Название: Книжный бойфренд — То, что ты создала


Автор: Дана Джей

Дизайн обложки и верстка: Дана Джей

Оформление обложки / цветной обрез: LAB Buchdesign ()

Внутренний дизайн обложки: Дана Джей

Изображение на внутренней стороне обложки:

Instagram: screaminsilents666, yourdarkestromance

Корректура / редактура: Лисси Хене ()

Иллюстрации: Дана Джей, Малия К.

E-mail: @

Сайт:

Персонажи и события в романе являются художественным вымыслом. Пожалуйста, обратите внимание на предупреждения о триггерах. Любые совпадения с реально существующими или ушедшими из жизни людьми случайны и непреднамеренны.

Произведение, включая его отдельные части, защищено авторским правом. Любое использование без разрешения автора запрещено. Это, в частности, касается электронного или иного копирования, перевода, распространения и публичного размещения.





ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О ТРИГГЕРАХ


Это не та история, где свет в финале изгоняет всю тьму. Здесь нет счастливого конца, способного исцелить раны, нет спасения, которое удержало бы вас, когда вы падаете. То, что вы найдете между этими страницами, — это боль, одержимость, насилие и трепет губительной тоски, который вас уничтожит.

Вы увидите, как любовь превращается в зависимость, как слова сковывают по рукам и ногам, до тех пор, пока вы уже не сможете понять, где заканчивается моя воля и начинается его притязание. Вы станете свидетелем воспоминаний, которые причиняют боль, кошмаров, преследующих меня даже днем, шрамов, которые не желают заживать.

На этих страницах есть кровь, смерть и унижение, крики, которым не суждено остаться услышанными. И все же вы пойдете со мной дальше, даже зная, что эта история написана не для того, чтобы утешить. Она разобьет ваше сердце так же, как разбила мое. Если вы продолжите чтение, то лишь потому, что не можете иначе. Потому что вы уже чувствуете, что выхода нет.

Подробный перечень триггерных тем:

● домашнее насилие;

● алкогольная зависимость, злоупотребление алкоголем;

● жестокое насилие;

● откровенное описание крови, трупов и расчленения;

● сексуальное насилие над ребенком, домогательства: воспоминания Розмари, намеки на действия нескольких мужчин;

● психологическая жестокость, преследование (сталкинг);

● мысли о самоубийстве;

● горе, депрессия;

● галлюцинации, признаки психоза;

● принуждение;

● одержимая слежка, тотальный контроль;

● употребление наркотиков, отравление;

● психологическое насилие, манипуляции: газлайтинг, эмоциональная эксплуатация, разрушение самооценки;

● смерть, убийство: жестокое лишение жизни, описание трупов;

● кровь, откровенная жестокость;

● депрессия.





ПРОЛОГ


Розмари

Мое дыхание становится поверхностным, когда я ставлю стакан. Пальцы едва заметно дрожат, но этого вполне достаточно, чтобы вода в стакане заходила ходуном. Это легкое жжение в горле, едва уловимое тянущее ощущение в груди… Черт возьми… нет.

Мой взгляд скользит к нему, а он просто сидит напротив, такой спокойный и невозмутимый, будто это обычный вечер, как те, что мы когда-то проводили вместе.

Как в те времена, когда все было в порядке. Но мы оба знаем, что в этом моменте нет ничего безобидного.

Ни он, ни ситуация, в которой мы оказались.

— Что ты сделал? — шепчу я так тихо, что это едва ли больше, чем мысль. Но он слышит. Его губы кривятся в той насмешливой полуулыбке, что одновременно притягивает и разрушает.

— Я же говорил, что ты никогда не сможешь меня оставить.

Мое сердце бешено колотится, но не от страха, а от ярости и отчаяния. От осознания, что уже слишком поздно.

— Почему? — мой голос то и дело срывается.

Он разглядывает меня с той холодной, спокойной нежностью, что с самой нашей первой встречи сводит меня с ума.

— Потому что ты сама меня об этом попросила. Помнишь? Ты хотела освободиться от моей любви.

Из меня вырывается горький смех. Он звучит так чуждо и надломленно, будто и не мой вовсе.

— Это не любовь.

Он наклоняется вперед, его пальцы едва касаются моей щеки.

— О, да. Это единственная любовь, которую я знаю.

Мои веки тяжелеют, тело обессилено. Я слишком слаба, чтобы вынести правду, лежащую между нами. Я хочу встать, пошевелиться, сделать хоть что-то, но не могу. Мир начинает расплываться и терять очертания.

Он поднимается, затем встает рядом. Я чувствую его тепло, дыхание на своей коже, когда он убирает прядь волос с моего лица.

— Ты будешь первой и последней, кого я когда-либо полюблю.

Мое сердце словно спотыкается, сбиваясь с ритма.

Я должна была его ненавидеть, должна была проклинать. Но остается лишь сожаление. А потом — ничего.





ГЛАВА 1


Детство Вэйла

По чердаку разносится стук, или, пожалуй, его стоило бы назвать трепетом. Кинопленка вращается, и проектор отбрасывает на стену танцующую сцену.

Что там показано?

Ребенок, родители… некое событие.

Сценарий, который, казалось бы, должен выглядеть обыденно и, в лучшем случае, намекать на счастливое детство. Но тогда это не было бы моим домом и не было бы моей жизнью.

На заднем плане звучит классическая музыка. Из пыльного пространства доносятся грохочущие мелодии 60-х. Если посмотреть на окна, можно разглядеть отражение света. Запах сырости здесь так же ощутим, как в подвале, разве что воздух наверху суше.

— Ты можешь сказать своему ребенку, чтобы он наконец сел на место?! — слышу я, как этот подонок, мой отец, кричит с экрана на мою мать. Как и всегда, она опускает взгляд. Это была своего рода молчаливая договоренность: если она не хочет получить пощечину, лучше сделать то, что он велит. Каким же он был ничтожеством.

Затем я вижу себя на экране. Как я прогуливаюсь, целеустремленно направляясь к соседке. Она была единственным человеком, кто в те времена проявлял ко мне хоть толику принятия.

Следующая сцена разворачивается всего через несколько минут. Это уличный праздник. Мои родители ни за что не согласились бы туда пойти. Да и мне, по сути, не полагалось присутствовать.

Но мы, дети из школы, готовили небольшое представление, и они были более или менее вынуждены там появиться.

Прежде всего я тайком внес своих родителей в список тех, кому предстояло снимать праздник на камеру. Им я, конечно, сказал, что это решение школы. В детстве мне порой отчаянно хотелось, чтобы они хоть раз увидели мой выход на сцену.

Но затея обернулась против меня. Когда я встал рядом с одноклассниками, готовясь начать выступление, родители отвернулись. Камера стояла на штативе и бесстрастно фиксировала происходящее, а их самих нигде не было. На пленке отчетливо видно, как я ищу их взглядом, как мои глаза скользят по толпе, а надежда медленно угасает…

Они ушли.

Я вижу разочарование на лице маленького мальчика.

С моих губ срывается горький смешок. Сколько же невезения должно выпасть на долю ребенка, чтобы он оказался в такой паршивой семье? Мне уже было пятнадцать, и я был сыт по горло этой адской обстановкой.

Погруженный в мысли, я выключаю аппарат и слышу приглушенное бормотание снизу. Сегодня Хэллоуин, улицы полны людей, семей, которые гуляют с детьми. Но только не моя.

Я медленно спускаюсь по старым деревянным ступеням с чердака на кухню. Там мой отец стоит над матерью. В его левой руке бутылка виски, правая сжата в кулак. Картина не новая. Она настолько въелась в мое сознание, что я порой задаюсь вопросом: бывает ли так в других семьях?

— Пожалуйста, не надо, — жалобно шепчет мать, вновь моля о пощаде, которой это чудовище просто не знает. А потом она вымещает злость на мне, ведь я меньше, уязвимее, и на меня можно обрушиться так же, как на нее.

Но не сегодня.

— Убирайся в подвал, ублюдок, — рычит он, даже не глядя в мою сторону.

— Я даже не достоин твоего взгляда, ничтожная ты тварь? — бросаю я с вызовом. Откуда взялась эта смелость? Наверное, от ярости, копившейся во мне годами.

Оба резко оборачиваются. Глаза матери расширяются от ужаса.

— Что ты сказал? — отец отпускает ее и медленно поворачивается ко мне.

— Ты прекрасно слышал, пьяная скотина, — выкрикиваю я во весь голос. Слишком долго я держал все в себе.

Этот клоун горько смеется, делает глоток из бутылки, и тут же его кулак летит вперед. Прямо в лицо моей матери. Все как всегда. Она падает на пол, из ее груди вырывается пронзительный крик. Голос звучит надломленно, прерывисто, но меня это больше не трогает. Я знаю, что рано или поздно мне все равно придется расплачиваться за последствия.

Кровь тут же выступает из ее носа, верхняя губа постепенно распухает.

Мне до крайности надоело это зрелище. Пятнадцать лет в этой семье — пятнадцать лет непрерывной борьбы. Каждый день я пытаюсь исцелить свои раны. Но разве способна затянуться рана, если нож постоянно вонзается в нее все глубже и глубже?

Когда он делает первый шаг в мою сторону, я осознаю, что это закончится либо его, либо моей кончиной. Но я не намерен умирать. Неторопливым, почти размеренным движением опускаю руку в правый карман, извлекаю складной нож и раскрываю его.

Громкий хохот ударяет по ушам. На его лице читается откровенное веселье. Он указывает на нож пальцем:

— И что ты собираешься делать, мальчишка? Ты же сам поранишься. Не играй с тем, что тебе не подвластно, — издевательски смеется он.

Словно подтверждая его слова, он швыряет в меня бутылку. Она пролетает в считаных сантиметрах и разбивается о стену позади. Осколки разлетаются по воздуху, а один царапает меня чуть выше брови, оставляя небольшую рану. Кровь вскипает, ярость полностью одерживает верх.

Я даже не ощущаю, как по лицу медленно стекает тонкая струйка крови. В этот момент адреналин заглушает боль. В голове лишь одна мысль — выжить.

С почти звериным ревом он бросается на меня:

— Отдай мне этот проклятый нож!

Его кулак устремляется ко мне, и я инстинктивно вскидываю руку, крепко сжимая нож.

Я целюсь и попадаю.

Щурясь, я жду удара, но вместо этого слышу душераздирающий крик. Когда я открываю глаза, вижу, что лезвие застряло в его руке.

— Ты мерзкий, грязный ублюдок! — хрипит он и пытается схватить нож за рукоять, но я быстрее. Резким движением вырываю лезвие из его руки и наношу новый удар. На этот раз — в горло. И не останавливаюсь на одном. Выдергиваю клинок, бью снова, затем третий, а после и четвертый раз.

Он инстинктивно хватается за шею, широко раскрытые глаза не отрываются от моих. Хрипя, опускается на колени, пальцы отчаянно впиваются в зияющую рану, словно он еще может остановить неизбежное.

— Ты никогда больше не будешь меня терроризировать, — шиплю я.

Мне следовало бы испугаться, быть потрясенным тем, что я натворил. Но нет. Я чувствую… освобождение. И прежде чем он окончательно рухнет на пол, я вонзаю нож в последний раз — прямо в глаз. Чтобы наверняка. Чтобы это ничтожество никогда больше не увидело дневного света.

Он умрет во тьме, точно так же, как я, когда они запирали меня ребенком в подвале. И тогда я ощущаю это. Свободу.

Я сделал это не только для себя, но и для того, казалось бы, погибшего ребенка внутри меня. Для каждого ребенка, вынужденного страдать от рук собственных родителей.

Медленно наполняю легкие воздухом, смакуя этот чуждый момент. Ощущение настолько всепоглощающее, настолько завораживающе прекрасное, что уносит меня прочь. Черт, как же это здорово. Из меня вырывается невероятно искренний смех. Не помню, когда я в последний раз смеялся по-настоящему.

Но миг рассыпается быстрее, чем успевает расцвести. За спиной тишину разрывает сдавленный крик. Я даже не слышал ее. Был слишком погружен в кровавый дурман, чтобы заметить. Мать истерично рыдает, искаженная болью и ужасом.

— Ты плачешь по нему? По этому ничтожеству? Он превратил твою жизнь в ад!

Но она смотрит на меня не как на освободителя. Она глядит так, словно именно я должен быть уничтожен.

— Ты… ты — чудовище! — вопит она, ее голос срывается.

И моя улыбка мгновенно тает.

Вот это номер. А я-то, идиот, всерьез думал, что оказываю этой никчемной дряни услугу. За окном слышится детский смех, семьи прогуливаются по улицам, голоса и шаги разносятся в воздухе. Хэллоуин. Все в костюмах, собирают сладости, а мне приходится разбираться с этим гребаным семейным кошмаром.

Мать отшатывается, нащупывая настенный телефон дрожащими пальцами. Она и правда считает, что должна сдать собственного сына. О чем она вообще думает?

— Тебе не стоит этого делать, — спокойно предупреждаю я, открывая ящик со столовыми приборами. Мать никогда не знала, что такое порядок. Все валялось где попало, как в углах, так и в ящиках. Даже крошки хлеба вылетают мне навстречу, пока я ищу что-нибудь подходящее. Затем я открываю кухонный шкаф, среди тарелок и кастрюль находя кое-что куда интереснее.

— Положи телефон, — тихо, почти ласково, говорю я, снова поворачиваясь к ней.

Она рыдает, взгляд блуждает по кровавой сцене. Потом она опускается на колени, прямо рядом с безжизненным комком, который когда-то был ее мужем.

— Что ты наделал? — плачет она, слезы катятся по лицу. Я задерживаю на ней взгляд, замечая, как подступает ком к горлу, как дрожат ее плечи. Она такая слабая, такая до боли жалкая… Мне почти стыдно осознавать, что я ее сын.

— Ты сплошное разочарование, мама, — холодно говорю я, резким ударом ноги отбрасывая телефон через всю комнату. Он с грохотом скользит по полу. Второй удар попадает ей прямо в лицо, и она с криком падает назад.

Я смотрю, как мать ползет по полу, ее тело содрогается. Рука испачкана кровью отца; она тянется к телефонному шнуру, хрипит, рыдает и вновь пытается набрать номер.

Как же это жалко.

Я медленно приближаюсь. Каждый шаг оставляет на плитке кровавый след.

— Что ты наделал? Что на тебя нашло? — шепчет она; в широко распахнутых глазах плещется чистый ужас.

А я… я улыбаюсь.

— То, что должен был сделать еще годы назад.

Не дав ей осознать, что происходит, я хватаю ее за волосы и резко дергаю вверх. Из ее груди вырывается громкий, надломленный крик; ногти царапают мою кожу, но я почти не чувствую боли. Это ничто по сравнению с тем, что она причиняла мне все эти годы. Я резко швыряю ее на кухонный стол, поверхность стонет от удара. Без малейших колебаний хватаю со столешницы пищевую пленку и стремительно обматываю ею лицо своей матери.

Один раз. Два. Три. Ее крики тонут в пластике, руки беспорядочно бьют по воздуху. Паника, вспыхивающая в глазах, почти гипнотизирует. Поразительно, насколько хрупким становится человек, осознав, что проигрывает битву.

— Что такое, мама? Тебе уже трудно дышать? — смеюсь я, еще сильнее прижимая ее к столу. Она извивается, тело содрогается в неконтролируемых судорогах. Прекрасное зрелище, но пока недостаточно. Мой нож, который всегда под рукой, когда он нужен, удобно ложится в ладонь.

— Ты так любила твердить, что я являюсь проблемой, мама. Но я знаю, что проблема никогда не была во мне.

Подняв руку с ножом, я наношу не меньше сорока двух ударов по лицу матери.

Почему я так точно знаю число?

Потому что считал, сколько раз только за этот месяц она говорила мне, как сильно сожалеет о моем рождении.

— Но знаешь что, мама? Я об этом не жалею. Потому что теперь я — то, чем ты никогда не станешь, даже после своей смерти. Я. Свободен.

В доме царит тишина. Наконец-то нет криков. Нет оскорблений и ранящих слов. Нет ударов и страха. Кровь сочится из ее израненного лица, стекая на пол. Я отступаю, разглядывая созданный мною хаос.

Это… так прекрасно.

Внезапно мой момент прерывает звон. Затем настойчивый, повторяющийся стук. Нахмурившись, я смотрю на входную дверь.

Снаружи раздаются детские голоса, восторженно выкрикивающие:

— Кошелек или жизнь!

Я глубоко вдыхаю, небрежно откидываю с лица окровавленную прядь и иду через прихожую. Рядом с дверью стоит небольшая миска с конфетами, видимо, мать приготовила ее заранее. Как трогательно. Наверное, хотела показать, какой милой иногда может быть эта сука.

Резким движением я открываю дверь. Группа детей смотрит на меня снизу вверх. Яркие костюмы, взволнованные лица. Они смеются, изумляются и понятия не имеют, какой ужас только что развернулся за этой закрытой дверью.

— Ух ты! Кровь выглядит совсем как настоящая! — восхищенно присвистывает мальчик в светящейся неоновой маске. — Круто смотрится!

Я ухмыляюсь, наклоняю голову набок, и прежде чем он успевает что-либо понять, хватаю его маску и сдергиваю с лица. В тусклом свете фонарей разглядываю ее.

— Теперь она моя, — спокойно говорю я и надеваю маску. Она ложится на лицо, словно вторая кожа. Мальчик сначала замирает, потом нервно, неуверенно смеется, а его друзья хихикают. Они думают, это часть представления. Что-то забавное. Не момент, который может травмировать и оставить след на всю жизнь.

Я слегка наклоняюсь вперед, беру миску с конфетами и бросаю каждому по маленькой горстке угощений: леденец, шоколадный батончик и мини-пакетик мармеладных мишек.

— Счастливого Хэллоуина, — бормочу я и закрываю за собой дверь. Голоса детей затихают, их смех все еще разносится по улице, пока не растворяется в ночи.

Кухня напоминает поле боя: кровь тянется длинными полосами по полу, стекает с края стола. Стены испещрены следами жизни, что некогда пульсировала в моих родителях. Осколки стекла поблескивают в свете, перемешанные с кусочками мяса и кожи. Идеальный хаос. Чистое, искусное разрушение.

И все же… я не могу не находить это прекрасным. Мой взгляд падает на старое радио у холодильника. В нем застряла кассета, которую родители всегда слушали. Подойдя ближе, я протягиваю окровавленную руку и нажимаю кнопку «воспроизвести».

Тихое щелканье.

Короткое шипение.

Затем лента начинает вращаться.

И вот звучит первая песня — одна из моих любимых. Я медленно покачиваю головой в ритме музыки, на губах под маской расцветает слабая улыбка. Достаю из ящика черный мешок и расправляю его. Прибор, который я недавно заметил в кухонном шкафу, лежит на том же месте. Беру его в руки, мельком разглядываю и втыкаю шнур в розетку. Раздается негромкое жужжание.

Не знаю точно, как эта штука называется. Мать пользовалась ей, когда готовила жаркое. Электрический нож? Мясорезка? Неважно.

Сегодня у нее более достойное применение. Я медленно поднимаю прибор, ощущая легкую вибрацию лезвия, и приступаю. Аппарат воет все пронзительнее и надрывнее, пока я невозмутимо разделываю родителей на удобные фрагменты.

«I Remember You» гремит из радио, мягкий голос Слима Уитмана наполняет пропитанную кровью кухню, а я продолжаю работу. По кусочку укладываю останки в черный мусорный мешок. Двое, кто породили меня, вылепили и в конце концов сломали. Их части исчезают во мраке пластика. Скоро я отнесу их в подвал, где их ждет синий контейнер. Время от времени я подхватываю мелодию, негромко пропевая слова песни.

Классика …

Чертовски хорошая классика.





ГЛАВА 2


Розмари

Я плакала… Черт возьми. Месяцами, неделями и днями напролет. Слезы, которых не счесть и которые я не могла остановить. С того самого момента, как все между нами вышло из-под контроля. С тех пор они не оставляют меня, ни днем, ни ночью. И я скучаю по нему. Сильнее, чем когда-либо могла себе представить.

Год прошел с тех пор, как я видела Вэйла в последний раз.

Год, который изменил меня.

Я не опубликовала ни одной книги, но писала почти каждый день. Пыталась раствориться в собственных словах, сбежать от реальности. Моя аудитория чувствует, что что-то не так. Они ждут ответов. Но я не знаю, смогу ли когда-нибудь решиться дать их. Что я могу им сказать?

Да, у меня был преследователь, в которого я влюбилась. Психопат, который убил ради меня, а я стояла и просто смотрела.

Как я могу это объяснить?

Как оправдать?

Как донести до тех, кто восхищается мной, почему я — та, кто так страстно отстаивает идеи феминизма, — позволила такому мужчине, тому, кто должен был сидеть за решеткой, оставаться рядом со мной?

С того самого дня я каждый раз замираю, глядя на свой телефон. Там хранится одна статья. Заголовки о теле в гостиничном номере. Слова, навсегда въевшиеся в мою память.

И каждый раз, черт возьми, они вызывают слезы. Сожалею ли я, что пожелала ему смерти?

Черт… всем сердцем — да.

Но сожаление ничего не меняет. Оно не повернет время вспять, не подарит ни единого вдоха, ни единой жизни. Оно не снимает тяжести, давящей на грудь, и не заглушает шепота в голове, который каждую ночь будит меня и спрашивает:— Почему, Розмари?

Я спрашиваю себя, пройдет ли это когда-нибудь. Это чувство, будто с каждым воспоминанием я погружаюсь все глубже в бездну, из которой нет выхода. Спрашиваю себя, смогу ли я вновь стать собой. Или же та женщина, которой я была когда-то, умерла вместе с ним.

Я откидываю голову, взгляд скользит в сторону. Там лежит мой дневник, молчаливый, незаметный, но безжалостно правдивый, как сама жизнь. В нем заключено больше от меня, чем я когда-либо кому-то рассказывала.

В тот раз, когда Вэйл пришел ко мне, дневник лежал в моем шкафу. Наверное, это объясняет, как он попал к нему в руки. Но Вэйл никогда не говорил со мной об этом. Вместо этого он сделал то, что делал всегда: решил все по-своему. И именно это привело нас сюда.

Он — мертв. И я осталась без него.

С тоской беру дневник в руки, ощущая его вес. Пальцы нежно проводят по краям. Когда Вэйл швырнул его через комнату, он уцелел. Всего пара загибов, но ни одной вырванной страницы. А слова… слова, причинившие мне столько боли, тоже остались нетронутыми. С сердцебиением, отдающимся в ушах, открываю его.

Я перечитывала эти страницы бесчисленное количество раз. И все же делаю это снова. Не для того, чтобы причинить себе боль, а чтобы увидеть, насколько я стала сильной сегодня, несмотря ни на что.

Я до сих пор отчетливо помню тот день, когда мой мир помрачнел. Мама, будучи одинокой женщиной, часто нуждалась в помощи со мной и Милой. Поскольку она и папа были в разводе, мы с сестрой обычно проводили каникулы раздельно.

Мы метались между двумя мирами нашей семьи. И папа, и бабушка с дедушкой по материнской линии хотели забрать нас на каникулы к себе. Но папа должен был работать и не мог взять обеих. А его подруга… она всегда хотела только Милу.

Мила была старшей и более общительной. С ней можно было ходить в парки развлечений, на озеро или просто по магазинам. Все то, для чего я, видимо, не годилась. Я была тихим ребенком, предпочитавшим погружаться в мир грез.

Со своим плюшевым мишкой, куклами и собственными историями. Мама всегда говорила, что я интроверт до мозга костей. Это не плохо, а всего лишь непросто. Особенно для тех, кто таким не был. Поэтому меня чаще забирали бабушка с дедушкой, и я обожала время, проведенное с ними.

Я поглощала книги, рисовала маленькие картинки на пустых страницах и уносилась мечтами в чужие миры. Однажды мама подарила мне дневник — место, где я могла запечатлеть свои мысли, свои маленькие и большие чувства. И я это делала.

Я описывала окрестности, щебетание птиц, нежное журчание ручья неподалеку от дома моих бабушки и дедушки, словно могла сохранить словами все, что было для меня важно.

Поначалу все казалось правильным. Безопасным. Но однажды что-то начало меняться. Сначала лишь тень в дверном проеме, шепот, когда гас свет. Тихое, тяжелое дыхание, будившее меня по ночам. Потом — его рука на моем одеяле, его слова о том, что я должна молчать. Что не должна его выдавать.

Я никому об этом не рассказала. Ни маме. Ни Миле. Никому. Вместо этого я изложила все в дневнике, спрятав за историями, которые никто не должен был прочитать.

Я думала, это прекратится. Думала, мне просто нужно быть храброй.

Но настал день, когда он пришел не один.

Друзья моего деда, которых я знала в лицо.

Мужчины с низкими голосами и запахом перегара.

Они смеялись, перешептывались. Двери закрылись, и «мужской туалет» оказался отрезан от остального мира. Я осталась в одиночестве, наедине со своим страхом и стыдом, природу которого тогда еще не могла осознать.

Со вздохом закрываю дневник. Знаю, что мне не стоит копаться в прошлом, а эту книгу давно пора отправить туда, где ей самое место — в огонь. Но правда заключается в том, что это моя история. Часть моей жизни, независимо от того, хочу я ее стереть или нет.

Уже тот факт, что в детстве я стыдилась того, что со мной сделали, должен дать мне силы признать: да, меня подвергали насилию.

Да, это был мой собственный дед.

И нет, мне никогда не следует этого стыдиться. Потому что ответственность за то, что он сделал с детской душой, несет только он. Вернее,нес. Вэйл уничтожил его, и за это я всегда буду ему благодарна.

Я откидываю голову назад, смыкаю веки и на мгновение словно останавливаю время.





ГЛАВА 3


Розмари

Мир снаружи безмолвен. Даже для меня слишком тих. И хоть я ценю эту тишину, она больше похожа на затишье перед бурей, как принято говорить. Ни звука. Ни птиц. Ни ветра. Ни жизни.

Ничего.

Это лишь подтверждает, что сегодня нет ни малейшей причины вставать с постели. И все же я не сплю уже несколько часов. Упираюсь взглядом в потолок, пока глаза не начинает жечь, а грудь не сдавливает от того, что я изо всех сил стараюсь заглушить внутри. Бросаю взгляд на часы: шесть утра. Ладно, пожалуй, кофе может стать достаточным поводом покинуть кровать.

С глубоким вздохом, не обуваясь, плетусь на кухню. Солнечные лучи с трудом пробиваются сквозь листву и падают в мое окно. Я распахиваю створку, впуская в комнату свежий воздух. По телу пробегает легкий озноб — ночью прошел дождь, и теперь зелень за окном заиграла еще более яркими, сочными оттенками.

Я нащупываю кнопку кофеварки, и горячая струя медленно наполняет чашку. Сию же секунду комнату окутывает густой аромат орехового кофе.

М-м-м… что может быть лучше для начала дня? Осторожно прислоняюсь к кухонной стойке с теплой чашкой в руках и легонько дую на поверхность, прежде чем сделать первый глоток.Как вкусно.

И тут я слышу, как перед моим домом хлопает дверца автомобиля. Вероятно, просто сосед, но… в такой час это довольно необычно, даже в нашем оживленном городе. Любопытство берет верх. Я бесшумно подхожу к входной двери и заглядываю в глазок.

Глаза расширяются, когда я вижу такси и человека, который расплачивается с водителем.

— О Боже, — вырывается у меня, и я с безудержной эйфорией распахиваю дверь. — Что… что ты здесь делаешь? — кричу я, переполненная радостью, и спускаюсь по ледяным, все еще влажным ступеням. Но я совершенно не замечаю холода, ведь сейчас для меня существует только моя сестра, которую я давненько не видела.

— Сюрприз, сестренка, — с улыбкой говорит она, затем бросает сумку и обнимает меня так крепко, что чашка выпадает на мокрую траву. К счастью, она остается целой.

— Какой чудесный сюрприз! Почему ты не предупредила, что приедешь? — Я не разжимаю объятий.

— Потому что сюрпризы именно тем и хороши — они должны удивлять, — усмехается она и наконец отпускает меня, отступая на шаг и внимательно разглядывая. Но в ее глазах я вижу волнение. Тревогу из-за всего, что случилось за этот год.

Я рассказала Миле о Вэйле, не сразу, когда только познакомилась с ним и все закрутилось, а позже. Прежде всего потому, что он позаботился о том, чтобы правда о моем дедушке дошла до семьи. Она распространилась подобно пожару. Бабушка была в шоке и отказывалась верить, пока в конце концов не сдалась и призналась, что подозревала об этом. Мама поначалу тоже считала, что это глупая шутка.

Но услышав мое признание, она мне поверила. Бабушку обвинили в соучастии. Весь наш дом обыскали. Меня ни в чем не подозревали, но все же хотели убедиться, что не осталось никаких следов, поскольку все происходило в нашем саду. Слава Богу, Вэйл сумел уничтожить даже самую мелкую улику — каждую капельку крови в доме, особенно в спальне. Я тоже утверждала, что в то время, когда он исчез, меня не было дома.

Этот дом я продала через несколько недель после того, как все вышло из-под контроля. Сердце разрывалось от мысли, что приходится навсегда покинуть свое убежище, но это было единственным и верным решением. Я не могла вернуться туда, где моя жизнь так безвозвратно потеряла равновесие. Вскоре я узнала, что мужчины, которые тоже издевались над мной, были арестованы. К сожалению, один из них уже умер, а другой скончался незадолго до окончательного приговора. Двое остались в тюрьме.

— Пойдем в дом, холодно, — улыбаясь, я поднимаю чашку с травы. С усмешкой на губах она следует за мной, волоча чемодан.

— Ого, шикарно, мисс Гарн! У тебя теперь новая мебель, — она восхищенно оглядывает мое небольшое царство, ее глаза загораются. — Ну кто после этого скажет, что писатели не зарабатывают? — она подмигивает, и от этих слов мне снова хочется крепко ее обнять.

— Иногда просто необходимо сменить обстановку, — мягко улыбаюсь я.

Я продала хижину, но этот дом сохранила. Он находится достаточно близко, чтобы оставаться для меня родным, и в то же время достаточно далеко, чтобы держать воспоминания на безопасной дистанции.

— Сколько же времени прошло, — шепчу я, прижимаясь к ней.

Мила все знает. О том, что Вэйл убил моего деда. Что он преследовал меня. Что я, по сути, попросила его… лишить себя жизни. Но Мила никогда меня не осуждала. Единственное, на что она до сих пор сердится, — что я никогда не рассказывала ей о своем детстве.

—Если бы я знала, сама бы прикончила этого мерзавца, — сказала она тогда. А насчет Вэйла, что он всегда казался ей жутковатым. Теперь-то понятно, что не зря. Еще она говорила, что хотела бы лично поблагодарить его за то, что он отомстил за мое детское «я».

— У тебя найдется что-нибудь попить? — она устало опускается на мой диван.

— Конечно, сейчас принесу. Слушай… ты ведь была в Италии? — спрашиваю я, направляясь на кухню.

Легонько толкаю дверь, оставляю ее открытой, чтобы продолжать разговор.

— Да, и представляешь, почему я такая вымотанная? Провела почти десять часов в самолете только чтобы увидеть тебя. Ну, что скажешь? — слышу ее смех из гостиной, пока достаю из холодильника бутылку холодной воды.

— Я чувствую себя по-настоящему особенной, — признаюсь я, возвращаясь к ней.

— Не пойми меня неправильно, я безумно рада, что ты здесь. Но есть какая-то особая причина? Я имею в виду… что-то случилось? — Я устраиваюсь в большом кресле напротив нее.

Она быстро открывает бутылку и выпивает почти половину.

Затем переводит дух и, едва не захлебнувшись,

смотрит на меня слегка затуманенным взглядом.

— Потише, у меня еще много воды, никто ее у тебя не отнимет, — смеюсь я.

Она тоже улыбается, закрывает бутылку и ставит на стол.

— Никакой особой причины нет. Я просто беспокоилась за тебя, — объясняет она, откидывая голову и не сводя с меня глаз.

— Не стоит, у меня все хорошо, — уверяю я, но мой разум и сердце твердят совсем другое.

Она поворачивается ко мне и садится, скрестив ноги.

— Помнишь, как мы были детьми?

Я лишь приподнимаю бровь.

— Что именно?

Она тихонько смеется.

— Случай, когда ты пыталась меня обмануть, потому что сломала мой любимый карандаш.

Я криво усмехаюсь.

— Это была случайность.

— Конечно. — Она закатывает глаза. — Но знаешь, как я поняла, что ты врешь?

Я пожимаю плечами.

— Угадала?

— Нет, — торжествующе произносит она и указывает на меня. — Когда ты врешь, ты слегка сжимаешь губы. Совсем чуть-чуть. Но я сразу это замечала. Даже тогда.

Я смеюсь, но внутри что-то сжимается.

— И знаешь, что самое интересное? — продолжает она с лукавой ухмылкой. — Ты делаешь это до сих пор.

Я смотрю на нее с легкой грустью. Она права.

Да, я вру.

Потому что я далеко не в порядке. Я застряла в лабиринте чувств, из которого не могу выбраться. Этот водоворот тащит меня за собой, швыряя от одной эмоции к другой: от ярости к отчаянию, от безнадежности — к глубокой скорби. И каждый раз, когда мне кажется, будто я оставила это позади, когда я думаю, что наконец могу перестать ломаться под грузом прошлого, достаточно малейшей искры, чтобы вновь разворошить все внутри. Порой это просто перо, упавшее к моим ногам. Порой — белая роза, случайно замеченная на прогулке, на фотографии или в чужом саду. И вдруг все возвращается.

— Это просто… — начинаю я, но не решаюсь произнести слова вслух. Ведь по идее я должна его ненавидеть и радоваться, что его больше нет. Но я не рада. Я скучаю по нему…

— Просто что? — она склоняет голову набок. Возможно, пытается поймать мой взгляд или прочесть что-то в моих глазах.

— Просто мне его не хватает, Мила. Я знаю, это абсурд… но он любил меня так, как я не могу понять. Он поддерживал меня, когда я падала, целовал мои раны и залечивал их.

— Но и вновь их открывал, — тут же перебивает она.

На мгновение я замолкаю.

Все, что я могла бы произнести, останется для нее непонятым. Да и для любого другого тоже. Мысль о мужчине, сломавшем меня, не покидает сознания. Кто способен это постичь?

— Да, он это делал. Но это не меняет того, что говорит мое сердце. А оно шепчет его имя каждую ночь.

На глаза наворачиваются слезы, пока я наконец выдавливаю из себя невысказанное. Мила смотрит на меня с беспокойством. Она видит мои страдания, но ей не дано их понять. Когда по моей щеке скользит одинокая слезинка, она нежно проводит по ней пальцем.

Она может осушить мои слезы, однако сердце продолжает плакать.

— Знаешь что? — вдруг спрашивает она, воодушевленно выпрямляясь.

О нет, я знаю свою сестру. Она что-то задумала, чтобы меня отвлечь. К тому же она — вечный странник, и долго сидеть на месте ей абсолютно несвойственно.

— Я здесь, чтобы позаботиться о тебе и помочь отвлечься. Не думаешь, что уже достаточно настрадалась? Хватит. Вставай. Мы идем гулять, — усмехается она и вскакивает на ноги.

Я устало смотрю на нее и протираю глаза. Она права. Пора возвращаться к жизни.

— Это отличная идея, но сначала ты должна выспаться. У тебя позади долгий перелет. Отдохни как следует, а потом мы что-нибудь придумаем. Компромисс?

Она прищуривается, словно не верит мне до конца, но я никогда не нарушаю своих обещаний.

— Ладно, ты победила. Но как только я восстановлюсь, мы отправимся праздновать. Кстати, на выходных ведь Хэллоуин! — Вдруг вскрикивает она от восторга. — Да! Вот оно! Хэллоуин! Мы пойдем на хэллоуинскую вечеринку. Переоденемся, и никто тебя не узнает. Ты сможешь хоть на один вечер стать кем-то другим.

Она уже все спланировала, так что спорить с ней бесполезно. И в каком-то смысле она действительно права. Провести вечер не в роли Розмари Гарн звучит по-настоящему заманчиво.

— Согласна, — говорю я с улыбкой.

— Получилось даже легче, чем я думала, — зевает она.

— Ну все, иди спать. Продолжим разговор, когда ты отдохнешь, — усмехаясь, смотрю ей вслед, пока она не скрывается в гостевой комнате.

Хочу ли я этого?

Отнюдь.

Но мое слово — закон. И мне хотелось бы снова вернуться к жизни, пусть даже всего лишь на одну ночь.





ГЛАВА 4


Розмари

Тяжелое дыхание рвано вырывается из моих легких. Черт возьми, этот свежий воздух только провоцирует кашель. Снова и снова я задаюсь вопросом: зачем я вообще это делаю? Ну в самом деле, зачем люди бегают?

На какое-то время голова действительно проясняется, но потом — крепатура, липкий пот и полное отсутствие дыхания. К счастью, сегодня я выбрала короткий маршрут. Солнце уже нещадно палит в столь ранний час.

Мила, скорее всего, еще спит. Вчера вечером она уснула довольно рано, и сегодня утром я дала ей возможность выспаться. Солнечные лучи проникают под кожу, пытаясь согреть мою израненную душу. Но сегодня у них ничего не выйдет… Потому что я сноваего видела.

Вэйл.

Он явился ко мне во сне. Ласкал, целовал, а затем вновь попытался убить, как и всегда, когда приходит в мои сновидения. Как поступил в тот раз, когда из-за меня погубил других, а потом окутал меня своей любовью, будто цепями. Я быстро прогоняю эти воспоминания и замираю у двери своего дома.

По лбу струятся капли пота, пока я извлекаю ключ из поясной сумки и отпираю дверь. Переступив порог, я сразу ощущаю освежающую прохладу кондиционера.

— Слава Богу, эта штука уже была установлена, — бормочу себе под нос, направляясь прямиком в ванную. Однако мне не удается дойти. Внезапно что-то ощущается по-другому — непривычным, но в то же время знакомым.

В нос тут же бьет древесный аромат, тот самый, что когда-то ассоциировался у меня с домом. Он навсегда остался в памяти: настолько уникальный, что я узнала бы его даже в шумной толпе. Теплый, до боли родной — и в то же время немыслимый. Наверное, это просто жестокая игра моего сознания. Я стараюсь дышать размеренно и не спеша оборачиваюсь.

Каждый шаг в сторону гостиной дается с трудом, словно пол под ногами превратился в мягкий песок. И вдруг я замираю. Это не сознательное решение, тело просто перестает подчиняться. Картина перед глазами рушит все границы разума и реальности.

— Нет… этого не может быть, — шепчу я едва слышно. Чувствую, как мой голос рассыпается в тишине. Сердце бешено колотится, колени подкашиваются, пальцы дрожат, будто забыли, что такое тепло.

Он сидит на моем диване, так, словно никогда и не был нигде в другом месте. Лучи послеполуденного солнца просачиваются сквозь занавеску и ложатся на его волосы, как расплавленное золото, будто бы приветствуя его возвращение. Словно уговаривая остаться. Словно он и не покидал этого места.

У меня замирает дыхание. Ни единого слова не срывается с моих губ, ни один мускул не решается дрогнуть.

Каждый вдох превращается в риск: стоит мне пошевелиться, и он может исчезнуть.

— Ты опоздала, — наконец произносит он.

— Вэйл… — едва слышно срывается с моих губ. Лишь шепот, а его имя — нерушимая мною клятва. Пальцы машинально нащупывают стену за спиной и впиваются в холодную штукатурку, тело отчаянно пытается найти точку опоры. Сердце бьется так оглушительно, что, кажется, заполняет собой все пространство. — Как ты сюда попал? — спрашиваю я наконец. Голос звучит чуждо, будто годами не издавал ни звука.

Он смотрит на меня. Во взгляде читается: я потеряла рассудок. И, честно говоря, я и сама в это верю.

— Ты меня впустила.

Его слова доходят до меня, и я пытаюсь отыскать в памяти тот момент, когда это произошло. Действительно ли я это сделала? Не знаю. Воспоминание ускользает и растворяется в тумане, оставляя лишь пустоту. Все вокруг похоже на затянувшийся сон. Но он сидит здесь, слишком отчетливо, чтобы быть галлюцинацией.

— Ты мертв, — выдыхаю я беззвучно.

На его губах мелькает улыбка.

— Разве?

Что-то внутри меня рвется преодолеть расстояние между нами. Хочется протянуть руку, ощутить его тепло, удостовериться в его реальности. Удержать, чтобы он никогда больше не исчез. Но ноги словно налились свинцом. Его взгляд опускается, и только теперь я замечаю, что он держит в руках. Предмет, который он не переставал разглядывать, теперь бережно, почти с нежностью, обхватывается его пальцами.

Светодиодная маска. Именно та маска, что снова и снова появляется в моих снах. Та самая, что в ту ночь возникла у кухонного окна. Я все еще чувствую, как тогда остановилось мое сердце.

— Как… как это возможно? — тихо, почти умоляюще спрашиваю я, надеясь на ответ. Но тишина остается непробиваемой.

Вэйл поднимается и медленно, шаг за шагом, опасно приближается ко мне.

— Ты скучала по мне? — его голос мягок, но усмешка, тронувшая губы, несет в себе что-то зловещее.

Я все еще скована оцепенением, будучи не в силах ответить. Его не должно здесь быть. Он мертв. Я читала это — черным по белому. Это было в газете, в заголовке, который я знаю наизусть. И все же он стоит передо мной.

— Выглядишь так, будто увидела призрака, — говорит он, подходя ближе. Его присутствие заполняет пространство, лишая меня воздуха. Взгляд скользит по мне, задерживается, и возвращается, словно он заново впитывает каждую черту моего тела. Но вместо того, чтобы протянуть ко мне руку или притянуть к себе, он медленно поднимает ладонь и указывает на маску в своей руке.

— Ты… ты был тогда у окна.

— Я всегда был рядом. Я ведь говорил, что никогда не оставлю тебя одну, и я действительно так думал, — произносит Вэйл. Его взгляд пронзает меня, и в нем нет ни тени нежности, лишь пылающее безумие, затмевающее все остальное.

Несмотря на леденящую холодность, исходящую от него, моя рука сама тянется вперед. Я должна до него дотронуться. Должна убедиться, что он реален. Что я еще не окончательно лишилась рассудка.

— Я скучал по тебе, но для тебя я был ошибкой, — он пропускает между пальцами одинокую прядь моих волос.

Глаза закрываются сами собой, я хочу удержать его в памяти, запечатать внутри навсегда.

— Ты не был ошибкой, — шепчу я. — Никогда.

Он молчит, не отводя взгляда, и в тишине пульсирует нечто невысказанное. Затем, с пугающим спокойствием, от которого у меня кружится голова, он задает вопрос:

— Тогда скажи мне: почему ты меня убила?

По коже пробегает ледяной озноб, и, несмотря на солнечный свет, заливающий комнату, холод проникает в самую глубь.

— Что? — едва слышно выдыхаю я.

Его взгляд становится темнее, а равнодушие в нем — чужим и куда более жестким, чем когда-либо прежде.

— Ты убила меня, Розмари. Не ножом и не ядом, который вложила в мою руку. А каждым днем, когда продолжала жить без меня.

Что-то в комнате меняется. Воздух тяжелеет, тени на стенах оживают и ведут собственную зловещую игру. Его голос звучит чуждо, словно говорит кто-то другой.

— Ты создала меня. — Он приближается так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже. — Ты любила меня, а потом похоронила… в своей голове, в своих историях. И теперь оставляешь гнить.

Я хочу бежать, но ноги, словно налитые свинцом, отказываются служить.

— Если ты окончательно меня уничтожишь, то и сама погибнешь вместе со мной.

— Ты должен быть мертв, — тихо всхлипываю я. По щеке бежит слеза.

Он отступает на шаг, задевая ногой стол, и ваза начинает опасно раскачиваться.

— Мы оба должны были быть мертвы, моя королева.

В следующий миг фарфор с резким звоном разбивается о пол. Я вздрагиваю, крик вырывается из горла, и… просыпаюсь.

Я резко сажусь в постели. Дыхание поверхностное и прерывистое. За окном щебечут птицы, а бледный утренний свет едва пробивается сквозь темные шторы. Опускаю взгляд на свои руки, они дрожат так сильно, что я едва могу их контролировать.

Снова этот сон, снова он приближает меня к нему. И я ненавижу себя за то, что часть меня жаждет, чтобы это оказалось правдой.

Чего бы я только не отдала, лишь бы он был рядом. Медленно подтягиваю колени к груди, прижимаюсь к ним лбом. Вдох. Выдох. Этот ритм — единственное, что помогает вытеснить отголоски его голоса из моей головы.

— Розмари… ты проснулась? Пора завтракать! — доносится из кухни голос Милы, приглушенно пробиваясь сквозь закрытую дверь.

— Иду!

Да, я проснулась.

К сожалению.

Как бы мне хотелось… как бы мне хотелось, чтобы это было не так.





ГЛАВА 5


Розмари

Сон окутывает меня, словно вторая тень. Я медленно спускаю ноги с кровати, поднимаюсь и иду к окну. Шторы скользят в стороны, тусклый утренний свет вливается в комнату. Я поворачиваю ручку и открываю окно. Прохладный воздух наполняет помещение, чистый и свежий. Но он не в силах развеять тяжесть, давящую на мою грудь. Взгляд скользит наружу и замирает на большом незнакомом автомобиле.

—Переезд — это удовольствие! — тихо читаю я надпись на борту фургона. Из соседнего дома доносятся голоса, приглушенные, но достаточно близкие, чтобы различить смех и звон посуды. Наверное, работники транспортной компании.

Я отхожу на шаг, отрываясь от окна. Похоже, у нас появились новые соседи. И мне не хочется, чтобы показалось, будто я шпионю за ними с первого же дня. С решительным видом накидываю халат, затягиваю пояс и спускаюсь к Миле.

— Доброе утро, сестренка, — улыбается она с полным ртом.

— Разговаривать с набитым ртом неприлично. Так учила нас мама, — подтруниваю я и направляюсь к кофемашине.

Взгляд скользит по столешнице и внезапно застывает. Рядом с аппаратом стоит стакан, наполовину наполненный водой. В нем — белая роза.

По спине прокатывается ледяной озноб, мурашки добираются до затылка.

Только не сейчас.

Только не снова.

— Мила? — с запинкой спрашиваю я, не отрывая взгляда от стакана. — Откуда она у тебя?

Она прослеживает мой взгляд и мечтательно улыбается.

— А, это? Новый сосед принес. Сказал, что они растут у него за домом. Просто хотел быть вежливым.

Не дожидаясь конца фразы, я выбегаю из кухни.

Роза.

Проклятая роза.

Это не может быть совпадением. Я не раздумываю. Даже не надеваю обувь. Бегу босиком по холодному полу и выскакиваю из дома прямо к соседнему. Мысли мечутся, сердце готово вырваться из груди.

Я стучу в дверь, снова и снова.

Ну же. Открой. Открой эту чертову дверь.

Один, два, три раза давлю на звонок — почти в исступлении.

Я должна его увидеть. Должна знать, он ли это.

Наконец дверь открывается, и дыхание замирает. Но… это не Вэйл.

— Ого, ты всегда так энергична с утра? — раздается его голос.

Мужчина передо мной приподнимает бровь, очаровательно, удивленно, но без напряжения.

Я гляжу на него, будучи не в силах вымолвить ни слова. Слова будто застряли в горле. За его спиной на стене висит зеркало. Я случайно бросаю в него взгляд, и вновь цепенею.

Черт… выгляжу как ходячее бедствие.

Растрепанные волосы, халат перекошен, на ногах — ни туфель, ни даже носков. Проклятие. Я как пугало с бешено колотящимся сердцем. А следом накатывает горькое разочарование.

— Ты не Вэйл… — тихо произношу я, в голосе явственно слышна досада.

Его лоб на миг прорезают морщинки, но он быстро сменяет озадаченное выражение на непринужденную улыбку. Затем протягивает руку и с легкой дерзостью отвечает:

— Нет, не Вэйл… но меня зовут Люсьен, если тебе этого будет достаточно.

Совершенно ошеломленная собственной глупостью, я тут же хватаю его руку и вежливо пожимаю.

— Прости, я просто… роза и… забудь, это не так важно. Очень приятно. Ты… новый сосед? — пытаюсь я перевести разговор в иное русло. Потому что хуже, чем сейчас, уже быть не может.

— Верно, я новый сосед. Чудесное место, оно сразу меня покорило, — говорит он с улыбкой.

—Туфли… да, мне бы они сейчас не помешали , — думаю я, смущенно оглядывая себя. — Прости, обычно я не выхожу из дома в таком виде. Просто немного растерялась, узнав, что у нас тут новый хозяин дома, то есть ты. Я даже не заметила, что кто-то сюда переезжает.

Я прокашливаюсь, отступаю на шаг и быстро приглаживаю непослушные пряди. Тщетная попытка спасти первое впечатление. Но будем честны: оно уже безвозвратно испорчено.

— Да, все получилось довольно спонтанно. Но… может, зайдешь на чашку кофе или чая? Ты выглядишь так, будто тебе это не помешает, — предлагает он, и его безупречная улыбка сверкает, а белоснежные зубы кажутся почти идеальными. Он невероятно привлекателен, но сейчас это не должно иметь значения.

— С удовольствием, но меня ждет сестра. Мне действительно нужно вернуться.

Я начинаю отступать, делаю несколько шагов назад и вздрагиваю, наступив на камень. Равновесие колеблется, но я успеваю удержаться. Он слегка морщится, наклоняет голову, внимательно смотрит на меня и усмехается:

— Ладно, тогда в другой раз.

Я почти уверена, что его взгляд следит за мной, пока я, слегка прихрамывая, как можно быстрее направляюсь к своему дому. Переступив порог, захлопываю дверь и издаю такой громкий вздох, что, кажется, он наверняка услышал его через стену.

— Ну и насколько сильно я хочу опозориться? О да, Розмари! — бормочу я, входя в кухню и опускаясь на стул.

Подняв ногу, я обнаруживаю тот самый злополучный камешек. Он с легким стуком падает на плитку и остается лежать между мной и Милой. Она хмурится, смотрит на камень, а потом на меня:

— Что, черт возьми, ты натворила?

Я раздраженно зарываюсь лицом в ладони, уперев локти в кухонный стол.

— Я опозорилась по полной, вот что.

— Ладно… и зачем ты это сделала? — сухо спрашивает она, отпивая кофе.

— Я думала… ну, эта роза…

Она в недоумении поворачивается, ее взгляд падает на стакан с цветком.

— Что не так с этой розой?

— Она напоминает мне… о Вэйле. Он приносил мне такие. Тогда, я…

— Стоп. — Ее голос звучит резче, а взгляд не терпит возражений.

