, есть ли в коробке наверху открытка? Открытка из Сицилии? На ней нет ничего написано, кроме Х и К.

Я вспоминаю старую открытку, которую отложил в сторону, потому что не думал, что она имеет значение.

Я смотрю на него, не в силах произнести ни слова.

— Твой дедушка получил её через год после того, как Кейт исчезла. Он уже знал о письмах, потому что нашёл их в личных вещах Себастиана, после того как он якобы утонул. Он мне сказал, что думал, что твой прадед мог быть как-то связан с смертью мужа Кейт, хотя не мог быть уверен. И потом, возможно, чтобы избежать последствий, он инсценировал свою смерть. Отец предполагал, что он пару лет скрывался за границей, чтобы избежать преследования властей, а потом забрал Кейт к себе. Отец думал, что твой прадед хотел, чтобы он знал, что они с Кейт всё ещё живы, и поэтому отправил открытку.

Я не могу в это поверить. Не верю. Это невозможно.

— Они... были вместе? В конце концов?

Отец медленно кивает.

— Твой дедушка был уверен в этом. Он был в этом абсолютно уверен. Он так и не простил своего отца за то, что оставил его с книжным магазином, за то, что заставил его думать, что он мёртв. Но да, он верил, что твой прадед и Кейт были вместе.

Я пытаюсь осознать сказанное.

— Как ты узнал, что К — это Кейт? — спрашиваю я, первый вопрос, который приходит мне в голову.

— У Роуз, дочери Кейт, были некоторые неотправленные письма, которые она нашла среди вещей матери. Она поговорила с дедом, и тот показал ей письма, которые Себастиан хранил. Она тоже получила открытку. Они оба решили, что никто не должен об этом узнать. Только перед смертью дед сказал мне.

Это имеет смысл, хотя бы в этой части. Тайна, скандал с замужней женщиной, насилие, побег вдвоём...

Но я всё равно не могу этого осознать.

— Так что, это почему ты здесь? Чтобы разгадать какую-то старую семейную тайну, которая не имеет значения?

Наконец, он смотрит прямо на меня.

— Среди прочего. В нашей семье слишком много несказанных слов. Слишком много того, что скрыто. Столько историй, которые так и не были рассказаны, потому что люди унесли с собой слишком много тайн и лжи. — Его голубые глаза, такие же, как у меня, блеснули в свете. — Эти истории имеют значение, Себастиан. Поэтому я здесь. Тебе нужно их знать. Это твоя история, это часть того, кто ты есть. Ты часть меня, и ты — всё, что у меня осталось от твоей матери, и... — Он выпускает тяжёлый вздох. — Моя история ещё не закончена, и я хочу, чтобы у неё был счастливый конец. Конец, в который входит примирение с моим сыном.

— Что это? — Я вся как струна натянулась от напряжения, шока и злости. — Один из шагов твоей программы?

Отец медленно подходит ко мне. Когда-то мне казалось, что он — это дерево или гигант, такой он был высокий. Теперь я выше.

Он ищет мой взгляд.

— Прости меня, сын. Я очень сожалею о том, что произошло, особенно после того, как твоя мама ушла.

Я не готов к его словам; мои руки сжимаются в кулаки.

— Это был не ты, — продолжает отец. — Пьянство. Это была скорбь, и я не справился с этим, и я жалею об этом. Жалею, что не был рядом с тобой.

Он действительно это чувствует, я вижу, и всё же я не знаю, что делать. Не знаю, что делать с этим ощущением внутри меня, с растущим давлением. Злость, шок, боль, горе... всё это вместе. С другой стороны, я никогда не знал, что делать с моими чувствами, кроме как прогонять их прочь.

— Мама собиралась уйти от тебя, — говорю я, снова произнося первое, что приходит в голову. Возможно, чтобы его ранить. Возможно, чтобы оттолкнуть. — Она мне говорила, что хотела уйти.

Он не выглядит раненым и остаётся спокойным.

— Она хотела остаться в деревне, а я хотел уехать, и у нас были проблемы с этим, не говоря уже о моем пьянстве. Но мы как раз работали над тем, чтобы решить наши проблемы.

Я не хочу это принимать; это ставит под сомнение всё, что я думал о своём детстве. Моя мама, обиженная женщина, которая умерла слишком рано, и мой отец, пьющий, который чуть не прогнал свою жену. Это была моя история, и теперь он говорит, что она была ошибочной?