— Вэйл мертв, Розмари. Он умер. Ты должна перестать о нем думать. Иначе ты сама себя уничтожишь.

Разочарование давит на грудь. Ее слова бьют так сильно, что я не могу сдержать слезу, которая скатывается по щеке. Все внутри сжимается в болезненный комок из пустоты и тоски.

Одиночество снова рядом.

Мила мгновенно реагирует, обнимая меня и прижимая к себе, как мать прижимает ребенка к груди. Ритм ее сердцебиения становится тем самым тактом, который должен меня успокоить.

— Я знаю, что он причиняет тебе боль. Но ты должна двигаться дальше, Розмари. Твоя жизнь продолжается — даже без него.

По спине пробегает дрожь. Она права. Жизнь продолжается.Только уже без него.





ГЛАВА 6


Люсьен

Что тут сказать? Девчонка и правда выглядит мило. Растрепанные волосы, халат, съехавший набок, и этот взгляд… Без слов ясно, что она надеялась увидеть на пороге кого-то другого. Его имя сорвалось с ее губ едва уловимым шепотом.

Любопытно.

Я еще мгновение наблюдаю за ней, потом перевожу взгляд наружу. Здесь царит такая тишина, что местность словно застыла вне времени. Идеально для небольших семей. Сегодня я уже видел одну, из окна, когда они прогуливались по улице. Они смеялись и несли сумки с покупками, дети сидели у них на плечах. Они играли в счастье, словно оно — неотъемлемая часть их жизни. Некоторые семьи выглядят почти настоящими. Но большинство — нет.

Это видно по глазам, по тем тонким теням, что оставляет ежедневный бой. Часто я задаюсь вопросом: как им удается так долго носить эти маски, не теряя при этом собственного лица? Я сам никогда не был в этом хорош. Улыбка давалась мне с трудом. А выразить чувства было еще сложнее.

Я откидываю волосы со лба, прислоняюсь к косяку и скольжу взглядом по комнате. Пальцы касаются старой вазы на комоде, оставляя след в пыли. Когда я поднимаю ее, мельчайшие частицы взмывают в воздух и танцуют в солнечном свете. Очевидно, уборщица перед продажей дома не слишком старалась.

Впрочем, это неважно, ваза мне все равно не нужна. Резким движением я роняю ее на пол. Фарфор раскалывается, осколки разлетаются во все стороны, будто пытаясь вырваться из комнаты. На мгновение это напоминает произведение искусства.

Осколки мерцают в солнечных лучах, проникающих через окно, — мимолетные крошечные алмазы в пыли. В почти трансовом состоянии я протягиваю руку, сознательно позволяя острым краям рассечь кожу. Жгучая боль ощущается лишь легким уколом. Усталое нахмуривание бровей является спутником того, как кровь медленно стекает по пальцам. Я всматриваюсь в свою руку, слежу, как алый цвет разливается с каждым движением, и едва заметная усмешка трогает мои губы.

Боль — это пустяк. Главное то, что она во мне пробуждает. Тихое понимание, что даже самые незначительные сценарии можно держать под контролем, если не выпускать рычаги из рук. Любое, пусть самое обыденное действие способно переломить ход событий, задав неожиданное для других направление.

Я выпрямляюсь и неспешно направляюсь к двери на террасу, оставляя осколки позади. На улице меня окутывает свежий воздух, наполненный ароматами земли и цветущих кустарников. В саду я останавливаюсь перед розарием. Среди зелени выделяются белые цветы.

Пальцы смыкаются вокруг стебля, шипы едва царапают кожу, словно цветок требует небольшой жертвы, прежде чем его сорвут. С розой в руке я продолжаю путь, не сводя взгляда с соседского дома. Шаг за шагом, пока не оказываюсь у ее двери.

Тук, тук.

Темное дерево отзывается гулким, глухим эхом. Дождь пропитал траву насыщенным, тяжелым ароматом, а краски вокруг после бури кажутся ярче, почти что живыми.

Слева от двери стоит небольшой горшок с розмарином. Я не разбираюсь в ботанике, но название крупными буквами красуется на табличке. Затем я снова перевожу взгляд на дверь и собираюсь постучать еще раз, но она открывается, и передо мной вновь возникает та самая девушка. Все еще в халате, но теперь ее лицо выглядит чуть заплаканным.

— Я не вовремя? — с усмешкой спрашиваю я, глядя на нее сверху вниз.

Ее темные глаза несколько раз моргают, словно ей нужно время, чтобы осмыслить увиденное, и на губах появляется очаровательная, почти извиняющаяся улыбка.

— О Боже, даже не хочу знать, что ты теперь обо мне думаешь. Обычно я не такая, честно! — сбивчиво произносит она, и я не могу сдержать короткого смешка.

— Не переживай. Ты и так выглядишь потрясающе, — подмигиваю я. — Но я пришел не за этим. Вообще-то у меня две причины. — Осторожно протягиваю ей розу, которую держу в руке, поворачивая стебель так, чтобы она не поранилась о шипы. — Это тебе. Я не знал, что вас двое, иначе принес бы еще одну.

Она удивленно смотрит на цветок, и мне кажется, будто он на миг выбивает ее из равновесия. Что-то в ее взгляде становится мягче, задумчивее. Тем не менее она берет розу, осторожно подносит к носу и вдыхает тонкий, еще влажный аромат лепестков.

— Спасибо… она действительно прекрасна, — говорит она с улыбкой — идеально выверенной, но не доходящей до ее глаз.

Где-то глубоко внутри я задел ее. Маленьким, почти незаметным поступком, который говорит больше, чем она готова признать.

— А во-вторых… — Я слегка наклоняю голову и указываю на свою руку. Между пальцами виднеется неглубокий порез. Кровь уже засохла, но оставила насыщенный, темный след.

— Ой, ты поранился? — она бережно кладет розу на комод справа от двери. — Заходи, сейчас найду пластырь.

— Спасибо, не хочу создавать лишних хлопот, — я переступаю порог, следуя за ней внутрь.

Учитывая ее… скажем так, растрепанный, почти небрежный вид, меня удивляет, насколько безупречно и изысканно выглядит ее дом. Светлые стены, тщательно подобранная мебель, мелкие, явно неслучайные детали.

— Ого, шикарный дом, — я окидываю взглядом обстановку, пока она на мгновение скрывается в соседней комнате.

Едва она исчезает из виду, появляется Мила, та самая, с которой я уже встречался сегодня утром.

— Привет, Люсьен, как быстро мы снова встретились, — приветствует она меня с улыбкой.

Я киваю ей, прежде чем снова сосредоточить внимание на девушке, которая возвращается с упаковкой пластырей в руке.

— Наш сосед поранил руку, — объясняет она, протягивая мне упаковку.

— И, разумеется, не стоит забывать о белой розе, — добавляю я с игривой ноткой в голосе и едва касаюсь ее пальцев, забирая пластырь. Ее рука чуть вздрагивает, будто рефлекторно. —Стеснительная, — думаю я.

— Да, белая роза, — подхватывает она. — Ей самое место в том же стакане.

Она стоит передо мной, почти на полголовы ниже своей сестры Милы. Внешне они едва ли могли бы быть более непохожими.

Каждая по-своему примечательна.

— Хочешь что-нибудь выпить? Чай или… — начинает она, но я тут же прерываю:

— Нет, спасибо. Мне пора возвращаться. Зашел только за этим. Все равно спасибо… может, в другой раз, — улыбаюсь и медленно направляюсь к выходу, шаг за шагом приближаясь к двери.

— Если что-то понадобится, ты знаешь, где нас найти, — говорит Мила; ее улыбка провожает меня до самой калитки. На полпути я ненадолго останавливаюсь и оборачиваюсь.

— Эй, ты так и не назвала мне своего имени, — обращаюсь я к девушке.

— Точно… как невежливо с моей стороны. Меня зовут Розмари.

— Розмари, — медленно повторяю я, словно пробуя имя на вкус. — Тебе подходит.

С шутливым подмигиванием я направляюсь к своему дому. Осколки по-прежнему хаотично усеивают пол. Нет ничьих рук, чтобы их собрать. Нет клея, способного скрепить то, что разбито. Крупные фрагменты испещрены мельчайшими трещинами — едва уловимыми отметинами насилия и бренности.

Они безмолвно повествуют о том, что некогда были единым целым, но уже никогда не сложатся в цельную картину. Как жаль, в самом деле. Красота рушится так стремительно, если ее некому поддержать.





ГЛАВА 7


Розмари

— Ты явно нервничаешь из-за нашего нового соседа, — ухмыляется Мила, поддевая меня локтем. Я со смехом закатываю глаза.

— Ну да. Посмотри на меня. Выгляжу так, будто последние годы жила под мостом и читала прохожим лекции о бессмысленности бытия, — усмехаюсь я, развязывая пояс халата.

— Когда ты в последний раз по-настоящемуцивилизовалась? — не отстает она. — Ну, знаешь… принарядилась, собравшись покорять мир?

Я медленно ковыляю босиком в спальню. Мила идет следом, словно хочет убедиться, что я не увильну от ответа. И она не ошибается. По правде говоря, я прилагаю хоть какие-то усилия лишь тогда, когда выхожу из дома за покупками, и даже в этих случаях придерживаюсь принципа минимализма. Волосы в хвост, спортивные штаны, и готово.

— По-настоящему? Даже не вспомню, — вздыхаю я, сбрасывая халат с плеч, и он бесцеремонно падает на пол. Возможно, позже я его постираю. А может, и нет.

— Тебе необходимо принять душ. И тебе нужен вкус к жизни, — ее голос тверд, возражать бессмысленно. Типичная Мила.

— Так вот, — продолжает она, — мое предложение: ты приводишь себя в порядок, я тут немного приберусь, а потом мы устроим день шопинга. Поищем что-нибудь стильное к Хэллоуину. Что скажешь?

Я не знаю, откуда Мила черпает эту неиссякаемую энергию, но понимаю, что она права. Возможно, мне действительно стоит снова выйти в люди. И даже будет полезно вернуть в свою жизнь хоть кусочек обыденности.

— Ладно, согласна.

С легким толчком она разворачивает меня и направляет в сторону ванной. Потом уходит, оставляя меня с едва уловимым, осторожным ощущением, что, возможно, еще не все потеряно.

Переступаю порог ванной и закрываю дверь, будто стремясь запереть за собой все, что омрачило мой день. Мне необходима тишина. Лишь мое дыхание и назойливый слой мыслей, от которых не скрыться. Я медленно включаю душ. Вслушиваюсь в глухой стук капель о плитку, ощущая на руке брызги, не просто теплые, а обжигающие, насколько выдерживает мое тело. Я жажду не просто очиститься. Я хочу раствориться.

Со вздохом снимаю одежду.

Зеркало постепенно покрывается испариной. Теплый пар окутывает плитку и обволакивает меня, приглушая звуки окружающего мира.

Шагнув под душ, вода обнимает меня так, как давно уже никто не обнимал. Возможно, так мог бы прижать к себе друг. Или давняя любовь, с которой не виделись много лет.

Или… мой Вэйл.

Каждый раз, когда я остаюсь наедине с собой и навязчивые мысли начинают терзать мне душу, он появляется перед глазами.

И вот он снова здесь, в тени, за завесой пара. Безмолвный. Но я отчетливо ощущаю его присутствие. Оно выжигает на моей коже причудливый узор, который медленно растекается по всему телу подобно раскаленной лаве.

Я прекрасно понимаю, что его на самом деле нет рядом. Но все же не оборачиваюсь. Потому что часть меня хочет верить. Хотя бы на миг.

— Вэйл… — шепчу я.

И тут же чувствую его руку на своем теле.

Это слишком реально, чтобы быть всего лишь воспоминанием.

Но слишком невозможно, чтобы быть правдой.

Его пальцы скользят по моему плечу, неспешно следуя за каплями воды, оставляя следы, видимые только мне. А потом я слышу его. Его голос звучит совсем близко, у самого уха. Тихий, но отчетливый, настолько, что я ощущаю его дыхание.

— Я никогда тебя не отпускал.

Сердце сбивается с ритма. Затем следует мгновенная, едва заметная дрожь.

— Ты забыла, каково это — быть рядом со мной… но я помню каждую секунду.

Я закрываю глаза. В голове звучит его голос. Слезы струятся беззвучно.

Они сливаются с потоками воды, стекающим по лицу, и уже никто, даже я сама, не в силах отличить слезы от капель. Из груди вырывается всхлип, настолько тихий, что он едва отличается от вздоха.

Я знаю, что его здесь нет. Знаю. Но это не меняет того, что я хочу этого больше всего на свете.

Я прижимаюсь лбом к плитке, содрогаясь всем телом, пока слезы смешиваются с потоками горячей воды.

А затем вновь улавливаю его голос. Теперь он звучит еще ближе, еще более надломленно.

— Знаешь, что самое страшное? — Его голос царапает сердце, словно наждак. — Что я все еще люблю тебя… даже после того, как ушел.

Я сжимаю губы, пытаясь сдержать рыдания, но тщетно.

— Я вижу тебя каждый день, моя королева. Вижу, как ты встаешь, будто не в силах подняться. Как дышишь, хотя это причиняет боль. Как стараешься забыть меня, чтобы не сломаться самой.

Я зажмуриваюсь.

Не хочу слушать.

Не хочу слышать его.

И в то же время мне не хочется, чтобы он когда-нибудь замолчал.

— Если бы я мог, — шепчет он, — я бы вернул тебе свое сердце. Но оно все еще там, где ты перестала меня любить.

Тихий звук, почти как поцелуй, касается моего уха. А потом — ничего. Только шум воды и эхо моей утраты.

— Мне тебя не хватает, — шепчу я в пустоту.

Мне хочется кричать.

Хочется, чтобы он остался…

Хочется повернуть время вспять. Но я не могу.

Я постепенно собираю себя по кусочкам и стою под душем еще целую вечность, позволяя воде струиться по коже. Когда наконец выхожу, зеркало в ванной уже полностью покрыто паром. Я провожу ладонью по стеклу, протираю небольшой участок и всматриваюсь в свое отражение. Глаза выглядят уставшими. Кожа — бледной. Влажные пряди прилипли к плечам. Я изучаю свое лицо, будто вижу незнакомого человека. Или того, о ком давно позабыла.

Когда я в последний раз пыталась увидеть в себе красоту? Не для кого-то другого, а для себя.

Я открываю ящик под раковиной и наугад вытаскиваю несколько вещей: тональный крем, тушь, старый блеск для губ, все еще пахнущий ванилью. Руки не дрожат, но кажутся странно пустыми, когда я начинаю краситься.

Как человек, который притворяется, что у него еще есть надежда.

Я высушиваю волосы феном и надеваю свежую одежду — свитер чистый, хоть и изрядно поношенный. И вот я вновь перед зеркалом. Волосы убраны, на губах легкий аромат ванили, а взгляд словно пытается разгадать, действительно ли это я. Я уже не выгляжу так, как прежде. Впрочем, возможно, я уже не та, что была даже вчера.

— Ну же, Розмари, вспомни наконец, кто ты. Сильная женщина, а не та, что оплакивает мужчину, — говорю я себе.

Смех Милы из гостиной вырывает меня из мыслей. В последний раз проверяю линию подводки в зеркале. Она не идеальна, но сойдет. И выхожу из ванной.

Она расположилась в гостиной на диване, держа на коленях мой ноутбук. Ее смех, легкий и звонкий, выдает человека, который мгновенно ощущает себя непринужденно в компании собеседника, без тени сомнений и тревог. Плечи расслаблены, ноги небрежно скрещены, взгляд не отрывается от экрана. Я на миг застываю в дверях, наблюдая за ней. Но в глубине души зарождается вопрос: с кем же она так весело беседует?

— О, привет! Звонила твоя подруга. Я взяла трубку. Надеюсь, ты не против?

Я медленно приближаюсь, взгляд скользит к ноутбуку. На экране мерцает слегка размытое изображение. Качество камеры, как всегда, удручающее. Но одно бросается в глаза сразу: светлые волосы. Даже сквозь пиксельное месиво я узнаю ее с первого взгляда. Я почти никогда не видела ее достаточно четко, лишь однажды на фотографии. Всегда что-то мешало. Плохая связь, недостаток света, якобы сломанная камера.

Она на маленьком острове на Филиппинах, где интернет настолько нестабилен, что каждый видеозвонок выглядит так, будто снят сквозь толщу воды. И все же мы постоянно созваниваемся. Проходят недели, но ощущение такое, будто мы разговаривали только вчера. Мне импонирует ее манера, та непринужденность, которой она словно дышит. Мила и она наверняка стали бы лучшими подругами, если бы не разделяющие их тысячи километров.

— Привет! — говорит она, увидев меня, и ее улыбка слышна даже сквозь помехи. — Я уж думала, ты потерялась в собственной истории.

Я тихо смеюсь:

— Бывает. К сожалению, слишком часто.

Мила легонько толкает меня плечом.

— Прости за такое дерьмовое качество. Интернет тут просто катастрофа, — говорит Джуна и чуть сдвигает телефон. На секунду картинка становится ярче, но уже в следующее мгновение снова начинает мерцать. На Филиппинах это обычное дело, особенно на том крошечном острове, где она сейчас живет. Любое соединение будто фильтруется сквозь слои соленого воздуха и дождя.

— Так ты все еще на этом острове?

— Да. Здесь довольно уединенно. Я помогаю в детском доме. Годичная волонтерская программа. Ура, — объясняет она моей сестре. Я слышу ее смех, а потом изображение полностью пропадает, остается только голос в динамике.

— Вообще-то я планировала задержаться всего на пару месяцев. А теперь уже прошло почти полтора года. Странно, да?

Мила слегка наклоняется вперед:

— Ух ты. Это действительно впечатляет.

— Ой, все не так героически, как звучит. Но… помогает поправить карму.

Я слабо улыбаюсь.

— Твое изображение снова пропало.

— Знаю, тут все… ужасно неудобно. Может, перезвоню позже? Я мешаю?

— Мы как раз собирались уходить, ты совсем не мешаешь. Время у нас есть, — тут же вставляет Мила. Я незаметно бросаю на нее раздраженный взгляд. Едва во мне что-то начало пробуждаться, а она уже готова все перечеркнуть быстрее, чем произнесет «шопинг».

— Куда вы собираетесь? — интересуется Джуна, и в динамике снова слышится легкое шипение.

— Мила хочет вытащить меня из этой ямы и предложила прикупить кое-что для хэллоуинской вечеринки, — отвечаю я.

— Из ямы? Тема Вэйла все еще актуальна? — осторожно спрашивает она.

Голова Милы мгновенно поворачивается ко мне. Затем она нажимает кнопку на ноутбуке, отключая микрофон.

— Ты ей об этом рассказала? — удивленно спрашивает она.

— Да. Она знает… — тихо признаюсь я и снова включаю звук.

— Ну… нет… эта тема… давай не будем об этом, — быстро говорю я.

Не хочу снова обсуждать это. Меня уже саму это раздражает.

— Ладно, тогда поговорим об этом позже. Так… хэллоуинская вечеринка? Расскажите подробнее.

— Ну да… — начинаю я, но Мила тут же перехватывает разговор.

— В общем, это просто небольшая тусовка в городе. Я недавно переписывалась с одним знакомым, и какой-то его друг — ничего серьезного — устраивает вечеринку. Думаю, ей будет полезно снова оказаться среди людей.

— Звучит здорово, — обрывисто доносится голос Джуны сквозь помехи связи. — Где она будет проходить?

— В старом заброшенном ресторане. Его переоборудовали в площадку для мероприятий.

Джуна смеется.

— Обожаю Хэллоуин. А старые здания всегда создают атмосферу.

— Ага, типа «услышал хруст — беги, спасая свою жизнь» атмосферу, — бормочу я, откидываясь назад.

— А вы будете в костюмах?

— Я еще не решила, — отвечаю я. — Мила хочет что-то с искусственной кровью, а я скорее что-то, что не будет кричать: — Я пытаюсь держать свою жизнь под контролем.

— Сейчас оно уже не кричит, — сухо замечает Мила.

Джуна явно усмехается.

— Неважно, что именно, главное — ты идешь. Иногда полезно на несколько часов стать кем-то другим.

Изображение снова слегка рябит, звук трещит, экран мерцает в последний раз — и ее нет.

Экран почернел. Ни сигнала, ни звука.

— Опять оборвалось, — бормочу я и закрываю ноутбук.

Это не в первый раз. Джуна часто просто исчезает. Но, видимо, такова цена, когда кто-то живет на другом конце света.

Или просто по ту сторону всего, что можно потрогать.

— Ну, пошли, пока ты снова не передумала, — говорит Мила, затем встает и берет куртку.

Я глубоко вздыхаю, отодвигаю ноутбук и следую за ней.

— Так ты ей все рассказала? Как вы вообще познакомились? — спрашивает Мила, пока мы вместе закрываем за собой входную дверь.

Я медлю, бросаю быстрый взгляд через плечо. Люсьена нигде не видно. И фургон грузчиков тоже исчез.

— Через мои книги, — наконец отвечаю я, спускаясь по ступенькам. — Она написала мне после одной из встреч с читателями. Ничего особенного. Сначала просто комментарии, потом сообщения. Со временем это стало… чем-то большим. Более личным. А потом она просто оказалась рядом. Всегда, когда больше никого не было. Я никогда не видела ее вживую, только на экране.

Мила бросает на меня косой взгляд, пока мы садимся в машину и захлопываем двери.

На мгновение моя рука замирает на руле, я ощущаю гладкую прохладную кожу, этот крошечный миг тишины перед тем, как мотор оживет.

— Она очень тобой интересуется, да? — говорит Мила, пристегиваясь. — В смысле… по-настоящему интересуется. Она задает вопросы. Обо всем. Что ты думаешь, что делаешь, как ты себя чувствуешь… Это больше, чем обычная вежливость. Это настоящая дружба.

Я перевожу взгляд на окно и вижу серый небосвод, разливающий по улице мягкий холодный свет.

— Да… Джуна о многом спрашивает. Но, думаю, она просто хочет как лучше. Она часто была рядом, когда мне не с кем было поговорить. А иногда проще довериться тому, кого не видишь каждый день.

Мила медленно кивает.

— Мне это по душе. Когда ты беседуешь с ней, ты выглядишь иначе, более открытой. В тебе меньше того… ощущения, будто ты в любой момент готова все оборвать.

Да, она права. Мне нравится Джуна. Она из тех подруг, что не исчезают, когда я замыкаюсь в себе или слишком слаба, чтобы быть «здесь и сейчас». Она не считает сообщения, не ждет, пока я напишу первой, не измеряет нашу дружбу количеством жестов или проведенного вместе времени. Она просто есть. Терпеливая, тихая, и без упреков.

— Она — хорошая подруга, — наконец говорю я. И это искренне.

Возможно, даже искреннее, чем я сама осознаю.





ГЛАВА 8


Розмари

Улицы переполнены людьми. Неужели все сегодня одновременно решили покинуть свои дома? Мила идет рядом со мной, глубоко засунув руки в карманы пальто, а ее взгляд беспокойно мечется от витрины к витрине.

— Ладно, сначала одежда или кофе? — спрашивает она.

— Кофе. Однозначно кофе.

Она ухмыляется:

— Так и знала.

Через несколько минут я балансирую с картонным стаканчиком чересчур горячего латте в руке. Поднимающийся пар приятно обжигает ноздри, и впервые за много дней мое тело перестает ощущаться как сплошная тяжесть. Мила выбрала тыквенный латте и с преувеличенной гордостью подносит его к моему носу:

— Понюхай. Это осень в жидкой форме.

Я закатываю глаза, но не могу сдержать улыбки:

— Это пахнет сахаром и маркетингом.

— И все же лучше, чем твой пенсионерский кофе.

Мы идем дальше, бумажные пакеты в наших руках постепенно наполняются. Сначала кожаная куртка — Мила тут же ее примеряет; затем черный свитер, который сидит на мне так, словно принадлежал мне уже много лет. По пути мы смеемся. Я застряла в слишком узком платье, и Мила чуть не позвала консультанта, чтобы помочь мне выбраться.

Мы опускаемся на скамейку перед обувным магазином, поставив сумки с покупками у ног. Люди спешат мимо, и на мгновение кажется, будто мы невидимы, укрыты в своем маленьком пузыре.

— Знаешь что? — говорит Мила, пригубив свой напиток. — Я действительно скучала по тебе. По той тебе, которая смеется, переживает, если тушь растеклась, и которая не просто делает вид, что живет.

Я смотрю на нее, сжимая стаканчик в ладонях.

— Я тоже скучала по себе, — признаюсь я, словно это признание может все разрушить.

— Тогда мы будем возвращать тебя по кусочкам. Сегодня — с кофе, завтра — с чем бы там ни понадобилось.

Я глубоко вздыхаю, вглядываясь в серое небо над крышами, и чувствую, что этот день, пусть и не вносит кардинальных перемен, но все же запускает некий процесс. Возможно, для начала этого достаточно.

Мила встает и замечает маленький магазинчик, будто собранный из всех возможных клише: в витрине — паутина, скелеты с горящими глазами и пластиковые летучие мыши, медленно колышущиеся от сквозняка. Мила восторженно вскрикивает:

— Туда! Немедленно!

Я предостерегающе поднимаю стаканчик:

— Если на меня там набросится ведьма, ответственность на тебе.

— Договорились. — Она берет меня под руку и тянет через порог.

Внутри нас окутывает запах резины, ткани, тыквы и аэрозоля для дымовых эффектов. Помещение битком набито костюмами, масками и банками с пластиковой кровью. Мила тут же бросается к ряду накидок, а я застреваю между двумя стеллажами. Над головой болтается маска клоуна с зашитым ртом. По спине пробегает холодок.

— Эй, глянь! — Мила приставляет к лицу вампирские клыки, которые явно велики для ее рта. Ее голос звучит невнятно, когда она ухмыляется: — Ну как, идет?

— Ты выглядишь так, будто сломала челюсть.

Она хохочет так громко, что маленький мальчик в

костюме зомби недоверчиво на нас пялится. Я иду дальше, проводя пальцами по полке с масками. В узком проходе между стеллажами я вдруг замираю. Сердце пропускает удар, когда я вижу его. Высокий мужчина, весь в черном, в этой проклятой светодиодной маске, которая в ярком неоновом свете магазина выглядит до жути устрашающе. Искусственная ухмылка, светящиеся линии… меня будто швырнуло в другое измерение.

Дыхание застревает в горле, пакет в руке хрустит от напряжения пальцев. На миг я снова там, в той ночи, когда все началось. Я не вижу магазина, не вижу переполненных стеллажей, только это лицо… нет, только эту маску.

— Розмари? — слышу я голос Милы, но он звучит откуда-то издалека.

А затем мужчина снимает маску. Это просто продавец. Со вспотевшим лбом и скучающим выражением лица.

Он кричит коллеге:

— Это последняя! В этом году почти все раскупили.

Я смотрю на него, будучи не в силах сразу отреагировать. Тело слегка дрожит, сердце колотится, а вокруг все идет своим чередом, будто ничего и не случилось. Мила сжимает мою руку, отводит чуть в сторону и показывает другие костюмы. Но в глубине души я понимаю: достаточно одного мгновения, одного неверного взгляда — и воспоминание схватит меня за горло.

Она указывает на следующий проход.

Скелеты с огромными зубами, кукольные лица с трещинами. Одна из кукол смотрит на меня настолько пустым взглядом, что мне приходится отвернуться.

— Вот это! — кричит Мила. Когда я оборачиваюсь, она держит перед собой короткое черное платье. Оно простое, с легкой каймой из кружева по краю.

— Оно идеально. Сексуально, но без намека на старание.

— Сексуально? Я думала, мы выбираем наряд на Хэллоуин, а не на свидание вслепую.

— Розмари, вся жизнь — это свидание вслепую.

Я закатываю глаза, но все же беру платье, только чтобы потом тайком повесить его обратно.

У кассы к нашим покупкам добавляются искусственная кровь, несколько свечей в форме черепов и, потому что Мила не смогла устоять, пара кошачьих ушек. Я собираюсь возмутиться, но она уже водружает их мне на голову прямо в магазине, а продавец сухо смеется, упаковывая покупки.

— Тебе идет, — говорит Мила, когда мы выходим на улицу.

— Ты имеешь в виду, что я выгляжу смешно.

— Нет. Серьезно. Хорошо смотрится. Наконец-то это снова ты… только чуть мрачнее.

Мы не торопясь направляемся к парковке, с пакетами в руках, и на пару минут становится легче. Словно все остальное не более чем иллюзия.





ГЛАВА 9


Вэйл

Воспоминания

Не знаю, что именно потянуло меня к этому шкафу. Возможно, запах старой бумаги. Может, тот единственный хаотичный уголок в ее маленьком мире, который так и не удалось привести в идеальный порядок. А может, какая-то часть меня просто знала, что там меня ждет нечто важное. Нечто, что наконец покажет, насколько глубоки ее раны.

Ведь порой вещи кричат, даже не издавая ни звука. И ее дневник вопил моим именем. Он лежал под стопкой старых книг, черный, из кожзаменителя, с чуть потрепанным краем. Почти незаметный, если не обращать внимания на мельчайшие детали. Ни замка, ни защиты. Созданный будто специально для того, чтобы я его нашел.

Конечно же, я забрал его, чтобы узнать все о своей королеве. Сейчас я сижу на полу в гостиной, прямо у полки, заполненной ее книгами. Открываю дневник. Ее почерк бросается в глаза. Это не почерк писательницы, а почерк ребенка.

То неровный, то украшенный цветочком или другим рисунком. Такой рассеянный и игривый, каким бывает только у детей. Я читаю всего несколько строк, и этого хватает, чтобы задержать дыхание.

Его пальцы на ее руке…

Его голос в темноте, когда она лежит в постели…

Угрозы…

Слезы…

Чувство вины…

Сегодня я сказала ему, что у меня болит живот.

Но он все равно пришел.

Он велел мне быть послушной.

Сказал, если я буду хорошей, то не будет больно.

От него пахнет леденцами.

Этими зелеными. Которые я никогда не любила.

МАМА👎

Он сказал, что я красивее мамы.

И что он любит меня больше всех остальных.

Кажется, я что-то сделала не так.

Но я не знаю, что именно.

Сегодня было уже в третий раз.

Потом мне чуть не стало плохо.

Но я сдержалась.

Он сказал, что нельзя оставлять следы.

Я снова молилась.

Чтобы завтра он не проснулся.

Я НЕНАВИЖУ

ТЕБЯ!

* * *

Сегодня я снова не смогла уснуть.

Потому что знала — он придет.

Он всегда приходит по ночам.

Когда бабушка спит, а настенные часы в прихожей громко тикают.

И вот он уже стоит в моей комнате.

От него пахнет потом.

Он говорит, что я должна молчать и быть послушной.

Но я ведь всегда послушная. Всегда.

Сегодня я впервые подумала,

что лучше бы мне больше не просыпаться.

Может, тогда бабушка это заметит.

Может, тогда она наконец обратит внимание.

Однажды я притворилась, что сплю,

но он все равно это сделал.

А потом сказал, что я не должна никому рассказывать.

Что иначе все разрушится.

Я не хочу, чтобы все разрушилось.

Перед глазами — красное, а все остальное погружается в черноту. Я не могу определить, сколько сейчас времени. Где-то тикают часы, но их звука не слышно, только собственное дыхание. Я застыл в темноте; лишь экран и маленькая лампа рядом источают свет. Но ярче всего сияют ее слова.

Сегодня я снова не смогла уснуть.

Потому что знала — он придет.

Я читаю это снова и снова.

Что-то внутри меня кричит, но крик не вырывается наружу. Ей было девять. Девять гребаных лет. Ребенок. Моя маленькая Розмари. Такая маленькая и такая чудовищно одинокая. Никто ее не услышал. Что он ей сказал? Чтобы была послушной? Я вырежу «послушная» у него на глотке.

Я захлопываю дневник и отталкиваю его прочь. Не в силах смотреть на него, поскольку перед глазами возникает ее лицо. Так ясно, так близко. Ребенок в своей постели, неподвижный и безмолвный, ждущий помощи, которой так и не будет. Вместо протянутой руки спасения — угрозы, леденящий холод и гнетущее молчание. Никто не прижал ее к себе. Никто. Но теперь ее обнимут, каждая напряженная от ярости мышца. В воздухе беззвучно застывает клятва: отыскать его и сломить.

Я перестаю слышать что-либо, лишь слово пылает перед внутренним взором: «Дедушка».

Я пробегаю глазами по абзацам, погружаясь в обрывочные фразы и детскую безысходность. В то, как она писала не литературным языком, а чистой паникой. Она спрятала это, заперла. Это не предназначалось для меня, и все же теперь принадлежит мне.

Мои руки дрожат от гнева.

Мне хочется закричать, но голос пропадает. Остается лишь жгучее желание что-то разрушить. Кого-то, кого я еще не знаю, но уже отчетливо вижу перед собой. Старого, морщинистого, отвратительно жадного. А рядом с ним — Розмари, такая крохотная и перепуганная этим монстром.

— Как ты мог с ней так поступить?

Я медленно поднимаюсь. Ноги будто налиты свинцом. В голове — буря, но все же я нахожу путь к компьютеру.

—Ну что ж, посмотрим, старик, — беззвучно шепчу я.

Это не займет много времени, так как я не новичок. В открытых базах данных его нет, но я нахожу следы. Все начинается с имени, которое Розмари однажды упомянула в дневнике. Оно всплывает в старом PDF-файле пенсионного фонда, запрятанное за тремя слоями устаревших систем защиты.

Отсюда нить тянется дальше: поставщик электроэнергии, реестр недвижимости, даже пожертвование католической общине. Я усмехаюсь, видя, как беспечно люди обращаются с данными, считая себя незначительными. Но никто не бывает незначителен, если хранит темную тайну.

В конце концов я нахожу и его адрес. Дом в Богом забытом захолустье в двести душ, из которых сотня наверняка уже мертва или в маразме. Место, где никому нет дела до других, потому что все заняты лишь тем, что кивают друг другу при встрече.

Я резко втягиваю воздух, увидев спутниковый снимок. Крохотный участок, заросший сад, почтовый ящик. Дорога едва заасфальтирована, почти не освещена и едва ли охраняется. Идеально. Но я не мчусь туда сразу. Хочу быть готовым. Хочу не просто найти его, а наблюдать. Хочу знать, как он живет. Когда дышит. Когда он один, а когда нет.

Через два дня мой автомобиль с тонированными стеклами стоит неподалеку от автобусной остановки, ведущей в деревню.

Ждать.

Наблюдать.

Стать невидимым в потоке остальных.

Сначала появляется его жена. Седоволосая, сгорбленная, несет сетку с яблоками. Выглядит добродушно, словно ни о чем не подозревает. Настолько невинная, что от этого почти больно.

Затем — он. Голос. Тот самый проклятый голос, что шептал по ночам, когда ей было всего девять. Слегка сгорбленная спина, неторопливая походка, но глаза… настороженные. Полные угрозы.

День за днем я наблюдаю за его обыденной жизнью. Они никогда не покидают дом вдвоем, он неизменно держится позади, всегда в одиночестве. Привычки отчетливо вырисовываются: момент, когда раздвигаются шторы, когда окно приоткрывается лишь на узкую щель, когда он усаживается на кухне с газетой. Лица, жесты, распорядок дня — все тщательно фиксируется, все продумывается. И постепенно становится очевидно, что он даже не подозревает, что грядущее уже невозможно остановить.

— Ты разрушил ее, — звучит мой голос, хриплый и шершавый от ярости. — И я уничтожу тебя.

Потому что любовь — это не всегда свет. Порой это проклятие, которое носят с улыбкой.





ГЛАВА 10


Вэйл

Воспоминания

Каждый четверг утром его жена покидает дом всегда в одно и то же время. Может, идет на кладбище, чтобы положить цветы на могилу сестры. А может, занимается какими-то пустяковыми делами в общинной управе. Это неважно. Главное, что она уходит, а он остается. Один.

Сегодня четверг. Какое везение.

Мой автомобиль припаркован в трех кварталах отсюда, остаток пути я прохожу пешком. Семь минут до его дома, где не лает собака и не загораживает дорогу забор. Ни единого признака того, что он осознает, насколько уязвимым становишься, когда веришь, будто прошлое не имеет памяти.

Я не звоню в дверь, а стучу в нее кулаком в перчатке.

Разумеется, он открывает, даже не спросив, кто за дверью. Пожилые мужчины, которым никогда не приходилось опасаться последствий, распахивают дверь без тени сомнения, не догадываясь, что порой за ней стоит сама судьба.

— Да, что вы хотели?

Вот он, этот мерзкий ублюдок. Голос хриплый, но твердый. Глаза слезятся, но достаточно ясные, чтобы разглядеть меня.

— Могу я вам помочь?

Я изображаю улыбку.

— Прошу прощения за беспокойство. Я из службы газового надзора. Мой коллега на прошлой неделе разговаривал с вашей женой, речь шла о вашей газовой магистрали. Всего лишь короткая проверка безопасности.

Он хмурится, тень недоверия ложится на его лицо. На мгновение он колеблется, и в эту секунду я опускаю взгляд, делая себя меньше. Старый трюк, который всегда срабатывает с такими мужчинами.

— Если вам неудобно, я могу назначить другой день. Но, честно говоря, у меня сегодня три дома, и я был бы рад закрыть этот пункт уже сейчас.

Он ворчливо отступает на шаг в сторону.

— Ладно, заходите. Только побыстрее, у меня не весь день свободен.

Какие у тебя могут быть дела, старый кусок дерьма?

Я переступаю порог, и дверь за мной захлопывается. Прихожая узкая, пропитанная запахом мастики и отсыревшей бумаги. Его жена, видимо, наводила здесь порядок, возможно, в отчаянной попытке вытравить грязь из стен. Но для этого давно уже слишком поздно.

— На кухню или в подвал? — спрашивает он.

— Кухня вполне подойдет. Мне нужно лишь ненадолго подключиться к основной магистрали.

Я следую за ним, разглядывая его спину, медленные шаги, слегка сгорбленные плечи. Мои руки спокойны и неподвижны, как гладь воды, хотя сердце бешено колотится о ребра. Больше всего мне хочется вырвать ему глаза. Медленно, невероятно медленно, пока не протянется длинная, влажная нить из нервных волокон, и тогда я оберну ее вокруг его шеи и придушу. С анатомической точки зрения это невозможно. Но мечтать пока еще никто не запрещал.

На кухне он останавливается и поворачивается ко мне.

— Итак? Что вам нужно?

Мой взгляд не колеблется под его взором, молчание между нами сгущается. Всего секунда, но этого достаточно, чтобы он почувствовал: что-то не так. Достаточно, чтобы в нем зародился вопрос: а не выходит ли этот визит за рамки безобидного визита инспектора?

— Вы все еще вспоминаете ее?

Он моргает, в его глазах мелькает растерянность. Затем в них прокрадывается подозрение.

— О чем вы говорите?

Я делаю шаг вперед, медленно, словно хищник.

— Вы не помните маленькие дрожащие ручки? Девочку, которая молчала, потому что вы пригрозили разрушить ее жизнь, если она кому-нибудь расскажет?

Его глаза сужаются.

— Кто вы, черт возьми?

— Я — тот, кто помнит.

Следующее предложение я держу на языке, как яд, который выпускают лишь в нужный момент.

— Я — тот, кто знает, что от вас пахло дымом. Что вы сначала сняли рубашку, а потом сказали ей быть послушной. Я — тот, кто знает, что она слышала, как вы очень тихо опускали ручку двери, чтобы никто не проснулся.

О, как прекрасно видеть, как краска сходит с его лица, когда я произношу эти слова. Он бледнеет. Я вижу, как слегка подкашиваются его колени. Подхожу ближе, так, чтобы он ощутил мое дыхание.

— Вы внушили ей, что это ее вина. Что она вас соблазнила. В девять лет. С плюшевой игрушкой в руках.

Он поднимает руки. Защита, страх… наконец-то.

— Это бред, я не знаю, кто вам наплел эту чушь, я…

Я тут же обрываю его:

— Она писала, что вы говорили ей, будто она особенная. Что она красивее своей матери. И что никто никогда не полюбит ее так, как вы. Узнаете эти слова? Нет? А я — да. Я перечитал их восемь раз. Восемь.

— Прекратите… — выдавливает он.

— Почему? Тяжело дышать, когда кто-то напоминает вам о вашей собственной мерзости? — шиплю я, тесня его к стене. — Она писала, что после третьего раза ее вырвало, а вы заставили ее убрать это, прежде чем кто-нибудь войдет в комнату.

Он пытается отступить и спотыкается о стул.

— Я ничего не делал, это все ложь…

— Она молилась каждую ночь, чтобы вы умерли. В девять лет. Кто молится в девять лет о смерти своего деда? — Я сухо смеюсь. — И знаете, что самое поразительное? Она никому ничего не сказала. Ни сестре. Ни матери. Вы украли у нее слова, пока у нее не осталось ни единого. И вы думали, что вам это сойдет с рук?

— Пожалуйста… я не понимаю, чего вы от меня хотите.

— Я хочу, чтобы вы наконец узнали, что такое страх, — говорю я, и тут же следует удар. Без колебаний, без паузы.

Кулак врезается в боковую часть его головы, и он валится на пол, как мешок из плоти, вины и запоздалой расплаты. Никакого крика. Лишь глухой стук прошлого о каменный пол. Удар еще пульсирует в моей руке.

Он медленно заваливается на бок прямо передо мной, издавая хриплое, свистящее дыхание. Глаза полуоткрыты, застыв в узкой щели между сознанием и беспамятством. Именно там, где я и хотел его видеть.

Я медленно наклоняюсь, проверяя пульс. Слабый, но есть. Хорошо. Я не тороплюсь. Тишина растекается по кухне, как дым; слышно лишь тихое постукивание крана в раковине и его дыхание — поверхностное и дрожащее.

Я связываю его руки кабельными стяжками, затем набрасываю на голову одеяло. Теперь он просто объект. Тело. Ничтожная куча мерзости.

Я выношу его через заднюю дверь. Улица пуста. Да, сегодня удача действительно на моей стороне.

Я укладываю его в багажник, словно забытый багаж, который никто не станет искать.

Крышка захлопывается, и из темноты доносится звук. Сначала скулеж, потом хриплое клокотание. Я стучу по металлу:

— Тихо. Береги силы. Настоящий кошмар еще только начинается.

Последний взгляд, и вновь тишина. Путы сжимают его так крепко, что даже смерть не смогла бы подкрасться бесшумно. Надвинув капюшон на лицо, я занимаю место за рулем. Двигатель оживает.

Начинает накрапывать дождь, легкая морось оседает на лобовом стекле, превращая его в мутную пластину. Как будто мир раскинулся по ту сторону старого, заброшенного окна. Поездка протекает спокойно, обманчиво буднично, словно я направляюсь за покупками. Но внутри меня — абсолютная ясность и непоколебимая решимость. Ни тени сомнения, ни малейшего колебания. В голове крутится мысль, которая с каждым километром становится острее, как лезвие: хижина Розмари. Ее убежище. То место, где она находила дыхание, когда воздух вокруг становился невыносимо тяжелым.

Скоро ее страдания закончатся, и ее месть совершиться.

Я разблокирую телефон нажатием пальца и набираю на экране:

Детка, поторопись, у меня для тебя кое-что есть.

Затем нажимаю «Отправить» и улыбаюсь. Не как мужчина, который любит. А как тот, кто знает, что он только что сдвинул для нее целую вселенную.

Понимает ли она это? Возможно, нет. Пока нет. Но она почувствует.

Каждое гребаное решение.





ГЛАВА 11


Вэйл

Воспоминания

Трава у дерева примята, но не так, чтобы бросилось в глаза, а как от случайного прохожего. Я показал Розмари, что сделали мои руки. Ее лицо застыло маской, но взгляд впивался в меня, как раскаленное железо. Взгляд, который стоило бы заключить в раму, чтобы сохранить навеки.

Не разобрать, отмечен ли он страхом или свободой.

А может, и тем, и другим.

Дед мертв. Наконец-то. Но это еще не конец. Никто не должен спрашивать, где он, никто не должен его искать. Поэтому я возвращаюсь на старую фабрику.

Туда, где все началось, и где все закончится.

Тело больше не висит на дереве. Я снял его, поскольку не хочу, чтобы она видела его снова. Уж точно не в таком состоянии.

Добравшись до фабрики, я открываю багажник. В лицо ударяет тягучий сладковатый запах, но я не позволяю ему отвлечь меня. Я хватаю его, выволакиваю наружу, ощущая безжизненную тяжесть, и слышу глухой удар о землю. Если при этом ломаются кости — мне безразлично.

По частям затаскиваю его внутрь, сквозь гулкую пустоту здания, к лестнице, уходящей в подвал. Каждый шаг отзывается эхом. Там, внизу, в промозглом сыром полумраке, он и обретет свой последний приют.

Аннабель по-прежнему лежит там, неподвижная, ее тело уже тронуто тлением. Она не издает ни звука. Она не кричала, как остальные. Да и не могла, в конце концов.

Я «украсил» ее. На ее теле все еще болтаются ароматизаторы. Гротескная попытка преобразить смрад смерти в некое подобие торжественности.

Яблоко с корицей.

Сосна.

Ваниль.

И один зеленый, который я оставил из-за названия: «Frozen Breeze».

Впрочем, здесь скорее пахнет морозным разложением. На мгновение мелькает мысль: не добавить ли мишуру? Но даже у меня есть границы.

Скрестив руки на груди, я делаю шаг вперед.

— Еще не декабрь, а рождественские украшения и так чересчур переоценены, — бормочу я, в последний раз оглядывая ее.

Она стала мягкой, и в некоторых местах уже вскрылась. Кожа в отдельных участках отслаивается, плоть проминается при надавливании. Личинки распространились повсюду — крупные, жирные, белые твари, что извиваются между ее ребер и щек. Мгновнние меня подташнивает. Не из-за нее и не из-за того, что я делаю. А потому, что теперь мне еще придется заняться уборкой.

— Черт.

В этом-то и заключается подвох, когда занимаешься чем-то незаконным. Нельзя просто позвонить кому-нибудь или нанять клининговую компанию, чтобы они приехали и навели порядок. Нет… вся эта дрянь остается на тебе.

Я натягиваю перчатки, латекс плотно облегает пальцы.

Но, разумеется, нельзя обойтись без музыки. Тишина обернулась бы пустой тратой: она бы не возвысила грядущее, а лишь подавила. Поэтому я подхожу к радио и медленно поворачиваю регулятор, пока из динамиков не вырывается скрежет.

gloomy sunday – billie holiday

Я не отвожу от нее взгляда, пока музыка наполняет пространство.

— Узнаешь? — спрашиваю я, медленно обходя ее кругом.

Я прекрасно понимаю, что она не слышит меня и не может ответить. Но это неважно. Немного истории никому не повредит, даже мертвым.

— Автор этой мелодии — венгр Реже Шереш. Написал ее в тридцатых годах, в эпоху сплошного мрака. Говорят, эта песня толкала людей на самоубийство, настолько часто, что ее запретили. Газеты писали о трупах, рядом с которыми находили текст. Может быть, это просто легенда. А может, и нет. Но сама история доказывает, что в этой музыке скрыта сила.

Я приближаюсь, понижая голос:

— А потом пришла Билли Холидей. В сороковых. Ее голос сделал песню бессмертной. Она превратила песнь отчаяния в наследие, которое и по сей день, подобно яду, струится по венам.

Музыка окутывает нас, как вуаль. Я склоняюсь к ней.

— Эта песня уже многих увлекла в пропасть.

Инструменты готовы: клещи, болторез, топор. Я начинаю с нее. С Аннабель. Она лежит здесь уже слишком долго, наполовину укрытая пеленой тлена и насекомых. Ее рот лишь частично зашит, нити ослабли и разъедены разложением. Губы потрескались, потемнели и слегка приоткрылись. Ровно настолько, чтобы разглядеть пустоту, там, где исчез скорпион. Запах, вырывающийся из этой щели, впивается в дыхательные пути.

Мои пальцы вдавливаются в кожу ее руки. Та мгновенно поддается — липкая, влажная. Верхний слой отходит, словно тонкая перчатка; под ним обнажается разложившаяся ткань. Мне даже не требуется нож, поскольку плоть сама соскальзывает с костей, будто все сухожилия капитулировали. Суставы не хрустят, отделяясь с влажным рывком.

Я прикладываю топор к ее плечу. Удар проникает вглубь, но сопротивления почти нет. Слышится лишь глухое хлюпанье. Из раны сочится черная и густая жидкость, напоминающая перегоревшее масло; она тянется тягучими нитями между осколками костей и лезвием.

Когда я поворачиваю ее голову, полузашитый рот гротескно распахивается. Струя разжиженной мозговой массы вырывается из зияющей раны на виске, стекает по моей перчатке и капает на пол. Серая масса блестит — слизистая, пронизанная темными прожилками, а смрад поднимается горячим облаком.

Я просовываю руку под реберную дугу, тяну и проворачиваю. Органы превратились в рыхлые мешки. Местами они разорванны, их содержимое пачкает мои перчатки.

Один за другим я отделяю конечности. Кости негромко клацают, когда с них сползает плоть, и падают в вязкую смесь крови, гноя и трупного сока. Каждую отрезанную часть тела я укладываю в заранее приготовленные ящики. Пол под ногами уже скользкий, а останки прилипают к ботинкам, размазываясь при каждом шаге.

— Что, блядь, за мерзость! — срываюсь я, теряя терпение.

Некоторые останки прилипли к столу, другие застряли в волосах. Приходится рывком вырывать пряди. Они с треском отделяются от кожи головы, мокрые клочья волос с кусочками ткани остаются на моих перчатках. Под ними — еще больше этой массы: теплой, зловонной. Я сгребаю ее лопатой в ведро.

Закончив с ней, оборачиваюсь к нему.

Старый ублюдок лежит на спине посреди бетонного пола. Кожа все еще натянута, молочно-мутные глаза полуоткрыты. Я хватаю его под мышки, тяжесть неподатливая и вязкая. Когда поднимаю, из его горла вырывается влажный хрип. Похоже, воздух выдавливается из легких.

— Стоило бы затолкать ему в глотку мятную конфету. От него так мерзко воняет.

Я швыряю его на грязный стол. Удар заставляет металлические прутья дрожать, глухой стук разносится по помещению. Кровь, скопившаяся в нижних частях тела, проступает сквозь швы кожи и тонкими струйками растекается по поверхности.

Нож идет не так легко, как с Аннабель. Кожа сопротивляется, так как плоть плотнее и эластичнее. Каждый разрез приходится делать глубже.

Я продолжаю резать, и кровь течет без конца. Вес конечностей тянет вниз, пока я отделяю их от туловища. Кости трескаются, хрящи громко хрустят.

Я беру руку, шутливо машу ею — будто приветствую самого себя — и укладываю в черный мусорный мешок. Следом отправляются ноги, они тяжелее и сильнее сопротивляются. Чтобы отделить голову, приходится нанести три мощных удара топором, пока позвонки не сломаются. Разрез получился аккуратным, но из шеи по-прежнему сочится кровь.

— Блядь, — выдыхаю я, измученный и раздраженный всей этой дрянью. Но нужно продолжать.

Органы извлекаю по одному, в отличие от Аннабель, они тяжелые и склизкие. Каждое движение в мешке заставляет пластик хрустеть. Конечности, торс, голова — все отправляется в ящики, застеленные двойной пленкой, чтобы ничего не просочилось наружу.

Все, что осталось на столе, сгребаю лопатой в последний мешок. Волокна мяса, лоскуты кожи, останки. Крепко завязываю узел и ставлю мешок к остальным. Черные мешки и запечатанные ящики выстраиваются у стены. Пол влажный, отливает темным блеском.

Я наклоняю голову, тяжело дыша. Перчатки пропитались влагой от работы. Из ящиков и мешков все еще просачивается трупная жидкость. Она стекает мутными ручейками по бетону, собираясь в темные лужицы.

Пиздец! Я думал, двойная пленка послужит надежной защитой. Едкий, сладковато-гнилостный запах разъедает дыхательные пути. Отвратительно. Все нужно немедленно погрузить в машину. Я резко выдыхаю и поднимаю первый мешок. Тяжесть тянет руки, масса внутри колышется и глухо булькает. Я тащу груз наружу, а затем загружаю в багажник.

Обратно в подвал. Снова хватать, снова тащить. Ящики, мешки, каждый набит мясом, костями и тем, что осталось.

Постепенно все уложено. Машина заполнена до краев.

Я возвращаюсь в подвал. Запах въелся намертво. Кровавые следы тянутся по полу, словно тонкие линии; лоскуты кожи прилипли к металлическим прутьям стола, в щелях застыла темная, засохшая слизь. Эту мерзость нужно убрать.

Из смежного помещения достаю ведро, наполняю водой и добавляю отбеливатель. Резкий запах тут же пробивается сквозь смрад разложения.

Я скребу пол, вдавливая щетку в каждую щель. Красные разводы стекают в серую, грязную жижу. Снова и снова выжимаю тряпку, приношу свежую воду и продолжаю. Это утомительно, но скоро все будет готово.

Я тщательно протираю стол, лезвием удаляю последние следы, пока не обнажается чистый металл. После этого перехожу к следующему этапу: обрабатываю стены, пол, сток — пока не исчезает даже малейшая капля. Работа кажется бесконечной. Каждый квадратный сантиметр обязан быть безупречно чистым, а каждая улика полностью уничтоженной.

Когда я выключаю свет в подвале, ночь уже плотным, тяжелым покрывалом окутывает все вокруг. Запах отбеливателя въелся в одежду и настойчиво бьет в ноздри, пока я поднимаюсь по ступеням. Белые, неутомимые личинки по-прежнему струятся тонкими ручейками. Что-то ползет по запястью. Я сжимаю пальцы, ощущаю хруст под ногтями и небрежно стряхиваю остатки на штанину.

Багажник ждет — распахнутый, до краев набитый черными мешками и ящиками, неподвижными и безмолвными. Я захлопываю крышку; глухой удар разносится эхом. Обхожу машину, открываю дверь водителя и опускаюсь на сиденье. Короткий поворот — двигатель оживает, а вместе с ним включается и радио.

И тут появляется она. Песня, которая, словно незваный гость, втискивается между сиденьями:

can't help falling in love - elvis presley

Мелодия льется мягко, почти невесомо, неся в себе чистоту, которая резко контрастирует с тем, что покоится в грузовом отсеке. Она пронизывает салон и ложится на каждую вибрацию воздуха, сливаясь с металлическим запахом и сладковато-гнилостным послевкусием трупной жидкости, все еще прожигающим мои ноздри.

Я усмехаюсь.

— Какая дрянь, — бормочу я, но песню не выключаю. В каком-то смысле она подходит.

Улицы пусты. Фонари проплывают мимо с ровной периодичностью. Каждый световой круг на мгновение приоткрывает вид в грузовой отсек, туда, куда никому не следует заглядывать. Я покидаю город, направляясь в темноту, на север, где асфальт постепенно становится все более неровным. Там меня ждет свалка металлолома.

Она укрыта между ржавыми железнодорожными путями и заброшенными складскими ангарами. Официально она закрыта, но неофициально доступна для людей вроде меня. Однажды я помог ее владельцу выбраться из цифровой западни.

Его дочь стала жертвой взлома телефона. В скрытой папке обнаружились видео и фото, которым лучше было никогда не видеть дневного света. С тех пор он знает, что он мне обязан. И знает, что я никогда ничего не забываю.

Я медленно въезжаю через скрипучие ворота, мимо гор искореженных кузовов и замасленных блоков двигателей.

Нахожу место у поваленной стенки контейнера, паркуюсь, открываю водительскую дверь и выхожу. Прохладный утренний воздух бьет в лицо. Щебень тихо хрустит под ботинками, пока я иду к эстакаде. Я прислоняюсь к ржавому металлическому краю, руки глубоко в карманах, и окидываю взглядом хаос из разбитых авто и покореженного металла. На горизонте небо неспешно, умиротворенно переливается новыми оттенками. Солнце пробуждается, но до моего сна еще далеко.

В багажнике покоятся оба тела. К чему их упаковывать? К чему рисковать, разбрасывая кровавые следы, если можно заставить все исчезнуть разом? Полностью. В одной машине. В едином проклятом комке.

В последний раз сажусь в машину, закрываю дверцу и оставляю двигатель работающим. В зеркале заднего вида вижу свое лицо. Ни гордости, ни облегчения. Лишь спокойствие и следы бессонной ночи.

Автомобиль медленно, буквально сантиметр за сантиметром, въезжает на платформу. Когда он окончательно замирает, я вынимаю ключ и выхожу. Какой смысл запирать, если это финал? Палец на мгновение зависает над кнопкой на панели управления. Не из-за сомнений, а скорее по устоявшейся привычке. Затем я все же нажимаю на кнопку.

Машина оживает с глухим рокотом, от которого дрожит бетон под ногами. Грохот усиливается, как только пресс приходит в движение.

Автомобиль стонет, поддается, изгибается и ломается. Из багажника вырывается глухой хлопок. Был ли это звук ломающегося черепа или просто лопнувшего заднего фонаря — значения уже не имеет. Последний звук — протяжный, вязкий треск — чересчур густой, чтобы выглядеть безобидным. А затем все погружается в тишину.

То, что еще недавно было машиной, теперь лишь искореженный блок из стали. Безжизненный, бессмысленный, без единой зацепки. Я слегка наклоняюсь вперед, разглядывая результат. Как легко можно обойти систему и заставить людей исчезнуть.

— Сровнять с землей, — вырывается шепот.





ГЛАВА 12


Розмари

Хэллоуинская вечеринка

Мила смотрит на меня так, словно пытается сложить воедино осколки разбитого стекла, зная, что оно уже никогда не станет целым.

— Всего пару часов. Мы нарядимся. Ты сможешь хотя бы на один вечер стать кем-то другим.

Кем-то другим.

Эти слова словно зовут покинуть собственное тело, сбросить липкую кожу и скользнуть в нечто шелковое, блестящее — в то, что нести куда легче, нежели эту свинцовую усталость.

Я чувствую, как тает мое сопротивление. Мысль о том, чтобы оказаться среди незнакомцев, раствориться в теплом водовороте танцующих тел, стать невидимой в темноте под мигающими огнями хотя бы на одну ночь, кажется сладкой и манящей.

И я киваю, почти незаметно. Вишневые губы Милы складываются в довольную улыбку, от которой ее глаза начинают искриться. Я откидываюсь на диван и наблюдаю, как ее руки оживленно порхают в воздухе, пока она говорит с бурлящим энтузиазмом. Я задаюсь вопросом: действительно ли сегодня подходящий вечер, чтобы снова оказаться среди людей? Но, возможно, в том-то и суть. Идеального, безопасного вечера для этого просто не существует.

— Я в душ, — говорит она, вскакивая и хватая меня теплыми пальцами за запястье, увлекая за собой.

— Ну же, я хочу снова увидеть тебя цивилизованной, — смеется она и мягко подталкивает меня к моей спальне.

Вздыхая, я захожу внутрь и закрываю дверь. На мгновение прислоняюсь к ней, тихо выдыхая, словно уже ощущая груз предстоящего вечера.

Ну что ж, пора.

Во время шопинга я пообещала ей, что наряжусь и перевоплощусь. Однако сегодня один из тех дней, когда у меня совершенно нет желания этим заниматься. Но ради нее я все же стараюсь выглядеть хорошо. Тщательно наношу макияж, подчеркивая черты лица, выделяю глаза с помощью темных теней и туши. С укладкой не тороплюсь. Аккуратно укладываю волосы, чтобы они мягкими волнами спадали на плечи.

Чрезмерный макияж придает моему облику драматичность. Я надеваю облегающую футболку и короткие шорты, подчеркивающие ноги, дополняя образ высокими каблуками. Они заставляют меня держаться прямо и выглядеть намного увереннее. В завершение я щедро распыляю парфюм, его аромат мгновенно наполняет комнату. Вуаля. Я выгляжу как прежде, словно сумела повернуть время вспять. Когда я выхожу из комнаты, Мила уже готова. Серебристо-серые мышиные ушки идеально расположились на ее блестящих волосах, а переливающееся платье с блестками облегает стройную фигуру, будто жидкий металл. Тонко прорисованные усики на высоких скулах придают ей почти безобидный облик, до тех пор, пока в миндалевидных глазах не вспыхивает опасный блеск.

— Ты такая скучная, даже кошачьи ушки не надела, — констатирует она с насмешливой улыбкой, критически оглядывая мои шорты и слегка помятую красную футболку.

— Скромная, — вздыхаю я, поправляя ее.

— «Скромная» — это отговорка для тех, кому лень стараться, — парирует она, приподняв бровь.

Я равнодушно пожимаю плечами:

— Ты хотела, чтобы я пошла с тобой. А не чтобы сияла, как неоновая вывеска.

Она театрально закатывает густо накрашенные глаза, затем с лукавой усмешкой бросает мне звенящие ключи от входной двери:

— Ладно, тогда ты… крайне немотивированная студентка без намека на праздничное настроение. Пошли, вечеринка ждет уже целую вечность.

Мы выходим в свежий вечерний воздух и садимся в машину. Над городом разливается аромат тыквы, влажной земли и дешевого аэрозоля для создания тумана. Вдалеке грохочет глухой бас. Рядом с нами идут наряженные дети с родителями. Они переходят от одной двери к другой, собирая сладости. Обычно я обожаю Хэллоуин, но в этом году у меня нет настроения.

До меня доносится лишь ровный гул шин, до вечеринки еще далеко. В свете уличных фонарей Мила бросает на меня взгляд:

— Я искренне горжусь тобой, — похоже, она давно ждала момента, чтобы это произнести. — Что ты снова выходишь в люди. Ты через многое прошла… Но сегодня — новый старт. Все обязательно будет хорошо.

Я крепче сжимаю ремень безопасности:

— Да, может быть.

— Не «может быть». А точно, — ее голос звучит твердо, не оставляя места для возражений.

Чем ближе мы подъезжаем, тем громче становятся звуки снаружи: глухие удары басов, звон бутылок, голоса, сливающиеся в единый гул. Между зданиями мерцают огни, теплое оранжевое свечение переплетается с фиолетовым. Возле старого кирпичного здания уже скопилось немало автомобилей, а на тротуаре стоят и курят несколько людей в костюмах.

Мила выключает двигатель, слегка наклоняет голову и смотрит на меня.

— Ну что, готова?

Я глубоко вздыхаю и киваю.

black sabbath – paranoid

Мы выходим из машины, свет над входом рассекает темноту словно прожектор. Из распахнутых окон доносится музыка вперемешку с истеричным смехом и пронзительным звоном бутылок.

Вокруг толпы людей: скелеты, вампиры, группа неживых диснеевских принцесс, Иисус в окровавленных простынях, медсестра с рогами дьявола. Их движения судорожные, спотыкающиеся, пошатывающиеся, будто их ударило током.

Мила проскальзывает вперед, распахивает дверь, и я следую за ней в удушающую жару, пропитанную запахами пива и сладкого, липкого аромата корицы. Не успеваем мы сделать и шага, как перед нами возникает парень в зеленом костюме Халка, протягивая два стакана.

— Э-э… нет, спасибо, — бормочу я, продолжая путь.

От незнакомцев я ничего не беру. Слишком велик риск того, что на самом деле может оказаться в этом стакане.

Грохот музыки впивается в уши. Клубы тумана плывут по залу, размывая очертания. В дальнем конце коридора диджей установил аппаратуру, играя ностальгические мелодии, которые странно идеально вписываются в эту картину. В окнах ухмыляются вырезанные тыквенные лица, а с потолка на невидимых нитях покачиваются скелеты, танцуя в потоках воздуха.

Оформление впечатляет. Кто бы ни отвечал за него, у этого человека несомненный талант.

Я поворачиваю голову вправо и вижу Милу, возвращающуюся с четырьмя стаканами в руках. Она протягивает мне два.

— Четыре напитка? — я вопросительно приподнимаю бровь. Она лукаво улыбается.

— Конечно, нам ведь нужно наверстать упущенное.

Наши стаканы звенят, соприкасаясь.

— За здоровье, сестричка.

— За здоровье.





ГЛАВА 13


Розмари

Я опрокидываю напитки один за другим, будто завтра не наступит. Черт, мне это было нужно, сильнее, чем я готова была признать. Мила оказалась права. Так хорошо снова оказаться среди людей, праздновать, танцевать, пить до тех пор, пока мир вокруг не начнет расплываться. Это невероятно опьяняет — вновь быть собой и ощущать жизнь во всей ее полноте.

И еще кое-что: к черту его! К черту все, чем он был!

Он исчез, вычеркнут из моей жизни…

Да, я отчаянно пытаюсь внушить себе это, но тщетно. Даже в этом затуманенном состоянии все мое маленькое мироздание вращается исключительно вокруг него.

Но я не хочу этого, и потому продолжаю пить, все больше и больше. Часами.

Не хочу больше ни о чем думать. Ни о чем! Ни о его голосе, который преследует меня. Ни о его разрушительной любви, которая терзает меня изнутри.

Я жива, черт возьми, и хочу наслаждаться этим. Но проходит совсем немного времени, и краем глаза я замечаю нечто.

it's my party - lesley gore

Музыка безжалостно сотрясает стены, бас пульсирует, будто чужое сердце, заглушая биение моего. В какой-то момент я теряю Милу среди визжащих ведьм с растекшейся тушью, ангельских фигур в белых перьевых костюмах и вихря серебристых блесток, кружащихся в душном воздухе подобно звездной пыли.

Стоя в одиночестве у края танцующей толпы, прижавшись спиной к прохладной бетонной стене, я вижу его. Он одет в черное, словно тень, обретшая форму. Выше почти всех вокруг. Стройный, как хищник.

На его лице светится светодиодная маска, пульсируя синим светом. Та самая маска, которую он носил.

Вэйл.

Внутри все сжимается. Не от страха, а от лихорадочного напряжения, одновременно влекущего и требующего нарушить дистанцию. Он стоит неподвижно. Ни стакана в руке, ни ритма в движениях, только тишина и ожидание. Как кошмар, воплощенный в человеческом облике, замерший в предвкушении своего часа. Я замираю чуть дольше, чем длится один удар сердца, пытаясь разглядеть его издалека. Возможно, следовало бы развернуться, вернуться к Миле, раствориться в толпе. Но ноги не подчиняются моей воле.

Вместо этого я делаю шаг вперед. Затем еще один. Расстояние тает, будто он уже давно без слов притянул меня к себе. А может, я просто бегу от хаоса в собственной голове.

Оказавшись перед ним, я поднимаю стакан, словно щит.

— Жуткий костюм, — говорю я с напускным равнодушием. Алкоголь растекается по венам, и я пытаюсь убедить себя, что это ничего не значит.

Он смеется, звук приглушен пластиком, но проникает прямо под кожу. Затем он медленно поднимает маску. Не торопливо и не хвастливо, а с расчетливой размеренностью, которая придает каждому его движению осознанность. Его лицо открывается.

Люсьен.

На миг меня пронзает разочарование. Это не та опасность, на которую я надеялась, не тот ответ, которого ждала. Я сглатываю и выдавливаю нейтральное подобие улыбки.

— Ты тоже здесь?

— Не мог пропустить это представление. — Его голос спокойный, сдержанный, почти чересчур безмятежный.

— Тебе весело? — спрашивает он взглядом, который говорит, что он уже знает ответ.

— Не особо, — я пожимаю плечами. — Мила считала, это пойдет мне на пользу.

— По твоему голосу не скажешь, что ты в восторге.

— Я и не в восторге.

Мимолетная улыбка скользит по его лицу.

— Ее великий план заключается в том, чтобы снова вытащить меня в люди, — поясняю я, делая глоток.

— А как насчет тебя?

Его взгляд скользит по моему лицу, словно вычерчивает каждую линию, а потом устремляется поверх моей головы, туда, где резвится толпа.

— Зависит от того, что еще принесет этот вечер.

Я пытаюсь понять, что так приковывает его внимание, но не вижу ничего примечательного. Что-то держит его здесь, но это явно не наш разговор. Я ставлю стакан и ощущаю, как внутри все еще пульсирует алкоголь.

— Мне нужно немного свежего воздуха, — говорю я и отхожу.

— Пойти с тобой? — спрашивает он, когда я уже разворачиваюсь, но я лишь отмахиваюсь.

Мне требуется несколько секунд наедине с собой.

На улице холодный воздух бьет по лицу подобно пощечине. Я делаю несколько шагов во двор, где музыка ощущается лишь как вибрация в груди. Где-то курит человек, огонек сигареты танцует в такт ветру. Я прислоняюсь к кирпичной стене и закрываю глаза, будто на мгновение могу исчезнуть.

Алкоголь растекается по телу, равновесие плывет, ноги подкашиваются. На секунду вновь прикрываю глаза, чтобы унять головокружение, заставляя себя дышать медленно и глубоко. Снова открываю их, собираюсь вернуться внутрь, и вновь вижу его.

В нескольких метрах стоит Люсьен в маске. Он неподвижен, лишь слегка склонил голову. Не знаю, то ли алкоголь, то ли внутреннее тепло заставляет меня улыбнуться. Он делает шаг ближе, протягивая руку в перчатке в мою сторону. Это приглашение не требует слов. Словно притянутая магнитом, я двигаюсь к нему. Холодное прикосновение черного кожаного материала к моим пальцам посылает дрожь.

Чего он хочет?

Сегодня ночью мне все равно.

Сегодня я отпускаю всякую осторожность.

Мягким движением он притягивает меня к себе, маска касается моего лба. Через черный ход он ведет меня обратно в здание, мимо толпы. Узкая лестница вьется вверх, обрамленная целующимися парами, клубами дыма и сладковатым запахом марихуаны. Но мой взгляд прикован только к нему.

Наверху Люсьен открывает одну из множества дверей и проводит меня в заброшенный офис.

Стены хранят следы былой жизни: пожелтевшие газетные вырезки, граффити, размазанными цифрами телефонов и просьбами перезвонить. Комната похожа на осколок иной эпохи.

Люсьен не отпускает мою руку, напротив, сжимает крепче, лишь когда я оказываюсь в центре комнаты. На миг мне кажется, что сквозь маску сверкают его темные глаза.

Он поднимает палец, касается моей щеки, затем проводит им по губам. Я дышу едва слышно, поверхностно. Мой бешеный пульс громом отдается в ушах, заглушая все остальное.

Мы молчим, глядя друг на друга. Есть только он, настолько властный, что стены словно сдвигаются ближе. Затем, без предупреждения, неожиданно, его рука скользит в карман. Он медленно вынимает шелковый платок. Тот мерцает, словно полированное эбеновое дерево. Меня охватывает головокружение. Он берет меня за руку и без слов подводит к стулу.

Я сажусь, ощущая натяжение между нами. Когда я тянусь к его маске, он перехватывает мою руку и опускает ее на колени в молчаливом приказе. Хорошо. Он хочет вести — и я даю ему это право.

Затем он встает за моей спиной, так близко, что я чувствую его дыхание в своих волосах. Платок тихонько шуршит, прежде чем он завязывает его у меня на глазах. Тьма наступает мгновенно. Сердце бьется чаще, дыхание становится поверхностным. Я нервничаю. Сильно нервничаю… и все же это волнующе.

Ослепленная, я лишь чувствую, как он кладет что-то мне на колени. Осторожно ощупываю предмет, пальцы скользят по контурам. Это его маска. Дыхание замирает, когда я осознаю, что он больше не не носит.

Я ощущаю его присутствие каждой клеточкой кожи. Его дыхание касается моей шеи, теплый вздох, от которого я застываю на месте. Сердце колотится, а в глубине сознания зарождаются шепоты воспоминаний. Старые имена, старые образы.

Что-то меняется.

Между нами больше нет никакой преграды. Его лоб касается моего, и в этом прикосновении пылает огонь желания. Я снова протягиваю руки, осторожно ощупываю его скулы, линию подбородка, теплый изгиб губ. И вот он.Он.

На миг я верю.

Хочу в это верить.

Мои пальцы дрожат, будто любое движение может раскрыть его тайну.Вэйл. Мое сердце произносит его имя, хотя губы остаются недвижны. Я отдаю себе отчет: это немыслимо. Знаю наверняка — он мертв. Но каждое прикосновение вопит об обратном. Все ощущается так, словно это он. Как тень духа. Как сон, от которого мне так и не удалось пробудиться.

Он не произносит ни слова. Касается меня, направляет, и я позволяю этому случиться.

Потому что сейчас мне неважно, кто он на самом деле, — важно только то, кем он может стать для меня. Его пальцы мягко, почти благоговейно скользят по моей коже. Я чувствую, как его губы касаются шеи, а дыхание легонько бьет о ключицу. Каждый сантиметр моего тела горит от неудержимого желания, мне отчаянно хочется почувствовать его губы на своих.

Он поднимает меня и прижимает к стене; его руки уверенно ложатся на мои бедра. Он точно знает, что нужно делать, безошибочно угадывая мои предпочтения.

В тот миг, когда наши тела почти сливаются воедино, он шепчет мне прямо в ухо:

— Моя королева.

Сердце замирает.

Неужели я вправду это услышала? Или алкоголь просто играет со мной злые шутки? На мгновение меня сковывает шок. Но прежде чем я успеваю отреагировать, его губы обрушиваются на мои, яростно, неумолимо, будто пути к отступлению уже нет.

Когда он наконец отстраняется, я застываю без движения, повязка по-прежнему плотно облегает голову. Он пересекает комнату. Его шаги гулко разносятся в пространстве, вслед за ними раздается глухой удар. Потом его руки, словно стальные тиски, смыкаются на моих предплечьях. Он разворачивает меня, прижимает спиной к своей груди и ведет к столу.

Край столешницы резко упирается в бедро, и он одним плавным движением сметает все со стола. Звон падающих предметов раскатывается в тишине, подобно ударам грома. С мягкой, но непреклонной силой он наклоняет меня над прохладной поверхностью. Его пальцы находят пояс моих шорт и с профессиональной ловкостью его расстегивают. Ткань бесшумно опускается на пол. За мной тихо скрипит стул, когда он на него садится. Я чувствую, как воздух касается обнаженной кожи; каждая клеточка тела напряжена до предела в предвкушении.

Затем следует жгучий, резкий удар по ягодице. Меня пронзает дрожь, но не от боли, а от мощи этого мгновения, бьющего, словно молния. Он приподнимает мое бедро и укладывает его на край стола. Его хватка на моей талии не ослабевает, и я слышу треск, а следом — тихий шорох, будто что-то протягивают по поверхности.

Недвусмысленный запах латекса мгновенно вызывает в воображении образ презерватива. В голове вспыхивает картинка, но я не знаю, соответствует ли она реальности. Что-то прохладное касается меня между ног и осторожно скользит вдоль половых губ. Потом он слегка надавливает на центр, и кончик исчезает внутри. Я дышу поверхностно, пытаясь осознать происходящее, и одновременно чувствую, как его палец обводит мой задний проход — легко, почти игриво, но с холодной уверенностью, будто он знает каждую мою реакцию наизусть.

Давление нарастает. Предмет проникает глубже сантиметр за сантиметром. Он слишком велик для моего тела, и каждый миллиметр растягивает меня все сильнее, доводя до грани между болью и наслаждением. Я прикусываю губу и задерживаю дыхание. Он замедляет движение, заставляя прочувствовать каждый миг этого полного, всепоглощающего наполнения.

Боль постепенно перетекает в тепло. Тепло превращается в жгучее желание. И когда он наконец погружается полностью, из моей груди вырывается хриплый, неконтролируемый стон.

— Ш-ш-ш, — произносит он тихо, почти ласково, удерживая предмет глубоко внутри.

Я до сих пор не знаю, что это было, — лишь ощущаю, как оно целиком заполняет меня. Он медленно отводит его назад и вновь погружает внутрь. Ритмичная игра захватывает все сильнее. С каждым движением я все глубже растворяюсь в ощущениях. И вдруг, без всякого предупреждения, я чувствую его член: твердый, горячий, он проникает сзади, тогда как инородный предмет по-прежнему остается внутри моей киски.

На мгновение мое тело теряется в пространстве, будучи не в силах определить, на что реагировать в первую очередь. Все сливается в единый вихрь, наслаждение переплетается с болью, а поверх всего царит это всепоглощающее чувство абсолютного подчинения.

Он двигается в ритме, выжимающем воздух из легких. Каждый его яростный толчок вырывает из меня хриплый крик, который я больше не хочу сдерживать. Его пальцы глубоко впиваются в мои бедра, оставляя отметины, что завтра станут знаком его обладания. Повязка поглотила окружающий мир. Я существую лишь в этом мгновении, там, где он проникает в меня, доводя каждое ощущение до предела.

Его движения замедляются и растягиваются, словно пытка. Одна рука по-прежнему держит меня в плену, другая скользит между нами, обхватывая предмет. Он осторожно вытягивает его, и жгучая пустота, что остается после, заставляет меня вскрикнуть.

Со звоном он бросает его на пол. Я вздрагиваю. Не от страха, а в лихорадочном предвкушении того, что последует. Без предупреждения он врывается в меня целиком; его член обжигает после бездушного предмета. Перемена вырывает из моей груди крик. То, что еще мгновение назад было безжизненным, внезапно обретает его твердость, которая пронзает меня, заполняя до предела.

Каждый толчок точно попадает в ту самую точку, что отодвигает меня к самой грани сознания, где боль и экстаз сливаются воедино. Его хватка превращается в стальной зажим, вынуждая принять каждый сантиметр его мощной длины.

Мой разум растворяется, тело перестает быть моим. Оно принадлежит лишь его прерывистому дыханию, его беспощадной силе, с которой он меня трахает. Не знаю, сколько это продолжается. Время растворяется, одновременно превращаясь и в движение, и в застывшее мгновение, сливаясь в единый ритм наших тел. Его приглушенный стон вторит эху толчков, наполняя пространство.

Постепенно мой внутренний протест рассыпается. То, что поначалу казалось невыносимым, теперь превращается в единственное, чего я отчаянно жажду.

В какой-то момент он меняет положение, неожиданным мягким толчком отбрасывает меня вперед. Затем поднимает, прижимая к своей груди; его дыхание касается моего плеча.

Одной рукой он скользит по моей шее, укладывая пальцы на горло, не настолько сильно, чтобы лишить дыхания, но достаточно ощутимо. Другой рукой сжимает волосы, будто исследуя, каково это — контролировать меня в каждой мелочи. Я целиком в его власти.

Прикосновение к горлу действует на меня как магнит. Он вцепляется в меня, парализует, и каждым толчком выбивает из тела последние крохи сопротивления.

Затем он внезапно замирает. Мир словно кренится, стол содрогается под нашим весом. Мне хочется кричать, ругаться, оттолкнуть его, но каждое движение сковано: его рука на моем горле, пульсирующий член внутри, его грудь у моей спины.

Теперь он движется невероятно медленно, будто вправе растянуть этот миг навечно и пытается навсегда сохранить его в памяти.

Мое тело подчиняется, я хрипло ловлю воздух, и в то же время отчетливо понимаю, что жажду каждого нового проникновения. Оно мне просто необходимо. Боль, жар, стыд — все сливается в единое, ненасытное ожидание. Где-то за закрытой дверью по-прежнему существует мир со своими правилами, но здесь, в этой тесной, душной комнате, есть лишь он, я и то, что он со мной делает.

— Тебе это нравится? — его голос звучит тихо.

Я резко киваю, настолько, что его пальцы на моей шее не могут не ощутить движение. Все тело пылает. Ощущение больше похоже не на возбуждение, а на отчаяние, словно наркотик, чья ломка причиняет боль, но возвращение дарит непередаваемую сладость.

Он очень медленно убирает руку с моей шеи и проводит указательным пальцем вдоль ключицы. Я чувствую, как начинаю дрожать, и в этот миг новая волна ввергает меня обратно в туннель, где сплетаются желание, страх и освобождение.

Его руки скользят по спине и бокам почти с нежностью. Затем решительным движением он заводит мои руки за спину и слегка поворачивает их, пока запястья не оказываются одно над другим. Из меня вырывается крик, порожденный рефлексом, а не настоящей болью. Он фиксирует мои руки одним властным движением, не прерывая ритма, и я полностью теряю ориентацию.

Единственное, что удерживает меня от падения в пропасть, — его руки, хватка и вес. Напряжение не ослабевает, а лишь нарастает, пока я не начинаю верить, что не смогу это пережить.

Потом он освобождает мои руки, вытягивает их вперед и подхватывает мой корпус так, словно в нем больше нет костей. Его прикосновения вновь и вновь швыряют меня в тот самый туннель. Руки продолжают скользить по спине и бокам. Внезапным движением он снова отводит мои руки назад, скрещивая запястья. Из груди вновь рвется крик, наполовину рефлекторный, наполовину наполненный скрытым в боли наслаждением.

Его хватка не ослабевает, пока он погружается все глубже. Ориентация окончательно теряется, я цепляюсь лишь за твердость его движений и тяжесть, придавливающую меня к полу.

Затем он отпускает меня. Мои руки рывком устремляются вперед, но он тут же подхватывает меня, поддерживая за талию. Такое чувство, что я давно уже утратила власть над собственным телом. Лицо царапает столешницу, слюна оставляет влажные следы, но я едва обращаю на это внимание, поскольку поглощена угнетающим присутствием позади. Его руки скользят по бокам и смыкаются в еще более крепкой хватке, будто ему необходимо не просто овладеть моим телом, но и выжать из меня последние крупицы самоконтроля.

Я пытаюсь найти хоть какую-то опору, ухватиться за что-то, но он тут же улавливает движение, перехватывает мою руку и резко отводит назад. На мгновение отпускает — лишь для того, чтобы прижать мое запястье к краю стола. Острая кромка впивается в кожу, и я ловлю каждое онемевшее покалывание, вытесняющее боль наружу.

Его губы касаются моего уха, сопровождая тихое, самодовольное хмыканье. Страх и желание вступают в схватку, разрывая мой разум на части. Я не могу понять, какая часть меня кричит, а какая сдается, но вдруг становится так легко позволить себе рассыпаться на осколки.

Я не решаюсь обернуться, однако вижу его: тень, нависшую надо мной, легкое торжествующее трепетание в его груди. Чувствую, как он замирает, и сама задерживаю дыхание, словно весь мир на мгновение останавливается. А затем он врезается в меня со всей силой, будто именно к этому моменту все и шло, будто вся сцена была разыграна лишь для того, чтобы окончательно меня подчинить.

Все, что я считала подконтрольным, рушится внутри меня. Я не уверена, что смогу выдержать еще хоть мгновение, и вдруг взрываюсь с невероятной силой. Повязка лишь усиливает ощущение утраты власти, превращая оргазм в имплозию, которая прокатывается по всему позвоночнику. Я должна кричать, но из груди вырывается звук, в котором смешались рыдание и смех.

Мышцы сводит судорогой, я перестаю ощущать собственное тело. Остается лишь его напор, впечатывающий меня в стол, и каждый толчок, который отдаляет все остальное.

Его тело напрягается, изливаясь в меня, а я окончательно лишаюсь опоры. Сперва я улавливаю это по его дыханию, по неторопливой вибрации в горле, по теплу, что разливается внутри, словно открывая пространство, которого не должно быть. Его грудь тяжело опускается на мою спину, потом он слегка смещается влево, опираясь на локоть. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем он отстраняется, последним, почти обессиленным движением приподнимая меня за бедро.

Мои ноги подрагивают, я с трудом удерживаюсь на них, изо всех сил стараясь не выдать, насколько полностью оказалась в его подчинении.

Он выходит из меня. Когда я протягиваю руку к повязке на глазах, он перехватывает мое движение. Я на мгновение замираю, а затем слышу шорох. Спустя несколько секунд ткань, словно шелк, скользит по лицу, освобождая мой взгляд. Теперь я наконец могу его увидеть: он стоит передо мной, полностью одетый, с маской, вновь занявшей свое место.

Алкоголь по-прежнему пульсирует в венах, размывая контуры мира и делая меня еще более оглушенной, чем раньше. Плавным движением он запускает пальцы в мои волосы, склоняет голову набок и приближается ко мне, и в этот момент из коридора доносится голос.

— Розмари?

Мила.

Она ищет меня.

Он отстраняется, отступая на два шага. Дрожащими пальцами я подтягиваю шорты, на секунду оборачиваюсь к столу за сумкой, а когда снова смотрю туда, где он только что стоял, вижу лишь пустоту.

Он ушел…

Дверь слегка приоткрыта, и почему-то я чувствую облегчение от того, что Люсьен исчез.

Потому что мне стыдно.

Стыдно за то, как безвольно я отдалась. Дело не в сексе, не в боли и даже не в этом мрачном разложении самоконтроля. Мне стыдно оттого, что все, что хранилось во мне как сопротивление и достоинство, не продержалось и часа. Сорок пять минут, может быть. Потом амбиции, принципы и гордость рассыпались под первым же прикосновением его рук.

Что хуже всего? Теперь просыпается совесть. Я трахалась с другим мужчиной. Не с Вэйлом.

Я нетвердо шагаю к двери и закрываю ее. Мне нужно мгновение, чтобы собраться. Вскоре пальцы находят замок, но у меня нет сил его повернуть. Вместо этого я прижимаюсь лбом к прохладному дереву и делаю глубокий вдох, пытаясь прогнать туман из моей головы. Затем собираю остатки мужества и открываю дверь.

Мила стоит в коридоре. Выражение ее лица изменилось. Она уже не сияющая королева вечеринки, а скорее встревоженная старшая сестра. Ее губы сжаты в тонкую линию.

— Вот ты где! Я тебя везде искала! — говорит она, внимательно меня оглядывая. Мутные глаза, красные отметины на шее, нервные движения, растрепанные волосы. — Ты что, сражалась с медведем? — спрашивает она с тихим смешком.

Алкоголь окутывает сознание туманной пеленой, и прежде чем я успеваю что-то ответить, сзади подбегает группа людей.

— Быстрее, бежим! Полиция приехала! — выкрикивает один из них, и вся компания разражается громким хохотом. Слишком много алкоголя, слишком много беспечности.

Мила смеется, хватает меня за руку и бросает:

— Это наш сигнал к бегству!

Она увлекает меня за собой. Я снова оборачиваюсь и окидываю взглядом пустой коридор. Люсьена нигде не видно.

Так вот каково это, когда ты впервые исчезаешь с незнакомцем ради гребаного секса на одну ночь.





ГЛАВА 14


Розмари

Следующее утро

Первое, что накрывает меня, — вовсе не боль. Это мощный взрыв, сотрясающий каждую клеточку тела, будто внутри меня пробудился вулкан. Голова словно погружена в черную бездну, а желудок превратился в настоящую преисподнюю.

Я с трудом ползу на четвереньках к ванной, ощущая, как жгучая, словно кислота, желчь поднимается к горлу. Вцепляюсь в унитаз, как утопающий в спасательный круг. Тело содрогается в конвульсиях: я кашляю, отхаркиваюсь, задыхаюсь до острой боли в ребрах. Соленый пот стекает в глаза, разъедая их. Я превращаюсь в дрожащий комок оголенных нервов.

Вдруг до меня доносятся шаги Милы, они грохочут подобно пушечным выстрелам. По крайней мере, так воспринимает их мой измученный разум. Она появляется в дверном проеме, держа в руке бутылку воды. Ее усмешка пронзает мой затуманенный разум.

— Вот что бывает, когда заливаешь в себя столько алкоголя, как ты прошлой ночью.

Я бормочу что-то невнятное, хватаю протянутую бутылку и ополаскиваю рот. Затем просто опрокидываюсь навзничь на холодный пол ванной. Мила садится рядом, зачесывает волосы за уши и прислоняется спиной к шкафу.

— Ну? — она смотрит на меня. — Хочешь поговорить об этом или предпочтешь спокойно умереть?

Я надломленно, хрипло смеюсь.

— И то, и другое.

— Хотя бы повеселилась, прежде чем напрочь отшибло память?

Я зажмуриваюсь изо всех сил, так, что перед глазами вспыхивают звездочки. А потом произношу едва слышно:

— У меня был секс на одну ночь.

Она замирает. Тишина между нами взрывается.

— ЧТО?! — Она хватает меня за руку, ее ногти впиваются в кожу. — С кем? Когда? О Боже, рассказывай все!

Я снимаю с крючка полотенце и, сгорая от стыда, накрываю им лицо.

— На нем была маска.

— Ты переспала с мужчиной в маске и даже не знаешь, кто он?!

Я задыхаюсь под полотенцем, а она разражается громким, безудержным смехом.

— Ты официально моя героиня.

Я стону.

— Перестань, это не смешно. Конечно, я знаю, кто это… Это был Люсьен.

— Люсьен? Наш загадочный, потрясающе выглядящий сосед? Ну, это я называю «приветственный жест».

Я медленно киваю.

— Я была так пьяна, Мила. Ты не представляешь, что он со мной вытворял… — Неожиданный смех срывается с моих губ. — Знаешь, что самое ужасное? — спрашиваю я, закрывая лицо рукой. — Мне придется когда-нибудь посмотреть Люсьену в глаза. Как я вообще это выдержу?

Мила качает головой, встает и протягивает мне руку.

— С огромным количеством воды, лимона, солнцезащитных очков и надеждой, что ему так же неловко, как и тебе.

Я судорожно втягиваю воздух, потому что мы обе снова срываемся в неудержимый смех. Нетвердой походкой мы бредем на кухню, хихикая от усталости. Она наливает мне стакан воды, выжимает половинку лимона и, достав из ящика трубочку, добавляет ее в напиток.

— Но расскажи, это ведь было захватывающе, правда? Не знать, кто скрывается под маской. Да, ты знала, но сама ситуация ведь будоражит, не так ли?

Я делаю глоток, прохладная влага струится внутри, даря одновременно ощущение исцеления и освобождения.

— Это действительно было очень волнующе, — признаюсь я. — Особенно потому, что он завязал мне глаза, и я была полностью в его власти.

На лице Милы читается восторг, но вдруг ее взгляд становится серьезным.

— А что, если он извращенец и тайно все записал, чтобы продать в интернете? — неожиданно спрашивает она, и я смотрю на нее в ужасе.

— Тогда я посоветую ему поделиться со мной прибылью, — отвечаю я, лишь пожав плечами.

— А разве он не мог бы стать хорошей заменой Вэйлу? — она помешивает трубочкой содержимое своего стакана. — Ты уже год одна, Вэйла больше нет. Может, стоит дать Люсьену шанс?

Я качаю головой.

— С моей-то историей? Невозможно. Я лучше выберу медведя. — Я смеюсь, но звук выходит пустым и безжизненным. — Понимаю, это тяжело. Но после всего, что случилось… Найти мужчину для секса проще простого. А вот для отношений? Нет уж, спасибо.

Мила морщится, бросая остатки лимона в раковину:

— Только не говори это слишком громко. А то тебе действительно придется выбирать: мужчина или медведь.

Я смеюсь, поскольку сил возражать уже не осталось. Сколько раз она уговаривала меня хотя бы чуть-чуть приоткрыть дверь для счастья.

Я прижимаю холодные ступни к теплой батареи и смотрю в окно, туда, где город упорно не желает погружаться в сон.

— Главное — сделать первый шаг к новому началу.

Иначе однажды тебя просто задавят книжные полки от «Икеи».

Я опираюсь головой о запотевшее стекло и усмехаюсь, будто бы все это так просто. Мила молчит, ее длинные пальцы разбирают лимонную мякоть, извлекают косточку и бросают в компост.

— Тебе необязательно говорить об этом прямо сейчас, — тихо произносит она, а я лишь киваю, стремясь закрыть эту тему. Но она не отпускает меня. Даже когда Мила уходит в соседнюю комнату, я остаюсь наедине с собой — между светом холодильника и окном, — я вновь и вновь возвращаюсь мыслями к тому «медведю», который на самом деле вовсе и не медведь.

А вдруг она права?

Вдруг я больше никогда не позволю никому проникнуть так глубоко, чтобы это стало чем-то большим, чем эксперимент, чем ночь на вечеринке, чем шутка, которую пересказывают поутру?

Все привыкли считать, что сердце — всего лишь мышца.

Однако я знаю, что сердце — это орган, который способен заболеть так, что уже не излечится, пусть окружающие и продолжают в это не верить.

Близость стала для меня чуждой. Но порой я задумываюсь: возможно, я должна попытаться, хотя бы ради тех, кто в нее все еще верит.





ГЛАВА 15


Люсьен

Посреди ночи я закрываю за собой входную дверь. Тишина накрывает меня, словно тяжелый занавес. Отголоски вечеринки превращаются в бессмысленное эхо где-то в глубине сознания. Я бросаю маску на диван и достаю из холодильника бутылку вина. Четкими движениями ставлю бутылку на стол и аккуратно выравниваю, пока она не оказывается строго параллельно его краю. Этот маленький акт контроля приносит успокоение.

Первые два бокала опустошаются быстро, скорее как ритуал, нежели ради удовольствия. Потом накатывает усталость, глухая, вязкая тяжесть в ногах и под кожей, будто кто-то наполнил мои вены ватой.

Я укладываюсь на ковре, сил подняться в спальню совсем не хватает. Отталкиваю телефон подальше, и он замирает на самом краю стола, балансируя на грани падения. Я понимаю: все это уже слишком. И все же не могу смириться с тем, что просто нахожусь здесь. Свет из окна ложится грязными полосами на комнату — на мое тело, на опустевшие бокалы, на лицо. Даже в собственной гостиной нет ни капли уединения.

В местах, где прошло мое детство, жизнь сводилась к двум вещам: жесткости и лишениям. Тепло встречалось редко, а те, кто осмеливался просить слишком многого, быстро узнавали, насколько ледяным может оказаться мир. Ошибки не прощались, а слабость неизбежно вела к унижению. Я понял очень рано, что никто не примчится на помощь. Потому учишься держаться прямо, даже когда внутри давно уже лежишь на земле.

Я беру телефон и снимаю защитный чехол. Под ним лежит фотография, потрепанная, со складками, напоминающими шрамы и с краями, истончившимися до состояния пергамента. На снимке мальчик стоит между родителями; их лица сияют удовлетворенностью, которая теперь кажется мне насмешкой. Сколько раз я сжимал в кулаке этот снимок, и все равно снова его разглаживал. Боль от его созерцания довольно острая, но она не позволяет мне отключиться. Это единственное, что у меня осталось.

Моя погоня за тем мальчиком завершится лишь тогда, когда я навсегда уничтожу его улыбку, а заодно и улыбки его родителей. Именно они превратили меня в того, кем я являюсь сейчас. В пустую оболочку, переполненную ненавистью. Каждый их вздох крадет частицу моей жизни.

Порой ночами мне хочется просто обо всем позабыть. Но сегодня один из тех вечеров, когда я жажду вытащить все на поверхность. Всю мерзость, что накопилась в моей жизни, и вглядываться в нее, как в спрута, обвившего мои внутренности.

Пустота меня не пугает. Я боюсь лишь мысли, что в ней может что-то остаться. Я мог бы снова выйти, сесть в машину и бесцельно кружить по городу, где бездомные дышат сквозь пластиковые пакеты, а каждый второй шатается в ночном, пьяном угаре. Но нет — я выбираю оставаться здесь, отсчитывая мгновения до рассвета.

Позже, в давящей темноте, когда я валюсь в постель, воспоминания, как обычно, безжалостно терзают мой разум. И вдруг сквозь дымку проступает ее лицо. Розмари. Ее чарующие губы, пронзительный взгляд, завораживающий аромат. Все настолько прекрасно, что реальность словно начинает трещать по швам. Было ли наше свидание всего лишь случайностью?

Вряд ли.

Она — ключ ко всему.

Но время работает на меня. Пока нет нужды торопиться, не раньше, чем Мила исчезнет из виду.

Только тогда начнется игра.





Одержимость и преследование (существительные)


о-дер-жи-мость | пре-сле-до-ва-ни·е

Это состояние, в котором мысли прочно закрепляются и шаг за шагом заполняют сознание, пока в нем не остается пространства для чего-то другого. Одержимость — бесконечное повторение одних и тех же представлений, тревожное кружение вокруг одного человека, который становится незыблемой опорой бытия. Ее подпитывают тоска, стремление все контролировать и обманчивая уверенность, что без этого человека жизнь теряет ценность.

Преследование — поступок, порожденный внутренней одержимостью. Оно подразумевает слежку, наблюдение, ожидание в засаде, нарушение любых границ, как очевидных, так и скрытых. Это неуклонное приближение, беспрестанное вторжение в чужую жизнь. Для преследователя это непреодолимое влечение; для жертвы — невидимые оковы.

За внешним проявлением заботливого интереса скрывается разрушительная энергия, последовательно уничтожающая любую дистанцию. Одержимость и преследование — не знаки любви, а тяжкие цепи, которые постепенно душат жертву, превращая ее в безвольную собственность.





Какое значение ты вкладываешь в понятие одержимости?


Вэйл

Одержимость? Это не то чувство, что выбирают по собственной воле. Это вихрь, разгорающийся внутри до тех пор, пока не поглотит все остальные стремления. Это мысль, не знающая покоя, бесконечное вращение вокруг единственного лица, единственного голоса, единственного вздоха. Это не влюбленность. Это полное поглощение.

Я называю это чистотой фиксации. В то время как остальные распыляются на тысячи мелочей, одержимый видит лишь одну цель. Лишь одного человека. Он не просто наблюдает за ней. Он исследует. Каждое движение, каждое слово, каждый вздох складываются в партитуру мелодии, доступной лишь его слуху. И рано или поздно он исполняет эту мелодию лучше, чем она сама.

Одержимость — отнюдь не слабость. Это кристальная ясность. Она превращает человека в источник, а меня — в единственного, кто утоляет жажду из этого источника. Она не признает отвлечений, дистанций, границ. То, что другие именуют любовью, — лишь едва тлеющий огонек.

Одержимость — это пожар, пожирающий все без остатка, пока не останется ничего, кроме нее и меня. Многие нарекают это болезнью. Я же называю истиной. Ибо что может быть чище, что может быть правдивее, чем жажда обладать всем в человеке? Его слезами, его криком.

Одержимость — не преступление. Одержимость представляет собой совершенство.





Факты


Убийца (существительное)

у-бий-ца

Это человек, который переходит черту, о существовании которой остальные лишь рассуждают. Он отнимает то, что представляется нерушимым — саму жизнь — и уничтожает ее. Убийца — вовсе не монстр из древних легенд, а обычное лицо в людском потоке, сосед или даже приятель. Его инструмент не обязательно клинок или пистолет. Иногда это время, яд, молчание или краткий миг принятого решения.

Его след — неизгладимая пустота. Тишина, которой уже не суждено наполниться звуками, тело, навсегда утратившее дыхание, и реальность, изменившаяся безвозвратно. В сердце убийцы не всегда горит ненависть. Иногда там лишь бездонная пустота. Иногда — непоколебимая убежденность. А иногда — всепоглощающая жажда.

Но вне зависимости от мотивов именно он обрывает жизненную нить. И в то время как окружающие продолжают недоумевать, как человек способен на это, он уже давно совершил свой поступок.





Что делает человека убийцей?


Вэйл

Убийца — не просто человек, отнимающий жизнь. Это тот, кто решается переступить черту, на которую большинство лишь взирает со стороны, находясь в безопасности.

Вы рассуждаете о морали, о противостоянии добра и зла, но все это лишь слова, пустые конструкции, которые рассыпаются в прах в тот момент, когда проливается кровь.

Нас определяет решение. Тот самым миг, когда исчезают последние сомнения и наступает деяние. Мы не несем это бремя, мы сбрасываем его на бездыханные тела, на израненные души, на мир, который после этого уже не сможет стать прежним.

Мы не чудовища из страшных сказок. Мы — обычные люди, куда больше похожие на вас, чем вам хотелось бы признавать. Мы едим, смеемся, любим. И убиваем.

Маска, которую мы надеваем, — это маска вашей обыденности. Нас отличает не облик, а совершенный поступок. Убийца — не каприз природы. Он — неизбежность, воплощающаяся в одно мгновение. Едва заметный надрез на хрупкости жизни.

И если вы спросите нас, зачем мы это делаем, ответ окажется до боли простым и невыносимым для вашего понимания.Потому что мы можем.





ГЛАВА 16


Розмари

Свет в гостиной падает на остатки нашего тайского ужина. На журнальном столике между пустыми банками из-под напитков все еще стоят наполовину съеденные спринг-роллы и миска с остывшим карри. Мила уютно устроилась на диване под пушистым красным пледом, поджав ноги, как кошка.

Я сижу рядом, наполовину утонув в подушке, пока на экране мерцает фильм. Что-то легкое, несерьезное, с актерами, имена которых мы уже забыли. Мы почти не разговариваем, лишь позволяем шуму дождя, бьющего в оконные стекла, и смеху из фильма заполнять комнату.

Мой ноутбук подает сигнал, и, взглянув на экран, я вижу имя Юны. Когда я принимаю вызов, появляется пиксельное изображение. Ее лицо расплывается в цифровых квадратах, размытое, как и всегда, когда связь плохая.

— Ну, вы там как? — ее силуэт вырисовывается на фоне тускло освещенной белой стены. — Как все прошло? Рассказывайте, мне нужна каждая деталь.

Я пожимаю плечами, чувствуя, как вино все еще пульсирует в венах.

— Было тесно, шумно, жарко. Всего лишь хэллоуинская вечеринка с избытком вампиров и недостатком воздуха.