— Она бы не ушла, — говорю я. — Ни один из мужчин в семье Блэквуд не может удержать женщину. Они всегда их разочаровывают, всегда.

Отец молчит, наблюдая за мной.

— Это действительно так? — спрашивает он. — Или это просто то, что ты хочешь, чтобы было правдой?

Это отличный вопрос, и я его ненавижу.

— Это правда, — говорю я. — Себастиан и Кейт…

— В конце концов, нашли счастье. Мы с твоей мамой тоже бы нашли его.

— А как насчёт деда? — требую я, злой по причинам, которые не могу объяснить. — Бабушка ушла от него.

Отец кивает.

— Да, ушла. Твой дед был очень зол из-за исчезновения его отца. Он не хотел управлять магазином. Он хотел заниматься другими делами, искал покупателя, но... потом встретил мою мать, и какое-то время было хорошо. Мама была беспокойной душой, ей не хотелось сидеть на одном месте, так что... она ушла. Дед не хотел меня оставлять и не продавал магазин, потому что хотел передать его мне, так что остался.

— Это не похоже на счастливый конец, — говорю я. — Не если бабушка ушла от него.

Отец вздыхает.

— Как я уже сказал, он был очень зол из-за исчезновения своего отца, и я думаю, что он так и не смог этого пережить, даже когда я родился. Он не был хорош в бизнесе, что тоже не помогало, да и на скачках проигрывал слишком много денег. Но дело не в том, что он никогда не видел маму снова. Она не любила быть замужем, мне кажется, но она всё равно приезжала, и они виделись довольно часто.

Теперь я не знаю, что сказать. Я не знаю, что думать. Мужчины Блэквуд не могут удержать женщин, такова история моей семьи, а ведь...

— Они оставались вместе? — спрашиваю я глупо.

— Они не разводились, если ты об этом, — говорит отец. — Это был их способ найти счастье. И твоя мама и я тоже нашли бы своё, если бы она не заболела.

— Так всё неправда, да? — мой голос хриплый. — То, что говорят о мужчинах Блэквуд?

Отец закатывает глаза.

— «Они»? Кто такие «они»? Если ты имеешь в виду деревню, то да, это неправда. Это просто история, которую они о нас выдумали. Но реальность всегда гораздо сложнее, чем это.

Я управляю книжным магазином, я понимаю, как работают истории, и мне следовало бы это понять. Но, почему-то, я пропустил этот урок, и теперь всё, о чём я думаю — это что всё, что я себе рассказывал, неправда. Даже моя собственная история — ложь.

Странное электрическое напряжение пробегает по мне, и я поворачиваюсь, смотря через витрину в книжный магазин напротив.

Там Кейт.

Если моя история — ложь, то что есть правда?

Но я знаю ответ на этот вопрос. Правда остаётся неизменной. Я трус, который не может справиться с тем, что у него на сердце, и я использовал эту ложь, чтобы защитить себя. История Блэквуд — это замок, который я построил, с охраной на стенах и подъёмным мостом, который я могу поднять, чтобы закрыться от всего, потому что...

Я боюсь.

Я боюсь, что я не тот мужчина, каким Кейт меня видит, что я недостаточен для неё. И я боюсь даже попробовать.

— Я знаю, — говорит отец после паузы. — Это тяжело воспринять, но я...

— Я люблю её, — говорю я хрипло, слова — это давление, которое я больше не могу сдерживать. — Я люблю Кейт Джонс. Она владеет книжным магазином напротив.

— Ах, — говорит отец. — Жанна права была, значит.

Я поворачиваюсь к нему.

— Я сказал ей, что всё кончено.

— Почему ты так сделал?

— Потому что я — чёртов трус. — Я чувствую, как напрягается мышца в челюсти от внутреннего напряжения. — Потому что любовь чертовски больно бьёт, и я её ненавижу.

Отец смотрит на меня долго, а потом, странным образом, улыбается.

— Да, — говорит он. — Да, это так.

— Почему ты улыбаешься? — требую я. — Я всё испортил. Она сказала мне, что любит меня, а я сказал, что любить меня — это ошибка, и ушёл. Я всё закончил.

— Это не значит, что ты не можешь начать заново, Себастиан. Всё не закончено, если ты не хочешь, чтобы оно было закончено. — Он поднимает бровь. — Так что... хочешь, чтобы всё закончилось?

— Нет. — Это слово вырывается мгновенно, без всяких раздумий, каждая клеточка моего тела принимает участие. — Нет, это последнее, чего я хочу.

Улыбка отца становится тёплой и ностальгической.

— Ах, сын. Ты всегда так сильно переживал. Но это не плохо — ты ведь знаешь это, да?

— Нет, — повторяю я, единственное слово, которое я способен сказать. — Нет, я не знаю.

— Больно, конечно, и никто не хочет боли. Но боль — это то, что показывает, что это важно. Это то, что говорит, что это имеет значение.

— Но я не хочу, чтобы это имело значение, — говорю я, звуча как ребёнок, когда истина обрушивается на меня, как атомная бомба, уничтожая всё внутри меня.

Я не хочу, чтобы это имело значение, но это так. Она имеет значение.

И больно любить её, но она важна.

Отец делает ещё шаг ко мне и кладёт руку мне на плечо.

— Ты не можешь бороться с любовью, Себастиан. Поверь мне, я пробовал. Но счастье, которое приходит, когда ты бросаешься в неё... — Его улыбка становится тёплой от воспоминаний. Хороших воспоминаний. — Это стоит любой цены.

Я хочу сказать себе, что мне не нужно, чтобы отец учил меня о любви, что мне не нужно его наставление, но я не отстраняюсь.

— Я боюсь, — говорю я с честностью, которую не ожидал от себя. — Я чертовски боюсь.

Отец сжимает моё плечо, и призрак мальчика, которым я когда-то был, чувствует себя немного лучше.

— Мы все боимся, сын, — говорит он. — Но помни, твоя история ещё не закончена. И единственный человек, который может написать твоё счастливое окончание — это ты.





Глава 29




Это последняя записка, которую я тебе отправляю, К. Скоро меня призовут, но я не хочу уходить. Я не хочу оставлять тебя с ним. Дай мне знак, кивок, взгляд, что угодно, чтобы я знал, что ты хочешь, чтобы я остался. Х



Кейт



Магазин кажется пустым на следующий день после фестиваля, хотя, если честно, мне нравится этот покой. У меня есть коробки, которые нужно распаковать, и новое окно, которое нужно спланировать; дел полно.

Я как раз выхожу с коробкой, когда замечаю книгу, лежащую на прилавке. Я кладу коробку и подхожу, поднимаю книгу.

Это «Я захватил замок» Доди Смит. Моя любимая книга в детстве.

Это не то издание, которое у нас есть в магазине, и мне интересно, откуда она взялась. Я беру книгу и листаю страницы, и тут из нее выпадает записка. Лист бумаги кружится в воздухе и падает на прилавок вверх ногами.

Внутри меня собирается странное, электрическое ощущение.

Я переворачиваю бумагу. На ней написано синими чернилами. Твердой, резкой рукой.

Тебе не нужно отвечать. Я ничего не жду. Я просто хотел сказать, что люблю тебя, и что уйти от тебя было самой большой ошибкой в моей жизни.

Подписи нет. Только буква Х.

Мое горло сжалось, я чувствую, как сдерживаю слезы, а синие чернила на бумаге начинают дрожать. О Боже. Это что, слезы? Я поклялась, что мужчина больше не заставит меня плакать, а вот я снова плачу.

Моя грудь болит, и долгие минуты я могу только смотреть на книгу на прилавке и на кусочек бумаги.

Он написал мне записку. Так же, как Себастиан писал Кейт много лет назад...

Часть меня не хочет отвечать. Он сказал, что все кончено, и если он теперь передумал, это его проблема. Мне следует поступить, как поступила первая Кейт, и оставить книгу себе, не возвращать записку...

Но может, это он сражается за меня? За нас? Может, это он поднимает свой меч? Если это так, то он действительно делает все правильно. Перо действительно сильнее меча.

Я не могу не взять свое.

Я позволила ему уйти два дня назад, но теперь я не уйду от него.

Я достаю лист бумаги, выбираю свой меч, красные чернила, конечно, и пишу ответ.

Как ты смеешь не ожидать от меня ничего? Ты должен ожидать чего-то. Ты должен ожидать всего. К

Я кладу записку обратно в книгу, и когда миссис Эббот приходит забрать заказ, я прошу ее передать ее в Блэквуд Букс через дорогу.