Мила толкает меня острым локтем в бок, затем поворачивается к Юне; ее голос срывается на восторженную скороговорку, глаза лихорадочно блестят:

— «Всего лишь вечеринка»? Вот поэтому мне и надо рассказать. Слушай, Юна, я тебе все выложу. Приходим мы туда — бас долбит сквозь стены, кругом костюмы, с потолка капает искусственная кровь. А Розмари так нализалась текилой и этой странной зеленой штукой, ты бы видела. Она была совершенно не в себе и шаталась в толпе, как новорожденный олененок.

Я морщусь, чувствуя, как жар приливает к щекам.

— Мила…

Но она неумолимо продолжает:

— Потом я потеряла ее из виду. Целый час обыскивала все здание, — говорит Мила, подаваясь вперед. — И представь: как раз когда нагрянула полиция, я наконец ее нашла.

— Полиция?

— Ах, то ли шум превысил норму, то ли рейды полиции. Понятия не имею.

Я резко втягиваю воздух, чувствуя, как пылают щеки. Изображение Юны на миг замирает, ее голос искажается до механического скрежета. Два писка — и она снова здесь.

— Прости, проблемы со связью. Рассказывай дальше! Улыбка Милы становится еще шире.

— Она исчезла с каким-то незнакомцем в подсобке и устроила себе секс на одну ночь.

Юна издает удивленный возглас, затем сквозь пикселизированную связь доносится ее смех.

— Ладно, во-первых, — говорю я, поднимая указательный палец, — это было не в подсобке, а в офисе… И во-вторых, — я запинаюсь, — этот парень не незнакомец. Ну… не совсем.

— Не совсем? — Голос Юны внезапно становится кристально чистым, прорезая связь. — Что это значит?

Мила хлопает в ладоши:

— Давай уже, Розмари, рассказывай!

— Это был… — Слова застревают в горле. — Люсьен. Наш новый сосед.

Проходит мгновение, прежде чем она отзывается.

— Люсьен, — повторяет Юна, словно пробуя имя на вкус. — И? Как это было? Какой он?

Мила перебивает меня:

— Как будто вышел прямиком из темных романтических книг Розмари. Высокий, весь в черном, а еще эта светящаяся светодиодная маска… — Она делает взмахивающее движение рукой и хихикает.

— Дежавю, — тихо бормочу я себе под нос.

— Он снял маску? — Голос Юны звучит небрежно, и я вздрагиваю.

— Да… Позже.

— И как он на тебя смотрел?

Желудок сжимается. Ее вопросы такие прицельные, такие необычные. Мила ничего не замечает и только хихикает, покачиваясь взад-вперед.

— Она вообще не могла его видеть. Он завязал ей глаза.

Сердце сбивается с ритма.

— Ничего особенного, просто одна ночь, — быстро вставляю я. — Только и всего.

Юна выглядит… не знаю, как это назвать… ревнивой? Нет, не может быть. Или может? Обычно она искренне радуется за меня. С другой стороны, у нее уже несколько месяцев никого не было после той истории с Джейсоном, который так подло ее подвел. Может, это не ревность, а беспокойство? Или и то, и другое?

— Значит, ты уже забыла Вэйла, — замечает Юна.

Я ставлю стакан на стол.

— Вэйла я не забываю. Я лишь забываю, каково это — чувствовать, что он присутствует в каждом помещении, где я дышу.

Разговор с Юной оставляет странное, тягостное послевкусие. Объяснения у меня нет. Возможно, дело в отголосках прошлой ночи или в алкоголе, который все еще пульсирует в моих костях.

— Ладно, если тебе так легче. Мне нужно идти — дети в деревне ждут. Потом созвонимся, — говорит она и завершает разговор, не дожидаясь моего ответа.

Нахмурившись, я смотрю на Милу.

— Это было странно, — бормочу я.

Она лишь пожимает плечами.

— Может, у нее просто был тяжелый день?

— Тяжелый день? — повторяю я, и мой голос звучит напряженнее, чем хотелось. — Это было… как-то странно. Словно она хотела что-то сказать, но в итоге промолчала.

Мила подтягивает колени к груди и теребит тонкий браслет на запястье.

— Розмари, ты переутомилась. К тому же Юна на другом конце света, у нее наверняка полно забот. Может, она плохо спала, а может, дети правда не давали ей покоя. Не накручивай себя.

Я сжимаю губы. Что-то не так. Разговор получился обрывистым и чересчур холодным. Юна, которая обычно может слушать часами, сегодня звучала как незнакомка.

— И все же… — бормочу я скорее себе. — Это было не как обычно.

Мила пристально смотрит на меня.

— Тебе сейчас не нужно еще больше сомнений. Прошлая ночь и так выдалась неслабой. Пожалуйста, не придумывай новых теорий.

Я киваю, хотя внутри все противится этому. Алкоголь все еще стелется в голове тонкой дымкой, образы прошедшей ночи расплываются.

Однако один фрагмент никак не выходит из головы — слова Юны, тяжелые, словно камень. Потому что я точно знаю одно:Вэйла я не забываю.





ГЛАВА 17


Розмари

Не знаю, как мне это удалось, но я действительно несколько дней избегала Люсьена. Мила сидит напротив меня за кухонным столом: руки скрещены, глаза слегка прищурены, а я давно погрузилась в свой маленький, собственноручно выстроенный мир грез. Она прокашливается — я не реагирую. Затем повторяет, на этот раз громче.

На моих губах появляется усмешка, когда я поднимаю на нее взгляд.

— Ну что?

— Когда ты в последний раз писала? — выпаливает она будто бы ни с того ни с сего.

Я моргаю, мне требуется мгновение. Если честно, я уже и сама не помню точно. После бестселлера в прошлом году все изменилось. Я оказалась в тупике. Не только творческом, но и эмоциональном. Слова больше не лились потоком, как бы я ни старалась. То есть, разумеется, я продолжала писать, но уже не так увлеченно, как раньше. Да, успех принес мне солидный чек — больше денег, чем я когда-либо видела разом. Но это не дало мне той наполненности, на которую я рассчитывала.

— После бестселлера в прошлом году… — Я пожимаю плечами. — После всего, что было с Вэйлом, я почти ничего не смогла перенести на бумагу. Я словно застряла. Возможно, это состояние продолжается до сих пор.

Ее взгляд впивается в мой, но губы остаются плотно сжатыми. Она слишком хорошо знает границы между нами, чтобы продолжать расспросы. Внезапный звук вибрации ее телефона разрывает напряженную тишину. Когда она смотрит на светящийся экран, ее лицо озаряется чистой радостью.

— Это Джош, — вскрикивает она и отвечает на звонок. — Привет, ты… Да, все хорошо. Мы с Розмари как раз пьем кофе… — Она тихо смеется, прислушиваясь к его словам. — Завтра утром. Мой самолет в восемь, не забудь.

Я отвожу взгляд, уставившись в почти пустую чашку. Ее улыбка кажется теплее, когда она разговаривает с ним.

— Я тоже тебя люблю, — произносит она перед тем, как завершить звонок.

На мгновение между нами повисает тишина. Затем она снова прокашливается, на этот раз мягче.

— Ты даже не говоришь о том, что я завтра снова уезжаю.

Я поднимаю глаза, пытаясь улыбнуться, но выходит криво.

— Я старалась не думать об этом.

Мила отодвигает чашку в сторону.

— Ты могла бы поехать со мной. На пару дней. Перемена обстановки тебе бы не помешала.

Качаю головой.

— Думаю, мне сначала нужно выбраться из собственной головы, прежде чем куда-то ехать.

— Мне стоит за тебя беспокоиться? — Мила слегка наклоняется вперед.

Я тут же отмахиваюсь.

— Пустяки. У меня все хорошо, правда. Мне просто… нужно снова найти свое место в жизни.

— Хм. — Она сводит брови. — Ты говоришь не как человек, переполненный радостью жизни.

— Я стараюсь. Но иногда мне кажется, что мне нужно заново научиться тому, что значит жить.

Мила откидывается на спинку стула и делает глоток из чашки.

— И ты всерьез думаешь, что справишься с этим с помощью этой лужицы кофе?

Я моргаю.

— Это был твой способ меня подбодрить?

— Абсолютно. И заодно протест против того, что ты называешь кофе.

— Он не настолько плох, — усмехаюсь я.

— Этот кофе — оскорбление. Не понимаю, как я столько времени на нем выживала, — смеется Мила.

— Джош подарил мне кофемашину. Она даже делает сердечки из молочной пены.

— Потому что ты, конечно, сама сплошное сердечко.

— А ты — угрюмый творец, который пьет черный кофе и потом отмалчивается три часа.

Я усмехаюсь:

— Довольно точное описание.

Она откидывается назад и смотрит в окно.

— Невероятно, как быстро пролетела неделя. Кажется, будто я только вчера приехала. Время летит, когда весело, — она снова переводит взгляд на меня.

А я чувствую себя жалкой кучкой отчаяния.

— Или когда забываешь, насколько пусто может стать, когда все заканчивается, — тихо добавляю я.

На мгновение опускаю взгляд, выдавливая слабую улыбку.

— Спасибо, что была рядом, Мила. Серьезно.

Она поддерживала меня, поднимала настроение. Одним словом — она невероятно мне помогла.

— Ты же знаешь, что я всегда могу приехать снова, да? Джошу просто придется немного по мне соскучиться, — с улыбкой говорит она, притворяясь, будто это настоящая трагедия.

— Бедняга.

— Ах, он справится.

Затем она отодвигает стул.

— Я быстро сбегаю в магазин и наполню твой холодильник. Он просто возмутительный.

— Мила, ты не обязана…

— Нет, обязана, — она поднимает палец, словно учитель. — Ты не можешь жить воздухом и унынием.

Я тихо смеюсь — возможно, немного натянуто.

— Ладно, ладно. Я останусь здесь и не сдвинусь с места.

Плавным движением она натягивает куртку и хватает со стола ключи от машины.

— Хочешь со мной? Свежий воздух и все такое?

— Не-ет, спасибо. Пора доказать моей онлайн-аудитории, что я еще жива.

— Как будто твои подписчики при таком темпе писательства вообще заметят, если ты умрешь, — усмехается она, уже наполовину выйдя за дверь.

Я закатываю глаза.

— Ха-ха.

Когда дверь захлопывается, все вокруг замирает. Внезапная тишина окутывает комнату. Проходит минута, прежде чем я заставляю себя подняться. Тяжелыми шагами подхожу к письменному столу и открываю ноутбук, словно шкатулку, готовую взорваться. Мой аккаунт в соцсети медленно оживает.

И тут начинается: пинг. Пинг. Пинг.

Целый поток сообщений обрушивается на экран.

HoBooks: Ты еще жива?

Lola: Нам снова нужна ваша автограф-сессия.

Annaaana: Мне не хватает ваших слов.

Murez: Ты вообще еще пишешь?

Я с трудом сглатываю. Забыла, насколько громким может быть молчание, если оно длится слишком долго. Мой взгляд падает на старую кофейную чашку рядом. Она пуста, на дне лишь мутный коричневый остаток. У чашки сколот край, и я рассеянно провожу по нему пальцем. Не раздумывая, беру телефон, смахиваю экран блокировки и делаю фото. Меня терзает чувство вины за долгое молчание, поэтому я решаю выложить снимок. С легким волнением набираю текст:

Я колеблюсь, прежде чем отправить пост. Затем глубоко вздыхаю и делаю это.

Всего лишь картинка. Всего лишь несколько слов.

Но, возможно, это первый шаг вперед.

Реакции не заставляют себя ждать. Где-то внутри я боялась, что если исчезну, меня забудут. Но моя аудитория меня не подвела.

Пинг. Еще один. А затем — целый шквал.

Booooks340986: О Боже, Розмари, как же здорово, что вы здесь!

Flowerloc: Я так по вам скучала. Каждый день проверяла, не появилось ли что-то новое.

Beatrice: Берите столько времени, сколько нужно. Но спасибо, что дали о себе знать.

nana: Мне так не хватало ваших слов. Пожалуйста, не забывайте, что вы не одна.

Я читаю комментарий за комментарием, и с каждым сердце бьется все быстрее. Это не страх, это радость. Словно я пробуждаюсь от долгой зимней спячки. Эти люди там, снаружи, ждали меня. Ждали признака жизни. Ждали новых слов. Ждали моего возвращения.

Моя рука тянется закрыть ноутбук, и вдруг экран вспыхивает. На дисплее появляется имя Юны. Желудок слегка сжимается. Во время нашего последнего разговора все казалось таким холодным. Надеюсь, на этот раз будет лучше.

Я нажимаю «принять» и глубже опускаюсь в кресло. Видео не включается, только ее имя мерцает на экране.

— Привет, — говорит она. Голос, как всегда, слегка искажен плохой связью. — Я только что увидела твой пост. У тебя все в порядке? Решила просто спросить.

Я слабо улыбаюсь и чувствую облегчение: она снова звучит как прежде.

— Привет, Юна. Приятно, что ты позвонила. Просто… всего слишком много, как всегда.

— Тебе не нужно объясняться, — перебивает она. — Я просто хотела услышать твой голос. И убедиться, что ты не исчезнешь окончательно.

А ведь в прошлом году я именно это и планировала — просто исчезнуть. Но это оказалось не так-то просто.

— Я стараюсь. Стараюсь вернуться, — признаюсь я.

— Тогда начни с малого, — тихо говорит она. — С картинки. С одного предложения. С очередного вдоха.

Я киваю, хоть она и не может этого увидеть. Мой взгляд падает на экран — на комментарии, которые продолжают прибывать, мягко ударяя по сердцу.

— Я хочу писать, — шепчу я. — Очень хочу, но… не могу. Словно мой разум одновременно полон и пуст. Понимаешь, о чем я?

— Да, — отвечает она сразу, почти слишком быстро. — Я точно знаю, каково это. Как будто мысли трутся друг о друга, но никак не загораются.

Я сглатываю, сжимая губы.

— Иногда мне страшно, что я это потеряла. Что больше никогда не смогу писать.

— Ты ничего не потеряла, Розмари, — мягко говорит она. — Это просто лежит глубже. Возможно, тебе нужна лишь верная искра.

— А если ее больше нет?

— Есть, — шепчет она. — Иногда она уже находится перед тобой. Нужно только посмотреть.

Я подтягиваю колени к себе и опускаю на них лоб.

— У меня просто ощущение, что я топчусь на месте. И одновременно все проносится мимо. Ничего больше не кажется… осязаемым.

— Не хватайся за это. Позволь этому прийти. И когда ты наконец будешь готова — начнешь. Оно найдет тебя.

Я тихо вздыхаю.

— Возможно. Может быть, когда-нибудь.

— Когда-нибудь может наступить уже завтра, — спокойно говорит она. — Или сегодня ночью. Держи глаза открытыми, хорошо?

— Спасибо, Юна, — шепчу я.

— Всегда, — отвечает она и включает камеру. Изображение мигает, искажается, пока не остается лишь серебристое сияние ее волос, мерцающее, словно призрак. Юна наклоняется вперед, или это только кажется, поскольку угол съемки остается размытым.

— Ну? — спрашивает она с полусдержанной усмешкой. — Расскажи мне про секс с… Люсьеном.

Я закатываю глаза, но все же улыбаюсь.

— Давай же, Розмари, — ее голос звучит чуть слишком гладко, словно пропущен через фильтр. — Я не Мила, и не буду пилить тебя моралью или задавать вопросы «о чем ты вообще думала». Я просто спрашиваю: тебе понравилось? — Короткая пауза. — Или он в итоге дал тебе лишь то, что мог дать?

Я хмурюсь в недоумении. Кажется, она намекает на что-то, о чем не может знать. Но прежде чем я успеваю уточнить, связь трещит — и она уже продолжает:

— Он был не такой, как Вэйл? — Ее слова звучат небрежно, но что-то в интонации придает им вес, которого они не должны иметь.

— Он… Это был просто секс на одну ночь. Одна ночь, ничего больше.

По спине пробегает холодок, но я заставляю себя улыбнуться.

— Одной ночи может хватить, чтобы разглядеть человека.

— Это было… хорошо.

Как признаться, что у меня был, пожалуй, самый жаркий секс в жизни?

— Ты говоришь неуверенно. Он хоть обращался с тобой как с кем-то особенным? Или тебе казалось, что ты… просто тренировочный материал?

Желудок сжимается в комок.

— К чему этот вопрос?

Экран мерцает, на миг показывая лишь размытое светлое пятно на сером фоне.

— Потому что я вижу, когда ты преуменьшаешь то, что тебя задело.

Я хочу ответить, но шум на линии поглощает мои слова. Прежде чем я успеваю закончить фразу, изображение рассыпается и экран чернеет. Мое собственное отражение смотрит на меня. В глазах застыло чужое выражение, а я все гадаю: что же происходит с Юной?

Но в следующий миг меня вырывает из раздумий тихое «пинг». В правом нижнем углу всплывает окошко: новое письмо. Я мельком бросаю взгляд на отправителя.

Нора Аклама | Редакция.

Моргаю и выпрямляюсь. Я давно не получала от нее вестей. Что ей могло понадобиться? С легкой неуверенностью навожу курсор на письмо и кликаю, не подозревая, что это последнее мгновение покоя на долгое время.

Я вглядываюсь в текст. Рукопись? Какая рукопись? За последние месяцы я ничего не отправляла. Ни слова не опубликовала, никому ничего не рассказала. Уж тем более ничего не высылала в редакцию.

Мой взгляд скользит вниз — туда, где должен быть прикрепленный файл. Но нет никакого вложения, лишь заголовок:

Я тебя помню.





ГЛАВА 18


Люсьен

Дверь супермаркета скользит в сторону, и мне в лицо бьет волна холодного воздуха. Я откидываю капюшон, снимаю наушники и беру корзинку для покупок. На самом деле мне не нужно ничего особенного — лишь мелочи, чтобы протянуть ближайшие дни.

Заворачиваю за угол к стеллажу с макаронами и едва не сталкиваюсь с кем-то.

— О, привет… Люсьен?

Солнцезащитные очки в волосах, корзинка в руке и искренняя улыбка на губах.

— Привет, Мила.

— Ну надо же, вот это соседская встреча, — смеется она. Такой искренней доброжелательности встретишь нечасто.

— Тоже в поисках еды, которая сама себя приготовит? — спрашивает она.

— Примерно так. Я больше нацелен на кофе. Сейчас без него я просто выживаю.

— Значит, зомби, — подшучивает она, доставая с противоположного стеллажа пачку тальятелле. — Закупаюсь для Розмари. Завтра я возвращаюсь домой.

Я едва заметно приподнимаю плечо, настолько незначительно, что это едва ли можно назвать реакцией.

— Уже уезжаешь? — спрашиваю, не отрывая взгляда от полок.

— Да, рано или поздно мой обычный ритм жизни должен возобновиться. — Макароны отправляются в ее тележку. Она мельком оглядывает меня сбоку.

— Но вы с ней… вы все равно еще пересечетесь. Рано… или поздно.

Мои пальцы сжимают упаковку кофейных зерен. Она говорит это так, словно я намеренно избегаю ее.

— Я не видел ее после той вечеринки.

— Да, знаю. Она сейчас не любит выходить из дома, — Мила спокойно смотрит на меня.

— Вообще-то вечер был приятным. Но потом… полная тишина.

— Она иногда такая. Замолкает, когда внутри становится слишком шумно.

Я киваю и медленно отхожу.

— Ну что ж… удачной дороги домой.

— Спасибо. Может, еще как-нибудь увидимся, Люсьен, — она улыбается — улыбка словно маска, — и катит дальше свою тележку.

Мой взгляд следит за ней, пока она удаляется; прядь волос танцует у ее щеки. Я задаюсь вопросом: каково это — жить ее жизнью? Такой легкой, такой естественной, что можно подумать — счастье передается по наследству. Сестра, которая всегда рядом; дом, который больше поддерживает, чем ломает. Можно было бы позавидовать, если бы не знать, как редко такое бывает на самом деле.

Я собираюсь идти дальше, но тут по супермаркету разносится громкий звон. Ребенок — лет пяти-шести — спотыкается и в падении сбивает с полки банку маринованных огурцов. Содержимое хлыщет на пол. Вокруг осколки. Мать в панике зовет на помощь, а ребенок застывает без движения, нижняя губа дрожит, как лист на ветру. Наши взгляды встречаются, и внезапно реальность расплывается. Супермаркет растворяется. Я снова оказываюсь в той комнате, шестилетний, с дрожащими руками и чувством, что я ничего не стою.

Я вспоминаю момент, изменивший меня навсегда. Между моих маленьких пальцев было потрепанное плюшевое животное — моя единственная опора, мое единственное достояние в этом мире. Монах с холодными глазами разглядывал его, прежде чем произнести:

— Обладание привязывает тебя к греху.

Его пальцы впились в мягкий материал, силой вырвали игрушку и швырнули в пляшущие языки пламени камина. Мой крик разнесся по комнате, не от упрямства, а от растерянности. Урок въелся навсегда: любовь означает потерю. Привязанность — это эгоизм.

Так я начал медленно и мучительно учиться. Часть за частью моя сущность растворялась, пока не осталось ничего, за что можно было бы удержаться. Сегодня я с любопытством наблюдаю, как ломаются другие. Как люди распадаются на части. Как они убеждают себя, что могут собрать осколки воедино, будто трещины — лишь линии на карте, ведущей домой. Но некоторые карты ведут только по кругу. А некоторые люди уже никогда не станут целыми.

Голос матери вырывает меня из мыслей. Сотрудник уже подметает осколки; звон битого стекла о металлический совок звучит как далекий колокольный звон. Ребенок стоит рядом, слезы блестят на щеках, словно маленькие бриллианты.

Я иду дальше, больше не уделяя происходящему внимания, и по пути добавляю в корзинку еще несколько мелочей: пачку печенья, бутылку воды, немного риса — ничего существенного, ничего такого, без чего нельзя обойтись. У кассы бормочу краткое «спасибо», кладу деньги на прилавок и складываю покупки в пакет. Рутина, ничего больше.

Двери открываются, и меня окутывает прохладный ночной воздух. Внутри что-то вздрагивает.

Прежде чем ярко освещенный супермаркет исчезает за спиной, я в последний раз оборачиваюсь.

Шагая в темноту, задаюсь вопросом: сколько людей с каждым разом теряют частичку себя, когда что-то падает на землю, а никто не наклоняется, чтобы это поднять?





ГЛАВА 19


Вэйл

Воспоминание

Не знаю, что именно потянуло меня к этому шкафу. Может, запах старой бумаги. Или, может, тот единственный незакрытый уголок в ее маленьком мире, который еще…

В этой проклятой, мучительной пустоте гостиничного номера мое дыхание звучит приглушенно. Письмо, которое она вложила в мою руку, тихо шуршит, словно пытается вписать мелодию в тишину. Передо мной — маленький флакон, ждущий, когда я наконец сделаю последний глоток и исполню ее желание.

— Освободи ее от моей любви, — шепчу я и делаю еще один вдох.

Сердце колотится, мысли цепляются за образ, который когда-то был нашей любовью. Как она может требовать это от меня? Я люблю ее. Всем своим проклятым существом.

Но она… она скорее увидит меня мертвым, чем разделит со мной еще один вздох.

Флакон дрожит у моих губ, письмо хрустит в руке, будто насмехается. Один глоток — и все закончится. Ее слова воплотятся в реальность. Внезапно чувствую, как по щеке стекает слеза. В изумлении моргаю. Как нелепо. Как слабо. То, что ей удалось причинить мне такую боль, что тело восстает против меня.

— Ты хочешь, чтобы я сломался, — хрипло бормочу я. — Хочешь увидеть меня на коленях. Но не так.

Отставляю яд, сжимаю флакон так сильно, что стекло едва не трескается. На миг хочется швырнуть его в стену, разбить вдребезги, как все, что она у меня отняла.

Тут в двери щелкает замок. Я поворачиваю голову: в комнату входит молодой служащий, волоча за собой тележку для уборки, с ключ-картой в руке.

— О, прошу прощения, сэр, — запинается он, увидев меня за столом. — Я не знал, что здесь кто-то есть.

— Все в порядке, — прерываю его с улыбкой. — Приходите позже.

Он быстро кивает, уже наполовину развернувшись к двери, но что-то во мне вдруг рвется вверх, как натянутая до предела струна, готовая лопнуть. Реакция, словно короткое замыкание. Двумя шагами я оказываюсь рядом, хватаю его за ворот и втаскиваю в комнату. Тележка с грохотом врезается в стену, а я захлопываю дверь.

Его испуганное «пожалуйста» застревает в горле, когда я прижимаю ладонь к его рту. Без эмоций держу флакон между большим и указательным пальцами, запрокидывая голову парня назад. Его глаза панически расширяются, когда я приставляю флакон к его губам.

— Розмари… ты думаешь, я выпью это? — мой шепот холоден, пока я вливаю яд ему в рот. — Нет. Я передаю его дальше.

Он давится, судорожно ловит воздух. Флакон падает на пол, пустой, и со звоном закатывается под кровать.

Я смотрю на него сверху вниз, все еще ощущая на языке привкус боли, пока его тело содрогается в моих руках.

Он извивается, пытается открыть рот, но я прижимаю ладонь крепче, заставляя проглотить. Глухое хрипение, последний отчаянный рывок за глотком воздуха.

Яд действует быстро. Вены выступают на коже, отливая синевой, будто бьются изнутри. Пот проступает по всему телу. Я удерживаю его, чувствуя, как его руки судорожно колотят по моим предплечьям, а ноги дергаются в неуправляемом ритме.

Его глаза закатываются, остается лишь белизна, а из уголка рта тянется пенистая нить. Он царапает мое запястье, впивается ногтями в кожу до тех пор, пока они не ломаются.

— Вот каково это, правда? — шепчу я у самого его уха. — Вот каково это, когда кто-то решает, что ты больше не имеешь права жить.

Раздается хрип, в котором смешиваются мольба о воздухе и о пощаде. Затем его тело тяжело оседает на меня, сопротивление гаснет. Я опускаю его осторожно, почти заботливо, словно куклу, у которой обрезали нити.

Яд сделал свое дело. Еще до того, как его голова касается пола, он уже умер.

Я вытираю руку о штанину, достаю пустой флакон из-под кровати и разглядываю его в свете убогой лампы.

— Твое желание, Розмари, — бормочу я. — Исполнено.

— Предательница… — слово срывается с губ, как последний выдох, пока мое тело опускается на матрас. Воздух в комнате тяжелый от запаха только что разыгравшейся схватки. Но сквозь туман в голове пробивается лишь одна мысль: она без колебаний отдала меня смерти.

После всего, что я пожертвовал. После каждой жизни, которую оборвал ради нее.

Ладони прижимаются к глазницам, будто так можно стереть образы. Боль глубже любой раны — осознание, что ее привязанности не хватило, чтобы спасти меня, а гнева было достаточно, чтобы уничтожить.

— Какая же ты дрянь, — произношу я и, к собственному удивлению, начинаю смеяться. Сначала тихо, потом громче, пока смех не разносится по этой душной комнате. Смех без радости.

Она действительно позволила бы мне уйти. Все грехи, все жертвы, все тайны — только потому, что я желал ее. Потому что нуждался в ней. И единственное, что она мне вернула, — желание моей смерти. Но я не уйду.

Я останусь. Теперь — тем более.

У тебя был шанс написать финал. Финал, где мы оба могли бы быть счастливы. Но ты выбрала версию, где смеешься только ты, а я должен умереть. Только ты не автор нашей истории, Розмари. Ты — моя героиня.

А герои не пишут свои истории сами. На этот раз пишу я. На этот раз все будет так, как я захочу. Ты можешь сопротивляться, можешь плакать — это ничего не изменит. Каждое движение твоего тела, каждый твой вздох принадлежат только мне.

То, что я сейчас запишу, станет последней главой. Окончательной. И когда она будет написана, ты поймешь, что твоя жизнь никогда не была твоей. Она всегда была моей историей. И я позабочусь, чтобы она завершилась так, как решу я.

Теперь я заберу тебя, Розмари.





ГЛАВА 20


Розмари

Ключи Милы мелодично позванивают в узкой прихожей, когда она кладет их на комод. Спустя несколько секунд она появляется на кухне, щеки порозовели от осеннего ветра, в руках два плотно набитых холщовые сумки.

— Отряд снабжения докладывает об успехе! — торжественно провозглашает она и с глухим стуком опускает сумки на мраморную столешницу.

— Только не говори, что ты купила сельдерей, — бормочу я, с трудом подтаскивая себя к кухонной стойке. Белая краска на ее краях уже слегка облупилась.

— Не волнуйся, только съедобные вещи, — она заговорщицки подмигивает и начинает рыться в шуршащих пакетах.

— Кстати, я встретила Люсьена.

Мое сердце тут же ускоряет ритм.

— В супермаркете?

— Точно. Он оказался довольно приятным, даже сдержанным.

Я беру пачку макарон — целлофан хрустит под пальцами — и убираю ее в шкаф между консервами и полупустыми пакетами риса.

— Ну да, он приятный. Для него это был просто секс. У мужчин с этим проблем нет.

Мила на мгновение замолкает, но я все равно чувствую ее взгляд у себя на спине.

— Он наверняка гадает, почему ты так дистанцируешься, — тихо говорит она. — Уверена, он понимает, что ты сознательно его избегаешь.

Я закрываю дверцу шкафа чуть резче, чем нужно.

— Скажи честно… что я ему должна сказать? «Прости, я была пьяна, хотела просто секса, но представляла, что ты — кто-то другой»?

Она смотрит на меня, ее глаза словно янтарь, а я пытаюсь проглотить ком в горле, который кажется невыносимо огромным.

— Тебе стоит с ним поговорить. Уверена, все не так неловко, как ты думаешь.

— Может быть… — мой голос звучит надломленнее, чем хотелось бы. — Но почему-то не получается.

Мила больше ничего не говорит. Вместо этого она молча продолжает раскладывать покупки, ее движения плавны, как течение воды. Хорошо, что она не давит на меня, особенно сейчас, когда мои мысли похожи на осколки стекла.

— Позже соберу вещи, — наконец говорит она и зачесывает непослушную прядь волос за ухо. — Мое такси приедет завтра в шесть. Я тебя разбужу. И сделай кофе — крепкий и черный, как ночь, — ухмыляется она, а я уже знаю, как сильно буду скучать по ней.

— Смело с твоей стороны будить меня так рано, — ворчу я с намеком на улыбку.

— За время этого визита я снова поняла, как ты устроена: как часовой механизм — сломанный, но неизменно надежный в своей поломке.

Я едва заметно усмехаюсь.

— То есть теперь я официально на попечении?

— Нет. Просто как сестра. Моя сложная, удивительная сестра.

Она улыбается, подходит ближе и молча обнимает меня за плечи. Я тут же прислоняюсь к ней и вдыхаю знакомый аромат ее шампуня: ваниль с легким оттенком дома — как свежеиспеченное печенье зимним вечером.

— Ты иногда действуешь на нервы, — шепчет она мне в волосы, крепче прижимая к себе.

— Ты тоже. Как заноза под ногтем.

— Но я все равно тебя люблю.

— Все равно? — притворно возмущаюсь я, приподнимая брови.

— Именно. Из-за всех твоих острых углов.

Я тихо смеюсь у ее плеча, звук едва слышен, как первые капли летнего дождя.

Благодаря ей я понимаю, что даже самое темное время когда-нибудь заканчивается. И что я смогу дышать и дальше, даже без нее, если придется.





ГЛАВА 21


Вэйл

Триста шестьдесят пять дней. Каждый из них я провел в укрытии. Мир счел меня мертвым, а я не упускал его из виду ни на секунду. Теперь я знаю их распорядки, их тайны, слова, которые они шепчут, думая, что никто не видит. Она и представить не может, что я записал все до последнего звука. И сегодня мое отсутствие заканчивается.

Между стен тянется ржавчина, сплетенная с памятью о старой жестокости. Я ступаю по бетонному полу, который усиливает эхо каждого моего шага. И вот я в комнате, изменившей все.

Здесь Аннабель в последний раз посмотрела на меня — глаза широко раскрыты, полны вопросов, прежде чем опустели. Здесь я наконец нашел тишину, которую так долго искал. Теперь стена покрыта ее изображениями. Розмари. Некоторые снимки размыты, поскольку сделаны издалека; другие настолько интимны, будто я стоял рядом. Как автор с рукописью, я разложил их по хронологии, снабдив заметками и правками на полях.

Рядом появляется еще одно лицо. Глаза на фото кажутся инородным телом в моей тщательно собранной истории. Помеха, вклинившаяся между нами. Мой взгляд скользит от одного изображения к другому: сначала Розмари, затем он. Она — моя собственность. Он — мое препятствие.

Мои поиски о нем не дают результата.

Ни цифрового следа, ни намека, ни тени на асфальте. Он словно вымытое окно — прозрачное, безупречное, без единого изъяна. Невозможно. Даже призраки оставляют холод в пространствах, которые пересекают. Любое существование царапает мир своими отметинами.

Но не его. Словно кто-то нарисовал его из пустоты. Люсьен.

Но я — это я. И потому я найду его. Неважно, как глубоко он зарылся, не важно, насколько тщательно стер следы. Нет жизни без трещин.

И если он всерьез полагает, что сможет устоять рядом с Розмари без прошлого, ему предстоит узнать: даже самый чистый лист меняет цвет, стоит мне лишь коснуться его.





ГЛАВА 22


Розмари

Утро наступает прохладное и бледное, тусклый свет просачивается сквозь пыльные занавески. Кажется, будто ночь лишь неохотно впустила солнце. Тяжелый чемодан Милы стоит в узком коридоре, а за дверью уже ждет желтое такси с работающим мотором.

— Ты выглядишь так, словно вот-вот расплачешься, — грустно говорит она, надевая кожаную куртку, пока мы выходим на улицу.

— Глупости, — тихо бормочу я, помогая ей нести багаж по лестнице. У машины водитель такси закидывает чемодан в багажник и закрывает крышку с глухим стуком.

— Помни: ты сильнее, чем думаешь.

— Не говори так, будто это окончательный разрыв.

Мила тихо смеется, и в утренней прохладе чувствуется отблеск тепла.

— Позвони мне, если станет тяжело, ладно? — говорит она, прежде чем заключить меня в объятия.

О Боже. Сейчас я точно расплачусь.

Я киваю, сжимая ее так же крепко, а потом мягко подталкиваю к двери машины.

— Ну, иди уже.

Она садится в такси и захлопывает дверцу — звук кажется чересчур окончательным. Я машу рукой, пока задние фары не скрываются за углом, и остается лишь тишина. На мгновение замираю, глядя на опустевшую улицу, и глубоко выдыхаю.

Затем оборачиваюсь и вижу его.

Люсьена. Он небрежно прислонился к веранде, в одной руке чашка кофе, другая расслабленно засунута в карман брюк. Выглядит так, будто стоял там все это время, выжидая подходящий момент. Черт…

— Доброе утро, солнышко, — говорит он и приподнимает чашку, словно приветствуя.

— Э-э… утро, — бормочу я и отступаю на шаг к двери. Больше всего мне хочется просто сбежать в дом, задернуть шторы и притвориться, что этого дня не существует.

— Не самое удачное начало дня? — Он отпивает кофе, наблюдая за мной поверх края чашки.

— Я… почти не спала.

Люсьен медленно кивает.

— Да. Некоторые ночи длиннее прочих.

В горле встает ком. Он наверняка имеет в виду Хэллоуин, правда? Однозначно. Но он не произносит этого вслух. Вместо этого просто стоит, словно человек, ожидающий ответа без заданного вопроса. Я скрещиваю руки на груди, пытаясь собраться с мыслями, но, если честно, мне просто холодно, и я пытаюсь согреться собственным объятием.

— Люсьен… нам нужно кое о чем поговорить, — произношу я, осторожно приближаясь к нему.

Его взгляд приковывает меня, а уголки губ изгибаются в самоуверенной улыбке.

— Действительно? И о чем же?

Как будто он не знает. Внутри я закатываю глаза, отмечая его высокомерие.

— О Хэллоуине.

— А, да… Было приятно встретиться с тобой там.

Мои лицевые мышцы напрягаются, пока я выдавливаю улыбку в ответ.

— Да… я тоже так подумала. Послушай, я не хочу, чтобы между нами возникло неловкое напряжение. Обычно я не… такая. Не делаю подобных вещей просто так. Это не в моем характере. Но тот вечер был каким-то особенным. Алкоголь и все остальное…

Его лоб покрывается морщинками; лицо остается дружелюбным, но замешательство берет верх над выражением.

— Что ты имеешь в виду?

Я упорно выдерживаю его взгляд.

— Я думала, ты поймешь. Я была подвыпившей, но в здравом уме. Ты был там… в маске. А потом, позже…

Слова замирают, когда его выражение лица меняется. Брови сходятся вместе. Я опускаю взгляд.

— Я подумала, что тебе, возможно, тоже было неловко. Но я хотела быть честной, прежде чем это останется невысказанным.

Люсьен пристально смотрит на меня.

— Розмари… кажется, я не совсем понимаю.

Я поднимаю голову, сбитая с толку.

— Как так?

Он действительно выглядит озадаченным. Его брови ползут вверх.

— Говори прямо. Я не умею разгадывать загадки.

Из моего горла вырывается короткий, хрупкий смешок.

— Как будто ты не знаешь, о чем я говорю.

— Честно говоря, не знаю. — Он говорит так невозмутимо, словно мы обсуждаем погоду. — Что бы тебя ни тяготило — просто скажи.

Жар приливает к лицу. Я втягиваю воздух со свистом.

— Серьезно? Мне правда нужно это озвучивать? — Мои ногти впиваются в ладони. — Ситуация и так достаточно неловкая. Я говорю о той ночи между нами, Люсьен. О сексе, который у нас был в офисе.

Он смотрит на меня так, словно я заявила, что Земля плоская. Ни улыбки. Ни малейшего движения мускула. Только оглушающая тишина.

— Что?

— Что ты имеешь в виду под «что»? — Я уже не могу выразиться яснее.

— Ну… я там был, да. Ненадолго надел маску. Мы поговорили. Но довольно скоро я ушел. Я не был… в офисе. И не был с тобой — уж это я точно запомнил бы.

Наступает тишина.

Мысли путаются, я открываю рот, но не нахожу слов. Он еще мгновение смотрит на меня, а потом втирает соль в рану:

— Не знаю, с кем у тебя был секс… но это был не я.

И внутри меня что-то разрывается.

Медленно и беззвучно. Сердце бешено стучит, а все мышцы одновременно словно застывают. Одна часть меня хочет рассмеяться, другая — заплакать, но ни одна не может издать ни звука.

Я уставилась на него. Хочу возразить, хочу закричать, хочу отбросить все это прочь. Но в голове крутится лишь один жестокий вопрос.

Если не он… то кто?

— Что, прости?

Люсьен слегка пожимает плечами.

— Ты спросила — я отвечаю. У нас не было секса, Розмари.

— Но… — Руки дрожат, я сжимаю их в кулаки.

— Я видела тебя. Твою маску. Твои руки… я…

— Не мои. — Его голос рассекает мои слова — спокойный, непоколебимый.

— В тот вечер я ненадолго зашел на вечеринку. Потом ушел.

Эти слова бьют сильнее любой пощечины. Губы складываются в безмолвный протест, но ни звука не вырывается наружу.

Люсьен отталкивается от стены, поднимает чашку и слегка покачивает ее, словно наш разговор едва стоит внимания.

— Тебе стоит подумать, с кем ты на самом деле была.

Горло сжимается так, что становится трудно дышать.

— Ты что, издеваешься надо мной?

— Нет. — Он выдерживает мой взгляд, совершенно невозмутимый. — Я просто говорю, как есть. Если ты думаешь, что это был я… ты ошибаешься.

Ледяной холод прокатывается по спине.

Разум вопит, что он лжет, что пытается мной манипулировать. Но где-то глубоко внутри шевелится иное чувство — куда более страшное, разрушительное: грызущее подозрение, что он говорит правду.

— Я бы не отказался, но, видимо, кто-то меня опередил, — ухмыляется он с наглой усмешкой и отхлебывает свой проклятый кофе.

Я в ошеломлении смотрю на него.

— Тебе обязательно сейчас это говорить?

Люсьен едва заметно пожимает плечами:

— Ты хотела поговорить. Я тебя слушаю.

— Так ты это называешь? — Мой голос звучит резче — меня это по-настоящему задевает. Мне только что холодно и четко сообщили, что я была с другим, а он еще и потешается над этим.

— Я называю это честностью. — Он делает еще глоток кофе, словно речь идет о пустяках. — Но если тебе не нравятся мои ответы, возможно, стоит задать другие вопросы.

У меня перехватывает дыхание. Ну и наглец! Сжимаю губы, зная: иначе с них сорвется что-нибудь едкое. Вместо этого качаю головой:

— Знаешь что? Забудь.

Не дожидаясь реакции, разворачиваюсь. С каждым шагом к двери жгучая, неукротимая ярость разгорается все сильнее. Его насмешливый голос догоняет меня:

— Было приятно пообщаться, солнышко.

Делаю вид, что не слышу, рывком открываю входную дверь и с силой захлопываю ее. Дверь еще вибрирует за спиной, сердце бешено колотится, гнев кипит, а под ним зреет нечто куда страшнее: страх.

Если не Люсьен… то кто?

Перед глазами всплывает вечеринка: стробоскопические вспышки, грохот басов, алкоголь в крови. Маски повсюду, размытые лица. Я думала, это был он. Была уверена.

Все тело содрогается, когда я опираюсь на кухонную стойку. Это был незнакомец. Другой. Кто-то, кого я даже не узнала. Кто-то, кто касался меня, пока я воображала, что это…

О Боже.

Я прижимаю ладони к вискам, но образы все равно прорываются: маска в темноте, руки на моей коже, шепот, которого я не разобрала. Ни имени, ни уверенности. Лишь близость, внезапно отдающая холодом. А вдруг он был там все это время? Вдруг он только ждал момента, когда я стану достаточно беззащитной?

Горло сжимается. Я потеряла контроль, и от этого все становится еще страшнее. Я не знаю, с кем провела ту ночь. Не знаю, чьи руки ко мне прикасались. И не знаю, вернется ли он.

И тут моя голова резко дергается. Единственная мысль разрывает паническую спираль.

Слова, которые, как мне казалось, я лишь придумала. Шепот у самого уха, который до сих пор отзывается во мне. Тогда я вытеснила это из памяти. Убедила себя, что это был алкоголь, музыка, игра воображения.

Но сейчас… сейчас воспоминание врезается в сознание, острое и ясное.

Неужели они могли быть правдой? Неужели я не ослышалась? Ведь только один человек когда-либо называл меня так.

Моя королева.





ГЛАВА 23


Люсьен

Я узнаю его в ней. В печали ее глаз, в том, как она говорит. Он что-то в ней сломал. Я следил за этим процессом, фиксировал каждую стадию, словно ученый — свое исследование. Я слишком долго отслеживал цифровые следы Розмари — дольше, чем было разумно.

Однажды в ее прямом эфире она упомянула его мимоходом. Имени она не назвала, но я знал, что речь о нем.

В тот день я тоже был в книжном магазине. Держался в тени, спрятавшись за одним из нелепых картонных стендов с изображением ее персонажа. Незаметный — настолько, что никто не обратил внимания, как внимательно я слушал.

Тогда я впервые увидел его мотоцикл. Черный, блестящий, такой же угрожающий, как и он сам. На номерном знаке было: N-457RV9. Я запомнил все до последней буквы и цифры. Снова и снова я пытался отыскать его по этому следу. Но он оставался призраком без цели. Тенью, которую невозможно поймать.

У его дома я находил лишь пустоту. Ни звонок, ни долгие часы ожидания не заставляли его появиться. Недели напролет я, словно призрак, возвращался к его дому, но он молчал. Потом исчезла и Розмари, будто город поглотил их обоих.

Целый год я искал следы, цеплялся за малейшие намеки на их существование. Бродил по улицам, где они, возможно, бывали, преследовал тени, неизменно растворявшиеся во тьме. Все, что оставалось, — это эхо их отсутствия.

Но случай привел меня в те места. Я стоял на противоположной стороне улицы, когда Розмари вышла из дома. Мой взгляд скользнул к соседнему участку, на котором красовался щит «Продается». Решение пришло мгновенно. Я не колебался.

Откуда у меня взялись средства? Еще в самом начале я вложил все деньги в единственную акцию, вопреки здравому смыслу, вопреки всем советам.

Курс взлетел до небес, и пока другие на бирже теряли все, я держался. Упрямый, выжидающий, одержимый. Теперь я понял, зачем. Этим домом все и объяснялось. Из моего окна открывался идеальный вид на ее жизнь: как она время от времени выходит наружу, как порой возвращается по вечерам с поникшими плечами.

Как улыбается, когда кто-то с ней здоровается, и как эта улыбка гаснет, стоит ей отвернуться. Трещина, которая день ото дня становится глубже, словно тонкий надкол на фарфоре, медленно расползающийся по всей чашке. Никто этого не замечал. Только я видел, как осколки уже звенят под ее кожей.

Люди не ломаются в одно мгновение. Это медленный распад. Я наблюдаю за ней, гадая, осталось ли в ней что-то целое? Или мне суждено стать свидетелем того, как разлетятся последние осколки? Мое лицо ничего не выдает, но его имя терзает мои мысли.

Вэйл. Два слога, бьющиеся друг о друга, словно клинки во тьме. Ключ к покоям, куда никому не следует входить. Его присутствие я всегда ощущал как фантомную боль. Теперь, когда я знаю о нем, неизбежность стала очевидной. Наши пути пересекутся — узор, сплетенный давным-давно. Спокойно я закрываю окно и задергиваю шторы, укрывая последний свет дня.

Тишина обманчива. В глубине души тлеет клятва. Я жду. И когда придет время, я буду готов.





ГЛАВА 24


Розмари

Я прихожу намеренно слишком рано. Так проще сидеть в одиночестве за столиком и отсчитывать минуты. Проще делать вид, что я занята, чем смотреть в глаза человеку, задающему вопросы, на которые у меня нет ответов. Официантка ставит передо мной стакан воды. В гладкой поверхности отражается все, что я пытаюсь скрыть.

— Спасибо, — произношу я, но голос звучит чуждо.

Меню держу перед собой словно щит; слова расплываются, превращаясь в бессмысленные узоры, пока мысли уносятся прочь. Они почти невесомы, и все же груз недописанных страниц моей жизни давит невыносимо.

Поток воздуха предвещает ее появление. Пульс учащается раньше, чем успевает среагировать разум, но лицо остается спокойным. Нора входит — уверенная, целеустремленная, с папкой под мышкой; ее взгляд непринужденно скользит по залу. Она тут же замечает меня и приветственно поднимает руку. Я отвечаю улыбкой — безупречной имитацией нормальности.

Она изящно пробирается между столиками, а я стараюсь держаться незаметно, напрягая плечи, чтобы не привлекать внимания. Ее улыбка, когда она приближается, несет в себе что-то успокаивающее.

— Розмари.

В ее интонации слышится тепло, профессионализм и вместе с тем дружелюбие.

— Рада тебя видеть, — улыбается она и коротко обнимает меня, прежде чем сесть напротив.

— Давно не виделись, да, — отвечаю я, надеясь, что голос не выдаст, как сильно внутренне я дрожу.

Нора кладет папку, блокнот и поправляет стул. Тут же появляется официантка с блокнотом и ручкой, чтобы принять заказ.

— Черный кофе, пожалуйста. Крепкий.

Я смотрю на стакан с водой, затем опускаю взгляд и молча качаю головой, когда официантка вопросительно поворачивается ко мне.

— Поезд, как всегда, был катастрофой, — говорит Нора, откидывая прядь волос с лица и раскрывая блокнот. — Но хотя бы я использовала время с пользой — продолжила читать твою рукопись. Не до конца, конечно, но довольно много.

Мое сердце на миг замирает, хотя лицо остается бесстрастным.

— И?.. — спрашиваю я с напускным спокойствием.

— Мне не терпится узнать финал, — ее глаза загораются, она улыбается, словно пытается меня подбодрить, но мой пульс снова сбивается.

Я киваю, растягивая губы в заученной улыбке — такой, которую надеваю на собеседованиях. А внутри уже бушует паника, которую нельзя выдать. О какой рукописи она говорит? Я не отправляла никаких файлов, не делилась текстами. То, что она получила, точно не от меня.

Слова, которые я действительно написала, пока существуют лишь фрагментами в моей голове и на ноутбуке, затерянные где-то в папке.

Сказать правду сейчас — значит расстаться с последней иллюзией нормальности. Пальцы нащупывают край салфетки, складывают ее и разглаживают. Ритмичные движения немного успокаивают, позволяя заговорить.

— Файл… — произношу я с легкостью, которой не ощущаю, — не могла бы ты отправить его мне еще раз? Мой новый ноутбук кое-что «потерял». Хочу убедиться, что у нас одна и та же версия.

Собственное поведение удивляет меня: в такой ситуации я ожидала совсем другой реакции, а не этой нахлынувшей безмятежности и убедительности в голосе, словно слова принадлежат не мне, а кому-то, кто точно знает, что делает. Нора коротко кивает:

— Конечно, сделаю.

Ее ручка скрипит по бумаге, оставляя короткую пометку, а мои мысли просачиваются сквозь сознание, как вода сквозь сито.

Раз, два, три… я молча считаю, беру стакан и делаю глоток. Она отодвигает блокнот, складывает руки поверх него и пронизывает меня пристальным взглядом:

— Что на самом деле с тобой происходит, Розмари?

Ее вопрос пронзает мою тщательно выстроенную маску, как нож — бумагу.

Чувствую, как лицо искажается в гримасе, которая должна выглядеть как улыбка.

— Ничего особенного. Просто… последний год выдался непростым. Но так бывает.

Нора не отводит взгляда, пока мои пальцы нервно сжимают стакан. Льдинки внутри позвякивают, ненадолго заглушая веселый смех с соседнего столика, но не глухое биение сердца в груди.

— Меня это все же удивило, — наконец нарушает она ход моих мыслей, — услышать это именно сейчас от тебя. Но, может, это как раз подходящий момент. А рукопись… — она замолкает, словно подбирая слова, — она хороша. Мрачная, бескомпромиссная, но такая проникновенная. Как будто ты наконец написала то, что давно в тебе зрело.

В горле встает ком.Да… только это не я. Не мои слова.

— Каждому стоит иногда брать паузу, Розмари. Никто не ждет, что ты будешь неутомимой. Рано или поздно все упираются в свои пределы.

Пауза. Словно она предложила мне экзотический плод, которого я никогда не пробовала.

— Конечно, — отвечаю я.

Она склоняет голову, в ее глазах переплетаются тепло и тревога.

— Я говорю это не из сомнения, а из доверия. Тебе не нужно ничего доказывать — ни мне, ни своим читателям.

Моя голова механически кивает, словно заводная игрушка, хотя внутри все замирает. Одно искреннее слово, и хрупкая конструкция моей маски рухнет с грохотом.

Официантка ставит перед двумя столиками рядом с нами кофе, и воздух наполняется ароматом свежемолотых зерен. Вдруг становится шумно: раздается пронзительный смех, который невозможно не услышать. Три девушки, лет двадцати пяти. Они привлекли мое внимание еще когда я вошла. Одна из них наклоняется вперед, платиновые волосы спадают на плечо, и только теперь я узнаю ее.

Мэри. Случайная знакомая, которая проводила выходные у бабушки с дедушкой на моей прежней улице. Я никогда не подпускала ее близко. Но она знает мое имя и читала мои книги.

— Это она? — спрашивает ее подруга — наполовину со смехом, наполовину с отвращением, нарочито громко, чтобы я услышала. — Та, что пишет эти жуткие истории?

Мэри кивает и хихикает, как ребенок.

— Да, именно она. Dark Romance — не то направление, которым можно гордиться. Это жанр, который пишут и читают тайком, а потом все равно приходится оправдываться.

Нора отрывает взгляд от своих заметок, мельком смотрит в ту сторону и выбирает то, что умеет лучше всего: игнорировать.

— Не обращай внимания, — спокойно говорит она, стараясь оградить меня от шума.

Но фурия не унимается. Она подпирает подбородок рукой и нетерпеливо барабанит пальцами по щеке. Когда ее язык мелькает, пирсинг ловит свет, — она медленно двигает его между зубами, словно хочет задеть меня каждым движением, продемонстрировав свое превосходство. Металл щелкает по эмали снова и снова, будто в намеренном ритме.

— Ставлю на то, что она одинока, — произносит она. — Кто захочет женщину, которая прославляет мужчин-насильников?

Ее подруги заливаются пронзительным смехом.

— Dark Romance — просто приукрашивание насилия, — заявляет она, снова щелкая пирсингом по передним зубам.

— И кто-то действительно читает такое? — спрашивает ее подруга.

Нора лишь на миг поднимает глаза, но продолжает делать вид, что ничего не слышит.

— Вернемся к рукописи. Нам стоит четче обозначить предупреждения о триггерах в начале. Тогда неподходящая аудитория даже не почувствует, что ее приглашают.

Я киваю, удерживая на ней взгляд. Руки лежат на столе спокойно, потому что я заставляю их не ерзать.

— А тестовые читатели? — спрашивает Нора. — У тебя уже есть пять-шесть надежных имен?

— Я пришлю тебе список, — быстро отвечаю я. Рано или поздно кто-нибудь да найдется.

— Хорошо. По структуре: первый акт выстроен мощно. Во втором мне нужны еще два момента, где мы яснее увидим, что движет главной героиней. Сцена с настоящей уязвимостью. Ты сможешь?

«Наверное, она собирает материал для следующего психопата», — снова слышу ее голос.

Это сводит меня с ума.

— Э-э, да… конечно, смогу, — отвечаю я, мысленно добавляя: «как только сама прочитаю рукопись».

— Обрати внимание на пунктуацию в диалогах. Мы сохраняем твой стиль, но я хочу видеть аккуратные знаки препинания. Без обсуждений, — улыбается она.

Я немного расслабляюсь.

— Ладно.

Мэри наклоняется к нам:

— Так ты стала писательницей, которая романтизирует типов, ломающих женщин?

Я коротко смотрю на нее, сдерживаясь, чтобы не вцепиться в ее волосы прямо перед всеми.

— Я пишу истории, а не инструкции. Если бы ты хоть немного вникла, то поняла бы разницу.

— А-ха, — тянет она, облизывая губы. — По-моему, это одно и то же.

Ее подруги взрываются хохотом и наклоняются к ней, словно она только что выдала блестящую шутку.

— Просто невероятно, что такое печатают. Женщины вроде тебя потчуют мужчин фантазиями, которые лучше бы задавить на корню.

Их смех плывет над ароматом кофе, ненадолго вытесняя успокаивающее присутствие Норы. Мои губы сжимаются, взгляд становится неподвижным, будто ничто из этого не может меня задеть. Но ее слова впиваются в сознание, сопровождаемые ритмичным щелканьем пирсинга, словно приглушенный сигнал тревоги.

Нора откладывает ручку и наконец вступает в разговор:

— Мы на деловой встрече. Так что, будь добра, оставь нас.

— Рада за вас, — смеется блондинка, чокаясь с подругами. — Может, она напишет и про нас. Наконец-то настоящие женщины вместо жертв.

Я снова поворачиваюсь к Норе, стараясь не обращать внимания на этих фурий.

— Список ты получишь в ближайшие дни.

Нора кивает, словно ничего не произошло, и именно это мне сейчас нужно. Никаких реакций, просто оставить все позади.

— Сразу после встречи отправлю тебе файл, который у меня есть, плюс свои заметки на полях. Красным отмечены предложения по структуре, зеленым — места, которые меня потрясли. Как я уже сказала, я еще не до конца прочитала.

— Спасибо.

Нора кладет на стол несколько купюр, убирает телефон в карман и шумно выдыхает.

— Напитки за мой счет. Мне, к сожалению, пора — работа зовет. Я свяжусь с тобой, хорошо?

— Спасибо, конечно, — ответ слетает с моих губ слишком легко.

Наконец она встает и одаривает меня тем взглядом, который смущает сильнее любых упреков. Когда она направляется к выходу и оборачивается, то едва не сталкивается с фигурой в дверном проеме. Высокий мужчина в темной одежде, капюшон низко надвинут на лицо. Он замирает неподвижно — слишком близко к ней, на долю секунды дольше, чем нужно. Затем отступает на полшага, небрежным движением руки давая понять, что она может пройти первой. Нора с улыбкой протискивается мимо него и исчезает.

— Типично, — шипит Мэри с соседнего столика. — Только опекунша ушла, она сидит тут как брошенная сиротка.

Ее подруги хохочут, как гиены.

— Тренируется для следующего нервного срыва?

Мэри запрокидывает голову; шарик пирсинга снова и снова бьется о передние зубы — монотонное щелканье, в котором читается нетерпение и вызов.Тик-тик-тик. Этот звук сводит меня с ума.

— А может, собирает материал для новой шедевральной книжки, — произносит она так громко, что слышит половина кафе. — Мрачная, извращенная — по сути, просто инструкция под названием: «Как трахнуть любую женщину, измучить ее и все равно заставить упасть к своим ногам».

Ее подруги разражаются громогласным смехом. Наконец они собирают вещи; ножки стульев скребут по полу, словно когти. Бросив на меня презрительный взгляд, Мэри наполовину оборачивается ко мне. Они распахивают дверь и исчезают в сумраке. Лишь спустя несколько долгих вдохов я решаюсь поднять глаза.

Остальные посетители не смотрят прямо на меня, но их украдкой брошенные взгляды, смесь любопытства и жалости, вонзаются глубже любой открытой критики. Мои руки словно прибиты к столешнице. В стакане с водой, теперь теплой и затхлой, отражается не только мое лицо, но и вся моя усталость.

Медленно собираю вещи и поднимаюсь. Ноги подкашиваются с каждым шагом. Глубоко вздохнув, заставляю себя выйти на прохладный воздух. С каждым шагом я удаляюсь от гула кафе, но слова и металлическое щелканье ее проклятого пирсинга продолжают звучать в голове.

Тик-тик-тик.





ГЛАВА 25


Вэйл

Я поднялся, когда Нора собралась покинуть помещение. Тщательно выдерживая дистанцию — достаточно далеко, чтобы не привлекать внимания, но достаточно близко, чтобы наши тени на миг соприкоснулись, — я следил за ней.

В ту секунду, когда взгляд Розмари скользнул по мне, время словно остановилось. Всего один удар сердца — и все. Целую вечность мы не были так близки.

Она не узнала меня. Однако я увидел все, что нужно: ее сведенные судорогой пальцы, трескающуюся улыбку, сдерживаемую ярость, пока та женщина унижала ее.

Розмари ранена, да. Но не мной. И этого я не могу допустить. Только я вправе сломать ее. Только я могу разорвать ее на куски, и вновь собрать. Все остальное — предательство.

Потому я жду. Стою в тени снаружи, пока она выходит из кафе. Смотрю, как Розмари уходит: сумка прижата к телу, словно щит, плечи подняты. Мои ногти впиваются в ладони до боли — только это возвращает меня к реальности. Мне хочется схватить ее, последовать за ней, удержать и защитить. Но старые времена диктуют старые правила, а они высечены в камне.

А Мэри… Мэри совершила смертельную ошибку, вмешавшись. Я наблюдаю, как женщины прощаются на улице. Объятия, смешки — и вот Мэри остается одна. Она возится с телефоном, а я следую за ней, словно тень. Каждый ее шаг по тротуару отдается в моих висках.

Ключи в ее руке поют свое металлическое песнопение смерти. Ее красный автомобиль сияет под фонарем — настоящий крик о внимании. Щелканье пирсинга пронзает тишину, провоцируя, заставляя мою кровь закипать. Дыхание замирает. Нас разделяют лишь метры. Свет фар пульсирует в такт моему сердцу. Она не чувствует моего взгляда, прожигающего ее кожу. Ее смех, ее насмешки, этот пирсинг… каждая деталь вопиет о возмездии.

Мэри наклоняется, и дверь машины открывается, как крышка гроба. Она бросает внутрь сумку, не подозревая, что ее последний вдох уже в моих руках. Я делаю шаг вперед, а она даже не догадывается, что проиграла в тот самый момент, когда произнесла имя Розмари.





ГЛАВА 26


Люсьен

Свет у ее дома загорается. Мимолетная вспышка во дворе, и я инстинктивно отхожу от окна, лишь затем снова незаметно придвигаюсь ближе. Она наконец вернулась. Я ждал весь вечер.

Она двигается медленнее обычного, плечи поникли. Мне следовало бы оставить ее в покое, но я даже не думаю об этом. С ключом в руке тянусь к дверной ручке, медлю, отпускаю, снова хватаюсь, и наконец нажимаю. Ноги должны нести меня к почтовому ящику, но далеко я не ухожу.

— Розмари?

Она оборачивается, сумка перекинута через плечо. На миг мне кажется, будто она прикидывает, не сбежать ли. Но все же выдавливает слабое подобие улыбки.

— Привет… Люсьен.

— Все в порядке? — спрашиваю я и слышу, как смягчается мой голос.

— Все отлично, — отвечает она словно по заученной реплике. — У меня все хорошо, — лжет так очевидно, что любой ребенок бы заметил. Маска настолько тонкая, что не разглядеть ее может только слепой.

— Ты уверена?

Делаю несколько шагов ближе, выдерживая дистанцию, которая все еще выглядит дружелюбной. На ее лице — печаль, изменившая ее настроение, и я чувствую острое желание понять, что с ней произошло.

— Просто был длинный день, — бормочет она.

Затем опускает взгляд, перебирая в руках связку ключей. Я вижу усталость в каждом движении.

— Тогда не стоит завершать его так, — тихо говорю я тоном близкого человека, который не намерен требовать ответа. — Пойдем. Бокал вина. Я не стану тебя долго задерживать. Но иногда полезно освободить голову от мыслей.

Она колеблется — это видно по складкам на лбу, по легкому дрожанию руки. Она хочет отказаться. Но одиночество, словно невидимая рука на ее спине, подталкивает вперед.

— Ладно… хорошо. Один бокал, наверное, не повредит.

О, как легко можно обмануться.

— Если ты не против, я принесу вино к тебе. У меня сегодня маляры, в доме шагу не ступить, чтобы не измазаться, — говорю я с отработанной фальшивой интонацией.

— А… да, конечно. Я пока зайду, приготовлю бокалы, дверь оставлю открытой, — нерешительно отвечает она и скрывается за своей дверью.

Хорошая девочка.

Что ж, пора взглянуть на твое прошлое.

С бутылкой вина в руке я направляюсь к ее дому. Дверь приоткрыта, я переступаю порог. Гостиная встречает теплым светом. Из радио на камине льется тихая музыка. Два бокала уже стоят на столе; моя бутылка находит место рядом.

Я наблюдаю, как она ставит передо мной бокал и ждет, пока я налью. Внешне невозмутимо сражаясь с пробкой, я продолжаю играть роль дружелюбного соседа. В действительности же фиксирую каждое ее движение, отмечаю малейшие жесты, словно составляю архив о ней.

— За… ну, за что пьют соседи? За приятное общение? — Мой бокал парит в воздухе.

— Да, звучит неплохо, — она слегка касается моего бокала и делает глоток.

— Итак, мисс Гарн. Расскажи, что так затянуло твой вечер? — вежливо спрашиваю я. Не то чтобы мне было интересно, но нужен плавный переход к тому, что я действительно хочу узнать.

Она медленно поворачивает бокал в руках.

— Ничего особенного… просто несколько женщин в кафе. — Ее голос слегка дрожит, когда она продолжает: — Они говорили о моих книгах. Громко. Так, чтобы все слышали.

Дрожь пробегает по ее губам, быстро скрытая неловкой улыбкой.

— Знаю, я должна быть выше этого. Но это было… унизительно. И я не понимаю почему. Я ничего им не сделала — а одна из них даже была старой знакомой.

При встрече она уже выглядела потрепанной, но теперь маска осыпается еще быстрее. Мне не нужно ничего делать — только сидеть и смотреть на нее, и она сама наполняет тишину тем, что хотела скрыть.

— Иногда мне кажется, что лучше вообще не выходить из дома.

Я мог бы рассмеяться — настолько банально это звучит. Слова. Насмешка. Но я вижу, как глубоко это ее ранит. И в ее боли я вижу дверь, которую мне остается лишь толкнуть.

— Это говорит больше о них, чем о тебе, — бормочу я мягким голосом, искусно имитирующим сочувствие. — Порой люди ищут слабости, которые есть у них самих. Чаще всего это зависть.

Она поднимает взгляд, а я коротко и обаятельно улыбаюсь.

— Да, возможно, — отвечает она, наблюдая, как я встаю и ставлю бокал на стол.

— У тебя прекрасный дом. — Я неспешно прохожу по гостиной, оглядываясь по сторонам. — Камин… книги… все это так тебе подходит.

Легкий вздох облегчения проскальзывает по ее лицу, словно она благодарна за видимость нормальности в моих словах. Она тоже поднимается, вероятно, желая помешать мне в одиночку бродить среди ее вещей. Я это понимаю, но мне безразлично. Мне нужно хоть что-то — зацепка, начало, материал для работы… И вот я вижу.

На камине лежит перевернутая фотография — будто небрежность. Но я знаю, что это не случайность. С деланным любопытством протягиваю руку и поворачиваю рамку. За спиной слышу, как Розмари задерживает дыхание. Едва уловимый звук, который громче любых слов. Мое сердце бьется ровно, но внутри вспыхивает огонь.Джекпот. На фото изображено лицо, которое я так долго пытался отыскать. Вэйл. Я верчу рамку в пальцах, сохраняя невинную улыбку.

— Кто это? — спрашиваю я, словно ничего не подозревая.

Взгляд Розмари темнеет, плечи напрягаются.

— Это… мой бывший, — с трудом выговаривает она, и видно, что само упоминание ее ранит. — С ним было очень тяжело.

Я киваю, медленно опуская фотографию, но внутри все пылает.

Тяжело… да, тяжело для нее. Но, возможно, еще тяжелее для меня.

Я надеваю самую доброжелательную улыбку, на которую способен.

— Сожалею, что так вышло. Что случилось?

— Он был очень токсичен… я… все кончено, — торопливо произносит она, словно спешит захлопнуть дверь в своих мыслях. — И я не хочу об этом говорить.

Превосходно. Не стоит так драматизировать. Насколько все могло быть плохо?

— Конечно, не будем, — мягко отзываюсь я, и моя улыбка настолько искренняя, что она не замечает ее фальши. Я слегка поворачиваю рамку в руке, будто невзначай задерживая на ней взгляд.

— Но знаешь… люди не просто так за что-то цепляются. Если бы он действительно был тебе безразличен, ты бы не просто перевернула фото. Ты бы давно его выбросила.

Розмари прижимает бокал ближе к себе, словно пытаясь спрятаться за ним.

— Все сложно, — отвечает она на этот раз резче, почти оборонительно.

Я наклоняю голову и мягко улыбаюсь — выражение, которое легко принять за понимание, хотя это лишь рефлекс.

— «Сложно» — всего лишь другое слово для «я хочу это сохранить, даже если оно мне вредит». — Мой голос спокоен, но каждое слово бьет точно в цель. — Ты переворачиваешь фото, но не выбрасываешь его. Говоришь, что не хочешь обсуждать, но все твое тело кричит об обратном.

Она моргает, будучи удивленной, почти возмущенной.

— Это неправда.

— Правда, — тихо говорю я и наклоняюсь ближе — настолько, что она могла бы ощутить мое дыхание, если бы не отстранилась. — Люди постоянно лгут словами. Но никогда — своими поступками. Твой дом говорит за тебя, Розмари. Каждый уголок здесь полон вещей, от которых ты не можешь отказаться.

Ее взгляд мечется в сторону — смесь гнева и беспомощности. Она хочет что-то возразить, но я не даю ей шанса.

— Ты думаешь, что защищаешь себя молчанием. Но на самом деле ты защищаешь…его.

— О чем ты, Люсьен? — медленно спрашивает она, не до конца понимая, к чему я веду.

На мгновение я и сам чувствую, как теряю контроль, как мои слова подбираются слишком близко к тому, что я действительно думаю. Поэтому быстро надеваю маску обратно. Улыбаюсь, словно извиняясь, и опускаю взгляд.

— Прости… я слишком любопытен. — Мой голос звучит почти смущенно. — У меня был похожий опыт. Моя бывшая оказалась очень неприятной личностью, и, возможно… с тех пор я пытаюсь помогать людям, когда слышу слово «токсичный».

Я поднимаю взгляд и смотрю ей прямо в глаза, мой тон настолько серьезен, что она обязана поверить.

— Многие так и не могут освободиться. Но у меня получилось. И у тебя, очевидно, тоже… пусть ты все еще цепляешься за это фото.

Внешне это звучит как сочувствие. Но внутри — лишь очередная победа: она верит, что я знаю, о чем говорю. А на самом деле я искал лишь имя, лицо и след, который приведет меня туда, куда я хочу. Она смотрит на меня, ее лицо немного расслабляется, и она действительно выглядит спокойнее.

— Это звучит… будто ты действительно понимаешь, о чем я говорю.

Она тихо смеется, но смех застревает в горле. Я наклоняю голову, одаривая ее мягкой улыбкой.

— Думаю, нам стоит завершить вечер. Ты выглядишь уставшей, да и мне уже пора спать.

Затем я поднимаю бокал и допиваю его до дна.

Внешне я остаюсь дружелюбным соседом, который в нужный момент произносит правильные слова.

Но внутри меня бушует иное желание.

Она не подозревает, как много я уже увидел; не знает, что ищу ответы не о ней, а о нем — и постепенно получу их, кусочек за кусочком.

— Эй? — тихо произносит она за моей спиной, провожая меня к двери. — Спасибо… это был короткий, но приятный вечер, — она улыбается.

Я лишь киваю и подмигиваю ей, не произнося ни слова в ответ, и выхожу. Дверь захлопывается за мной, а вместе с этим исчезает и маска, которую я ношу снаружи: дружелюбная, безобидная, образ хорошего соседа.

Она спадает, словно щит, в котором я больше не нуждаюсь. На языке остается привкус от выпитого вина. Не самого вина — оно было безвкусным и бездушным. Нет, это привкус близости к ней. Дрожь в ее взгляде, когда она рассказывала о рамке на камине.

Мой бывший.

Я тихо смеюсь в одиночестве, во тьме. Бывший. Как будто можно одним словом стереть человека и вычеркнуть его из жизни.

В полумраке своей комнаты я останавливаюсь перед зеркалом. Моя собственная тень смотрит на меня. Не Вэйл. Я. И все же я никогда не был свободен от него. Моя рука скользит по холодной поверхности зеркала. Внезапно я вижу не себя. Я вижу его. Вэйла.

Бывшего Розмари. Зеркало под моим кулаком трескается. Она права — с ним тяжело.

Но она не знает, насколько тяжело было мне. Теперь я здесь, в шаге от него, и все во мне рвется закричать:

«Я — не он. Но он принадлежит мне. Я хочу быть им.»

Скоро, очень скоро все это поймут. Она — мой ключ, связующее звено, которое неизбежно приведет нас друг к другу. Если я не смогу добраться до него, он придет ко мне через нее, и никто не сможет помешать нашим путям пересечься.





ГЛАВА 27


Вэйл

Она наклоняется к машине, ключ уже в руке; волосы падают вперед, словно завеса, обманчивая защита. На миг кажется, что она расслабилась, погрузившись в привычное движение. Последний вздох в мнимом одиночестве.

Мои шаги бесшумны. Она не подозревает, что за ее спиной кто-то есть. С каждым шагом я все ближе; чувствую тепло, исходящее от ее тела, вдыхаю запах шампуня, пропитанного химикатами, пока прохладный ночной воздух окутывает нас обоих.

Сначала мой локоть с силой врезается в ее спину. Слышится сдавленный вздох — она валится в салон, плечо ударяется о стекло. Дыхание прерывается, вырывается отвратительный звук изумления. Она инстинктивно пытается вдохнуть, но я не даю ей шанса. Следующий удар обрушивается на затылок. Словно кукла с оборванными нитями, она оседает.

Ее ноги подкашиваются, мир сходит с оси. Жесткий удар возвращает ее к реальности, затем — острая боль в виске. Теплая кровь стекает по щеке, оставляя жгучую дорожку. Пальцы непроизвольно разжимаются: тело не понимает, что происходит. Ключ выпадает из руки и падает вниз, металл вспыхивает в лунном свете, прежде чем удариться об асфальт.

Глухой хруст костей, этот ни с чем не сравнимый звук, еще отдается в моих ушах. Именно так, как я хотел. Я хватаю ее за руку, ощущаю вялое, бессильное сопротивление — не более чем рефлекс. Одного рывка хватает, чтобы втащить ее на пассажирское сиденье. От удара воздух вырывается из легких, хриплый, надломленный всхлип, тут же поглощенный салоном машины.

Быстрым движением я вытягиваю ремень безопасности и фиксирую его в замке. Раздается металлическое щелканье. Не забота, а лишь контроль. Не хочу, чтобы она сдвинулась с сиденья, когда машина рванет с места.

Ее веки трепещут, глаза полуоткрыты — стеклянные от оглушенности и паники. Она смотрит на меня взглядом, в котором смешались сопротивление и капитуляция. Затем начинает скулить.

— Тихо, — холодно бормочу я, поворачивая ключ в замке зажигания. — Это только начало.

Мотор оживает, я беру управление в свои руки и включаю фары. Затем съезжаю с парковки в ночь. Никто не обратит внимания на машину, которая просто исчезает. Дорога пуста, и если знать короткие пути, это мне на руку.

Рядом со мной она извивается, сквозь ее губы прорывается жалкий звук. Я поглядываю на нее краем глаза. Голова прижата к окну, на виске поблескивает кровь. Она слишком слаба, чтобы сопротивляться.

— Знаешь, Мэри, — говорю я тихо, почти дружелюбно, — было глупо насмехаться над тем, кто для меня что-то значит.

Я переключаю передачу, скорость растет.

— Ты думала, это просто шутка… немного смеха. Но над ней никто не смеется.

На горизонте возникает фабрика. Это мой второй дом. Бетон, ржавые ворота, запах масла, который встречает меня, словно старый друг. Я въезжаю прямо внутрь и резко торможу перед входом. Ее голова бьется о спинку сиденья, и из нее вырывается тихий вскрик. Хорошо. Значит, она в сознании. Мне нужно, чтобы она была в сознании.

Выхожу, открываю пассажирскую дверь и хватаю ее. Она вдруг пытается меня ударить — слабо, нелепо. Удар коленом в живот, и она складывается пополам. Колени подгибаются, как размоченная бумага, пока мои пальцы впиваются в ее кожу, оставляя белые следы. Затем ее жестко встречает пол. Металлический запах ржавчины смешивается с маслом, вековая пыль взлетает при каждом шаге. Носки ее обуви прочерчивают узкие борозды в грязи. Дыхание вырывается короткими, влажными толчками.

— Хммм… — стонет она, толком не понимая, что с ней происходит. Что-то темное стекает с ее виска.Кап. Кап. Кап. Маленькие красные круги расцветают на сером фоне. Мышцы напрягаются под моими пальцами, вздрагивают и снова ослабевают.

— Вставай. — Я рывком поднимаю ее. Колени стукаются об асфальт, снова и снова.

Каждый шаг уводит нас глубже в здание, в коридор без видимого выхода. Жужжание неоновой лампы над столом пронзает тишину — назойливый звук, властвующий над пространством. Свет мерцает, словно знает, что сейчас произойдет.

Кушетка уже ждет нас — неподвижная и безжалостная. Меня забавляет эффективность этих дешевых освежителей воздуха, свисающих сверху.

Запах тления, обычно пропитавший этот зал, словно почти исчез, вытесненный искусственно-сладкими ароматами, которые могли бы напомнить о цветах. Какой циничный фарс. Там, где должен царить упадок, разыгрывается иллюзия обновления.

И посреди этой мистификации я швыряю ее на кушетку, крепко связываю ее руки. Она извивается, кричит теперь громче, но звук больше похож на звериный, нежели на человеческий.

Вот она лежит, все еще ловит воздух, все еще борется за жизнь.

— Идеально.

bobby vinton - blue velvet.

Я делаю глубокий вдох, поворачиваюсь к старому радиоприемнику и включаю его. Звучат первые такты. Веселая мелодия из эпохи, которая никогда не была моей. Песня шестидесятых — «Blue Velvet» Бобби Винтона.

Здесь могла бы неспешно танцевать пара, прижавшись щека к щеке, а в пяти метрах от них пила врезается в свиные туши, и визг механизма заглушает припев. Какая удачная мысль…пила… но ладно, сейчас нет времени. Возможно, в следующий раз.

— Останься со мной, — говорю я, отводя ее волосы в сторону. — Я хочу, чтобы ты все почувствовала.

Она пытается закричать, но из горла вырывается лишь сдавленное всхлипывание. Ее глаза — широко раскрытые, полные паники — впиваются в меня, моля о пощаде. Но «пощада» — слово, которого нет в моем словаре.

Я открываю ящик, где лежит идеально подготовленный нож. Когда я достаю его, лезвие вспыхивает холодным блеском.

Музыка продолжает литься — сладкая и до странности уместная.

Ее язык… этот проклятый пирсинг.

Как она играла с ним, как заставляла его щелкать, будто это символизировало власть.

— Покажи его мне, — шиплю я. — Еще раз. В последний раз.

Она давится, в панике мотает головой.

Я наклоняюсь, упираясь коленом в кушетку.

— Ты слишком много говорила, Мэри, и смеялась совсем не к месту.Тик-тик-тик… вечно это проклятое щелканье. — Прижимаю нож к ее губам, чувствуя, как она судорожно сжимает челюсти. — Открой рот.

Она плотно смыкает губы, будто это может меня остановить. Я холодно улыбаюсь.

— Хорошо. Тогда так.

Левой рукой хватаю ее за подбородок и грубо вдавливаю большой палец в сустав челюсти.

Мышцы напрягаются, она борется, давится, но я усиливаю давление до хруста. Она издает мучительный звук, задыхаясь, шипя между криком и хрипом. В этот момент я просовываю лезвие между ее зубов. Металл скребет по эмали, пока я медленно поворачиваю нож и загоняю острие между коренным зубом и чувствительной десной. Тут же выступает алая кровь — тонкие красные струйки, словно нежные паутинки, стекают по ее бледному, дрожащему подбородку.

Она давится, судорожно мотает головой, глаза широко раскрыты от смертельного ужаса, но моя рука жестко держит ее за челюсть. Нож является безжалостным рычагом, возвращающим ее под мой контроль, неизбежный, как зверь в капкане.

Медленно, сантиметр за сантиметром, я продвигаю лезвие глубже, пока ее рот не раскрывается полностью — хочет она того или нет. Клинок блестит, прорезает путь, пока ее язык не оказывается полностью обнажен.

Ее взгляд встречается с моим — остекленевший от слез, струящихся по щекам. Она знает, что сейчас будет.

— Вот оно, — шепчу я, проводя ножом по пирсингу, пока металл не скребет о металл. — Твое жалкое украшение.

Она издает сдавленный стон, но я прижимаю лезвие к ее языку, ощущая, как плоть поддается. Ее ноги бьются о путы, веревки врезаются глубже в кожу, но у нее нет шансов.

— Не дергайся, — бормочу я, начиная вести острие по ее плоти. Она вздрагивает, издает приглушенное бульканье.

Я надавливаю — сначала едва заметно, лишь царапаю, затем мягко режу. Лезвие врезается в ткань, тут же выступают капельки крови. Она давится, пытается втянуть язык назад, но моя рука держит крепко.

— Не так быстро, — шепчу я. — Ты должна это почувствовать.

Я продвигаю лезвие вперед, миллиметр за миллиметром. Каждый нерв в ее теле вспыхивает; ее крики тонут в собственной крови. Звук — булькающий, невнятный, нечеловеческий — разносится по залу.

Она извивается, бьет головой в отчаянии, но спасения нет. Я ощущаю дрожь во всем ее теле, это паническое, судорожное метание, пока режу все глубже.

Пирсинг поддается, металл скребет по лезвию. Еще рывок. Еще разрез.

Затем плоть окончательно уступает. Влажный звук, отвратительное хлюпанье, и кусок падает на поднос рядом с кушеткой. Красное мясо, блестящее в свете, с серебряным пирсингом, словно гротескная корона.

Я поднимаю поднос, позволяя ее языку с уродливым металлическим украшением поблескивать в свете.

— Теперь ты наконец замолчала.

Глаза Мэри широко раскрыты, слезы неудержимо струятся по щекам. Она хрипит, кровь течет, все ее тело содрогается, но она еще здесь. Еще в сознании. Все еще заперта в собственном кошмаре. Прекрасно.

На заднем плане Бобби Винтон продолжает петь, нежно и меланхолично, словно посвящая нам двоим любовную серенаду.

— Музыка успокаивает, — говорю я, кладя нож обратно на стол. — Но только не тебя.

Мэри кричит — или пытается. Но из ее горла вырывается лишь булькающее, придушенное завывание. Беззвучнее любых оскорблений, что она когда-либо произносила.Мое творение.

Я провожу рукой по ее волосам, вытираю ладони о пряди, пока они не склеиваются от крови, затем разрываю путы. Вцепляюсь пальцами в ее руку, рывком поднимаю — до хруста костей под кожей.

— А теперь, — выдавливаю я, — мы создадим произведение искусства, которое будет преследовать полицию в их кошмарах.

Я отказываю ей в смерти. Каждая капля, брызжущая из ее разорванного горла, — урок. Ибо смерть — не конец, а избавление, которое она должна заслужить.

Она качается, как травинка на ветру: сгибается, выпрямляется, снова сгибается. Я подхватываю ее под руки, тяну вперед, но она сопротивляется, как непокорный мешок.

Багажник поглощает ее с глухим стуком. Следом отправляются доски и веревки. Крышка захлопывается, и мотор пробуждается, издавая рычание.

В зеркале заднего вида фабрика растворяется, сливается с ночью, превращаясь в фата-моргану — призрак того, что, кажется, никогда и не существовало.





ГЛАВА 28


Вэйл

Долго ждать не приходится, вот мы уже на месте. В этом городе нет от меня секретов: я знаю каждый тайный проход и каждую, даже самую темную улицу. Ни один взгляд нас не заметит. Ни одно ухо нас не услышит.

Наконец прибыв, я бесшумно объезжаю дом, фары давно погашены. Останавливаюсь там, где сад простирается широко, укрытый за кустами. Здесь меня никто не увидит. Здесь меня никто не услышит.

Багажник открывается с тихим щелчком. Тело Мэри обессилено, но она балансирует между сознанием и забытьем. Так и надо, до развязки осталось еще немного времени. На заднем сиденье, ближе к пассажирскому месту, лежат два тяжелых деревянных бруса. Это подобие креста — точнее, буква «Х», которую я приготовил заранее, но тогда она не пригодилась. Теперь у нее наконец нашлось предназначение. Пока она разобрана, чтобы поместиться в машину.

Я тихо выгружаю все и несу в сад. Несколько шагов, и я на нужном месте. Части легко соединяются, винты встают на место, молоток не требуется. Зубцы на концах брусьев впиваются в землю, одного толчка достаточно, чтобы конструкция встала прочно.

Затем возвращаюсь к машине и вытаскиваю Мэри из багажника. Она вздрагивает, но силы давно иссякли.

Поставив ее на ноги, прислоняю к дереву и развожу руки в стороны, словно гротескное произведение искусства, которому осталось лишь последнее завершение. Веревка врезается в запястья, закрепляя ее. Она извивается, хрипит, выплевывая кровь, но ни звука не вырывается наружу. Лишь мокрое бульканье горла, не способного сложить слова. Я отхожу назад, разглядывая свое творение.

Это… Боже… настолько… невероятно совершенно, что невозможно будет не заметить.

Аннабель была лишь мимолетной тенью в сравнении с тем, что я здесь создал.

Как нелепа эта сентиментальность при сотворении нечто столь незабываемого! Образа, который выжжется в коллективной психике. Кошмара, поглощающего все прочие. Но истина заключается в другом: это творение принадлежит не только мне.

Розмари — истинная созидательница. Каждый искрящийся всплеск вдохновения, каждая лихорадочная фантазия — все это ее труд. Она изложила это в своих книгах задолго до того, как я воплотил написанное в реальность. Я лишь проводник, превращающий ее прозу в пылающую плоть. Вновь и вновь.

Мои губы кривятся в усмешке. Палец опускается на спусковой крючок, и запал вспыхивает огнем.

Ghost – Mary on a Cross

Пламя взвивается от дерева и змеями ползет вверх по телу Мэри. Она рвется в путах, рот распахнут в беззвучном крике, тонущем в реве музыки. Огонь пожирает ее одежду, превращает кожу в текучее месиво, воспламеняет волосы, которые пылают ослепительным факелом.

Позади нее жар охватывает машину. Топливо вспыхивает, и за считанные мгновения автомобиль превращается в ревущий ад, швыряющий в небо языки пламени и клубы дыма. Музыка заглушает все: треск дерева и костей.

Шедевр. В считанные секунды крест окутывается венком огня, и Мэри, привязанная к нему, пылает в самом сердце этого вихря. Запах горелой плоти смешивается с приторным ароматом ночной свежести.

Музыка грохочет над садом, врывается в каждый дом, в каждое спящее ухо соседей. Занавески раздвигаются, загораются огни, распахиваются двери. Голоса становятся громче, срываются в пронзительный вопль паники. Люди врываются в сад, кричат, зовут на помощь — хаос накрывает все вокруг. Полиция. Пожарные. Где-то вдали воют сирены. Но я уже давно направляюсь к следующей цели. Найти меня? Это из разряда невозможного. Ибо я не беглец — я художник.

И пока гротескная картина за моей спиной достигает кульминации, я уже исчезаю. Лишь огонь продолжает произносить мое имя.





ГЛАВА 29


Розмари

Песнь взрывает тишину моего сна. Никаких грез, лишь этот жестокий удар из ниоткуда. Оглушительно. Настолько мощно, что стены не просто дрожат — они вопят. Сердце взрывается в груди, и я инстинктивно срываю с себя одеяло. Дрожащими, мокрыми от пота руками хватаю домашние тапочки, впихиваю в них ноги и срываю с крючка пальто.

Часы показывают далеко за полночь — час проклятых, когда даже тени пробуждаются, а все живое пронизано зловещей тишиной. Совершенно не проснувшись, я выхожу наружу, холод тут же впивается в кожу. Голоса раскатываются по ночи; хаос из криков, возгласов и хриплого бормотания оглушает. Люди столпились перед домами, все смотрят в одном направлении — в сад Люсьена.

Я не могу дышать. Пламя жадно взмывает к ночному небу. Эта мелодия, эта песня разносится по улице словно насмешка, пока ее не заглушает взрыв. Мои ноги несут меня словно на удаленном управлении, шаг за шагом, пока жар не преграждает путь, становясь невыносимым. Кажется, будто моя кожа начинает гореть.

Затем я вижу это. Человек, туго привязанный к деревянному кресту в форме «Х». Конечности разведены и закреплены, а огонь уже пожирает одежду и плоть. Едкий запах горелого мяса пробирается в горло — меня мутит. Я хочу бежать, но взгляд прикован, как и жертва передо мной.

— О Боже… — слова — лишь шепот, когда я прижимаю ладонь ко рту. Полицейские сирены рассекают ночь, синий свет заливает сцену. Пожарные врываются в сад, вытаскивают шланги, а соседи вопят, и посреди этого хаоса я замечаю Люсьена. Он стоит всего в нескольких метрах, капюшон низко надвинут на лицо. Двое офицеров хватают его, заламывают руки за спину, молча надевают наручники. Он выглядит удивленным, словно не ожидал оказаться в центре всего этого. Но сопротивления не оказывает. Я остаюсь на месте, окаменев от шока. Затем чувствую чью-то руку на своем плече.

— Мисс, вы что-нибудь видели? — ко мне обращается полицейский, выражение лица серьезное, взгляд насторожен. Я открываю рот, но слова даются с трудом.

— Я… я только что вышла из дома. Я слышала лишь музыку… а потом это… — мой голос срывается, потому что увиденное навсегда врезалось в память. Он коротко кивает, что-то записывает, задает еще пару вопросов: знаю ли я этого человека, замечала ли раньше что-то подозрительное. Я киваю — слишком поспешно.

— Да, его зовут Люсьен… он… мой сосед, но… я никогда ничего подозрительного не замечала.

Он записывает мои ответы, протягивает мне визитку, и тут же отворачивается, спешит дальше. Я остаюсь на месте, наполовину окаменев.

Не знаю, как я оказалась снова перед своей входной дверью. Пальцы впиваются в ручку, словно в спасательный якорь посреди бушующего моря. Вокруг меня рушится мир, а мысли невольно возвращаются к Люсьену. Это был его сад. Я почти не знаю его, не представляю, кто он на самом деле и что может скрывать. Может ли он быть причастен? Но едва эта мысль формируется, ее тут же вытесняет другая — куда более пугающая, нелепая, как смех на похоронах.

А если… если за всем стоит Вэйл?

Мысль вспыхивает внезапно, но я тут же отгоняю ее. Прежде чем войти в дом, спотыкаюсь о порог и замираю на полушаге. На полу лежит стопка бумаг — аккуратно, точно на своем месте. Словно кто-то специально оставил их здесь, чтобы я нашла.

Желудок сводит так резко, что я задыхаюсь. Дрожащими пальцами хватаю листы. Белые страницы; на первой отчетливо видно: «Рукопись / Розмари Гарн: Я тебя помню».

Мое имя… это должно быть та самая рукопись, о которой говорила Нора… она здесь, она ЗДЕСЬ! Осторожно поднимаю бумаги и вхожу в дом. Быстро запираю за собой дверь, каждая косточка дрожит от страха и волнения. В этот момент вибрирует телефон: входящий видеозвонок от Джуны. Кладу рукопись на комод, пальцы все еще влажные от пота. Сердце бьется неровно, и ее звонок в этот поздний час кажется таким своевременным. Думаю, я не выдержала бы еще ни секунды в одиночестве.

— О Боже… Джуна! — голос срывается. Ее размытое лицо появляется на экране, а изображение дрожит, словно связь хуже обычного. — Джуна, я должна тебе кое-что рассказать, ты не поверишь… у моего соседа пожар, полиция…

— Розмари, — ее голос режет мои слова, твердый и решительный, как никогда. — Нам нужно поговорить о Вэйле.

Кровь стынет в жилах.

— Вэйл? Почему… о чем ты… что нам нужно обсуждать?

Изображение мерцает. На миг остаются лишь пиксели, тьма и шум, затем вновь проблеск света. Но что-то изменилось. И вдруг появляется слегка размытая картинка. Однако ее кожа выглядит восковой, бледной, глаза — пустые и стеклянные.

— Джуна? — шепчу я. — Что с тобой? Что… что здесь происходит?

Ее голос ломается и искажается, становясь глубже, чужероднее:

— Ты знаешь, кто я.

Картинкарвется , остается лишь тишина — бесконечная, тягучая, — прежде чем тьма поглотит все. Затем экран вспыхивает снова, на этот раз резко, четко. Ни мерцания, ни помех. Джуна сидит неподвижно. Голова неестественно клонится вбок, кожа меняет цвет, у горла — кровавый ободок. Я вскрикиваю, телефон едва не выпадает из рук.

— Нет… нет, нет, нет!

И тогда я вижу его. Он появляется сбоку, входит в кадр. Одет в черное. Глаза — как бездонные пропасти. Его рука хватает голову Джуны, поднимает, словно безжизненную куклу. Медленно, невыносимо медленно — так, что сердце будто готово взорваться. Он поворачивает ее голову к себе, затем снова ко мне.

Вэйл. Его взгляд прожигает экран, вонзается прямо в меня, в самую душу. Губы кривятся в улыбке, которая одновременно разрывает меня на части и заставляет застыть. Затем он отпускает голову — раздается глухой удар о поверхность, — и камера опрокидывается, показывая лишь пол.

— Вэйл? — мой голос срывается, захлебывается в слезах. — Что… что это, черт возьми?

Экран гаснет, и я вздрагиваю, когда изображение снова настраивается. Сердце спотыкается, тело сжимается, будучи не в силах пошевелиться.

— Ты не представляешь, как долго я этого ждал.

Его голос звучит до ужаса спокойно, и именно это делает его невыносимым.

— Джуна…

Он фыркает и тихо смеется.

— Джуна была мертва задолго до того, как ты подумала, что разговариваешь с ней.

Я отчаянно мотаю головой, слезы жгут глаза.

— Нет… нет, это неправда, я говорила с ней, она…

— Это я говорил с тобой, Розмари.

Каждая его фраза бьет, словно удар.

— Ее голос — всего лишь генератор, а слова были моими. Чуть обидно, что ты не распознала, моя красавица. Все, что ты думала сказать ей… ты говорила мне.

Я больше не выдерживаю. Он ломает меня. Он должен быть мертв.

Он наклоняется ближе к камере, его взгляд — неизбежность.

— Я знаю о тебе все. Каждый твой страх. Каждую слабость. Все, что ты надеялась от меня скрыть. Мы с тобой еще не закончили, Розмари. И никогда не заканчивали.

Прижимаю ладонь к губам, пытаюсь удержать звук, который рвет грудь изнутри. Но он снова тихо смеется, будто может вкусить мою панику.

— Ты думала, я мертв. Думала, что победила. Но на самом деле… — он наклоняет голову, тень ложится на лицо. — На самом деле ты никогда не оставалась без меня. Я был в каждом слове, что ты написала. В каждой бессонной ночи. Я был в тебе. Всегда.

— Пожалуйста… — мой голос ломается. — Почему… почему ты не остановишься? Ты уничтожаешь меня.

Его взгляд твердеет, голос опускается до хриплого, жгучего шепота:

— Потому что ты создала меня. И мы закончим лишь тогда, когда ты наконец поймешь: без меня жизни нет.

Изображение мерцает, расплывается и наконец гаснет. Лишь мое искаженное отражение смотрит на меня с черного экрана. Руки дрожат так сильно, что я едва удерживаю телефон. Он снова убивает. Он никогда не уходил. И он не остановится, пока… мысли крутятся по кругу, врезаются глубже, острее, пока не начинают кровоточить. Я ощущаю это так ясно, что желудок сводит. Он хочет, чтобы я произнесла это. Чтобы не прогоняла его, а призывала. Чтобы сама разрушила заклятие.

— Он не остановится… — шепот слетает с губ, едва различимый, — …пока я его не захочу.

Пальцы почти машинально тянутся к ноутбуку. Экран вспыхивает, страница открывается. Слова роятся в голове, словно ведомые чужой волей. Я пишу их, стираю, пишу заново. Пока они звучат именно так, как он хочет их услышать. У меня нет выбора — я должна встретиться с этим лицом к лицу.

Я читаю вслух наполовину шепотом, набирая слова на платформе соцсетей. Указательный палец замирает над клавишей Enter. Часть меня вопит, что я только что подписала договор с пропастью. Но другая часть — та, что никогда не могла его отпустить, — нажимает клавишу без малейших колебаний. Пост уходит в сеть: откровенное признание, которое не забрать назад.

Уже три часа ночи, и не проходит и десяти секунд, как начинают сыпаться первые комментарии:

Anjaajaj: Что?!

Mommetea: У вас все в порядке?

Tegbook gef: Кого ты имеешь в виду?

Gamesboooks: Готовы к чему?!

Я вглядываюсь в мерцающие сообщения — этот шквал вопросительных знаков и встревоженных эмодзи. Они накатывают на экран, словно волны, пытающиеся до меня добраться, но они не понимают.

Никто из них не понимает, и им не нужно понимать. Этот спектакль не для них. Все, что здесь происходит, каждое движение, каждое дуновение, несет в себе лишь одно имя.

Это для него.





ГЛАВА 30


Вэйл

Она не спросила — она установила границу: «Если ты это видишь…»

Разумеется, я это увидел. Свечение экрана въедается в сетчатку. Одно предложение. Три слова. Три удара ножом. «Приди ко мне». О, я не просто готов. Я изголодался.

Откидываюсь назад, телефон судорожно сжат в руке, и смех разрывает меня изнутри. Не радостный, не освобождающий — а тот, что распарывает грудь, словно ржавое лезвие, медленно впивающееся в плоть. Наконец-то она поняла.

Не из-за моих угроз и не из-за страха, который я в ней посеял, а сама. Она зовет меня. Мой палец зависает над экраном, готовый ответить, но я не делаю этого.

Она не получит объяснений, потому что я не хочу говорить. Я хочу видеть ее. Хочу обладать ею.

Комментарии под ее постом сыплются ежесекундно: сбитые с толку фанаты, встревоженные вопросы, любопытные взгляды. Но они не для нее, по-настоящему они принадлежат мне. Каждый взгляд, каждое слово — мой триумф, ибо все чувствуют, что кто-то есть. Только никто не осознает, что этот кто-то уже давно здесь.

Откладываю телефон и размышляю над ее словами.

—Готова, — шепчу я. — Тогда покажи, действительно ли ты готова.

Ночь снаружи безмолвна, на горизонте понемногу проступает бледный контур приближающегося утра. Но здесь, в этом пограничье тьмы и тишины, царит лишь ожидание. Скоро хаос обретет движение: газеты завопят, голоса зашепчут, и она поймет, что Мэри была моей жертвой. Жертвой, выбранной не случайно. Она узнает, что за всем этим стою я.

В руке ощущаю вес маленькой черной шкатулки. Левой рукой подношу ее к тусклому свету, разглядывая содержимое, холодное и блестящее. Улыбка трогает губы. Наконец она снова в моей жизни. Когда я приду к ней, масок больше не будет.

И если она думает, что сама решила впустить меня… значит, она до сих пор не поняла, кто я такой.





ГЛАВА 31


Люсьен

Такси уезжает, оставляя меня в одиночестве у обочины. В прохладной утренней свежести висит запах бензина, и я разглядываю желтую ленту, опоясывающую мой сад, как уродливый бант на подарке.

«Полицейское ограждение — не пересекать».

Мой взгляд застревает на остатках деревянной конструкции. Обугленная, наполовину рухнувшая, она торчит над пепелищем, словно скелет. Тонкие струйки дыма все еще вьются в воздухе, будто огонь не желает смириться с тем, что его уже потушили.

Рядом виднелся каркас машины, черный ком искаженного, изъеденного металла, а окна напоминали пустые глазницы. Округа молчала, но я знал, что за мной наблюдают. Глаза за едва колышущимися занавесками впитывали каждую деталь, обугленный крест, сгоревший автомобиль, а теперь и меня, подозреваемого, вернувшегося из полицейского участка. Я стал их новым зрелищем.

Прекрасно. Именно то, что мне нужно — внимание. Не успеваю даже задуматься, кто мог все это устроить, как замечаю Розмари. Она выходит из дома и направляется ко мне. С темными кругами под глазами и растрепанными волосами она выглядит так, будто ночь для нее состояла из чего угодно, только не из сна. Ее взгляд вопросительно упирается в меня. Я чувствую, как внутри что-то шевелится.

— Что произошло? — спрашивает она.

Я смеюсь, сухо, будто знаю ответ.

— Спроси у полиции. Они, кстати, сочли, что мне лучше переночевать в мотеле. — Руки спрятаны в карманы: нельзя, чтобы она заметила, как под кожей бушует ярость. Я мог бы закричать, мог бы все разнести в клочья, но только не перед ней. Перед ней я сохраняю спокойствие. Особенно сейчас, когда я так близок к нему, но что-то оттесняет ее назад, оставляя пространство — пространство, которое заполняет он.

Она качает головой:

— Но они ведь ничего у тебя не нашли, правда?

Ее наивность почти вызывает у меня усмешку. Конечно, они ничего не нашли. Кто бы это ни был, он не любитель. Он хотел накинуть мне петлю, но не настолько явно, чтобы это сразу бросилось в глаза. Хитро.

— Пока нет, — отвечаю я, наслаждаясь тем, как искажается ее лицо. Приближаюсь, понижая голос: — Но кто-то очень хочет, чтобы это был я.

Поскольку, пока она еще гадает, жертва я или преступник, она уже забыла, что я могу быть и тем, и другим.

— Мне правда жаль, Люсьен, — говорит она и мягко проводит рукой по моему предплечью. На миг ее ладонь задерживается, затем она отдергивает ее. Колеблется, бросает взгляд через мое плечо на обугленный остов в саду, потом снова на меня. — Хочешь выпить кофе? Чтобы немного прийти в себя?

Ее голос звучит просто, без тени скрытого умысла. Обычное предложение, ничего больше. Я всматриваюсь в ее лицо, ищу в глазах отблеск жалости, но нахожу лишь искренность.

— Кофе… звучит действительно неплохо. Спасибо, — отвечаю после короткой паузы.

Когда мы входим в ее дом, жалюзи опущены, в комнатах царит полумрак.

— Прости, я еще не успела начать день.

Мы проходим на кухню, где хотя бы одно окно приоткрыто.

— Понимаю. Бывают дни, когда все дается тяжелее, чем обычно, — я придвигаю к себе стул и усаживаюсь.

Розмари наливает кофе и ставит чашки на стол, ее руки слегка дрожат. Она садится напротив, откидывает волосы с лица, но темные круги под глазами никуда не исчезают.

Я разглядываю ее, откидываясь на спинку стула.

— Ты, должно быть, тоже почти не спала этой ночью — после всего, что случилось.

Она едва заметно пожимает плечами и опускает взгляд на свою чашку.

— Сон почти не приходил.