Она странно улыбается, но соглашается.

Пять минут спустя дверь в Портабл Мэджик с грохотом открывается, и Себастиан входит. Он одет в черное, а глаза у него светятся ярким синим.

В магазине есть покупатели, но он смотрит только на меня.

— Вон, — командует он, и я знаю, что он не говорит мне.

Покупатели убегают, и я не протестую. В этот момент есть только один человек, который стоит моего внимания, и он стоит в моем магазине, смотря на меня.

Он закрывает дверь, запирает ее. Потом идет к прилавку.

Я стою за ним, мое сердце выпрыгивает из груди.

— Как ты смеешь? — В моем голосе нет злости. — Это были мои клиенты.

— Мне все равно, — говорит он яростно. — Скажи мне, чего мне ожидать, Кэтрин.

Мне нравится, как он произносит мое имя. Мне нравится, как уверенно оно звучит у него на языке.

Я люблю его.

— Счастливый конец, Себастиан, — отвечаю я ему. — Это то, что ты должен ожидать. Это то, что ты заслуживаешь, и это то, что я заслуживаю тоже. Счастливый конец, которого не было у Себастиана и Кейт.

— А что если я скажу, что у них он был?

Я открываю рот. Закрываю.

— Но они...

— В вещах Роуз должна быть открытка, — говорит он. — Я покажу тебе позже. Но ты должна знать, что в конце концов они были вместе, и я думаю, что мы тоже должны быть вместе. Вместе.

Он идет ко мне, обходит прилавок и подходит ко мне, и я не могу дышать. Электричество, которое исходит от него, жесткое пламя его глаз, прижимает меня к месту, как бабочку на доске.

Я готовлюсь, жду, что он потянется ко мне, но он не двигается. Он остается на месте, оставляя пространство между нами.

— Я люблю тебя, Кейт, — говорит он. — Я любил тебя с того момента, как увидел тебя в первый раз.

— Но ты ушел, — не хочу спорить с ним, но не могу удержаться. — Ты сказал, что мы не можем быть вместе.

— Я знаю. Но я ошибался. И я был трусом. Ты сказала мне все те вещи, которые ты думала обо мне, и я... я не думал, что смогу быть кем-то из этого. Я не думал, что достоин тебя, и было проще уйти, чем попробовать.

Мое горло сжалось, я вынуждена сглотнуть. Трудно.

— Тебе не нужно пытаться, Себастиан. Ты уже этот человек. Ты был им все это время.

Он не двигается; его руки сжаты в кулаки.

— Я не чувствую себя им. Когда моя мать умерла, а мой отец пил, я закрылся. Я закрыл себя, потому что так было проще. И я так и не научился справляться со всеми этими... чертовыми эмоциями. — Его лицо напряжено, дыхание учащено. — Я все еще не знаю, как с этим справиться, и я... я чертовски напуган. Но... Кэтрин, моя прекрасная Кейт. Я не могу жить без тебя, и не хочу. И ты не можешь вернуться к ублюдку, и ты не можешь быть с Лизой... Ты не можешь меня покинуть. Я этого не позволю.

Он борется, этот человек, который хочет либо все, либо ничего, и, похоже, решил, что хочет все. И я вижу его страх. Если бы он хотел, чтобы было легко, он бы никогда не написал мне эту записку, никогда бы не перебежал через дорогу и не вломился в мой книжный магазин. Но вот он стоит передо мной, сражается за то, что он хочет.

Сражается за меня.

Я не могу больше выдерживать расстояние между нами. Оно кажется неправильным, а он прошел так далеко, что я – та, кто закрывает последний разрыв. Тот, кто преодолевает это последнее расстояние, которое в итоге оказывается вообще не расстоянием.

Это я, кто тянется, чтобы положить свою ладонь на его теплую щеку.

— Тогда я не уйду, — говорю я просто. — Я останусь здесь. С тобой.

Он тянется к моей руке и покрывает ее своей, прижимая мою ладонь к своей коже. В его ярких голубых глазах читается боль.

— Ты уверена? Я не легкий человек. На самом деле, я могу быть ужасным, спроси любого здесь.

— Я уже спросила большинство людей здесь, и они говорят, что ты порой отстраненный и сдержанный, но ты также хороший человек.

Мышца дергается на его челюсти. Он так напряжен.