— Неудивительно, — тихо говорю я. — После такого… кто смог бы сохранить спокойствие?

Ее пальцы впиваются в ручку чашки, и она смотрит на меня. Усталость, тревога и напряжение явственно проступают на ее лице.

— Конечно, я была потрясена. Было бы странно, если бы это было не так. Но я стараюсь не думать об этом, — мимолетно улыбнувшись, она тут же гасит улыбку, не дав ей достичь глаз.

Я наклоняюсь вперед:

— Розмари, ты выглядишь не просто как человек, плохо спавший ночью. Мне кажется, тут кроется нечто большее.

Она отводит взгляд, молчит, но я не отступаю.

— Думаешь, ты могла бы знать, кто за этим стоит? — спрашиваю я. — Кто-то, имеющий на тебя зуб? Или на меня?

Она медленно поднимает голову, но тут же качает ею:

— Нет… А у тебя есть кто-то из прошлого, кто мог бы желать тебе зла?

Наши взгляды сцепляются. Между нами повисает знание: мы оба лжем. Оба умалчиваем куда больше, чем признаем. Она сжимает губы, словно готовясь задать вопрос, но передумывает. Вместо этого берет сахарницу и ставит ее между нами.

— Ты вообще употребляешь сахар?

Я приподнимаю бровь:

— Сахар?

— Да, — она выдавливает слабую улыбку. — Я имею в виду… ты не похож на любителя сладкого.

— Зависит от того, что ты подразумеваешь под «сладким».

Она качает головой и кладет в чашку две ложки.

— Сейчас я, наверное, могла бы положить десять, и все равно не стала бы бодрее.

— Возможно, тебе просто стоит поспать.

— А тебе — не устраивать хаос в собственном саду, — парирует она, и впервые за долгое время на ее лице расцветает искренняя улыбка.

Я откидываюсь назад:

— Туше.

После нескольких секунд тишины она тихо спрашивает:

— Уже известно, кто эта жертва?

Я качаю головой:

— Нет. В новостях ничего не сказали. И в полиции никто не проронил ни слова.

Она кивает, вертит ложечку в чашке.

— Бедняга. Интересно, окажется ли это кто-то из наших знакомых?

— Я почти ни с кем не общаюсь, семьи у меня нет, так что вряд ли это коснется меня, — сухо отвечаю я.

Ее губы складываются в улыбку, которая тут же гаснет. Она шумно выдыхает.

— Что случилось с твоей семьей? — спрашивает она настолько осторожно, насколько возможно.

Я ненавижу эту тему. Для каждого у меня заготовлена своя ложь.

— Без понятия. Я вырос в приюте, никогда их не знал.

Она опускает голову, в глазах читается тоска.

Делает глоток из чашки.

— Мне жаль это слышать.

— Не стоит. Я привык.

Чтобы сменить тему, я улыбаюсь и киваю в сторону окна:

— Твои соседи вряд ли станут лучше к тебе относиться, если ты приглашаешь к себе таких, как я. Подозреваемый в преступлении и все такое.

Она отмахивается:

— Не переживай. Думаю, они никогда особо меня не любили.

— Почему?

— Из-за моих книг.

Делаю вид, что удивлен, и моргаю:

— Книг? Ах… ты писательница?

Разумеется, я давно это знаю. Но ей нужно верить, что она только что открыла мне нечто личное. Она коротко кивает, словно желая поскорее свернуть разговор.

— И что ты пишешь? — я слегка наклоняюсь вперед, будто действительно не в курсе.

— Романы. Мрачные истории, которые нравятся далеко не всем. Это называют жанром Dark romance.

— Звучит так, будто ты прямо-таки угощаешь соседей.

Она улыбается, поднимая на меня взгляд. Должен признать: даже сейчас — сонная, с растрепанными волосами, в несочетающейся одежде — она выглядит по-настоящему красивой.

— Возможно. Но большинство людей живут с палкой в заднице. Для них все табу.

Я удерживаю ее взгляд; между нами повисает короткая пауза. Затем спрашиваю:

— А как ты вообще пришла к писательству?

Она вертит ложечку в чашке, медленно перекатывая ее между пальцами.

— Как-то само получилось. Еще в детстве сочиняла истории — на листочках, в старых школьных тетрадях… Потом их стало слишком много, чтобы держать все в себе.

— И ты решила поделиться этим с миром.

Она тихо смеется, но без тени радости:

— Скорее дать миру возможность осудить меня. Но мне было все равно. Думаю, мне нужно было именно это — ощущение, что кто-то слушает, что мои слова не растворяются в пустоте.

Я внимательно разглядываю ее, пока она говорит. В ее голосе звучит нечто большее, чем просто рассказ о писательстве. Это похоже на исповедь, или на признание.

— Значит, ты действительно писательница. Это многое объясняет.

Она прищуривается:

— Что ты имеешь в виду?

Пожимаю плечами:

— Ты видишь мир иначе. Ты не просто наблюдаешь диалоги, сцены, фильмы и ситуации — ты постоянно думаешь, как можешь их использовать.

На долю секунды на ее лице мелькает нервозность.

— Возможно, ты прав.

Я допиваю остывший кофе и встаю. Розмари поднимается следом: похоже, мы оба почувствовали, что разговор подошел к точке, где больше нечего сказать. Молча она провожает меня до двери, плотнее запахивая утренний халат. Когда я выхожу наружу, утренний воздух резко бьет в лицо. У забора стоит почтальон, сумка перекинута через плечо, в руке — стопка конвертов.

— Утро, — коротко бросает он, задерживая на мне взгляд чуть дольше, чем нужно, прежде чем перевести глаза на Розмари, спускающуюся со мной по ступенькам.

— Спасибо за кофе, — говорю я напоследок и оставляю ее наедине с почтальоном.

Она благодарит, мельком смотрит на конверты и засовывает их под мышку.

— Береги себя, Люсьен, — тихо произносит она, почти как раньше.

— Обязательно, — отвечаю я и направляюсь через дорогу к своему дому.

Внутри царит тишина. Я пробираюсь в спальню и вытаскиваю из-под кровати небольшую сумку. Только самое необходимое для ночи в мотеле: сменная рубашка, белье, документы.

Сумка лежит наполовину собранная рядом, пока я оседаю на край кровати. Пальцы впиваются в виски, но глухая пульсация не проходит. Огонь. Труп. Машина. Сдержанный страх Розмари. А снаружи соседи, уже точащие свои языки. Но все это меня не волнует. Я никогда не планировал здесь задерживать. Я останусь лишь до тех пор, пока не найду его. Потому что все это не случайность. За этим хаосом стоит кто-то, кто точно знал, что делает. Кто-то вродеВэйла.





ГЛАВА 32


Розмари

Тихо переступаю порог дома.

На комоде лежит рукопись, ровно там, где я оставила ее этой ночью. Аккуратная стопка бумаг, чья невинность вдруг начинает казаться угрожающей. Дрожащими пальцами касаюсь первой страницы, где черным по белому выведено мое имя — безошибочно, неотвратимо.

Рукопись — Розмари Гарн. Я тебя помню.

Я не писала ее, но рука все равно дрожит, словно это действительно мое творение. Тяжелыми шагами несу ее в гостиную и опускаюсь на диван. На первой странице всего одно предложение.

Ты думала, что все закончилось.

Сердце замирает, но я переворачиваю лист.

Ты похоронила меня. В своих мыслях ты убила меня. Но я всегда был рядом.

Буквы пляшут перед глазами, пока я впитываю эти слова. В каждой фразе звучит его голос, будто он шепчет прямо в ухо. Я трясу головой и прижимаю ладонь к пульсирующему лбу. Это от него, он играет со мной в свои безумные игры.

Джуна… не могу поверить, что она мертва, что он убил ее, чтобы добраться до меня. Мой телефон продолжает разрываться от уведомлений, все обсуждают мой ночной пост. Знаю, что скоро он появится здесь, это лишь вопрос времени.

Звук за спиной заставляет меня оцепенеть. Я сжимаю рукопись в руках, будучи не в силах пошевелиться, пока наконец не заставляю пальцы опустить ее на стол. Дыхание обжигает горло, когда медленно направляюсь в сторону кухни. Там, где еще недавно стояли чашки, теперь сидит он.

Вэйл. Его тело застыло в неподвижности, словно время для него течет по иному ритму. Ни тени неуверенности, ни намека на спешку. Он сидит с тихой самоочевидностью, подчиняя пространство своей воле и заставляя все остальное померкнуть. Руки скрещены, глаза — словно острия игл, пронзающие возведенные мной баррикады.

Воздух вокруг него вибрирует, становится тяжелым, удушающим. Я едва решаюсь дышать. Между нами — лишь тишина, без единого слова приветствия.

Но эта тишина кричит громче любой угрозы: он всегда был здесь. Вэйл вернулся. Не сон, не иллюзия. Он реален.

Грудь сжимается, я приваливаюсь к стене, задыхаясь; тело предает меня. Паника накрывает волной, заставляя сердце биться все быстрее, безудержно ускоряясь.

Он улыбается, и в этой улыбке заключено все: обладание, безумие и абсолютная уверенность, что он получил то, что ему нужно. Приступ паники бьет словно молот. Мир расплывается, звуки приглушаются, лишь сердце колотится, как зверь в ловушке. Ноги подкашиваются, и прежде чем я осознаю, что происходит, я уже сижу на холодном полу, зажатая между воспоминанием о пламени снаружи и живой агонией, что теперь сидит прямо передо мной.

Он расположился непринужденно, локтями опираясь на колени. Тени резко очерчивают его силуэт, но я различаю каждую черту, словно он — единственное, что когда-либо существовало.

Мое дыхание рваное, слишком частое; пальцы вцепляются в дверной косяк, будто дерево способно меня спасти.

Он поднимает голову; в полумраке глаза пылают, а на лице — это проклятое выражение.

— Ты дышишь так, словно увидела призрака.

Сердце спотыкается, когда он медленно поднимается.

— Но я не призрак, Розмари. Я здесь.





ГЛАВА 33


Розмари

Он стоит передо мной, из плоти и крови. Не призрак, не сон. Вэйл.

— Ты жив…

Голос срывается, реальность обрушивается на меня лавиной, но его смех раскатывается по комнате, как громовые раскаты.

— Разочарована?

Глаза наполняются слезами, сердце мечется между шоком и безумной радостью.

— Я… я думала, ты мертв! Я оплакивала тебя, я…

Он отшвыривает стул, скрежет ножек по плитке впивается в уши.

— Ты праздновала!

— Что?

Его пальцы впиваются в мое предплечье, грубо вжимая меня в холодную стену, и дыхание перехватывает.

— Ты приговорила меня к смерти, — его голос взрывается, сотрясая душу, словно землетрясение.

— Нет… я…

Я пытаюсь вырваться, но он резко разворачивает мое лицо к себе, пальцы стальной хваткой вонзаются в скулы. Он так близко, что его дыхание касается моих губ, а запах — этот проклятый аромат, по которому я тосковала каждую чертову ночь, — захлестывает меня с головой.

— Лгунья!

— Я просто хотела жить спокойно, Вэйл, — шепчу я. — Но ты мне снился. Так часто, что я ненавидела себя за это!

Его глаза пылают, как два костра. Взгляд, пожирающий меня целиком.

— Я тебе снился? — раздается хриплый смех, а затем он отталкивает меня еще грубее. — Ты предала меня. Бросила. Похоронила в своих мыслях!

Из груди вырывается крик, голос ломается.

— И все же я рада, что ты жив. Что ты здесь.

Его пальцы вцепляются в кожу, рывком притягивая меня обратно, наши лбы сталкиваются — жестко, почти мучительно.

— Рада? — его дыхание обжигает мои губы. — Ты называешь это радостью?

Я хочу ударить его, поцеловать, уничтожить. Руки упираются в его грудь, но вместо того, чтобы оттолкнуть, я цепляюсь за него, будто без него рухну.

— Ты чудовище!

Его улыбка разрывает меня на части, прекрасная и жестокая одновременно.

— Нет, Розмари, — шипит он. — Я не чудовище. Я — твое творение. Твое отражение. Твой проклятый кошмар. — Голос грохочет, когда он отталкивает меня. — Ты сделала меня таким, какой я есть.

Его слова пронзают меня, как ледяные осколки. Ноги подкашиваются, я сползаю по стене, а горячие слезы жгут щеки. Он смотрит на меня сверху вниз — взгляд твердый, словно приговор судьи, но в нем пылает тот самый огонь, то страшное желание, что изнутри разрывает нас обоих.





Вэйл


Она смотрит на меня, словно кролик в луче прожектора. И все же в ее глазах я вижу не только страх — там есть нечто иное. То, что она никогда не сможет у меня отнять.

— Ты продолжала жить. Без меня. Смеялась. Писала. Дышала, — я опускаюсь перед ней на корточки, пока не ощущаю ее дыхание, быстрый, дрожащий ритм, от которого меня сводит с ума. — Как будто меня никогда и не было.

По ее лицу струятся слезы, но она молчит. Это лишь распаляет мою ярость.

— А потом… — Я хватаю ее за подбородок, заставляю смотреть на меня и рывком поднимаю на ноги. — Потом ты позволила какому-то ублюдку в маске тебя трахнуть. На той хэллоуинской вечеринке.

Хватка становится жестче, ее губы дрожат.

— И ты даже не поняла, что это быля.

Из ее груди вырывается всхлип, тело содрогается.

— Вэйл…

Я швыряю ее обратно к стене, так сильно, что в шкафу звенят стаканы.

— Как будто я когда-нибудь позволю кому-то другому прикоснуться к тебе! Как будто ты всерьез можешь поверить, что кто-то, кроме меня, способен тобой обладать!

Сжимая кулаки, я даю ей понять, что уже знаю об этом ничтожном соседе, Люсьене.

— Ты разговариваешь с Люсьеном, пускаешь его в свой дом? Прекрасно. Тогда расскажи мне: знает ли он, как бьется твое сердце, когда ты молчишь? Ведает ли он, какой становится твой голос, когда ты перестаешь сопротивляться и сдаешься? Ощущает ли он, сколько тьмы тебе нужно, чтобы чувствовать себя живой? Ты принадлежишь мне каждой клеточкой, которую отрицаешь, даря свое время кому-то еще. Я не желаю делиться. Ни твоей улыбкой. Ни твоим молчанием. Даже твоими лживыми словами. Но продолжай болтать с ним. И ощущай, как я подступаю все ближе, пока он не начнет задаваться вопросом: почему вокруг него вдруг все погружается во тьму.

Ее ладони упираются в мою грудь, сначала в попытке оттолкнуть, но затем замирают на месте.

Во мне что-то ломается, в ней — тоже, возможно, в нас обоих. Я жадно впиваюсь в ее губы. Она задыхается у моего рта, но не отстраняется. Ее пальцы впиваются в мой затылок, ногти царапают кожу. Крик, стон — и я уже не различаю, кому принадлежит этот звук. Мы рвем друг друга, словно враги, жаждущие растерзать. Прижимаю ее к стене крепче, руки блуждают по телу, алчно и яростно. Она кусает меня, и я отвечаю тем же; наши тела бьются друг о друга до тех пор, пока мы перестаем отличать одно от другого.

Мы падаем, спотыкаемся и оказываемся на полу, а вокруг нас разлетаются листы бумаги.

Ее губы — соль и кровь. И это все, что мне когда-либо было нужно. Она бьет меня в грудь, ногти оставляют полосы на коже, а я лишь смеюсь, вдавливая ее в пол.

— Прекрати! — задыхаясь, выкрикивает она.

— Не указывай мне, что делать, — рычу я в ответ и с силой прижимаюсь к ее губам.

Она кусает меня так сильно, что на языке тут же появляется привкус крови. Я хватаю ее за запястье, выворачиваю за спину, прижимаю с почти болезненной силой. Она извивается, пинает меня ногами, на мгновение это почти поединок, и именно это распаляет меня еще сильнее.

— Ты ненавидишь меня, — шепчу я ей в ухо.

— Да! — выплевывает она, глаза пылают.

— И все же ты хочешь меня.

Резким движением я опрокидываю ее на спину, прямо на разбросанные страницы рукописи. Бумага шуршит, рвется под нами, пока она приподнимается и смотрит на меня взглядом, способным убить. Я нависаю над ней, сжимаю подбородок, заставляя смотреть мне в глаза.

— Все, что здесь написано, — я указываю на листы под нами, — ничто по сравнению с тем, кто мы есть.

Она отталкивает меня. Удар неожиданно сильный. Я отшатываюсь, и в тот же миг она оказывается сверху. Ее колени прижимают мои руки, волосы падают на мое лицо. Она похожа на клинок, готовый перерезать мне горло.

— Ты не Бог, Вэйл, — цедит она сквозь зубы. — Ты болен.

Я издаю низкий смех.

— Возможно. Но ты влюбилась в меня, не забывай об этом. Ты сидишь на мне, потому что тебе это нужно так же сильно. Ты не лучше меня — просто умеешь лучше прятаться.

Она заносит руку для удара, но я перехватываю ее запястье в воздухе, переворачиваю ее под себя и снова вжимаю в пол. Ее плечо ударяется о плитку, она вскрикивает, и тогда я целую ее, так яростно, что она едва может дышать. Ее зубы впиваются в мою губу, кровь смешивается с поцелуем, стекая на страницы рукописи. Она чувствует ее вкус, затем стонет, наполовину от отвращения, наполовину от желания.

— Ты разрушаешь меня, — шепчет она, когда я прижимаюсь губами к ее шее, вгрызаясь зубами в кожу.

— Нет, — рычу я, — я — тот, кто держит тебя в живых.

Она извивается, царапает мне спину, глубоко, пока я не чувствую жжение. Боль или наслаждение — это одно и то же. Я еще сильнее прижимаю ее к полу, бумага под нами хрустит.

То, что мы чувствуем, — не просто любовь. Это война между нами. Каждый поцелуй — удар, каждое прикосновение — оковы, каждый стон — крик. Но под всей этой ненавистью кроется правда, разрывающая нас обоих: мы принадлежим именно этому месту. Этим руинам. И чем сильнее она отталкивает меня, кусает, царапает, тем больше я хочу ее. Тем яснее понимаю, что никто, кроме меня, никогда не сможет обладать ею так, как я.





Розмари


Я хочу оттолкнуть его. Каждая клеточка моего тела вопит, требуя не подпускать его ближе. Но мои руки находят опору на его груди, впиваются в нее, и слишком поздно я осознаю: я не удерживаю его. Я цепляюсь за него.

— Ты — мое падение, — задыхаясь, шепчу я надломленным голосом.

Он резко прижимается ко мне лбом, вдыхая мой запах.

— Нет, Розмари. Я — то, что ты создала.

Его руки хватают мой халат, рывком распахивают его, и у меня не остается времени собраться с мыслями. Тонкая футболка, мягкие штаны — он стаскивает их с меня поспешно, без оглядки, без колебаний. Холодный воздух касается кожи, но его хватка пылает жарче любого пламени.

Его губы находят мою шею, жадно, властно, и спускаются ниже. Каждый поцелуй — приказ, каждое прикосновение отнимает у меня то, что я пыталась сохранить. Когда его рот достигает моей груди, пальцы впиваются в его плечо. Из горла вырывается звук, выдающий, что тело давно не подчиняется разуму. Он поднимает взгляд, снова вдыхает мой запах и прижимается губами к моим губам.

Ловким движением он расстегивает джинсы, и после краткого, мучительного мгновения ожидания медленно, глубоко проникает в меня. Громкий стон срывается с наших губ. Мои ноги притягивают его ближе, вжимают глубже. Под нами рвутся страницы, бумага липнет к коже, буквы расплываются — я слышу хруст, шорох, будто ломаются слова, и кажется, будто он уничтожает каждую мою историю.

Я кусаю его, ощущая на языке привкус железа, теплый и горький. Он отвечает тем же, его руки повсюду, грубые, неумолимые. Я хочу ненавидеть его, проклинать, но каждое «нет» умирает в горле, стоит ему снова схватить меня. Вспышка сопротивления, и вот я уже сверху. Мои ногти впиваются в его шею, я сжимаю ее, словно могу убить. На миг мне кажется, что контроль вернулся ко мне. Но он смеется, хрипло, разрушающе, и одним движением вновь опрокидывает меня под себя, вжимает глубже, врезается в меня с силой. Слезы струятся по лицу, но губы шепчут признание, которого я не хочу.

— Скажи это, — шепчет он надо мной.

— Нет! — Я зажмуриваюсь, но тело меня предает. Каждый нерв, каждый звук выдает меня.

— Скажи, черт возьми! — Он толкается сильнее, пока мои ногти не оставляют полосы на его спине. — Скажи, что любишь меня!

— Я ненавижу тебя. — Ложь срывается с моих губ.

— Лгунья. — Его зубы впиваются в мою шею, а шепот обжигает. — Каждый твой вздох зовет меня.

И тогда я ломаюсь. Тело выгибается, увлекая меня в водоворот из страсти и чистого безумия.

Когда я возвращаюсь в себя, то обнаруживаю, что лежу под ним, исцарапанная, влажная от пота, задыхающаяся. Руки дрожат, сердце колотится, но я все еще чувствую его внутри — так глубоко, что понимаю: мне никогда от него не избавиться. Слишком нежно он проводит рукой по моей щеке, ибо знает, что может разрушить то, что сам во мне создал.

— Ты можешь обманывать весь мир, Розмари, — шепчет он, — но не меня. Ты принадлежишь мне. Всегда принадлежала. До самого конца.

Я закрываю глаза, но тьма не дает убежища, лишь обнажает правду, которая неумолимо укореняется во мне. Он прав, и именно это разрывает меня на части. Нет боли сильнее, чем осознание, что больше не получается обманывать саму себя.





ГЛАВА 34


Розмари

Следующее утро

Безжалостный свет пробивается сквозь занавески и режет глаза. Я моргаю, пытаюсь сомкнуть веки, но тело требует движения, хотя каждый мускул вопит от протеста. Спина будто разбита на тысячи осколков.

Я обнаруживаю себя в постели, но точно знаю, что здесь я не засыпала.

В сознании мерцает последняя вспышка памяти: жесткий холодный пол под спиной, его кожа на моей, а вокруг — разорванные страницы рукописи. Видимо, сон все-таки настиг меня. А теперь я лежу здесь, укрытая одеялом, которое явно не сама на себя натянула. Тело содрогается. Это он перенес меня?

С каждым сантиметром подъема мышцы вопят от боли. С губ срывается сдавленный стон, когда я вытягиваюсь и обвожу взглядом комнату.

Разгром. Чистое безумие.

Стол перекошен, стулья опрокинуты, на полу валяются липкие скомканные листы рукописи, испещренные влажными пятнами, следы хаоса и отчаяния. Осколки стекла искрятся в падающем свете, словно останки битвы. А ведь это и была битва. Сражение. Война, в которой я одновременно победитель и проигравший.

Тело дрожит. Волна чувств захлестывает меня: ненависть, гложущая вина и мучительная тоска готовы разорвать на части. Было ли это предательством самой себя? Или наконец я нашла смелость принять неудобную правду?

Пошатываясь, бреду на кухню в жажде глотка воды, чего-то, что вернет меня в реальность. Но на пороге застываю. На столе лежит маленькая черная коробочка, похожая на шкатулку для драгоценностей.

Медленно приближаюсь, раздираемая любопытством и дурным предчувствием. И все же пальцы сами тянутся к коробочке, осторожно приподнимая крышку.

От увиденного кровь стынет в жилах. Я рефлекторно отшатываюсь, коробочка выпадает из рук, грохается на пол и раскрывает свое содержимое, влажно шлепающееся на плитку.

— О Боже…

Передо мной лежит гребаный человеческий язык. Сразу видно: его грубо отрезали. Темно-красный, еще влажный от крови. Кусок плоти, который когда-то говорил, чувствовал вкус, кричал, теперь лежит здесь — безжизненный, холодный, пугающе тихий. Серебряный пирсинг непристойно поблескивает на свету.

Воздух застревает в груди, из горла вырывается сдавленный, отчаянный крик. Шатаясь, я врезаюсь в стену, руки сами взлетают к губам.

Это… это не случайность… этот пирсинг… это Мэри. Колени подгибаются, но я хватаю телефон — мне нужна хоть какая-то разгадка, что-то, что докажет: я не сошла с ума. Дрожащими пальцами нервно открываю новостной сайт, ищу сообщение о происшествии двухдневной давности. И вот она — громкая строка:

Полиция подтвердила: найденная прошлой ночью в саду жертва — 27-летняя Мэри С. Тело имеет тяжелые ожоги. Особенно чудовищно, что перед смертью женщине вырезали язык.

Картинка сменяется фотографией Мэри, смеющейся, живой; ее язык с пирсингом игриво выглядывает между зубами. Я все еще сижу на полу, коробочка открыта рядом, телефон медленно выскальзывает из руки.

Это был Вэйл. Без малейших сомнений. Я знаю, что должна сделать. Должна взять телефон. Должна позвонить в полицию. Должна кричать, пока кто-нибудь не поверит.

Но я этого не делаю. Как и в прошлый раз. Перед глазами встают картины: лицо живой Мэри; затем ее тело на пылающем кресте. И глаза Вэйла. Эти глаза, которые всякий раз доказывают: он никогда по-настоящему не уходит.

Это похоже на игру, которую мы оба знаем, где давно распределили роли. Он охотится. Я молчу.

И как бы я это ни ненавидела, я знаю, что сделаю это снова. Могу сказать, что это страх. Могу утверждать, что не вижу выхода. Но правда жжет меня, как яд под кожей: часть меня хочет, чтобы он никогда меня не отпускал.

Я прижимаю ладони к лицу, мотаю головой. но это ничего не меняет. Я не могу его выдать. И именно это — мое самое тяжкое преступление.

Он не остановится, пока я не покорюсь ему, пока не стану принадлежать ему навсегда. И если это моя жертва, пусть будет так.





Вэйл


В нескольких шагах от ее дома мой байк прислонен к бордюру. Мотор молчит, на руле дремлет шлем. Сквозь тьму пробивается теплый свет из ее гостиной, ее силуэт скользит за занавесками.

Маленькую коробочку я оставил именно там, где она непременно ее заметит.

Откинувшись назад, я легонько постукиваю пальцами по рулю. В груди — ни тревоги, ни раскаяния, лишь твердая уверенность, что все идет как надо. Она не закричала. Не позвонила в полицию. Не попыталась меня выдать.

Во мне вспыхивает воспоминание о том дне — та же тишина, то же необъяснимое молчание.

Она знает: мы танцуем этот танец не впервые. Финал ей знаком. И все же она остается в плену, потому что носит меня в себе, так же, как я.

Мой взгляд прикован к дому. Я представляю, каково было ее лицо, когда она открыла коробочку. Шок, дрожь в руках, а потом — тишина. Вновь тишина. Она тяжелее тысячи признаний в любви, значительнее любого крика. Потому что молчание означает, что она уже давно приняла решение.

И на этот раз ей от меня не уйти.

Я дал ей время обнаружить мой подарок, прежде чем направиться к ее дому.

Дверь бесшумно скользит в сторону. Ни единого скрипа, который мог бы меня выдать. Замки, ее привычки, ее уязвимые места — все это мне знакомо. Этот дом всегда рад мне. Тишина окутывает меня, словно плащ. Мои шаги едва слышно касаются пола, пока я крадусь по коридору. Ее здесь нет, и все же она повсюду.

На столе лежит раскрытая книга, ждущая ее возвращения. В воздухе еще витает ее аромат. Она сидит за кухонным столом, перед ней — рукопись. Я замираю в тени, едва осмеливаясь дышать. Ее спина напряжена, как натянутый лук, готовый сломаться. Дыхание вырывается резкими, прерывистыми толчками.

Она читает лишь обрывки, осколки правды, и с каждым словом что-то в ней рушится, осыпается, как штукатурка со старой стены.

Я делаю шаг вперед, осторожно, но без колебаний. Ее плечо едва заметно вздрагивает: едва уловимый сигнал, что она мгновенно меня ощущает. Медленно она поднимает голову, и в тот миг, когда ее глаза расширяются, я теряю себя.

Это лицо — моя гибель и мое спасение одновременно. Каждая ее черта врезается в меня, и пока в груди вспыхивает любовь, я проклинаю ее за каждый шрам, что она мне оставила. Без слов я опускаюсь на место, словно той пропасти между нами никогда и не существовало.

Вижу, как ее губы чуть приоткрываются, будто ей нужно вдохнуть, чтобы выдержать мой взгляд. Эти губы… они целовали меня, умоляли, проклинали, и все еще хранят невысказанное, что держит меня в плену. Ее кожа кажется бледнее, чем прежде, тоньше, хрупче.

Я мог бы протянуть руку, коснуться ее, убедиться, что она реальна. Но остаюсь неподвижен, потому что знаю: любое прикосновение окончательно ее разрушит.

Я люблю ее. Я ненавижу ее. Я хочу обладать ею, поглотить, и в то же время мечтаю, чтобы никогда ее не встречал. Но сейчас, когда она сидит передо мной, все это теряет смысл. Все сжимается до единого мгновения, в котором я вижу лишь Розмари.





ГЛАВА 35


Розмари

Я едва осмелилась прочесть несколько строк из рукописи, но каждая въелась в сознание, словно ожог. Слова, которых я не писала. Слова, что все равно звучат так, будто родились во мне.

— Это был ты? — Мой голос дрожит, когда я обращаюсь к нему.

Он сидит напротив, расслабленно, ведь мы оба знаем ответ. Сама не понимаю, зачем спрашиваю; наверное… просто нуждаюсь в этом окончательном «да». Полумрак кухни поглощает половину его лица, но глаза светятся, как лезвия в лунном свете.

— Нет, — произносит он с безмятежностью, от которой я схожу с ума.

Я впиваюсь в него взглядом, запоминая каждую черту: слегка приподнятые брови, спокойный взгляд, губы, сомкнувшиеся в ровную линию после его слов. Ни единый мускул не дрогнул на его лице.

— Тогда кто? — Сердце колотится.

Его губы кривятся, будто пытаются сложить улыбку, но она остается незавершенной.

— Ты.

Кончики его пальцев скользят по моему предплечью, словно человек, ощупывающий старую, давно забытую карту. Первоначальная осторожность сменяется силой: хватка крепнет, вынуждая меня посмотреть на него.

— Ты не знаешь, как сильно я скучал, — шепчет он, почти касаясь моего лица; его дыхание щекочет кожу. — Каждую ночь я клялся забыть тебя. И каждую ночь ты возвращалась. В моих снах, мыслях… в моих проклятых костях.

— Это ложь. Я не писала этого, — настаиваю я, пытаясь вернуться к сути. Его признания — последнее, что мне сейчас нужно. Я жажду ясности в этом тумане из тайн.

— Напротив. Каждое слово. Каждая гребаная деталь. Это ты, Розмари. Твои мысли и то, что таится глубоко в твоем сердце.

— Нет…

Слезы подступают к глазам.

— Я… я не понимаю, что ты…

— Ты понимаешь, — прерывает он. Его взгляд впивается в меня, как ледяные иглы.

Нет слов, чтобы описать это чувство — сидеть напротив человека, чей взгляд медленно поглощает тебя, слой за слоем сдирая кожу, пока не останется лишь дрожащая сердцевина.

— Ты отрицаешь. Но в глубине души… ты знаешь каждое слово.

Буквы пляшут перед глазами, расплываются в туман, дыхание сбивается и торопится.

— Чего ты от меня хочешь?

Голова качается сама по себе, ладонь прижимается к бешеному стуку под ребрами, словно пытаясь загнать поднимающуюся панику обратно в ее логово. Он наклоняется ближе — так, что его дыхание касается моей кожи. Голос превращается в шепот, от которого по спине пробегает дрожь:

— Ты — автор моей сущности, Розмари. И теперь ты наконец признаешь, что создала меня.

Слезинка тихо скатывается по щеке, падая на рукопись.

— Читай.

Твердость его взгляда не терпит возражений. Страницы, пропитанные моими кожей, жизнью и виной. Пальцы дрожат, касаясь бумаги, а он следит за каждым движением, смакуя мои мучения.

— Ты прочтешь каждую строку. Вслух. Чтобы услышать, что ты создала.

Его близость обжигает, даже без прикосновения. Я сглатываю, начинаю читать, но голос срывается, запинается на фразах, настолько жестоких, что они не могут быть моими… и все же — это мое отражение.

Я хочу увидеть, как его глаза погаснут. Как в них угаснет последний свет, когда он наконец поймет, что никто не придет его спасти.

Я хочу, чтобы он пожалел, что родился. Чтобы каждый вдох обжигал его горло, подобно яду, а каждая секунда становилась орудием пытки, медленно перемалывающим его кости.

И когда он взмолится о пощаде, я рассеку его губы, чтобы его мольбы превратились в кровь. Я буду держать его, пока он не умрет — не из любви, а потому, что смерть под моими пальцами — единственное утешение, которого он когда-либо заслуживал.

Его губы дергаются в улыбке, когда он откидывается назад, скрестив руки, как судья в собственном зале суда.

— Ты думаешь, что я желаю тебе такого? — шепчу я.

— Как ты можешь верить, что я ненавижу тебя настолько, Вэйл?

Слезы жгут глаза, и я надеюсь, он видит это, понимая, что хоть что-то во мне должно остаться нетронутым. Но его взгляд по-прежнему темный, испытующий: он лишь проверяет, как низко я еще могу пасть.

Затем с его губ срывается вопрос, которого я давно избегала:

— Ты любишь меня?

Я молчу, уставившись на него, будучи не в силах вымолвить ни слова. Он не может задавать мне этот вопрос… нет, не должен.

— Ты любишь меня? — повторяет он, на этот раз требовательнее.

Мое тело разрывается между бегством и капитуляцией, а голова сама кивает. Правда и ложь сливаются во рту в горько-сладкий привкус. Да, я все еще люблю его, но эти слова должны были остаться погребенными во мне, там, где они больше не смогут причинить боль. И все же губы раскрываются вопреки воле.

— Да, — шепчу я, ненавидя себя за это. — Да, люблю.

Он наклоняется ближе, в глазах горит жадный блеск, словно это тот самый миг, которого он ждал.

— И ты хочешь, чтобы это закончилось? — Его голос превращается в шепот у моего уха. — Боль… вина… убийства.

— Да. — Я уже не могу сдержать рыданий. — Я сделаю все, лишь бы ты наконец это прекратил.

Уголки его рта приподнимаются в почти нежной улыбке.

— Все, моя королева?

Королева… Он не произносил этого слова целую вечность — и, черт возьми, как же я по нему скучала. Хотя я чувствую, что ничего хорошего из этого не выйдет. Но я готова на все, лишь бы положить конец этому безумию.

— Все, — повторяю надломленно.

— Хорошо. — Он отстраняется, пальцы ныряют в карман толстовки и извлекают небольшую бутылочку, которую он осторожно ставит передо мной. — Тогда начни с этого.

Мутная жидкость ловит свет. Я хмурюсь, разглядывая ее, а когда поднимаю на него взгляд, в горле встает ком.

— Яд. Тот самый, что ты дала мне, — произносит он.

Я едва осмеливаюсь дышать. Краска сходит с моего лица. Стеклянная бутыль выглядит безобидно, почти сюрреалистично маленькой, и все же весит тяжелее целой жизни. Руки сжимаются на коленях, ногти впиваются в кожу, напоминая: я здесь, я должна как-то отреагировать.

Вэйл откидывается назад и скрещивает руки, спокойно наблюдая.

— Ты хотела, чтобы это закончилось, — говорит он. — Вот твой конец.

Сердце бешено колотится, крик застревает в горле. Все во мне рвется бежать, но ноги не слушаются. Лишь слезы находят путь, капают на кожу, жгут, словно кислота. Медленно протягиваю руку, пальцы обхватывают прохладное стекло.

— Покажи мне, Розмари. Покажи, как сильно ты меня любишь. И как сильно хочешь, чтобы это кончилось, — он наклоняется вперед, в глазах пылает болезненный огонь: любовь, ненависть, обладание — все сплетено воедино. — Я хочу, чтобы ты почувствовала, что значит стоять перед лицом смерти. Так же, как ты поставила меня перед ней тогда.

— Вэйл… пожалуйста…

— Никаких «пожалуйста». Ты всегда хотела конца? Так возьми его. Положи этому конец, или кто-то еще должен умереть? Твой сосед следующий в списке. А потом кто? — Его непреклонный взгляд пронзает меня. И я знаю: спасения нет.

Откручиваю крышку. Треск раздается в ушах, словно выстрел, а Вэйл улыбается.

Резкого запаха, которого я жду, нет, но сердце стучит оглушительно. Вэйл снова откидывается, скрещивает руки, наблюдает с таким спокойствием, что оно разбивает меня сильнее любого крика.

Он хочет моей смерти. Хочет, чтобы для меня все закончилось. И да, это безумие, но я должна это сделать. Если это стоит мне жизни, пусть хотя бы больше никто не погибнет по моей вине.

Первый глоток скользит по языку, словно лед. Горечь не во вкусе — а в осознании. Слезы текут по щекам, пока я опрокидываю бутыль до дна. Когда ставлю ее, пальцы дрожат. В груди бушует шторм, легкие отчаянно хватают воздух. Нас окутывает тишина. Только его глаза говорят, и держат меня в плену его присутствия.

Время тянется, как жевательная резинка. С каждым ударом сердца я спрашиваю себя: не последний ли он? Вслушиваюсь в тело, жду первых признаков — огня в венах, боли, которая все завершит. Он молчит. Просто смотрит.

Минуты тянутся, все тело напряжено в ожидании конца. А потом… потом он смеется. Сначала тихо, затем глубже, мрачнее, пока кровь не стынет в моих жилах.

— Вода, — наконец произносит он и наклоняется так близко, что его губы нежно касаются моих. — Это просто вода.

Я смотрю на него, не в силах поверить, постепенно осознавая, что он сделал.

— Ты меня обманул.

— Кто из нас двоих настоящее чудовище, Розмари? — вдруг спрашивает он. — Ты дала мне яд. Я дал тебе лишь воду.

Моргаю в замешательстве, пытаюсь уловить смысл его слов. Не просто звучание слогов, а истину, скрывающуюся за ними — признание, в котором, возможно, есть доля правды. Но прежде чем я успеваю привести мысли в порядок, тишину разрывает громкий стук в дверь.

Вздрагиваю, словно от удара током.

— Розмари? — приглушенный голос пробивается сквозь дерево. Это Люсьен, безошибочно.

На мгновение замираю, не решаясь пошевелиться, но он не отступает.

Стук повторяется, на этот раз настойчивее.

— Ты там?

Пульс сбивается с ритма. Когда я оборачиваюсь к Вэйлу, выражение его лица не изменилось, лишь улыбка стала еще шире. Хищник, почуявший добычу.

— Ну же, — шепчет он мне, — открой дверь.





ГЛАВА 36


Люсьен

Моя рука вновь ударяет по дереву, на этот раз резче, подгоняемая нетерпением. Время тянется бесконечно, пока дверь наконец не распахивается.

Лицо Розмари бледное, как мел; губы дрожат, а в расширенных глазах застыл ужас, будто она только что заглянула в лицо самой смерти.

Сначала я думаю, что это из-за меня. Но потом… потом замечаю. Подозрение, не оставляющее места сомнениям: в комнате за ее спиной есть чья-то тень. Она не одна.

— Я не вовремя? — спрашиваю я.

В ней борется желание прогнать меня, но она все же отступает в сторону, впуская внутрь. Мои шаги тихо отдаются по полу. Взгляд скользит по столу, по хаосу, по разбросанным листам — и тогда я вижу его.

На миг меня охватывает шок, но я стараюсь не выдать себя.

Наконец я стою перед ним впервые. Не могу поверить, что он здесь. Он… реален. Я достиг цели. Вглядываюсь в каждую черту: его лицо, губы, ту странную маленькую отметину у глаза.

На мгновение воздух застревает в груди. Все эти годы я чувствовал его присутствие без единого доказательства. Все эти ночи я был уверен: он где-то там. И вот он сидит здесь, из плоти и крови, словно это самое обычное дело на свете. Вэйл. Мысль пронзает меня, как электрический разряд.

Я хочу что-то сказать, но голос не слушается. Лишь смотрю на него, будучи не в силах отвести взгляд.

Он не выглядит удивленным. Ни моргания, ни дрожи.

Чувствую, как сердце бьется где-то в горле. Годы гнева, вопросов и пустоты сходятся в этом мгновении, ожидая именно этого момента. Но я все еще молчу.

— Люсьен, — торопливо произносит она, наполовину заслоняя меня, словно пытаясь защитить от него. — Это… мой бывший. Я рассказывала тебе о нем. Вэйл.

Бывший. Так вот он какой. Имя, которое она никогда не произносила вслух, но я давно его знаю. Хочу рассмеяться, однако в горле пересохло; я лишь продолжаю смотреть, не в силах сохранить нейтральное выражение лица.

Он неспешно двигается, без колебаний кладет руку на ее плечо, притягивая ближе и демонстрируя, что Розмари принадлежит ему. О, если бы он знал, что она меня ничуть не интересует, что все мое внимание приковано лишь к нему. Его взгляд не отрывается от меня.

Чистая провокация. Ни слова — но он говорит мне все: «Она моя».

Вижу, как шевелятся губы Розмари, она хочет что-то сказать, добавить объяснение, но слова не идут. Я знал, что она что-то скрывает. Знал, что он где-то рядом. Он едва заметно улыбается — той улыбкой, что должна показать: он меня раскусил. Он уверен, что победил, еще до того, как я начал.

— Бывший, значит, — мой голос звучит резче, чем хотелось. Прочищаю горло, пытаясь придать словам оттенок шутки. — Ты не упоминала, что он… настолько присутствует в твоей жизни.

Вэйл стоит вплотную к ней, рука небрежно лежит на плече. Он не шевелится, лишь взгляд остро цепляет меня из-под век.

— Некоторые вещи не нужно упоминать. Они просто есть.

Взгляд Розмари мечется между нами; вижу, как она напрягается.

— Мы… мы случайно встретились снова, — ее слова запинаются, и даже она сама не верит в то, что говорит. — Это… сложно.

— Сложно, — Вэйл пробует слово на вкус, словно дорогой вино. Затем слегка наклоняется к ней; пальцы провокационно скользят по плечу, губы осторожно касаются ее щеки, а взгляд при этом прикован ко мне. — Я бы не стал это так называть.

Он наслаждается. Каждая секунда, когда он превращает меня в зрителя, — для него удовольствие.

— И как давно это «сложное» снова… актуально?

Вэйл медленно улыбается, не моргая.

— Время относительно. Некоторые связи никогда не теряют силы.

Розмари успокаивающе поднимает руки:

— Пожалуйста. Можете прекратить? Ничего нет, чтобы…

— Есть, — мягко перебивает он, и от этого становится только хуже. — Есть что сказать. Но правда проста: некоторые истории не заканчиваются, даже если ты захлопнул книгу.

Его рука крепче сжимает ее плечо; взгляд впивается в меня, словно проверяя, кто из нас сломается первым.

Я заставляю пальцы разжаться, прежде чем ногти глубже вопьются в кожу. Нельзя терять самообладание. Не перед ними.

— Интересно, — говорю я бесстрастно, почти равнодушно. — Не знал, что старые истории могут быть настолько… живучими.

Вэйл тихо фыркает — почти смешок.

— Некоторые истории пишутся сами. Все дальше и дальше. Даже если кажется, что они закончены.

Под его рукой я замечаю, как Розмари невольно сжимается.

Она повышает голос, пытаясь сгладить ситуацию:

— Хватит уже. Вы… вы даже не знакомы.

— Еще нет, — вставляет он.

Мне требуется вся воля, чтобы сохранить маску спокойствия. Киваю коротко, максимально холодно:

— Пока оставим это. Я вообще-то зашел ненадолго — может, выпить с тобой кофе. Мне и так нужно было забрать кое-что из дома, что я забыл. Но вижу, ты занята. Перенесем на другой раз.

Отступаю к двери, хотя каждый мускул во мне вопит разорвать его на части.

— Увидимся, Розмари, — бросаю коротко и одариваю его последним взглядом.

Знаю, внутри у него все кипит оттого, что я позволяю себе говорить с ней. Но, как я уже отметил, моя цель — не она. Аон.





Вэйл


Дверь захлопывается, и мой взгляд тут же находит ее. Ее глаза прикованы к тому месту, где только что исчез Люсьен.

— Если ты еще раз осмелишься назвать меня своим бывшим, — тихо произношу я, — ты об этом пожалеешь.

Ее взгляд отрывается от двери и встречается с моим.

— А что мне было сказать? — Ее голос срывается, дыхание учащается. — Может, мне стоило расстелить перед ним красный ковер, чтобы он увидел, как крепко ты меня держишь? Чтобы все поняли, что я — твоя собственность?

Приподнимаю бровь. Обвинения? Именно сейчас?

— Так было бы честнее.

Она фыркает, скрещивая руки на груди.

— Ты забываешь, что я никогда не просила всего этого. Никогда! Все, что происходит, это потому, что ты меня вынуждаешь.

— А ты забываешь, что хотела видеть меня мертвым. Что влила яд в мое горло и поверила, будто станешь свободной. Так скажи мне… кто из нас двоих выглядит хуже?

Ее глаза мокрые от слез, но в них горит гнев, неожиданный для меня.

— Да, я это сделала! Потому что верила: это единственный способ снова начать дышать. Ты не оставил мне выбора, Вэйл. Никакого!

Я тихо смеюсь, едва сдерживаясь, чтобы не разнести здесь все вдребезги.

— Никакого выбора? Или тебе просто не хватило сил быть со мной?

Она опускает руки, дрожащими пальцами указывает на меня.

— Быть с тобой? С мужчиной, который держит меня взаперти, отрезает от всех, контролирует мою жизнь и отнимает у меня всех, кто рядом? Скажи мне, Вэйл, ты называешь это любовью?

Моя улыбка гаснет.

— Я называю это преданностью. Жертвой. Одержимостью. Да, многие упрощают и называют это любовью. Но любовь — куда больше, чем просто слово.

— Жертва? — вырывается у нее. — Ты имеешь в виду свои жертвы. Меня. Все, что попадает в твои руки. Ты говоришь о любви, но знаешь лишь обладание.

Мгновение тишины. Только наше дыхание, жесткое и неровное, наполняет комнату. Затем я наклоняюсь вперед и шепчу:

— И все же ты здесь. Все же твое сердце бьется быстрее рядом со мной. Так скажи, Розмари: если я всего лишь твой палач, почему твое сердце не может меня отпустить?

Она смотрит на меня с такой надломленной болью, когда шепчет:

— Потому что я не знаю, как тебя отпустить. Потому что каждый раз, когда я пытаюсь, остается лишь пустота. И эта пустота страшнее тебя, Вэйл.

Она произносит это так тихо, что я задаюсь вопросом: действительно ли она это сказала, или мысль родилась в моей голове?

Ее слова повисают в воздухе, словно пыль в солнечном свете.

Я вижу, как дрожит ее нижняя губа, слышу легкую надломленность в голосе. Мои пальцы непроизвольно сжимаются, так и хочется схватить ее за запястья, притянуть к себе, пока между нами не останется ни дюйма. Одновременно в висках пульсирует темное чувство — триумф. Наконец-то она отдает мне то, что я заслуживаю.

Она опускает взгляд в пол.

— Без тебя… чертовски пусто…

И все же мне хочется разорвать ее за каждое из этих признаний, ведь они вручают мне власть, которую она так отчаянно пыталась у меня отнять.

Наконец. Наконец она говорит то, что я всегда знал.

Что без меня она — ничто. Что пустота страшнее меня. Я наслаждаюсь моментом, смакую его, но тут замечаю, как она смахивает слезы, выпрямляет плечи, делает вдох. Ее взгляд меняется. И прежде чем я успеваю ее остановить, звучит вопрос:

— Почему ты убил Мэри?

Она спрашивает об этом лишь затем, чтобы отвлечь меня, но я подыгрываю. Ладно, больше не будем говорить о чувствах, поскольку она уже сказала то, что мне нужно было услышать.

Медленно наклоняю голову, будто размышляя.

— А я это сделал?

— Ее язык. Он лежал в моем доме. Кстати, ты сделал меня соучастницей.

Я тихо смеюсь, так мрачно, что ее пробирает дрожь.

— Ах да, точно, — легонько касаюсь пальцами губ, словно вспоминая забытую деталь. — Значит, она меня выдала…

Она качает головой, в глазах мерцают слезы.

— Повторяю: ты — чудовище.

Я наклоняюсь ближе, голос опускается до шепота:

— Нет, Розмари. Я лишь то, что ты создала.

Затем преодолеваю последнее расстояние и прижимаюсь к ее губам, не нежно, а с жадностью, готовой ее поглотить. Страстно, отчаянно, одержимо. На миг она поддается, но тут же вскидывает руку и бьет меня по щеке. Удар обжигает, но я лишь хрипло смеюсь, зажимаю ее лицо в ладонях и вырываю еще один поцелуй.

На этот раз он жестче, требовательнее, словно я хочу вдавить ее в себя. Ее ладони упираются в мою грудь в слабой попытке отстраниться. Я чувствую, как она дрожит, слышу прерывистое дыхание, и все же она не отстраняется.

— Прекрати… — Слово гаснет, не успев обрести вес.

— Нет. — Я придвигаюсь ближе, снова захватываю ее рот поцелуем, которому не требуется разрешение. Страстным, властным, неудержимым.

Она бьет меня по плечу, не сильно, скорее отчаянно. А я целую ее еще яростнее, смакуя ее слабость как триумф. Чувствую, как рушится ее сопротивление. Не потому, что она хочет этого. А потому, что не может иначе. Ее пальцы, еще недавно отталкивавшие меня, вцепляются в мою рубашку, впиваются, словно она тонет во мне.

Когда я отстраняюсь, ее взгляд затуманен. В глазах блестят слезы, но губы — покрасневшие, приоткрытые — полны томления. Она хрипло шепчет:

— Я больше не знаю, где кончаюсь я и начинаешься ты.

Темная улыбка изгибает мои губы.

— Именно поэтому ты принадлежишь мне.





ГЛАВА 37


Розмари

Шум дождевых капель, бьющихся о стекло, проникает в сознание, пока я глотаю едва теплый кофе. Уже два дня я не видела ни Люсьена, ни Вэйла — передышка, в которой отчаянно нуждалась моя душа.

С рукописью на коленях я надеюсь сегодня найти убежище в словах, потеряться в истории, которая не моя.

Переворачиваю страницу. Передо мной разворачивается повествование. Оно о женщине, погружающейся в одиночество. Смерть отняла у нее кого-то близкого. Но она не остается одна, ибо кто-то следит за каждым ее шагом. Пойманная в слова, увековеченная на бумаге.