— Черт... Я не знаю, что теперь сказать. Я никогда не был влюблен. Я даже не был в настоящих отношениях раньше.

Я улыбаюсь, и любовь наполняет мою грудь, надувая мое сердце, как воздушный шар, так что оно болезненно давит на ребра.

— Ну, я была, — говорю я. — И я могу тебе помочь с этим.

Потом я кладу руку на его грудь, встаю на носочки и целую его. И происходит магия. Та же магия, которая всегда происходила между нами.

— Прости, — шепчет он мне на губы. — Я не должен был уходить.

— А я не должна была тебя отпускать. Мне следовало бы догнать тебя, но ты не единственный, кто боялся.

Его руки опускаются на мои бедра, и прежде чем я успеваю возразить, я оказываюсь поднятой и усаженной на прилавок. Потом он отпускает меня и кладет руки по обе стороны от меня, смотрит сверху, и я обожаю эту близость. Я люблю его тепло и его запах.

— Чего ты боишься? — спрашивает он.

— Что я не достаточно хороша для тебя.

Он отодвигает прядь волос за мое ухо, его пальцы касаются моей кожи, и я вздрагиваю. В его глазах сейчас пламя, и я чувствую, как оно поглощает меня, но в лучшем смысле.

— Я знаю тебя, и думаю, что ты самая невероятная женщина. Ты умная, страстная, яростная и преданная. Ты все, что я даже не знал, что мне нужно.

Он берет мое лицо в свои руки, его губы покрывают мои, и он целует меня долго-долго. Потом, наконец, когда я дышу слишком быстро и тяжело, и думаю, когда же он отнесет меня наверх, и сможем ли мы вообще дойти до этого, он поднимает голову и говорит:

— Когда я впервые увидел тебя, я подумал, что ты как солнечный свет.

Мое сердце немного раздувается.

— Правда? А я думала, что ты самодовольный придурок.

Себастиан Блэквуд улыбается мне в ответ, тепло и с нежностью, и это лучшая улыбка, которую я когда-либо видела от кого-либо.

— Виновен. — шепчет он, как всегда, невыносимый.

Я улыбаюсь.

— Так это все? Это наше счастливое завершение?

— О нет, — говорит он, притягивая меня к себе. — Это не конец нашей истории, мисс Джонс. Не пока мы все еще пишем ее.

Мы все еще пишем ее.

И, спойлер, она все еще счастливая.

Пляж Пиха, Окленд, Новая Зеландия



1985

Себастиан



Я смотрю, как моя Кэтрин идет по песку ко мне, морской ветер развивает её волосы, превращая их в знамя. Она носит их длинными, и мне это нравится, хотя с тех пор, как годы изменили её, золото в её волосах исчезло.

Но я не замечаю этого. Я не вижу того, что время забрало у неё. Я вижу только то, что оно ей дало: улыбку, которая освещает весь мир. Морщинки вокруг её глаз и рта, которые рассказывают о боли и радости, утрате и счастье, о жизни, прожитой полноценно и с душой. Мудрость в её серых глазах, которая с того дня, как я впервые встретил её, была моим компасом. Тело, которое остаётся здоровым и сильным и несёт в себе душу человека, которого я люблю больше всех на свете.

Странное место для нас, двоих, здесь, на уединённом пляже с чёрным песком, в самом низу мира, так далеко от того, откуда мы пришли. Но это место идеально для нас. Мы создали здесь свою маленькую семью и обрели много друзей.

Но потери мы всё равно несём с собой, она и я.

Её дочь, Роуз. Её чайный домик. Мой сын, Чарли. Мой книжный магазин.

Мы не могли вернуться, и оба знали это. И мы выбрали не возвращаться.

Мы выбрали друг друга.

Наша история была завершена в Уичтри, и мы решили, что пришло время оставить её позади, чтобы дать место другой истории.

Мы получили всё, что хотели: годы любви, годы радости, годы счастья вместе. Я не знаю, сколько времени нам осталось, но в конце концов это не имеет значения.

Мы знаем, что мы имели и что имеем сейчас, и этого достаточно.

Кэтрин покрасила ногти на ногах в цвета радуги, и когда ветер развивает её волосы, она смеётся.

У нас есть наше счастливое завершение здесь, в этом моменте.

И в каждом следующем.



скачано с сайта knigomania.org