Ее малейшие движения, биение сердца, паузы между вдохами. Этот почерк мне знаком. Он так похож на мой, но более необузданный, бездонный, изломанный. Тихо, почти шепотом, читаю: «Она создала его — каждой строкой, что писала о нем».

Именно это Вэйл повторяет снова и снова. Не понимаю, зачем он требует, чтобы я читала эту рукопись. Стискиваю зубы. Дочитать эти строки до конца… немыслимо. Прикасаться к этой бумаге — словно нарушать запрет.

И все же, даже когда его нет рядом, я чувствую его. Его присутствие между строк, его пальцы на своей коже. Откладываю рукопись, начинаю ходить по комнате, будто так смогу от него избавиться, но он повсюду: в стенах, в моей голове, в словах, лежащих передо мной на столе.

В конце концов снова сажусь, беру бумагу и продолжаю читать: «Она сидит у окна, обхватив пальцами чашку, словно фарфор может ее согреть. Но взгляд снова и снова обращается наружу, в темноту, где, как она знает, он стоит. Она не пьет. Не пишет. Лишь ждет, когда он ее поглотит».

Сердце подступает к горлу. Переворачиваю страницу, читая дальше: «Ее истории никогда не были просто фантазией. Они были признаниями. Каждая написанная ею строка становилась приглашением для него. Она создала его — из слов, из мыслей, из жажды разрушения. И он ответил».

Мне становится дурно, буквы расплываются. Это я. Словно кто-то украл мои мысли, записал их и швырнул мне обратно, как зеркало, в которое я не хочу смотреть. Резко отстраняюсь, хватаю телефон. Может, если другие увидят… если прочитают, они скажут мне, что это всего лишь текст. Всего лишь фантазия. Печатаю, не раздумывая:

Без названия

В конце концов нажимаю «Опубликовать» — прежде, чем успеваю обдумать. Секунды спустя появляются первые комментарии.

Walnussreads: Черт, звучит как из вашей последней книги.

Readingrids: Стой, это ты написала? Пожалуйста, скажи, что это твой новый проект!

OnonOneread: Я одна покрылась мурашками? Звучит так, будто ты сама там внутри.

Nonamejustbooki: Розмари… с тобой все в порядке? После твоего последнего поста я переживаю за тебя!

Vale:

Я застываю, глядя на экран, будучи не в силах отвести взгляд. Буквы расплываются; пальцы сжимаются так сильно, что ломит суставы. Затем мой взгляд цепляется за символ — сердечко и лайк под моим постом.

Взгляд тут же замирает на имени. Вэйл. Так просто, так мучительно знакомо, что перехватывает дыхание. Чувствую, как телефон едва не выскальзывает из рук, но вместо того, чтобы отпустить, нажимаю на имя, словно вынуждена увидеть, кто за ним скрывается.

Экран открывает пустоту. Ни фото профиля, ни публикаций, ни подписчиков, ни малейшей попытки изобразить обыденность.

Под его именем — единственная строка:

R

Первая буква моего имени. Все во мне знает, что это не сообщение. Это печать. Его печать.

Вэйл: Нравится то, что ты видишь?

Я вглядываюсь в сообщение, которому не исполнилось и секунды.

Розмари: Откуда ты знаешь?

Курсор мерцает, секунды растягиваются в вечность. Затем приходит…

Вэйл: Потому что я знаю тебя. Я чувствую, когда ты смотришь на меня. Даже здесь.

По спине пробегает холодок. Я набираю текст, стираю, набираю снова.

Розмари: Удали этот аккаунт. Хватит уже.

Ответ приходит мгновенно, словно он только этого и ждал.

Вэйл: Почему? Ты ведь здесь. Ты ищешь меня, кликаешь по моему имени, открываешь мою пустоту. Скажи мне, Розмари… что ты надеешься там найти?

Розмари: Чего ты хочешь, Вэйл?

Вэйл: Тебя. Всегда только тебя.

Розмари: Ты меня не получишь.

Вэйл: О, Розмари…

Его улыбка проступает между строк.

Вэйл: Я уже давно тобой завладел. Твое сердце не бьется ни разу без того, чтобы в нем не зазвучало мое имя.

Мое дыхание учащается, вместо ответа я просто смотрю на его слова.

Вэйл: Скажи мне, что ты не вспоминаешь, каково было, когда мои руки находили твою кожу. Скажи, что по ночам ты спишь спокойно, не ощущая, как я тебя удерживаю.

Розмари: Прекрати.

Вэйл: Прекратить?

Точки мерцают… на этот раз медленно и мучительно.

Вэйл: С какой стати? Ты так прекрасна, когда пытаешься звучать твердо. Но я знаю тебя. Сейчас ты кусаешь губу, не так ли?

Проклятый мерзавец.

Вэйл: Сделай для меня фото. Всего одно. Я хочу увидеть, насколько ты меня ненавидишь. Насколько ты во мне нуждаешься. Может, просто твою руку… между бедрами. Ничего такого, чего ты для меня еще не делала.

Розмари: Нет, я этого не сделаю! Никогда больше.

Вэйл: Розмари, ты не можешь даже напечатать слово «никогда», чтобы пальцы не дрожали. Я мог бы вернуть тебя туда, где тебе место, всего тремя словами. Хочешь их услышать?

Розмари: Нет.

Вэйл: Ты уже дрожишь, еще до того, как я их произнес. Ты знаешь, как они звучат. Знаешь, что они с тобой делают.

Точки мерцают, исчезают, появляются снова…

Мое сердце стучит так, будто каждый удар громче, чем мои нажатия на клавиши.

Вэйл: Раздвинь. Свои. Ноги.

Горло сжимается, а в голове проносятся образы — воспоминания о ночах, когда эти самые слова одновременно разрушали меня и поддерживали в живых. Хочется закричать, швырнуть телефон, но пальцы лишь крепче впиваются в него.

Вэйл: Ты помнишь, как быстро твое тело подчинялось еще до того, как разум успевал принять решение.

Розмари: Я терпеть тебя не могу.

Вэйл: Ты очень неумело лжешь. Знаешь, что я сделал бы сейчас, если бы ты была передо мной?

Мои брови взлетают вверх, и я заставляю пальцы напечатать ответ, но он опережает меня.

Вэйл: Я бы медленно раздевал тебя. Не для того, чтобы мучить, а чтобы отнять у тебя все оправдания. По кусочкам. А когда ты стояла бы передо мной, обнаженная и дрожащая, я бы прижал тебя к своему ложу. Не нежно и уж точно не ласково. А так, чтобы ты никогда больше не забывала, кому принадлежишь.

Я чувствую это внутри — проклятое пульсирование, которое ненавижу, потому что оно доказывает, что он прав.

Вэйл: Ты бы сопротивлялась, я знаю. Как всегда. Но потом ощутила бы тот миг, когда твое тело предает тебя. Когда ты начинаешь извиваться, но не чтобы вырваться, а чтобы почувствовать меня еще сильнее.

Качаю головой. Почему ему удается парой слов довести меня до такого состояния? Почему мое тело реагирует, когда разум вопит о бегстве?

Вэйл: Скажи мне, что не хочешь этого, Розмари. Напиши это. Но не лги мне, ибо я тут же почувствую твою дрожь, стоит мне лишь положить руку между твоих бедер.

Сердце колотится, и я проклинаю собственное тело. В глубине бушует это желание, грубое и разрушительное, которое я больше никогда не хотела испытывать.

Вэйл: Я бы увлек тебя на свое ложе, прижал бы к себе, пока ты не ощутила бы, насколько глубоко ты действительно принадлежишь мне. Твоя спина прижата к матрасу, мои руки — на твоей шее, чтобы ты осознала: даже твое дыхание принадлежит мне.

Дрожащими пальцами набираю ответ.

Розмари: Перестань, Вэйл.

Вэйл: Я помню, как ты извивалась, когда я трахал тебя жестко, — когда ты думала, что сможешь это выдержать. Как ты выкрикивала мое имя, пока не сорвала голос. Ты правда хочешь отрицать, что именно это чувствуешь в этот момент?

Я сжимаю бедра, словно могу таким образом остановить собственное желание. Я не хочу этого… но… я хочу этого так сильно.

Розмари: Я тебя ненавижу.

Вэйл: Повтори громче. Напиши это сотню раз. Но пока ты пишешь, ты будешь представлять, как я трахаю тебя сзади, как тяну твои руки вперед, как мои губы прижимаются к твоей шее. Мой член — в твоей заднице. Ты бы кричала от наслаждения.

Розмари: Нет.

Но между моих бедер невыносимо пульсирует, словно его слова коснулись моего тела напрямую.

Вэйл: Твое «нет» — это мое «да». Так было всегда.

Вспомни, как я сжимаю твои ноги, раздвигаю их достаточно широко, чтобы ты перестала сопротивляться. Ты бы дергалась, пыталась снова их сомкнуть, а я бы лишь смеялся. Потому что точно знаю: твоя мокрая от желания киска уже давно ждет меня.

В спешке набираю ответ.

Розмари: Вэйл, хватит уже! Я не хочу это читать!

Вэйл: Но ты все равно читаешь. Ты могла бы выйти из чата, но хочешь большего. Потому что представляешь, как я прижимаю рот к твоей киске. Как ласкаю тебя языком, пока ты не начнешь кричать. Ты бы ненавидела себя за то, как быстро кончаешь, а я бы подталкивал тебя снова. И снова. Пока ты не стала бы умолять, чтобы я кончил в тебя.

Сердце колотится о ребра, и прежде чем успеваю осознать, чувствую, как моя рука медленно скользит по бедру.

Телефон снова вибрирует.

Вэйл: Вот так. Уверен, ты уже мокрая. Представь, что это мои пальцы касаются тебя там. Мой рот удерживает тебя раскрытой, пока я ласкаю тебя до тех пор, пока ты не закричишь.

Дрожь прокатывается по всему телу. Я сжимаю губы, чтобы заглушить звук, рвущийся изнутри.

Вэйл: Опустись ниже. Сделай это для меня. Делай вид, что ненавидишь меня, хотя на самом деле только и мечтаешь, чтобы я был там. Я бы удерживал твои ноги, широко раскрывал тебя, наслаждался тобой, пока ты не потеряла бы способность мыслить ясно.

Мир расплывается, сводится к вибрации телефона, его словам и пульсирующему жару внизу живота.

Вэйл: Знаешь, что самое прекрасное? Я вижу тебя. Прямо сейчас. Твои глаза закрыты, губы сжаты, а рука опускается все ниже. Я вижу каждое вздрагивание, каждую дрожь.

Я резко распахиваю глаза и смотрю на камеру над экраном. Она черная, но холод уже ползет по спине.

Может ли он… правда…?

Вэйл: Положи пальцы на клитор. Двигайся медленно — так, как ты всегда делала, думая, что я не вижу. Потри круговыми движениями. И не притворяйся, что колеблешься: твое тело хочет этого, независимо от того, что говорит разум.

Стон срывается с моих губ, измученный и томительный. Пальцы подчиняются его приказу, хотя рассудок вопит, что это неправильно.

Вэйл: Посмотри в камеру, пока делаешь это. Я хочу видеть твое лицо, когда ты открываешься для меня.

Дыхание становится прерывистым, стыд пылает на щеках, а бедра невольно двигаются. Я ненавижу его. Ненавижу себя. Но тело содрогается, каждый нерв горит огнем.

Вэйл: Опустись еще ниже. Введи два пальца. Ощути, насколько ты тугая, как сильно ты во мне нуждаешься. Я хочу, чтобы ты доводила себя до крика, и клянусь — я услышу каждый звук.

Рыдание вырывается из груди, пальцы дрожат, повинуясь ему. Покалывание внизу грозит разорвать меня на части, а сердце бьется так бешено, что кажется — вот-вот взорвется.

Вэйл: Да… именно так. Глубже. Позволь мне услышать, насколько ты мокрая. Твое тело никогда не врет.

О Боже…

Вэйл: Медленнее. Ощути, насколько ты тесная. А теперь двигайся сильнее, быстрее. Сделай это для меня. Кончи для меня, Розмари.

Все тело напрягается до предела, в груди — бешеный стук. О Боже, я сейчас…

Вэйл: Посмотри на меня. В камеру. Я хочу видеть твое лицо, когда ты достигнешь оргазма.

Я с усилием распахиваю глаза. Слезы струятся по щекам. Я больше не могу. Бедра движутся навстречу руке, я не в силах их остановить. С губ срывается хриплый всхлип, когда волна накрывает меня: жаркая, всепоглощающая, сотрясающая каждую клеточку.

Вэйл: Вот так… кончи для меня. Как ты делаешь это всегда. Никто не может довести тебя до оргазма. Никто, кроме меня.

Тело содрогается; стыд и наслаждение сплетаются воедино, поглощая меня целиком. Я обессиленно опускаюсь, все еще сжимая в руке телефон, будучи не в силах его отложить.

Вэйл: Ты так прекрасна в этот момент, моя королева.

Но я хочу большего.

Короткая пауза. Затем…

Вэйл: Направь камеру на свою киску.

Шок пронзает все тело; я отрываю взгляд от черной линзы, которая словно впивается в меня. Пальцы дрожат, когда я набираю ответ.

Розмари: Ты с ума сошел? Никогда.

Его сообщение появляется мгновенно.

Вэйл: «Никогда»? Ты только что показала мне, как удовлетворяешь себя, думая обо мне. Неужели ты всерьез веришь, что теперь можешь мне в чем-то отказать?

Я прикусываю губу, желая закричать «нет», швырнуть телефон. Мысль о том, что он действительно может увидеть меня… такой…

Вэйл: Опусти камеру. Чуть-чуть. Я хочу видеть тебя — обнаженную, раскрытую для меня. Хочу знать, что даже в своем стыде ты принадлежишь мне.

Рука дергается, словно готова подчиниться приказу, и в этот момент я ненавижу себя сильнее, чем его.

Вэйл: Сделай это. Покажи мне, что ты моя. Полностью. Без остатка.

Мое дыхание срывается, тело содрогается. Слова Вэйла разрывают меня на части, толкают за грань, которую я никогда не хотела пересекать. И все же я чувствую, как эта грань поглощает меня.

Из горла вырывается звук — хриплый, надломленный. Тело бьет дрожь, слезы струятся по лицу, пока волна не начинает отступать. Я моргаю; сердце все еще колотится, но постепенно ко мне возвращается сознание, а вместе с ним и стыд.

Он хочет видеть меня. Хочет видеть целиком.

Поднимаю телефон, взгляд упирается в камеру. Но в последний миг замираю.

— Нет, — шепчу едва слышно, почти про себя.

Решительным движением удаляю чат и выхожу из аккаунта. Опускаюсь в кресло; телефон выскальзывает из рук и падает на стол. Грудь тяжело вздымается и опускается, все тело кажется измученным и опустошенным.

И все же внизу живота пульсирует это предательское послевкусие — немое свидетельство того, что он уже сломил меня, даже если я отказала ему в последнем кадре.

Экран вновь загорается. Когда я протягиваю к нему руку, вижу его сообщение:

Вэйл: Это было горячо.

Пошел ты, Вэйл!





ГЛАВА 38


Розмари

Я падаю в кресло, словно кукла, у которой обрезали нити. Телефон лежит рядом, и, клянусь, пальцы судорожно подрагивают, рвутся швырнуть его в камин, чтобы он расплавился в огне вместе с воспоминаниями.

Воздух вырывается из горла короткими, резкими толчками. Я так устала, так измучена… и все же где-то внутри еще тлеет предательский жар. Румянец ползет по шее.

Почему я сдалась? Почему позволила словам так соблазнить меня?

Не только тело разбито вдребезги, воля тоже. Он ловко превратил ее в свое орудие. Предательство, которое я ощущаю, исходит не от Вэйла — оно рождается в глубине моей души.

Чтобы сбежать от этих мыслей, я цепляюсь за образы, преследующие меня с тех пор, как я узнала Вэйла: лицо Мэри, Аннабель, чья плоть истлевает в темноте, мой дед, тело которого висело на дереве, Джимми и Джуна… никогда не существовавшая. Пустая оболочка, управляемая им, пока я верила, что она — моя подруга.

Словно паутина, нити моей жизни проходят сквозь его руки. Он — источник моих ран, похититель моих радостей, тень моей вины. И все же я остаюсь, пойманная между разумом и желанием, пока его слова тают на моем языке.

Я тянусь к пламени, зная, что оно обратит меня в пепел. Он ведет игру с изяществом, кажущимся почти архаичным, будто никто не сказал ему, что истинно учтивые монстры вымерли. И все же: каждый взгляд, каждое движение пронизано тихой угрозой, полутоном, который никогда не исчезает полностью.

Я думаю о том, как часто любовь была прелюдией к власти. Сколько часов люди потратили, разрывая друг друга на части, лишь чтобы потом нежно поцеловать?

В его присутствии я чувствую себя осколком хрусталя в его бархатной перчатке. Он держит меня бережно, но я готова поранить. Это часть нашей договоренности, и я давно это знаю.

Я убеждала себя, что держу поводья в своих руках. Порой даже верила в это. Но потом он улыбается из тени, откидывается назад, почти растворяясь в ней, и я понимаю, насколько ошибочна эта мысль. Он ничего не раскрывает, даже в те мгновения, когда наши тела так близки, что я слышу биение его сердца. Ему нравится, когда я смотрю на него, но еще больше он наслаждается тем, как я закрываю глаза.

В разговорах, в мимолетных встречах он обращается со мной как с ненужным брелоком на связке ключей. Я танцую под его мелодию, даже не осознавая этого.

И все же, порой, на грани забытья или в момент пробуждения, мне кажется, что я замечаю в нем проблеск уязвимости. Трещину в броне. В эти мгновения я уверена:

это мой шанс. Мой момент, чтобы разоблачить его, схватить за горло и наконец сравнять счет. В эти секунды он ощущает мое отчаяние, словно оно — его собственный пульс. А потом он смеется, тихо, без тени насмешки, лишь с отголоском облегчения.

Я задаюсь вопросом: может, мы оба ведем эту битву, лишь поменялись коронами и разделили раны?

Мой взгляд падает на рукопись. Она лежит на столе, неприметная, но жжет глаза, как открытая рана.Возможно, в ней я найду то, что спасет меня. То, что докажет, что я еще не окончательно потеряла рассудок.

Дрожащими пальцами переворачиваю следующие страницы.

Она принадлежит мне. Не потому, что я ее принудил, а потому, что она всегда знала: без меня она не может существовать.

Слова расплываются перед глазами. Я узнаю в них свой голос, свою интонацию, свой стиль письма и свою правду перед ним. Вэйл прокрался мне под кожу и украл мой язык.

Она борется. Кричит. Ненавидит. Но все это она делает в мою честь, и в конце всегда возвращается.

Каждая строка является доказательством, что он давно держит меня в своих руках. Я прижимаю рукопись к груди и чувствую, как во мне застывает принятие: я не могу его уничтожить. А могу лишь укротить. Единственное спасение — подчиниться ему. Принадлежать ему, при условии, что он прекратит все это.

Но что, если он не в силах остановиться? Если «прекратить» для него — лишь очередная фикция, такой же каприз, как и его истории? Если он одержим этим азартом, этой властью, мной…

Теперь я вижу это в каждом предложении — не о любви, а о контроле. Между его словами слышится звон цепи, которую он незаметно на меня надел. И все же я держу в уме свое последнее условие, не отрывая взгляда от рукописи: «Она писала о монстрах, но хотела быть любимой. Поэтому дала монстру сердце. Называла его темным, опасным, порочным, и все же желала, чтобы он остался с ней. Каждая история была жертвой. Каждая страница — доказательством. Она никогда не говорила вслух, что зовет его. Но он все равно приходил».

Слова ощущаются как исповедь, написанная кем-то за меня. Как правда, которую я никогда не хотела признавать.

Продолжаю листать.

Если когда-нибудь его предадут, то не ее руками. Она будет молчать. Она укроет его, даже от всего мира. Потому что в глубине души она знала, что только он понимал, зачем она пишет.

Я хочу закричать, но ни звука не срывается с губ. Все во мне вопит: «Сожги это! Выброси! Уничтожь!» Но руки словно скованы и остаются на страницах, будучи не в силах оторваться.

Телефон вибрирует в ладони. Взгляд падает на светящийся экран: под моим последним постом скопились уведомления. Я могла бы удалить его — одно нажатие, и все исчезнет. Но вместо этого кладу телефон на стол рядом с рукописью.

«Мир вокруг все так же бодрствует, как и я», — думаю про себя, глядя на балконную дверь.

Она тихо постукивает от ветра, а в комнату просачивается влажный, теплый запах осенней ночи.

Если бы я была героиней своего романа, сейчас я бы встала, налила бокал вина, босиком вышла на балкон, устремила взгляд в небо и стала ждать падающей звезды. Мое желание звучало бы так: «Хоть ненадолго перестать существовать. Меньше тревожиться. Меньше чувствовать».

Но вместо этого я просто гляжу в потолок, позволяя обрывочным мечтам покачиваться на балках, пока они медленно растворяются в тумане.

Поворачиваю голову. На книжной полке, на уровне глаз, стоят пять-шесть ярких томов, которые я купила по совету продавца, хотя знала, что никогда не прочту.

И тут я осознаю, насколько чужими стали мои собственные стены. Недели пронеслись мимо, и вместе с ними исчез мой привычный взгляд на окружающий мир.

Сейчас я сижу здесь, словно впервые оказавшись в этой комнате, и вижу каждую мелочь новыми глазами.

Стопка непрочитанных книг на столе, пыль на полке, стакан с застоявшейся водой. Все выглядит как свидетельство времени, когда я едва ли существовала.

Мой взгляд скользит дальше. Стул у окна, на котором я просидела бессонные ночи, скучает по мне не больше, чем я по нему. Даже зеркало на стене отражает уже не меня, а бледную тень, слишком усталую, чтобы задавать вопросы.

Иногда я спрашиваю себя: когда я перестала по-настоящему видеть этот дом? Может, в тот миг, когда демоны извне прорвались внутрь, и я уже не смогла их выгнать? А может, это я сама расчистила им место?

И вот я сижу здесь, разглядывая каждую мелочь взглядом чужака, и понимаю, что ничто из того, что меня окружает, не спасет меня.

Шуршание бумаги вырывает меня из мыслей, я переворачиваю страницу за страницей.

Она дала мне яд, потому что не была достаточно сильна, чтобы любить меня. И все же она знает: я единственный, кто когда-либо сможет ее удержать.

Слеза срывается, падает на бумагу и оставляет темное пятно, размывая чернила. Я моргаю, но слова остаются резкими, жестче любого удара. Чувство вины впивается в грудь. Часть меня знает: я лишь хотела спастись, у меня не было выбора. И все же это ощущается как предательство любви всей моей жизни.

Слеза на щеке высыхает, и тут же наворачивается новая. А когда я дохожу до следующей страницы, между двумя абзацами вижу рукописную приписку корявыми буквами:

«Заверши это. Напиши нашу историю. Ты знаешь, чем все закончится».

— Нет, — выдавливаю я; голос хриплый, как наждак, словно кто-то чужой завладел моими связками. — Я не буду это писать.

С грохотом бросаю стопку на кухонный стол, и листы разлетаются по комнате, как вспугнутые птицы.

Звук раскатывается по тишине, словно выстрел. Кожа горит, будто рукопись отравила меня.

И все же… даже теперь, оттолкнув ее, я чувствую, как она пульсирует внутри. Его слова, мои образы, жертвы, кровь — все складывается в правду, которую я больше не могу отрицать: я связана с ним. Хочу я этого или нет.

Страницы разбросаны по столу — белое полотно, черные чернила. Эта история прилипла ко мне. К рукам, к коже, к голосу. И все же я чувствую жар внизу живота, пульсацию, которую Вэйл оставил во мне, словно несмываемое клеймо. Я ненавижу себя за это. Ненавижу его. И тем не менее не могу перестать желать его.

Хватаю одну из страниц, сминаю ее, прижимаю к груди, будто так смогу заставить ее перестать дышать. Буквы расплываются перед глазами, но я все еще узнаю строки. Следующая страница открывается сама: «В конце концов он принадлежит мне. Не потому, что он взял меня. А потому, что я сама так решила».

Скомканный лист падает на пол. Я отталкиваю стул, скрежет ножек по плитке звучит как крик. Мысли возвращаются, разрастаются все сильнее: болезненные, бездонные. Но, возможно, это единственное, что способно меня спасти.

Я не могу с ним бороться. Вэйл проник в каждую клеточку моего существа, и единственный путь лежит через подчинение. Принадлежать ему. Полностью.

Но лишь при одном условии: если он остановится. Со всем. С убийствами, играми, угрозами. Если он действительно хочет только меня, пусть получит только меня. Без крови. Без жертв.

Я закрываю глаза. Это сделка с дьяволом, но что еще мне остается? Если я не удержу его, он продолжит свои разрушения, и я разобьюсь вместе с ним.

Когда я снова поднимаю взгляд, я знаю: либо всему этому придет конец, либо конец придет мне.





ГЛАВА 39


Люсьен

Экран моего телефона вспыхивает от уведомления: Розмари опубликовала пост. Палец скользит по экрану, и ее изображение заполняет дисплей. Слова, которые она отправила в мир, не зная, кто их услышит, не догадываясь, что для кого-то они могут значить куда больше, чем для остальных.

Как поэтично она выражает себя — почти до боли. Комментарии множатся, и вдруг я замечаю его имя. Вэйл. Он отправляет ей красное сердце с пустого аккаунта. Ни фото, ни подписчиков, ни других следов активности. Я стискиваю зубы. Конечно, он повсюду — в каждом темном углу, в каждом ее движении. Он метит ее, как свою собственность, этим жалким сердечком.

Уголки губ растягиваются в ледяную усмешку. Хорошо. Тогда давайте поиграем. Пусть он станет свидетелем. Пальцы порхают над клавиатурой, стирают текст и начинают печатать заново. В итоге остается лишь одна строка: «Прекрасные слова прекрасной женщины».

Отправить. Через несколько секунд мой комментарий появляется под ее постом — прямо под его сердечком. Тихая война, разыгрываемая на публике, где никто не понимает, что происходит на самом деле.

Я откидываюсь на спинку кресла, кровь шумит в ушах. Я представляю его лицо, когда он читает эти слова, как закипает его кровь от осознания, что это я — ее сосед.

Но пока я смотрю на светящийся экран, в сознание прорываются образы, которые никогда не исчезали.

Бесконечный холодный коридор. Неоновый свет мерцает над грязными плитками. Детские голоса, далекие, приглушенные, словно доносящиеся сквозь воду. Я сижу на узком каркасе кровати, подтянув колени к груди, одеяло колется. О качестве тут речи не идет. Никто не приходит. Никто меня не хочет, и мне напоминают об этом каждый день.

Но есть еще кое-кто, ее зовут Джина. Она сидит рядом, настолько отчетливо, что я забываю: на самом деле место пусто, а она — лишь плод моего детского воображения. Ее глаза светятся в моем сознании, теплее, чем кто-либо когда-либо был ко мне.

— Почему они не хотят тебя? — спрашивает она тихо, едва ли не шепотом.

Я смотрю на голые стены, царапая ногтем ткань одеяла.

— Потому что я недостаточно хорош, — выдавливаю я. — Не достоин любви.

— Это неправда, Люсьен. Ты достаточно хорош. Это они ошиблись. Не ты.

— Но почему тогда…? — Мой голос срывается, всхлип застревает в горле. — Почему никто меня не видит?

Джина кладет невидимую руку в мою, и на мгновение я чувствую тепло.

— Тогда заставь их смотреть. Сделай себя настолько незабываемым, чтобы они уже не смогли закрыть глаза перед тобой.

Я прижимаюсь лбом к коленям, дыхание поверхностное. Прошли годы, однако этот разговор все еще звучит в моей голове. Со временем образ Джины поблек в памяти, но забыть ее я не смогу никогда. В самые темные часы детства она была рядом, хотя ее никогда не существовало на самом деле. Ее истинная природа? Загадка. Она появлялась, когда мир вокруг меня рушился.

И она дала мне силы, потому что теперь меня видят, теперь я нашел свой путь. Розмари — ключ. Через нее я наконец стану реальным. Не тенью и воспоминанием, а окажусь прямо здесь, в действительности.





ГЛАВА 40


Вэйл

Мое сердце по-прежнему «стоит» под ее постом. Она знает, что удалять его нельзя, ведь это моя форма признания, мой след на виртуальном песке. И тут я замечаю под своим комментарием другой. Тот комментарий обжигает меня изнутри: «Прекрасные слова прекрасной женщины».

Губы искажаются в подобии улыбки. Она не добрая, а скорее похожа на трещину на фасаде. Я чувствую, как сжимаются челюсти, пока в висках не начинает стучать. Пальцы впиваются в телефон, суставы хрустят, словно им нужно напомнить, что они кости, а не просто оружие.

Он играет со мной через нее, провоцирует меня через мою Розмари. Он видел, насколько мы близки, и все же думает, что может так говорить?

Я нажимаю на его имя, и открывается профиль.

Его имя и лицо выставлены напоказ, чтобы каждый мог увидеть, кто за ними стоит. Глаза смотрят сквозь экран прямо на меня, будто говоря: «Я жду». Или: «Пошел ты, Вэйл».

Листаю его страницу. Галерея почти пуста. Там есть несколько городских снимков, рука на перилах, взгляд устремлен вниз на крохотные улицы. Всегда «наверху». Всегда эта игра с высотой, с намеком на то, что кто-то может упасть. Уверен, за этим кроется нечто большее.

Продолжая листать, я заставляю себя впитывать каждую деталь. Так изучают набросок карты перед битвой.

Гнев вспыхивает, как бензин на открытой ране. Одновременно во мне проступает что-то холодное. Это осознание: он уже подобрался слишком близко. Он не просто прячется в моей тени, он уже переступил порог моего мира, нашего мира.

Картины в моей голове смещаются: руки Розмари, ее шея, когда она наклоняет голову, ее губы в те мгновения, когда она отказывается говорить, хотя все уже написано в ее взгляде. А затем — не мысль, а образ, который он хочет, чтобы я увидел: она стоит рядом с ним, он смотрит на нее, его губы вот-вот коснутся ее губ… Желудок сжимается, словно кто-то вонзил нож изнутри.

— Думаешь, можешь меня раздразнить? — Мой голос едва слышен, но режет тишину комнаты подобно лезвию.

— Меня? Через нее?

Убираю телефон, пока не разнес его вдребезги. Шлем терпеливо ждет на полке. Снаружи притаился мой байк, словно хищник с напряженными мускулами, замерший в ожидании нужного момента. Я выхожу в холодный воздух, ладони ощущают ледяную гладкость перчаток.

Ночь бьет мне в лицо, небо нависает над крышами; свет фонарей липко растекается по мокрому асфальту. Ключ поворачивается, и мотор пробуждается. Он рычит, глухо и мощно, словно поглощает мой гнев и превращает его в звук. Я надеваю шлем и плотно затягиваю ремешок, вдыхая воздух через фильтр. Сердце бьется в ритме зажигания. Один рывок, один поворот, и шины цепляются за дорогу, жадно впиваясь в покрытие.

Город проносится мимо. Огни растекаются, лица сливаются в призрачные силуэты. Я пригибаюсь, прижимаясь ближе к баку; ветер ударяет в грудь, но он не может меня остановить. Ничто не может.

Образы наплывают друг на друга в моей голове. Розмари — когда она смеется, когда плачет, когда мотает головой, будто хочет меня ненавидеть, но глаза ее блестят, потому что она не может. А потом снова Люсьен. Его взгляд, его проклятая усмешка. Его комментарий — черный на белом, — и я не хочу представлять, что случится, если он хотя бы прикоснется к ней. Он заплатит за это жизнью.

Челюсти скрипят от напряжения сжатых зубов. Сухой смех вырывается из груди, призрачно отдаваясь внутри шлема. Звук безумца. А разве я не он? Разве не обезумел из-за нее одной? Из-за того, что любовь способна так выбить меня из колеи… хотя прежде это казалось немыслимым.

И тут осознание бьет, как молния: она хотела моей смерти.

Я резко торможу, мотоцикл заносит. Я замираю у края дороги. Подо мной вибрирует рама; пальцы так сильно вцепляются в резиновые ручки, что перед глазами темнеет.

Шум улиц доносится глухо, словно сквозь вату. Но мой разум стучит яростно, безжалостно, в такт пульсу, который отдается вплоть до кончиков пальцев. Это не случайность, не оплошность, не мимолетная слабость. Она хотела этого, ненавидела меня в тот момент. Я выкрикиваю в шлем, в ночь, что обнимает меня холодным туманом: — ЧеРТ ВОЗЬМИ, ЧТО ТЫ СО МНОЙ ДЕЛАЕШЬ?!

Затем заставляю себя успокоиться, делаю глубокий вдох через нос, выдыхаю через рот. Пальцы медленно разжимают руль. Это — прошлое. Закрытая глава. Она желала моей гибели, но я выжил. А теперь верну то, что принадлежит мне по праву.

Люсьен думает, что держит меня на поводке, что я побегу, когда он свистнет. Думает, я примчусь, если он бросит кость. Хорошо. Я побегу. Но не к нему. Я бегу к ней.

Байк вновь взвывает, когда я срываюсь с места. Каждый метр приближает меня к единственной правде: Розмари принадлежит мне. Мой воздух. Мое сердце. Мой яд. И если он вообразил, что может хотя бы на миг прикоснуться к ней, ему предстоит узнать, что прикосновение может быть смертельным.

Улицы пустеют, дома становятся ниже. Я знаю путь, даже не глядя. Могу ехать вслепую, дышать вслепую, убивать вслепую, пока она остается целью.

Повороты рвут меня на части, искры летят, когда нога едва не касается асфальта.

И вот я сворачиваю на улицу, где стоит ее дом.

Сбавляю газ, мотор рычит глуше, и звук повисает в воздухе, тяжелый, как гром. Шины замедляются, мотоцикл плавно останавливается. Я слезаю, но шлем не снимаю. Вокруг тишина, лишь пульс отдается в моих ушах. Шаг, еще один. Гравий хрустит под ногами. Последние метры, и я замираю перед дверью.

Динь-дон. Я здесь, моя королева.





ГЛАВА 41


Розмари

Резкий звонок заставляет меня вздрогнуть, тело замирает на полудвижении. Еще до того, как затихает эхо звона, я уже знаю, что за дверью стоит Вэйл.

С пальцами, судорожно вцепившимися в ткань брюк, я бреду к двери. Ноги словно чужие, будто я ступаю по незнакомой земле. Взгляд в глазок подтверждает догадку: Вэйл.

Он неподвижен, плечи напряжены, словно перед схваткой; лицо скрыто под мотоциклетным шлемом. Он медленно поднимает руки, расстегивает застежки. Легкий щелчок, скрип, и вот его лицо открыто.

Конечно, я тут же открываю дверь. Влажные пряди обрамляют его лоб; кожа, отмеченная ветром, блестит. Но глаза приковывают меня, темные, пылающие, пронизывающие безмолвными вопросами.

Дверь захлопывается за нами. Шлем покачивается в его руке, затем он небрежно роняет его на пол. Глухой удар отзывается во мне эхом. Не успеваю осознать, что происходит, — он уже стоит прямо передо мной. Его взгляд впивается в меня, мрачный и одновременно жгучий.

Потом он наклоняется, обхватывает мое лицо и прижимается губами к моим. Это не поцелуй в привычном смысле — это приказ. Настойчивый, обжигающий, настолько всепоглощающий, что земля уходит из-под ног. Я пытаюсь ухватиться за воздух, за какую-нибудь опору, за саму себя, но тщетно. Когда он отстраняется, наши сердца бьются как единое целое.

— Почему? — выдыхаю я, все еще задыхаясь.

Я не знаю от него нежности — не такой, не этой, почти сладкой, но одновременно ранящей. Его взгляд сужается, темный и сверкающий.

— Из-за тебя. И потому что мне еще нужно кое-что уладить с твоим соседом.

Я моргаю, не сразу понимая, о чем он.

— Что?!

— Люсьен.

Его имя бьет, словно удар.

— Он оставил комментарий: «Прекрасные слова прекрасной женщины».

Мир на миг теряет равновесие. Я открываю рот, но слова не идут.

— Это… это ничего не значит, — я слишком резко качаю головой. — Он просто хотел быть вежливым…

Вэйл хрипло смеется.

— Вежливым? И это все, что ты можешь сказать? — Он приближается, почти касаясь меня лбом. — Другой мужчина называет тебя прекрасной на глазах у всех, а ты оправдываешься тем, что он хотел быть вежливым?

— Потому что это правда! — Мой голос срывается, но я заставляю его звучать твердо. — Я не просила его об этом. Между нами ничего нет. И никогда ничего не будет.

Его рука сжимает мой локоть.

— Скажи это еще раз — так, чтобы я поверил.

— Между нами никогда ничего не будет, — я смотрю ему в глаза, хотя в моих уже горят слезы. — Никогда, Вэйл. Но ты не должен ничего ему делать.

Он издает звук — наполовину смех, наполовину рык.

— Ты будешь указывать мне, как реагировать на предательство?

— Это не предательство! Ты обвиняешь меня в том, что я не могу контролировать. Ты осуждаешь меня, потому что считаешь, что я принадлежу тебе. Но если ты убьешь его, то… то убьешь и то, что между нами еще осталось.

Его взгляд становится ледяным, будто я вонзила нож ему в сердце.

— Между нами нет ничего, Розмари, кроме того, что я тебе оставляю.

Я отталкиваю его, но он снова хватает меня, словно не в силах вынести даже сантиметр расстояния между нами.

— Отпусти меня, Вэйл! — Я упираюсь в его грудь, ощущая под ладонями твердые мышцы, чувствуя его жар. Он не отступает, вынуждая меня быть рядом лишь силой своего присутствия.

— Скажи еще раз. Скажи, что не хочешь его, — его голос — приказ, такой темный, что режет кожу.

— Я не хочу его! — Я снова толкаю его, на этот раз сильнее. — Но я не хочу, чтобы ты причинял ему вред.

Он хватает меня за запястье и притягивает обратно. Его дыхание касается моего лица, губы так близко, что в любую секунду могут обрушиться на мои.

— Ты принадлежишь мне. Только мне. Никто другой не смеет даже смотреть на тебя.

— Да! — кричу я, голос ломается от отчаяния. — Я принадлежу тебе, Вэйл. Навсегда. Вечно. Я сделаю все, что ты захочешь, отдамся тебе целиком, без остатка, но ты прекратишь причинять боль другим. Никаких игр, никаких смертей, никакой эскалации. Если ты хочешь меня — то только меня, и никого больше.

Его глаза сужаются, он молчит. На миг кажется, я попала в точку, что стало для него неожиданностью.

— Ты ставишь мне условие? — его голос — едва слышное рычание.

— Нет, — я смотрю на него в упор; слезы стекают по щекам, но я не смахиваю их. — Это единственная правда, что еще способна нас спасти.

Он сжимает губы, хватка на моем запястье становится крепче, почти до боли, словно он проверяет, не ускользну ли я снова. Но затем, медленно-медленно, отпускает. Его взгляд прожигает меня, горячий, непредсказуемый, будто он взвешивает: достаточно ли моего обещания, чтобы усмирить пламя внутри него.

Он долго смотрит на меня, так тихо, что я едва слышу собственное дыхание. Потом наклоняется, так близко, что его губы касаются моего уха:

— Если ты меня обманешь, он умрет первым. Когда он будет мертв, последуем мы оба.

По спине пробегает ледяной озноб. Я хочу отстраниться, хочу дистанции, но его взгляд держит крепче любых рук.

— Это твое обещание, Розмари, — он отстраняется, впиваясь в меня глазами, пылающими, как бездна. — Навеки. Навсегда. Так, что даже смерть не сможет нас разлучить.

Тишина после его слов невыносима. Я знаю: он говорит всерьез. Каждое слово.

И я знаю, что пути назад больше нет.

В горле встает ком. Вся ярость, все отчаяние рвутся наружу, но вместо крика я слышу собственный голос:

— Я ненавижу то, во что ты меня превратил. — Голос срывается, но я вижу, что слова ранят его. Его взгляд темнеет еще сильнее, губы сжимаются в тонкую линию. Затем он понижает голос, так глубоко, что тот проникает под кожу:

— Тогда ты знаешь, каково мне. Ты создала все это. Ты создала Вэйла Доусона — ту версию, которая не знает пощады. Версию, которая обращает все в пепел и руины. Из-за тебя.

Дыхание застревает в горле, но он не умолкает. Его глаза впиваются в мои, полные боли и ярости.

— Ты вообще осознаешь, что я собирался тебя убить? — произносит он без тени колебания. — Это правда. После того как ты оставила меня в том проклятом гостиничном номере… после того как ты хотела дать мне умереть… тогда я решил тебя прикончить.

Тишина обрушивается, как удар, каждый вдох обжигает. И все же в его взгляде нет ненависти — лишь то, что всегда удерживает его. То, что губит нас обоих. Наша любовь.

Я хочу возразить, отвести взгляд, но тело не слушается. Я остаюсь. Потому что он прав.

— Ты когда-нибудь сможешь меня простить?

Его взгляд мерцает — лишь на миг. Он молчит, уклоняется от ответа, но в тишине я чувствую: он размышляет об этом. И именно это ломает меня.

Тогда я шагаю к нему. Один шаг, второй. Мои слезы падают на пол, когда я хватаю его, притягивая к себе. Он замирает, словно не верит, а затем рушатся все преграды. Это толчок, столкновение. Борьба. Губы, зубы, руки — все одновременно слишком и недостаточно. Я бью его, он отвечает, я царапаюсь, он сжимает меня крепче.

Это больно, это пропитано слезами, и именно в этом вся наша правда. Наша истина. Мы спотыкаемся в темноту, сцепившись друг с другом. Паркет под моими коленями, его руки в моих волосах, мои ногти на его коже. Каждый звук, что срывается с моих губ, — крик, в котором слились ненависть и любовь.

Мы пробиваемся сквозь эту любовь, оба наполовину разрушены, оба одержимы той болью, которую можем причинить только друг другу. Я ненавижу себя за то, что смотрю на него так, словно он — единственный ответ на все мои вопросы. Глаза Вэйла пылают.

— Скажи это, — шепчет он у моих губ. — Скажи, что любишь меня.

Я открываю рот, снова закрываю. Слова слишком тяжелые. Вместо них я кладу ладонь на его лицо, его кожа теплая и опасная. Его пронзает дрожь, словно он не ждал этого.

— Розмари…

— Замолчи, — говорю я резче, чем хотела, сквозь слезы.

Я не хочу говорить о правильном и неправильном. Не хочу обсуждать вину. Только об этой жгучей пустоте в груди, которую может заполнить лишь он. Он хватает меня за бедра, притягивая так, будто разорвет, если я передумаю.

— Конечно… конечно, я люблю тебя, — всхлипываю я наконец.

Услышав это, он срывает с меня одежду.

Мои руки впиваются в его кожу, его — в мою. Каждый поцелуй соленый, горький, пропитанный всем, что мы отобрали друг у друга. Он издает хриплый смешок, затем обрывает его и говорит:

— И ты всегда будешь меня любить.

— Знаю, — отвечаю я, и в этот миг я верю в это так сильно, что сама пугаюсь. Его лоб касается моего. Я чувствую, как он борется, не со мной, а с самим собой.

— Ты ломаешь меня, Розмари.

Его сопротивление гаснет, и звон металлической пряжки ремня разносится по пустому пространству. Когда он проникает в меня, из груди вырывается звук — одновременно боль и освобождение. Его движения полны невыразимой тоски, ритмичные, словно древнее таинство. В каждом вдохе скрыта безмолвная мольба. На щеках скапливается влага, и я не знаю, его это слезы или мои. В тихом доме стираются границы между нами.

Когда все заканчивается, мы молча лежим рядом на кровати. Он тяжело дышит; я чувствую, как его рука ищет мою, будто он боится, что я его отпущу. И в этот миг я понимаю: это любовь. Проклятая, разрушительная, неправильная… но любовь.

Мир за окном спит, и впервые за долгое время во мне что-то успокаивается. Никаких масок. Никаких угроз. Только он и я.

Он смотрит на меня уже не взглядом охотника, без насмешливого блеска, а тихо и уязвимо.

— Вэйл? — мой голос — едва слышное дыхание.

Он моргает, словно заставляя себя услышать меня здесь и сейчас.

— М-м?

Я глубоко вдыхаю, сердце колотится.

— Мне жаль…

Тишина после этих слов невыносима. Он не двигается, не говорит ничего. Только глаза удерживают мой взгляд, а губы мягко касаются моих. Я думаю: это и есть ответ, который он сейчас может мне дать. Знаю, что он принимает мои извинения. Знаю — он прощает меня. Но он ничего не говорит, и именно это «ничего» разрывает меня изнутри.

Я поворачиваюсь к нему, всматриваюсь в полумрак. Моя рука находит его щеку, и единственное, что остается, — легкое, почти незаметное прикосновение его большого пальца к моей ладони.

Почему-то кажется, что все может наладиться. Что существует финал, в котором мы оба не потеряемся. Его дыхание касается моей кожи, ровное и спокойное. Я прислушиваюсь, отсчитываю секунды, цепляюсь за этот ритм.

Возможно, я обманываю себя. Возможно, просто хочу верить. Но в этом едва уловимом движении, в этом безмолвии больше смысла, чем во всех словах, что он когда-либо говорил мне. Я закрываю глаза. Впервые за долгое время это не похоже на бегство или борьбу. Это просто остановка. И часть меня осмеливается верить, что в эту ночь мы могли бы написать другую историю. Историю, в которой мы не проигрываем. Историю, в которой не разрушаем все вокруг. Историю, в которой любовь не является нашей погибелью.

Опершись на локоть, я разглядываю его лицо в тусклом лунном свете. Тонкие линии, мягкие тени… видела ли я их по-настоящему до этой ночи? Этот мужчина, чья любовь ко мне безграничнее, чем инстинкт самосохранения. Мужчина, который воздвиг вокруг меня неприступную крепость.

Впервые я вижу не только преступника, не только чудовище. Я вижу человека, который мог бы существовать в другом мире, и именно это разрывает меня сильнее всего.





ГЛАВА 42


Люсьен

Я ждал достаточно. Ожидание никогда не было моей сильной стороной. Ждать — удел слабых, тех, кто верит, что терпение что-то им подарит. Но жизнь ничего не дарит. Нужно брать все самому. Руками, порой, даже зубами, если придется.

Наступило утро. Я видел, как Вэйл уехал на рассвете. Звук его мотоцикла до сих пор отдается в ушах. Теперь настал самый момент, которого я ждал.

Я выпрямляюсь, сбрасывая усталость, как ненужную кожу. Теперь ничто меня не остановит. Каждый час промедления был потерей, каждая минута, отданная ему, заставляла мое сердце биться чаще. Вэйл думает, что может меня не замечать, но он не не замечает — он лишь игнорирует до тех пор, пока это ему удобно.

Я чувствую это внутри. То самое покалывание, что не отпускает меня с тех пор, как я решил бросить ему вызов. Взять то, что он у меня украл. Не по правилам, не в честном поединке. Это не будет дуэлью. Это будет резкой чертой — и концом.

Воздух снаружи прохладный. Дверь приоткрыта, не заперта до конца. Но, будучи человеком вежливым, я останавливаюсь и стучу. Не проходит много времени, как появляется Розмари, глядя на меня с удивлением.

— Люсьен, — произносит она, торопливо приглаживая растрепанные волосы.

— Дверь была приоткрыта, я не хотел входить без спросу.

Она сжимает губы и коротко кивает.

— Все… в порядке? — спрашивает она, в ее тоне уже нет прежней учтивости.

— Полиция окончательно сняла с меня подозрения, — спокойно отвечаю я. — Доказательств не нашли, так что я могу вернуться в свой дом.

Ее глаза немного расширяются, рефлекторно, прежде чем она кивает.

— Я… рада за тебя.

— Тебя это действительно радует? — стараюсь сохранять обаяние.

Розмари, не усложняй мне задачу.

— Я просто имела в виду… хорошо, что все позади.

Наступает молчание. Как неловко. Ладно, тогда пускаем в ход тяжелую артиллерию.

— Можно мне войти? Возможно, нам удастся поговорить чуть более обстоятельно.

Она явно растеряна из-за моего вопроса, колеблется, но в конце концов отступает в сторону и пропускает меня внутрь.

— Вэйл и я… мы снова вместе, — вырывается у нее, словно я именно об этом и спрашивал. Мне безразлично, вместе они или нет, но это упрощает мой план.

Я медленно киваю, сохраняя невозмутимость.

— Это меня не удивляет.

Ее брови сдвигаются.

— Почему?

— Потому что он никогда не уходил, — отвечаю я с холодной улыбкой. — И ты это знаешь.

Она отводит взгляд, ее руки сплетаются. Теперь я вижу ее не такой, какая она есть сейчас, а такой, какой видит ее он: уязвимой, сломленной,его. И эта мысль вызывает на моем лице темную улыбку.

— Между нами все всегда было непросто, но… мы нашли путь друг к другу. Мы пытаемся, и я уверена, что у нас получится.

О, милое, наивное создание. Мужчинам было бы куда труднее, если бы не такие женщины, как ты, облегчающие им жизнь одним своим существованием. Мой взгляд невольно обращается к окну. Он там. На улице, всего в тридцати метрах. Его силуэт слишком далек, чтобы разглядеть черты, но я знаю: он наблюдает. Каждый мускул во мне напрягается, однако голос остается спокойным.

— Что ж, тогда, пожалуй, мне лучше уйти. Не подобает нам оставаться наедине. Ты проводишь меня до двери?

В ее глазах мелькает удивление, но она без колебаний кивает.

— Конечно.

Мы выходим. Небо над нами серое, похоже, скоро пойдет дождь. Но самое приятное сегодня? Сегодня все начнет выходить из-под контроля, а она даже не подозревает об этом.

— Спасибо, — говорю я, словно это всего лишь вежливое прощание, когда мы останавливаемся у двери. — Еще кое-что, — добавляю я, глядя на нее. — Жаль, что все так. Я надеялся, между нами могло бы быть нечто большее.

Сначала я разыгрываю смущение, но затем наклоняюсь вперед — быстрее, чем она успевает среагировать, — и прикасаюсь губами к ее губам.

Она замирает. Стоит словно вкопанная, глаза широко раскрыты, дыхание прерывается. Ни сопротивления, ни согласия — лишь шок. Именно то, чего я добиваюсь.

Я отстраняюсь и произношу мягким, почти виноватым голосом:

— Прости. Это… вырвалось нечаянно.

Но внутри я смеюсь, зная, кто за нами наблюдает. Зная, что он видит каждую мелочь.

Даря ей улыбку, которая длится чуть дольше, чем следует, я разворачиваюсь и ухожу тихими, спокойными шагами, хотя кровь во мне бурлит от наслаждения.





Вэйл


Я вижу все. Как она провожает его, словно это самое обычное дело на свете. Мои пальцы впиваются в руль так сильно, что перчатки скрипят. А потом происходит немыслимое.

Он наклоняется. И… целует ее. Его губы на ее губах.

Что?! Челюсть сводит от того, как крепко я сжимаю зубы. В груди что-то разрывается надвое. Глухая, жгучая боль, будто у меня вырвали сердце. Она застывает, словно статуя, но это ничего не меняет. Во мне бушует ураган.

— Предательница, — шепчу едва слышно. — А ты… жалкий ублюдок…

Грудь вздымается и опадает, в голове мелькают картины: ее губы на моих, ее крики, ее слезы — все, что должно принадлежать только мне. А теперь… он. Его рот на ее губах. Больше всего мне хочется вскочить, сорвать шлем и перерезать ему глотку на ее глазах. Хочется закричать, швырнуть ей в лицо, что она меня предала. Но я не делаю ничего из этого. Пока не делаю.

Вместо этого завожу мотоцикл, мотор рычит, поглощая мой гнев. Из горла вырывается хриплый, надломленный смех.

— Вы даже не представляете, что натворили.

Резким движением выжимаю газ. Шины впиваются в асфальт, разрывая тишину ревом. Я уезжаю, мчусь по улице, а в голове пульсирует лишь одна мысль:если она думает, что может меня предать, то узнает, что предательство — это последний вздох, который делаешь рядом со мной.





ГЛАВА 43


Розмари

Губы покалывает, и это не имеет ничего общего с желанием, а лишь с унижением. С этим проклятым молчанием, когда Люсьен наклонился ко мне. Я должна была отпрянуть, оттолкнуть его, закричать — что угодно. Но вместо этого я застыла, словно статуя, ощущая его губы на своих и будучи не в силах пошевелиться. О чем он только думал? Он ведь знает, что я не свободна. И почему, черт возьми, я не отреагировала как положено?

Сердце бешено колотится о ребра: Вэйл видел это — в этом я уверена на все сто. От его взгляда ничего не ускользает. И даже если он не заметил сразу, правда до него доберется, а когда это случится, участь Люсьена будет решена. Так же неизбежно, как мой следующий вдох.

Я прижимаю ладони к лицу. Не хочу, чтобы все зашло так далеко. Не хочу, чтобы кто-то еще погиб. Не от его руки и уж точно не из-за меня. И все же… все, к чему я прикасаюсь, оборачивается кровью. Мэри. Аннабель. Джуна. Даже Люсьен, втянутый во все это.

Меня вырывает из мыслей гул. Вибрирует телефон.

Пришло сообщение от Милы.

МИЛА: Привет, как ты? Я сто лет ничего о тебе не слышала. Беспокоюсь. Ответь, пожалуйста.

Слезы наворачиваются на глаза, и я цепляюсь за это сообщение, за крошечный осколок нормальности, который Мила посылает мне посреди всего этого безумия. Пальцы дрожат над экраном. Позвонить ей? Нет, напишу, поскольку не хочу, чтобы она волновалась.

Розмари: Все хорошо. Не переживай, я…

Не успеваю я закончить фразу, как сверху всплывает другое уведомление, звук, от которого перехватывает дыхание. Соцсеть. Сообщение от Вэйла. Экран выводит текст — черное на белом. Чат был пуст, я все удалила, но теперь там появились новые слова:

Вэйл: Я видел вас. Ты или он?

Меня будто ударили в грудь. Пальцы немеют, экран плывет перед глазами. Я чувствую ярость, заключенную в каждом слоге, и приговор, который уже давно вынесен. Он не ждет объяснений. Он требует признания.

Под сообщением находятся координаты. Пальцы стучат по экрану прежде, чем разум осознает, что я делаю. Открывается карта, и дыхание замирает. Это церковь. На возвышенности, на окраине города. Курсор пульсирует.

Я приближаю изображение, линии дороги узким серпантином вьются вверх.

Меня охватывает холод. Сама мысль о том, чтобы подняться туда, заставляет кровь стынуть в жилах.

Нервно прикусываю губу, крепче сжимая телефон, и прижимаю его к груди. Черт. Я не хочу туда идти. Все во мне вопит, призывая спрятаться, сделать вид, будто я никогда не видела этого сообщения. Но я знаю, что у меня нет выбора. Когда Вэйл зовет — я иду. Всегда.

И, возможно, я давно понимаю: там, наверху, меня ждет нечто большее, чем все, что происходило до сих пор. Я должна встретиться с ним лицом к лицу.

Розмари: Вэйл, пожалуйста, это было не то, чем кажется…

Он отвечает мгновенно:

Вэйл: Если хочешь, чтобы с Люсьеном ничего не случилось… приходи.

Речь давно не только о моей судьбе, а о судьбе всех нас. Вэйл не спрашивает — он приказывает с холодностью палача. Если я не пойду, Люсьен умрет, а следом погибнем мы оба.

Ненависть к себе захлестывает меня при мысли, что я хоть на миг допускаю возможность пойти к нему. Но мысль о том, что может произойти, если я не приду, вызывает во мне еще более глубокое отвращение. И потому я делаю то, что должна. Я иду за ним…





ГЛАВА 44


Розмари

Куртка словно сжимается вокруг меня, хотя на улице не так холодно, как кажется. Холод идет изнутри и пробирается в кровь. Дорога тянется дольше, чем должна, каждый шаг звучит громче, чем нужно. Я сознательно решила идти пешком. На машине я добралась бы за считаные минуты, но мне нужна была пауза. Время, чтобы дышать, думать, надеяться, что что-то изменится до моего прихода.

Начался дождь, мелкие капли едва ощутимо ложатся на кожу и волосы. Но мне все равно. Напротив, это даже приносит облегчение, будто вода способна смыть хотя бы крупицу липкого страха, сковавшего меня.

Мне навстречу идут люди. Пара, держась за руки, смеется так громко, что смех разносится по улице. Молодая мать укрывает ребенка в коляске от дождя, одновременно разговаривает по телефону и улыбается. Двое мужчин выходят из кафе с бумажными стаканами в руках, оживленно обсуждая что-то смешное. Их лица светятся, полны жизни. Я вижу их, но они не замечают меня.

Я то и дело нащупываю телефон в кармане куртки, проверяя, что пункт назначения все еще на месте, а не исчез, как дурной сон. Но точка упорно светится красным, неумолимая, словно крошечный огонек на экране, подталкивающий меня вперед.

Каждый шаг приближает меня, но дорога будто бесконечно растягивается. Ботинки давно промокли, руки заледенели, однако я иду, потому что должна.

Вскоре впереди возникает силуэт. Темный шпиль устремляется в небо, угловатый, чужой, зловещий. Путь к нему — узкая тропа с крутыми ступенями, уходящими вверх. Я останавливаюсь, дыхание прерывистое, ноги наливаются тяжестью.

Все внутри вопит, призывая повернуть назад. Ничто из того, что ждет меня там, наверху, не принесет спасения. Но затем я вновь вижу перед собой лицо Люсьена и слышу слова Вэйла, холодные и безжалостные: «Если хочешь, чтобы с ним ничего не случилось…»

Церковь появляется в конце пути, черный силуэт на фоне серого неба. Кладка древняя, испещренная дождями; камни темные и шершавые, словно незаживающие рубцы. Вокруг здания тянется острый забор, ржавый и колючий, будто призванный отпугнуть всякого, кто пришел без дозволения.

Я толкаю скрипучую створку ворот и ступаю на заросший дворик. Мокрая трава хлещет по ногам, между камнями пробивается мох, а в лужах тускло отражается небо. Лишь добравшись по неровной земле до двери церкви, я кладу ладонь на тяжелое дерево. Дверь поддается с протяжным, скорбным стоном, который эхом разносится по помещению.

Внутри прохладно, в воздухе витает запах пыли, старого камня и едва уловимого остатка давно истлевшего воска. Скамейки пусты, потрескавшееся дерево несет на себе следы времени. Над алтарем висит покосившийся крест с потускневшим металлом. Каждый мой шаг отзывается эхом от стен, подошвы стучат по каменному полу, словно удары. Я задерживаю дыхание, жду, что что-то шевельнется, но все остается неподвижным.

— Вэйл?

В тот же миг я слышу звук сверху. Резко вскидываю голову, взгляд скользит по темным балкам свода, затем выше, к винтовой лестнице, ведущей в башню. Звук повторяется: лязг, возможно, шаг.

Сердце бешено колотится. Я знаю, что он там. Ноги несут меня вперед, хотя каждый инстинкт во мне вопит остановиться. Лестница узкая, камень влажный, перила холодные под моими пальцами. Каждый шаг наверх звучит как приговор, и чем ближе я подхожу, тем громче он становится.

Наверху тихо. Ни голосов, ни шагов, лишь слабое постукивание дождя по тяжелым дверям. Окна безжизненны, их разноцветные стекла не пропускают свет и выглядят неживыми глазами.

Я ненадолго замираю, чувствуя, как холод пробирается сквозь одежду. И вдруг слышу удар, за которым следует боль, огненной волной пронзающая мой череп. А потом… ничего. Только тьма.

* * *

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я прихожу в себя. Секунды, минуты, может, часы. Все расплывается. Веки тяжелые, мир плывет, когда я пытаюсь их приоткрыть.

Пол подо мной холодный и твердый. Дыхание поверхностное, в голове стучит глухая пульсация. Когда взгляд проясняется, я вижу перед собой фигуру. Высокую, в черном, с лицом, скрытым за светодиодной маской, чьи глазницы мерцают резким светом. На контурах маски застыла циничная усмешка — та самая, что преследует меня месяцами. Сердце спотыкается, когда я узнаю его. Вэйл. Его фигура приближается, в руке — стакан, слабо поблескивающий в свете. В нем прозрачная жидкость.

— Пей.

Голос искажен, глух, будто доносится издалека. В горле пересохло, тело ослабло, сознание затуманено. Руки дрожат, когда стакан прижимают к моим губам. Я хочу сопротивляться, но не могу. Тело больше не подчиняется, воля хрупка, как бумага. Первый глоток прохладой стекает по горлу. Затем второй. На глаза наворачиваются слезы, жгущие изнутри, поскольку я знаю: у меня нет выбора. Я пью, пока стакан не опустеет.

Капля стекает по подбородку. Я не смахиваю ее. Просто смотрю в маску. В эту усмешку, высасывающую из меня последнюю надежду. Я чувствую себя плохо. Совсем плохо. Жар прокатывается по коже, а по спине одновременно ползет ледяной озноб. Выступает пот, руки неудержимо дрожат.

Внезапно желудок сводит судорогой, каждый вдох обжигает легкие, воздух застревает в горле. Кожа покалывает, одновременно немеет и болит, иголки пронзают руки. Сердце бьется неровно, спотыкается, грохочет в ушах. Начинается головокружение, свет меркнет, стены плывут перед глазами.

Из меня вырывается хрип. Ни крика, ни слова — лишь прерывистый звук. Паника пожирает меня быстрее любого яда, каждый удар сердца грохочет глухо и угрожающе.

Губы пересохли, в горле жжет. Слова с трудом прорываются наружу, надломленные, едва слышные:

— Пожалуйста… я… мне нужно воды.

Вэйл молча протягивает следующий стакан.

Несмотря на дрожь в пальцах, я хватаю его. Край стукается о зубы, но я пью. Глоток за глотком. Каждая капля проносится по мне, словно огонь. Слезы смешиваются с жидкостью, я уже не различаю, что идет изнутри, а что снаружи. Черт… нет. Мой взгляд скользит к нему, но он просто сидит напротив, спокойный и невозмутимый, будто это обычный вечер, какой у нас когда-то был. Как в те времена, когда все еще было в порядке. Но мы оба знаем, что в этом моменте нет ничего безобидного. Ни он, ни ситуация, в которой мы оказались.

Я чувствую подступающую тошноту. Чувствую: что-то не так. Снова и снова я словно теряю сознание, или мне так кажется. Тело начинает сводить судорогой.

Черт, что здесь происходит?

— Что ты сделал? — шепчу я так тихо, что это похоже на мысли вслух. Но он слышит. Под маской угадывается насмешливая улыбка — та, что одновременно влечет и разрушает меня.

— Я же говорил: ты никогда не сможешь меня оставить.

Мое сердце бешено стучит, не от страха, а от ярости и отчаяния. От осознания того, что уже слишком поздно.

— Почему? — голос срывается.

Он смотрит на меня с той холодной, спокойной нежностью, что с первой нашей встречи сводит меня с ума.

— Потому что ты сама об этом просила. Помнишь? Ты хотела освободиться от моей любви.

Горький смех срывается с моих губ, чужой, разбитый, будто не мой.

— Это не любовь.

Он наклоняется, его пальцы скользят по моей щеке.

— О, да. Это единственная любовь, которую я знаю.

Мои веки тяжелеют, тело обессилено — слишком слабо, чтобы принять правду, лежащую между нами. Я пытаюсь встать, пошевелиться, сделать хоть что-то, но тело не подчиняется. Мир начинает расплываться. Он поднимается и встает рядом. Я чувствую его тепло, дыхание на своей коже, когда он убирает прядь волос с моего лица.

— Ты будешь первой и последней, кого я когда-либо полюблю.

Мое сердце екает и замирает. Я должна была его ненавидеть. Должна была проклинать. Но остается лишь сожаление. А потом — ничего.

— Хотя бы покажи мне свое лицо. Я хочу видеть тебя, когда умру. Вэйл… — выдавливаю сквозь кашель.

Он ненадолго замирает. Мгновение тишины, такой тяжелой, что дыхание перехватывает. Затем медленно поднимает маску, и мир рушится.

Это… это не Вэйл.

— Люсьен?

Я не могу вымолвить ни звука. Тишина между нами тяжелей любых слов, застрявших в горле. Его улыбка остается холодной, самодовольной. Он слегка склоняет голову, наблюдает за мной с спокойствием, которое страшнее любой угрозы. Он упивается каждой секундой моего ужаса.

— Думаю, я очень неплохо его изображаю. Ты так не считаешь?

Его слова режут, пока до меня доходит: передо мной не Вэйл. Секунды тянутся бесконечно, я цепляюсь за мысль, что этого не может быть, что я ошибаюсь, что сейчас маска упадет и он исчезнет.

— Нет… — звук вырывается из меня — слабый, надломленный. — Ты не он.

Он тихо смеется, сдержанно, с оттенком веселья, почти с гордостью.

— Не волнуйся, все скоро закончится. Вэйл уже в пути, он тоже получил приглашение.

За спиной Люсьена я замечаю мерцающий красный огонек. Камера.

— Ты… ты дал мне яд? — слова с трудом срываются с губ, пальцы уже не кажутся моими.

Люсьен негромко смеется и наклоняется ближе.

— Яд? Да… ну, в некотором смысле. То, что ты выпила, действует медленно. Оно отнимает чувства постепенно. Сначала руки, потом ноги. Твое дыхание станет поверхностнее, сердце начнет колотиться — пока совсем не остановится. Ни милосердия, ни быстрой смерти. Только ожидание конца.

Меня душит спазм, слезы струятся по щекам.

— Почему…?

Он склоняет голову, почти задумчиво, словно сам размышляет, как лучше это объяснить.

— Ничего личного, Розмари. Пойми это. — Его голос звучит ровно. — Ты — средство достижения цели. Послание. У меня с Вэйлом незакрытый счет, а ты — единственный способ встретиться с ним там, где он сломается. — Он выпрямляется, взгляд остается ледяным. — Так что да, ты должна быть принесена в жертву. Не потому, что ты мне что-то сделала, а потому, что он любит тебя. И только потеряв тебя, он потеряет самого себя.

Дрожь пронзает тело, но мышцы не подчиняются. Я оседаю ниже, а его слова продолжают звучать внутри меня.

Холод ползет по венам, как зимний иней по стеклу. Мои руки — прежде живые — теперь безжизненно лежат на ткани брюк. Мир расплывается, а стук сердца превращается в едва уловимое, затихающее эхо.





ГЛАВА 45


Люсьен

Наконец. Улыбка скользит по моему лицу, словно тень. Ирония ощущается как сладкое вино на языке. В этот миг она принадлежит мне, не ему. Я выхожу из темноты, показывая себя. Игра окончена.

Ее глаза впиваются в меня, застывают в ужасе, пока тело медленно поддается. Как прекрасно.

Спокойной поднимаю телефон, фиксирую ее образ: бледное лицо, расширенные зрачки. Каждый запечатленный миг — клинок, который я вонзаю в сердце Вэйла.

— Смотри внимательно, — шепчу я в работающую камеру. — Вот как она выглядит в миг осознания, что скоро умрет.

Короткий ролик, всего несколько секунд, но этого достаточно, чтобы нанести урон. Быстро отправляю видео, сопровождая его словами:

Приди и забери ее .

Он прочтет это мгновенно и взорвется от ярости. У него не останется выбора, кроме как прийти. Прямо сюда. И тогда я встречусь с ним, со всем, что этому сопутствует.

Телефон исчезает в кармане. Мое сердце стучит не от страха — от предвкушения. Опьянение, взращенное годами ожидания.

Вэйл. Я ждал достаточно долго. Теперь твоя судьба решена, и пути назад нет.





Вэйл


Сердце замирает, когда вспыхивает уведомление. Отправитель — Люсьен. Его имя врезается в сознание, дыхание перехватывает. Зачем этот безумец прислал мне видео? Резким движением захлопываю багажник, металлический лязг раскатывается в тишине улицы. Внутри уже все готово — мой арсенал. Достаточно, чтобы вышвырнуть этого ублюдка из жизни и навсегда избавиться от его преследования.

Провожу пальцем по экрану, видео запускается. На нем Розмари. Она… бледна, обессилена, в глазах читается паника. Губы шевелятся, по щекам струятся слезы. Грудь сжимается, глухая боль пронзает ребра. И тут я слышу его голос:

— Вот как она выглядит в миг осознания, что скоро умрет.

Пальцы судорожно сжимают телефон. Костяшки белеют от напряжения, слышу тихий хруст в ладони — так и раздавить бы эту штуку, уничтожить, но заставляю себя сдержаться. Под видео написаны три слова: «Приди и забери ее».

Координаты.

Из груди вырывается рык, громкий, низкий, словно рев зверя, почуявшего кровь.

— Ты даже не представляешь, что натворил, — шепчу я. Этот ублюдок посмел причинить ей боль.

Сажусь в машину и поворачиваю ключ, двигатель взвывает. Пальцы дрожат от адреналина, сердце бьется, словно кузнечный молот. Каждая клеточка во мне кричит об одном — о смерти Люсьена.

— Розмари. Я иду.

Это проклятое видео снова и снова прокручивается в голове. Вдавливаю педаль газа до упора, шины визжат на асфальте. Огни города мелькают, размываясь в сплошную полосу. Стрелка спидометра ползет вверх, дорога дрожит под колесами, но я не чувствую ничего, кроме ярости, которая, как яд, растекается по венам. Каждый метр приближает меня к нему — к той единственной расплате, которая имеет значение.

Наконец впереди возникает церковь. Древняя, одинокая, ее каменный шпиль пронзает небо, словно зловещее предупреждение. Резко останавливаю машину, тормоза визжат, двигатель еще рычит на холостых. Распахиваю дверь — в лицо ударяет холодный ветер — и тут же бросаюсь внутрь. Сверху доносятся звуки, побуждающие меня направиться прямо к лестнице, ступени которой кажутся бесконечными — серые и влажные от дождя. Чувствую, как ноги тяжелеют, однако заставляю их идти дальше, каждый шаг отдается в голове ударом молота: один, два, три.

Пока преодолеваю подъем, дыхание становится тяжелым и горячим, но тело, кричащее от напряжения, не может сломить непреклонную волю. Розмари находится там, наверху, и единственное, что имеет значение — спасти ее.

На мгновение я замираю, ощущая под пальцами ледяную дверную ручку, и лишь краткий миг колеблюсь, после чего плавным движением открываю дверь в чердачное помещение.

Комната открывает свою тайну: Розмари скорчилась на полу, а ее лицо измождено слезами. Рядом стоит Люсьен, словно завоеватель, и его взгляд собственнически прикован к ней, будто она — трофей, вырванный у самой судьбы.

Сердце бешено колотится, в голове ревет беззвучный крик, и я проклинаю его, проклинаю ее: ее — за то, что позволяет ему касаться себя и следовать за ним, его — за то, что осмелился протянуть руки к моему сердцу.

— Прекрати сейчас же! — рычу я, голос звучит так глухо, так низко, что кажется чужим.

Голова Розмари медленно поднимается, ее взгляд встречается с моим, и на миг во взгляде отражается все: вина, страх, стыд, любовь. Затем мой взгляд устремляется к нему, к его проклятому самодовольному выражению лица, которое говорит, что он точно знал: я приду. Что он заманил меня сюда.

В груди горит огонь, кулаки сжимаются до хруста. Все во мне рвется разорвать ему глотку, стащить по ступеням, пока от него ничего не останется.

— Если ты прикоснешься к ней… — голос едва не срывается от ярости, — я заставлю тебя умирать так медленно, что ты будешь молить о каждой секунде.

Розмари всхлипывает и поднимает руку, словно пытаясь меня успокоить, но я вижу лишь стакан на полу.

— Что… что это? — спрашиваю я.

— Старинное средство. Называется ноксиум. Оно медленно пробирается по телу: сначала отнимает руки, потом ноги. Скоро подтянется остальное. Ее сердце начнет биться чаще, дыхание собьется. А когда оно окончательно возьмет верх, изо рта пойдет пена. Ужасная, мучительная смерть. Медленная. Очень медленная.

Мир вокруг меня чернеет.

— Что ты наделал?! — мой голос грохочет, срывается, обжигая горло. Бросаюсь к ней, отталкиваю его, но ощущаю сопротивление, словно мы оба сделаны из железа и ярости. Звук, вырывающийся из горла Розмари, разрывает меня изнутри. Хрип, едва уловимый.

— Розмари, черт возьми! Ты, гребаный ублюдок! — выкрикиваю я и разворачиваюсь к нему.

Резким, точным ударом впечатываю кулак в его лицо. Все во мне рвется к ней, но он отвечает — хватка железная, пальцы впиваются в мою куртку. Мы врезаемся в стол, дерево трещит под натиском.

— Зачем?! — ору я ему в лицо.

Его глаза пылают, словно он только и ждал этого мгновения, а потом он произносит нечто, от чего я замираю. На миг все замирает, даже биение сердца. Одно-единственное слово — и мир рушится.

Розмари стонет, и до меня доходит, что все это никогда не было против нее. Он хотел меня.

Ярость взрывается внутри, необузданная, звериная ненависть. Отталкиваю его, затем снова наношу удар — кулак врезается в лицо, и я чувствую хруст костей, но он смеется, даже несмотря на кровь на губах.

— Наконец-то ты видишь меня.





Люсьен


Удары обрушиваются на меня, каждый сильнее, жестче, беспощаднее предыдущего. Кулаки впиваются в лицо, в живот, снова и снова, пока во рту не появляется привкус крови. Этот вкус отбрасывает меня назад, в давно минувшие ночи, в тени моего детства. И я смеюсь. Все равно смеюсь, потому что он наконец видит меня.

Он отшвыривает меня, хватает за горло, вжимает в стену. Пальцы врезаются в кожу, его взгляд прожигает насквозь. Вот оно. То самое пламя, которое я искал годами. Ненависть. Ярость.

— Зачем?! — его голос грохочет, разрывает стены, заставляет воздух дрожать.

Я сплевываю кровь, алая струйка стекает по подбородку. Моя улыбка кривая, изломана, но полна триумфа.

— Потому что ты мой гребаный брат.





ГЛАВА 46


Воспоминание

Больница встретила их едким запахом дезинфицирующих средств и гнетущей тишиной измученной надежды. В этих стерильных стенах, где чудо жизни должно было сделать первый вдох, близнецов уже сочли нежелательной помехой, еще до того, как они увидели свет этого мира.

Крики матери, полные боли, разорвали холодную обезличенность помещения, когда на свет появились два мальчика. Две души, сплетенные судьбой, но обреченные на жизнь врозь.

Медсестра с противоречивыми чувствами подняла первого ребенка.

— Мальчик, — прошептала она в давящую тишину.

Ни у первого, ни у второго младенца не было шанса вызвать радость. Отец не улыбнулся; мать взглянула на них с откровенной неприязнью.

— Мы не хотели ребенка, — прошипела она, ее голос был резок, как лезвие. — И уж точно не двоих.

Отец, с окаменевшим лицом, отвернулся. Медсестра уложила новорожденных в кроватку, будто пытаясь создать щит от этих слов, а ее руки дрожали, касаясь нежных спин малышей.

— Они… совершенно здоровы.

Отец шумно выдохнул, скрестив руки на груди, как неприступная крепость.

— И что с того? Мы не хотели ребенка. Тем более двоих. Мы что, похожи на Красный Крест?

Медсестра почувствовала, как к горлу подступает ком, но взяла себя в руки.

— Близнецы должны быть вместе. Разлучить их… бесчеловечно.

— Бесчеловечно? — мать рассмеялась сухим смехом. — Бесчеловечно кормить два рта, когда денег едва хватает на один.

Ее взгляд скользнул по младенцам, холодный, как зимний ветер.

— Одного возьмем, а другого отдайте. Хотя бы получим пособие.

Медсестра опустила взгляд. Первый младенец кричал громко и требовательно, всем существом заявляя о своем праве на жизнь, а второй лежал тихо, с закрытыми глазами, лишь изредка издавая слабый стон.

На мгновение остались лишь биения сердец новорожденных — одна кровь, одно тепло, — но затем чужие руки разлучили их: одного положили в кроватку, откуда он мог кричать, а другого завернули в одеяло, слишком тихого, чтобы протестовать.

Медсестра помедлила, взглянула на женщину, на мужчину, потом на детей.

— Им нужны имена.

— Назовите их как хотите. Мне нужно спать, — бросила мать, отворачиваясь.

Медсестра с трудом сглотнула. Глаза жгло, но она не отрывала взгляда от младенцев, медленно склонилась над ними, и голос ее прозвучал тихо, словно молитва:

— Вэйл. И… Люсьен.

Дрожащими пальцами она коснулась их лбов.

— Вэйл — тот, кому суждено упасть, чтобы его наконец заметили.

Взгляд переместился на второго ребенка.

— Люсьен — тот, в ком никто не захотел увидеть свет.

Родители не слушали и уже отвернулись, но медсестра знала: имена останутся. Они окажутся сильнее той холодности, с которой детей швырнули в этот мир. Судьба, решенная в один вдох. Два брата, которым никогда не суждено быть братьями.

Люсьен

За окном падал снег, холодный и равнодушный. Мне говорили, что так угодно Богу, но уже в детстве я знал: это просто люди решили, что я стою меньше.

Монастырь был холодным, каменные стены служили скорее преградой, чем укрытием. Руки, которые просто существовали, а не поддерживали, и слова, которые, будучи молитвой, источали яд.

Я был ребенком, которого никто не хотел, — ребенком, от которого избавились, как от изъяна.

Монахи неустанно твердили, что я должен быть благодарен: благодарен за крышу над головой, за еду, за саму возможность выжить. Но выживание не является даром, когда каждый день тебе напоминают, что ты — ошибка.

Иногда, желая причинить особую боль, они доставали фотографию. Пожелтевший снимок в рамке, словно святыня. На нем были изображены мужчина, женщина и младенец. Вэйл.

— Смотри, — говорили они. — Твоего брата любили. Родители выбрали его, а ты оказался недостаточно хорош.

Я смотрел на это фото, пока оно не ожило в моих снах. Они держали его, улыбались, и я знал, что эта улыбка не предназначена для меня. Каждое унижение, каждое «ты слаб», «никчемный», «лишний» — все это слилось в моем сознании с тем снимком. С ним. С моим братом. С избранным. С любимым Вэйлом.

Он, как мне рассказывали, рос в теплой семье, окруженный любовью и безопасностью. Я же стоял на коленях на холодном каменном полу, получал удары за неверные слова и голодал за неверные мысли.

Я был лишним шепотом в материнской утробе. Тем, кого не хотели. И потому рос мой гнев, не только на родителей, отдавших меня, но и на него. На того, кто получил все, в то время как мне остались лишь холод, наказания и фотография, день за днем напоминавшая, что я — ничто.

Удивительно, как воспоминания способны вылепить из человека того, кто он есть. Как снимки, не показывающие всей правды, могут стать почвой для ненависти, отравляющей собственную кровь.

Годами я видел это фото. Снова и снова. Вэйл на руках нашей матери, ее улыбка, его крик, его жизненная сила. Изображение, данное мне, чтобы мучить, чтобы вбивать в сознание: ты — остаток. Ты — тот, кого никто не хотел.

И я поверил. Поверил так сильно, что это стало моей правдой.

Мне говорили, что Бог испытывает меня, но я знал — дело никогда не было в Боге. Речь шла о том, чтобы сломать меня, и им это удалось. По кусочкам.

Всякий раз, когда я лежал на полу, я слышал их голоса:

«Твой брат живет в свете. Ты — тьма. Его любили. Ты — лишь груз, от которого пришлось избавиться».

Так Вэйл в моем сознании стал воплощением всего, что у меня отобрали. Он — желанный, а я — отверженный.

Я поклялся однажды найти его, взглянуть ему в глаза, заставить почувствовать, что значит быть никчемным.

И теперь… теперь этот день близок.

Он реален. Он дышит тем же воздухом, что и я, и не знает, что я прожил всю жизнь ради этого момента. Скоро он поймет. Скоро ощутит то, что чувствовал я.

И только тогда восстановится равновесие, ибо остаться должен лишь один из нас.





ГЛАВА 47


Люсьен

На мгновение мир замирает. Я вижу, как он цепенеет. Вижу, как земля уходит у него из-под ног, словно это слово вызвало землетрясение.Брат. То, что нас связывает… и то, что нас одновременно разрушает.

Он отталкивает меня и смотрит ошарашенно.

— Мой гребаный брат?! — в его голосе — чистое недоверие.

— Да! — выкрикиваю я, горло горит огнем. — Я хочу, чтобы ты знал, что значит расти без родителей и без любви. Хочу, чтобы ты почувствовал, каково это — быть никем. Ты хоть представляешь, насколько тяжела была моя жизнь?

Его глаза полыхают, потрясенные, но не удивленные, а потом из него вырывается крик, громкий, грубый, как удар молнии:

— Еще как представляю! Думаешь, я не знаю, что такое боль? Я убил наших родителей, Люсьен! Своими руками! Потому что они были монстрами. Потому что они ломали меня день за днем!

Сердце бьется чаще, меня охватывает головокружение. Он лжет. Обязательно лжет. Пытается заставить меня забыть цель и растерять ярость.

Я смеюсь, хрипло, с горечью:

— Нет. Ты говоришь это лишь затем, чтобы причинить мне боль. У тебя они были. У тебя было все. Я был отбросом. Тем, кого отправили прочь. И теперь ты хочешь убедить меня, что твоя жизнь была такой же?!

Вэйл сжимает мой воротник еще крепче, его дыхание обжигает кожу. Кулак врезается в скулу, боль взрывается в голове, а кровь наполняет рот, теплая и горькая. Я отшатываюсь, но смеюсь — хрипло, неукротимо.

— Было все? — Вэйл отталкивает меня и бьет с размаху в живот. Воздух вырывается из легких. — Они никогда не хотели меня. Никогда! Я был их проклятым инструментом, их отдушиной. Я чувствовал их руки, их кулаки, их ненависть! Ты правда думаешь, это было подарком?!

Я сплевываю кровь к его ногам. Улыбка кривится на моем лице, искаженная и безумная.

— И все же они были у тебя! А у меня не было ничего, лишь холодные стены и знание, что где-то там, снаружи, живет брат, которого любят, пока я гнию заживо!

Вэйл заносит руку для нового удара, глаза почернели от ярости.

— Любят? Меня?!

Кулак врезается в меня с такой силой, что перед глазами вспыхивают звезды.

— Они ненавидели меня! Каждую секунду! И я отвечал им тем же. Знаешь почему? Потому что они меня уничтожили.

— Ты жалок, — хриплю я, тело дрожит, но я рвусь к нему. — Можешь утопать в жалости к себе, но в конце концов именно ты остался! Я был лишь дырой, которую они залатали, оставив тебя при себе!

Вэйл хватает меня за горло, пальцы впиваются глубоко. Его взгляд — чистое пламя.

— Именно поэтому я их убил. Каждый удар, каждое унижение, каждую адскую пытку я вернул им сполна. И ты говоришь мне, что у меня было все?!

Мой смех рвется наружу, кровавый, хриплый, почти безумный.

— Ты не лучше их. Ты — их наследие. И если мне суждено умереть, ты должен знать: ты — всего лишь их проклятое чудовище.

Его кулак снова обрушивается на меня, тело перестает подчиняться. Я отступаю, ощущая спиной холод оконного стекла. Еще удар, и стекло трескается, разлетается осколками. Ветер бьет в лицо, несет запах дождя и тьмы. Снаружи ждет бездна… бесконечная… черная, как распахнутая пасть.

Вэйл хватает меня в последний раз, его голос гремит, пронзая до самых костей:

— Хочешь к нашим родителям? Хорошо… я отправлю тебя к ним.

И тогда… он толкает меня.

Мир опрокидывается. На миг я становлюсь невесомым.

В тот момент, когда я падаю, я снова ребенок. В сознании вспыхивают образы:

Я один в кровати, одеяло тонкое, стены холодные. Ни матери, ни отца, только голоса, твердящие, что я неправильный и лишний.

Я стою перед зеркалом, примеряю образ Вэйла, которого знаю лишь по фантазиям, надеясь, что кто-то полюбит меня, если я стану таким, как он.

Я — с пустыми руками, вечно ищущий взгляд, который задержится на мне… и тут я слышу Джину. Так тихо, так знакомо, как тогда:Ты не неправильный, Люсьен. Ты просто другой. Но теперь все кончено.

С улыбкой шепчу:

— Да, все кончено.

Бездна втягивает меня глубже, перекрытие вырастает навстречу, а острые железные прутья мерцают во тьме, как ножи. В жилах пылает последняя мысль: я никогда не хотел ненавидеть. Я лишь хотел быть своим.

Затем наступает краткий миг боли. Металл вспарывает нутро, вонзается в плоть и кости. Мир тонет в красном. Взгляд меркнет.

И я умираю так, как и жил: зажатый между тем, кем я никогда не был, и тем, кем мне никогда не позволили стать.





ГЛАВА 48


Розмари

Мое тело кажется чужой оболочкой, больше мне не принадлежащей. Каждый вдох похож на битву, каждый удар сердца — отчаянный барабанный бой во тьме. Я лежу на руках Вэйла, пока он выносит меня прочь, из той комнаты, от Люсьена, от того, что я только что увидела. Ночь холодна.

Я чувствую ветер на коже, но кажется, будто он ласково гладит меня, словно я уже наполовину покинула этот мир. Голова лежит у него на плече; я ощущаю запах крови и отчаяния, окутавших его, как плащ. Он шепчет мое имя снова и снова: «Розмари». Его голос хриплый, полон тревоги за меня и той любви, которую я никогда не забуду.

Он осторожно усаживает меня на заднее сиденье машины, почти нежно, хотя сам дрожит. Руки сжимают мое лицо, глаза пылают в темноте.

— Останься со мной, — говорит он, словно это вопрос выбора. — Клянусь, я не отпущу тебя. Отвезу в больницу.

Мотор взвывает, и я чувствую, как мы несемся по улицам. Огни проносятся мимо, как разбитые звезды. Я пытаюсь удержать их взглядом, но глаза закрываются сами.

— Нет, нет, не закрывай глаза, Розмари, пожалуйста! — Вэйл вскрикивает, и в этом крике больше боли, чем способно вынести мое сердце. Его рука тянется назад, находит мою и сжимает крепко, отчаянно, так сильно, что почти больно.

Я слабо улыбаюсь, хочу что-то сказать, но губы больше не формируют слов. В сознании вспыхивают образы: Мила, мой смех, моя первая книга, ночи, когда Вэйл был одновременно моим проклятием и моим дыханием. Все расплывается. Все растворяется.

— Вэйл… — Мой шепот — едва ли не просто воздух, но я знаю: он слышит. Веки тяжелеют, грудь с трудом поднимается. Я хочу в последний раз увидеть его глаза — глаза мужчины, который разрушил меня, который любил меня, который держит меня так, словно может остановить время.

— Я здесь, — говорит он, голос срывается. — Я здесь.

Радио молчит, а потом приходит шум, словно море, напевающее бесконечными волнами, хотя поблизости нет никакого берега.

— Твоя первая книга! Я так горжусь тобой! Смотрите все! Моя сестра — писательница! — голос Милы звенит радостью, но звучит так далеко, словно эхо.

Затем — другое воспоминание: мамин смех, пока она заплетает мне косу.

— Ты всегда будешь носить мое имя, Розмари. Пусть оно придает тебе силы.

Детская комната, маленькая и душная. Мила лежит рядом со мной в кровати; мы хихикаем под одеялом, пока за дверью нарастают голоса родителей.

— Пока мы вместе, с нами ничего не случится, — шепчет она.

Книжный магазин — тесный, душный, переполненный людьми. Я сижу за столом, передо мной стопка моих книг, а голоса вокруг сливаются в гул. Впервые в жизни чьи-то руки пишут мое имя не для того, чтобы стереть его, а чтобы прославить. Девушка прижимает мою книгу к груди; в глазах блестят слезы, и она сбивчиво произносит:

— Спасибо… что вы написали именно то, что я чувствовала.

Я улыбаюсь — по-настоящему, как редко когда-либо улыбалась. В тот миг я поняла, что слова способны спасать жизни.

А потом… Вэйл. Я вижу, как он впервые встает передо мной: темный, неприступный, взгляд пронзает меня, словно он знал меня всегда. Сердце пропускает удар, в горле горит, но я чувствую лишь одно: рождение.

Другая картина — светлая. Море. Воздух пропитан солью, ветер хлещет по лицу, разметая волосы. Я стою босиком у воды и смеюсь, потому что Мила толкает меня сзади в волны. Она хохочет громче меня и запрокидывает голову; солнце искрится в ее глазах. Мы мокрые, мы свободны, и в этот миг мир кажется легким, будто ему не под силу нас одолеть.

Мила в нашей старой комнате. Она читает мою рукопись, хмурит брови, вдумываясь в каждое слово. Потом поднимает взгляд, сияет и говорит:

— Это не просто книга. Это — ты.

Образы плывут, наслаиваются друг на друга, но остаются яркими, теплыми, полными жизни. Они держат меня, пока тьма подступает все ближе.

Картина рвется. Кровь на моих руках. Маска во тьме. Голос Вэйла, тяжелый и полный раскаяния:

— Тебе не следовало меня любить.

Слезы струятся по моим щекам, даже здесь, в этом воспоминании, отнимающем дыхание.

И затем воцаряется тишина, а после — так отчетливо, что это разрывает сердце — звучит едва слышный шепот Милы:

— Возвращайся домой.

Все вновь замолкает, сердце спотыкается и замирает, и мир погружается во тьму. Но в тумане угасания возникает он — Вэйл, не как облик, а как ощущение. Его глаза, ласково смотрящие на меня, его руки, что одновременно удерживают и разрушают.

Словно последнее признание, сквозь угасающее сознание проплывает мысль: «Я любила его. Не вопреки его тьме, а благодаря ей».

Он притягивает меня к себе и целует в лоб.

— Я люблю тебя, — шепчет он мне на ухо, и это самое прекрасное, что я когда-либо слышала.

Легкая улыбка трогает мои губы.

— Я… люблю… тебя… — шепчу я.

Слезы, словно теплые капли дождя на иссохшей земле, стекают по моим щекам. Последний вдох, грудь поднимается.

Выдох, вдох. Выдох… вдох. Последний выдох, без вдоха.

А затем — тишина.





Вэйл


Мой взгляд скользит к зеркалу заднего вида, и сердце останавливается. Инстинктивно жму на тормоз, шины визжат по асфальту. Дрожащими руками выворачиваю руль, машина сносит с дороги, в высокую траву.

— Розмари?

Медленно оборачиваюсь, хотя каждая клеточка сопротивляется. Белый налет у ее губ заставляет кровь стынуть в жилах.

— Нет, — вырывается сдавленно, пока я в панике пробираюсь к ней между сиденьями. — Нет, нет, нет, — шепчу, и пальцы, дрожа, скользят по ее шее — ищут пульс, которого больше нет. — Розмари! — голос срывается на крик, рассекающий тишину.

Я прижимаю ладони к ее груди, отчаянно пытаясь вбить в нее жизнь. Раз, другой, снова и снова, пока руки не начинают гореть. Ничего.

Наклоняюсь к ее лицу, такому спокойному в смерти, такому прекрасному даже сейчас. Голова лежит под странным углом, глаза навеки закрыты. Схватив ее еще теплую руку, трясу за плечо, выкрикиваю ее имя, пока в горле не вспыхивает огонь. Но ответа нет. Ни дыхания, поднимающего грудь, ни биения сердца под моими пальцами. Лишь эта невыносимая тишина.

Она разрывает меня изнутри, невидимый нож режет плоть и душу, пока от меня ничего не остается. Дрожащими руками притягиваю ее тело к себе, сжимаю безжизненную оболочку, словно моя отчаянная хватка способна вернуть ее к жизни.

— Нет… нет… НЕТ! — слова сначала — хриплый шепот, потом — крик, который отскакивает от пустоты и глохнет во мраке, никем не услышанный. Соленые слезы прокладывают дорожки по щекам, пока пальцы скользят по ее коже в последней бессмысленной ласке. Я целую ее — отчаянно, ощущая вкус соли, крови и смерти. Губы дрожат, когда прижимаюсь к ее неподвижным, пытаясь силой вернуть ее в этот мир.

— Ты принадлежишь мне, — шепчу я, слова ломаются на языке, как хрупкое стекло. — Слышишь?

Но она отвечает молчанием, что громче любых слов.

love grows (where my rosemary goes) – paravi

Медленно беру ее руку и подношу к своим губам в нежном поцелуе. Ее пальцы тонкие, холодные, хрупкие. Закрываю глаза, и рыдание разрывает грудь.

— Я хотел… хотел надеть тебе кольцо, — голос срывается, звучит едва слышно, как хрип. — Хотел показать, что ты — моя жена. Навсегда. Что ты принадлежишь мне — не из-за страха, а из-за любви. Ты не заслужила этого, Розмари.

Прижимаю ее руку крепче к губам; слезы неудержимо катятся по щекам.

— Эй… моя королева? — горло сжимается, я сглатываю, но слова рвутся наружу. — Ты спрашивала, прощу ли я тебя.

Меня пронзает дрожь, я не могу перестать рыдать.

— Розмари… я прощаю тебя. За все.

Голос пропадает, вырывается лишь хриплый звук.

— И я надеюсь… о Боже, я надеюсь, что и ты простишь меня. За то, что я с тобой сделал. За всю боль. За все те разы, когда я заставлял тебя оставаться, хотя ты давно должна была убежать.

Прижимаю ее руку к своему сердцу, сильно, отчаянно.

— Пожалуйста… прости меня. Прости, потому что я люблю тебя так сильно, что разрушил тебя. Прости, потому что не знал, как удержать тебя, не причинив боли.

Тишина в машине давит. За окном небо светлеет — наступает день. Но внутри меня царит ночь. Ее голова тяжело лежит у меня на сгибе локтя, губы бледны, кожа холодная.

Я смотрю на нее, будучи не в силах принять осознание. Моя рука лежит на ее сердце, однако там ничего нет. Лишь пустота.

— Мне еще так много нужно тебе сказать! Ты слышишь меня? Очнись! Послушай!

Прижимаюсь лбом к ее лбу, целую ее снова и снова, отчаянно, как утопающий, верящий, что сможет выжить, вдыхая дыхание другого.

— Ты — мое все, — слова дрожат, ранят горло до крови. — Ты — причина, по которой я все еще здесь. Без тебя… я не существую. Я не могу. Не хочу.

Слезы струятся по моему лицу и падают на ее щеки, словно я пытаюсь слезами вернуть ее к жизни.

— Я люблю тебя, — шепчу я, тихо — и в то же время так громко, что это разрывает мне грудь. — Я люблю тебя сильнее, чем когда-либо умел ненавидеть. Люблю сильнее, чем презираю самого себя. Люблю тебя, Розмари… моя жизнь, моя смерть, мое все. И я никогда не отпущу тебя. Никогда.

Солнце поднимается выше, заливая машину золотистым светом, но внутри меня есть только тени.

Я держу ее безжизненную, холодную руку в своей, прижимаюсь губами к костяшкам пальцев, и слова, которые уже некому услышать, рвутся из горла:

— Пожалуйста… вернись ко мне. Я умру, если ты не вернешься.

Воздух в машине становится тяжелее, грудь сжимается. Я хватаю ртом воздух, тону в неподвижности. Дрожащими руками распахиваю дверь и вываливаюсь в предрассветную мглу. Крик, рвущийся из меня, рождается в такой глубине, которую я и не знал за собой. Я кричу, пока горло не начинает гореть, пока голос не превращается в хриплый шепот, пока внутри не остается столько же пустоты, сколько на дороге передо мной.

Холод бьет в лицо, но не гасит боль. Я впиваюсь пальцами в волосы, едва не падаю на колени, снова бреду к машине. Все во мне рвется прочь, но у меня больше нет цели. Никогда больше. Она была моей целью, моим светом… и куда мне теперь идти? Что мне делать?

В конце концов я хватаюсь за дверцу со стороны водителя. Хочу ехать — куда угодно, неважно куда, лишь бы прочь от этой тишины. Но краем глаза замечаю свет.

Луч прожектора, резкий и слишком близкий. Рев мотора грузовика, несущегося по дороге без тормозов. Времени на реакцию нет. Уйти с пути невозможно. В голове вспыхивает единственная мысль: судьба оказалась быстрее меня.

Небо обрушивается с грохотом. Металл сгибается, как бумага; осколки стекла кружатся, словно снежинки; ослепительная вспышка поглощает мир.

Мгновение огня в моих нервах — и наступает тьма.

Где-то вдали слышится вой сирен. Голоса над головой, приглушенные, обрывочные, будто доносящиеся сквозь воду. Руки давят на грудь; ритм, не совпадающий с биением моего сердца. Кто-то кричит, но до меня это уже не доходит. Все расплывается. Они пытаются меня реанимировать… но… потом… наступает тишина.

Мир выцветает. Сирены, голоса, давление на грудь — все растворяется, осыпается с меня, как старая пыль. И вдруг я вижу свет. Он не резкий, не режущий — он теплый. Золотистый. Свет, который дышит. И там… среди этого сияния… стоит она. Розмари. Ее платье усеяно цветами, оно мягко колышется на ветру.

Ее волосы сияют, глаза лучатся, и она улыбается той самой улыбкой, что разрывает мне душу и одновременно исцеляет ее. Нет боли — только она, такая свободная, такая совершенная, какой я всегда мечтал ее видеть.

— Вэйл, — ее голос несет меня. — Все кончено. Тебе больше не нужно бороться.

Ноги сами несут меня вперед, и я иду к ней, каждый шаг словно освобождение. Рука тянется к ней, дрожит, но полна уверенности. Она вкладывает свою ладонь в мою, и я чувствую ее тепло. Она настолько живая, что я почти забываю, как существовал без нее.

Из меня вырывается смех, тихий, искренний, первый за целую вечность. Я держу ее руку, прижимаю к своим губам и смотрю в ее глаза.

— Это все, — шепчу я. — Все, чего я когда-либо хотел. Только это. Только ты.

Ее улыбка становится еще ярче, она приближается, прижимается ко мне. Боль исчезает, тьма превращается в вечный свет.

Невероятное чувство — наконец оказаться там, где я должен быть. Мы идем, держась за руки, существуя лишь в этом мгновении.

И впервые вокруг нет ничего, кроме счастья.

Я иду с ней и знаю: мы направляемся домой.





Смертельное ДТП на межштатной автомагистрали


Два человека погибли в столкновении с грузовиком

В ночь на понедельник на трассе Interstate 87 произошла трагическая авария со смертельным исходом. Около 05:40 на участке у съезда № 21 водитель грузового автомобиля потерял управление.

По данным следствия, 56-летний водитель из Олбани перенес инфаркт прямо за рулем. После этого грузовик, не снижая скорости, пересек несколько полос движения и лоб в лоб врезался в легковой автомобиль, припаркованный у края проезжей части.

Оба пассажира — мужчина и женщина — были признаны погибшими на месте происшествия. Полиция сообщает, что жертвой стала писательница; личность мужчины первоначально не разглашалась. По предварительным данным, оба находились в машине еще до столкновения.

Водитель грузовика был доставлен в больницу и чудом выжил. Очевидцы рассказали о оглушительном ударе при столкновении.

«Все указывает на трагическое стечение обстоятельств, когда все сошлось в неправильное время в неправильном месте», — прокомментировал представитель полиции. Признаков умышленного причинения вреда не выявлено.

Движение по Interstate было перекрыто на несколько часов. Расследование продолжается.





Темный роман: опасность или мимолетный тренд?


Литературное направление, вызывающее жаркие споры, набирает обороты: истории о одержимости, насилии и любви на грани дозволенного будоражат воображение.

Критики бьют тревогу, опасаясь романтизации токсичных отношений. Поклонники, напротив, восхищаются накалом страстей и острым ощущением риска. Мнения психологов расходятся, но одно несомненно: популярность жанра продолжает расти.

«Мужчина или медведь?»: от интернет-мема к роману

с вирусной фразой «Man or Bear?» перекочевала с экранов гаджетов на книжные полки. То, что начиналось как ироничная онлайн-дискуссия, обрело новую жизнь в мрачной художественной интерпретации одной из писательниц.

Границы между вымыслом и реальностью размываются, а читательская аудитория расколота надвое: одни находится в недоумении, а другие — в восхищении. Если одни называют книгу худшим творением всех времен, то другие превозносят ее как смелый шедевр, ломающий стереотипы и устанавливающий новые стандарты.





ПОСЛЕСЛОВИЕ


Любовь. Слово, которое я долго связывал лишь с оковами: принуждением, контролем, сладким ядом власти над другим человеком. Но я понял — она нечто большее.

Любовь не просто разрывает тебя на части, она переплавляет, хочешь ты того или нет. Она проникает глубже любого оружия, въедается под кожу и в кости, пока ты не видишь выхода.

Она — не только тьма. Она дарит миг света, лишь чтобы тут же вырвать его у тебя. Показывает, что значит быть свободным, и отнимает эту свободу в ту же секунду. Возносит тебя, заставляет поверить, что ты можешь жить, а затем швыряет вниз, в пропасть глубже всех прежних падений.

Многие назовут это безумием. Я называю правдой.

Любовь — не спасение. Любовь — это огонь, в котором мы сгораем. И все же мы идем в него, зная, что в конце останется только пепел.

— Вэйл





