Пролог


Сильными не рождаются. Ими становятся. Когда нет другого выхода.

Аника Зарян.





- Спасибо... Да... Да, тяжело... – слова текут сами, как молитва, заученная за три года у постели мамы.

Больно.

Больно так, что не могу дышать.

В просторной гостиной, где я в прошлом любила включать музыку, стоит низкий, неумолкаемый гул разговоров. Шепот. Робкие всхлипы. Обрывки фраз:

- Молодая, и семидесяти нет...

- Царство небесное, намучилась...

Намучилась, да.

И не только мама...

Я киваю, улыбаюсь какими-то нужными мышцами лица.

- Спасибо, что пришли.

Моя черная юбка – чуть ли не единственное, что способно удерживать мой взгляд надолго в этом расплывчатом мире.

Чтобы не слышать, ищу глазами мою главную точку опоры. Моего любимого мужа. Нахожу – и наконец делаю глубокий вдох, как будто до этого кто-то сжимал моё горло в тиски, которые исчезли от одного только взгляда на Диму.

Я вижу его через головы гостей. Мой Дима. Стоит у высокого панорамного окна, за которым медленно кружится декабрьский снег. Рядом – Виолетта.

Моя Виолетта.

Стоит рядом с Димой, положив руку ему на предплечье. Поддерживает. Как друг семьи. Как моя подруга. Ее жест безупречен: сдержанная забота, профессиональное сочувствие. Сквозь туман своей усталости мысленно по слогам собираю в слова то, что чувствую:

«Слава Богу, они рядом со мной. Не знаю, как бы я без них справилась…»

Рядом возникает Катя - кузина мужа, с которой я не виделась несколько лет. Стоит теперь передо мной с опухшими веками и чашкой чая в руке. Её глаза красны, губы подрагивают. Она ставит кружку на столик. Сгребает меня в охапку резко, почти болезненно.

- Вер, я просто… Я просто… Я восхищаюсь тобой. Честно. – Голос Кати срывается на шепот, губы почти касаются моего уха. – Ты так спокойно это принимаешь. Я бы… Клянусь, я бы с ума сошла на твоем месте!

Машинально отвечаю, глядя поверх Катиного плеча на фигуры у окна – Дима чуть склонил голову к Вите, что-то говоря. Вита кивает, ее пальцы чуть сжимают его руку – жест поддержки.

- Это жизнь, Кать… – шелестят мои губы будто заготовленные фразы: – Я приняла, смирилась... Что поделаешь.

Катя отстраняется, пялится на меня с каким-то диким, мокрым от слез недоумением.

- Смирилась?

Воздух в доме густой и тяжёлый, словно пропитанный свинцовой пылью. Он неподвижен, пахнет воском от горевших накануне свечей, сладковатым ароматом роз из венков и едва уловимым, но въедливым запахом холодного куриного бульона.

Меня потряхивает, и я уже жалею, что с утра пропустила таблетку.

Катя кладет руку мне на плечо.

- Приняла? – выдыхает она, и почему-то ее голосе мне слышится не просто жалость, а почти ужас. – Ты что… Ты его совсем не любишь? Разлюбила, может? Что так легко просто взяла и смирилась?

Хмурюсь.

Слово «смирилась» повисает в воздухе. Оно как будто не о маме.

Бьет током.

Меня начинает потряхивать сильнее.

Чувствую, как пол уходит из-под ног. Не метафорически.

Физически.

Мои колени слабеют, в ушах звенит, заглушая гул голосов.

Поворачиваюсь к Кате – в ее мокрых глазах читается не сочувствие к утрате родного человека, а жалость ко мне.

Жалость по какому-то другому, страшному поводу.

- То есть? – с усилием давлю из себя простые, казалось бы, слова.

- Вер, ты что? – с недоумением вглядывается в меня Катя. – Передо мной-то можно не притворяться.

И переводит взгляд на моего мужа и Виту. Я делаю то же самое.

- Как можно с таким, – ведет носом в их сторону, – смиряться?

И тут я вижу.

Ясно.

Будто пелена с глаз спадает, обнажая безобразную реальность.

Не просто руку Виты на руке Димы. Я вижу интимность этого прикосновения. Вижу, как пальцы Виты слегка поглаживают ткань его пиджака. Ловлю взгляд, которым Вита смотрит на него снизу вверх. Взгляд не психотерапевта на мужа пациентки. Не подруги на мужа... подруги. А женщины на мужчину.

Вижу, как плечи Димы расслабляются под этим прикосновением, как он чуть наклоняется к ней, создавая пространство, куда больше никто не допущен.

- То есть... – повторяю в каком-то нелепом смятении.

- Да мы все только об этом и говорим.

Гул в ушах превращается в оглушительный рев. Катино лицо расплывается в пятнах. Фигуры у окна – Димы и Виолетты – сливаются в один чужой, враждебный монумент. И единственным четким, пронзительным, ледяным до костей ощущением становится она – правда.

- Все твоей выдержкой восхищаются. Так держаться, зная, что муж тебе изменяет.

Жестокая, беспощадная.

Правда.

Она обволакивает, как ледяная вода, заливая легкие, сжимая горло.

За что мне это?

- С твоим врачом.

Я метаю взгляд по комнате: друзья, родня, соседи. Все те, кто без конца твердили мне: «держись», «ты сильная», «как стойко ты все выносишь». Я вижу, как они торопливо отводят глаза, полные неловкости, натыкаясь на мой взгляд.

- Просто подойти не могут, я одна решилась, хоть и родственница Диме, а не тебе.

Воздух со свистом вырывается из легких. Сердце не замирает – нет. Оно рушится, падает вниз, увлекая за собой остатки моей крепости, моего мира, моей веры.

Я стою посреди своего дома, на поминках по той, кого искренне любила и за которой ухаживала до конца, не замечая, что мою собственную жизнь, мою любовь, мою реальность тихо, нагло, на моих же глазах, разворовали по кусочкам.

Вмиг всё - восемнадцать лет брака, доверие к мужу, вера в Виолетту, иллюзия семьи, само мое прошлое, – превращается в ядовитый пепел и осыпается мне под ноги.

Знал весь мир.

И судя по словам Кати, никто не сомневался, что знаю и я.

А я…

- Вер, ты чего такая бледная-то стала?

Я просто была слепой.

И моё смирение и принятие - не стоицизм.

Не выбор сильной женщины.

Это – дно. Беспомощное падение в бездну, где нет ни воздуха, ни света.

Тьма.

Я пытаюсь зажмуриться изо всех сил, отмотать назад, но не срабатывает. Пелена больше не защищает. Она спала навсегда. И теперь мне предстоит увидеть правду во всем её уродстве. .

Моя жизнь была ложью.

А я – единственная, кто об этом не знал.





Визуалы героев 1


Дорогие, по традиции показываю вам визуалы героев.

Вера Николаевна Соколова



Вере 36 лет, 18 из которых она состоит в браке с самым лучшим мужчиной в мире - Дмитрием.



Дмитрий Юрьевич Соколов



Вот, собственно, и он - самый лучший. Он на 2 года старше Веры. Не буду расписывать его жизненный путь и достижения - всё это вы найдете в тексте.





Визуалы героев 2


Светлана Дмитриевна Соколова, 17-летняя дочь Веры и Димы

Ученица 11 класса. Начинающий блоггер-психолог.





Виолетта Андреевна Волошина

Вите 35 лет. Практикующий врач-психотерапевт с соответствующим медицинским образованием и с миллионной аудиторией в соцсетях. Блоггер. Звезда, инфлюэнсер, коуч и по совместительству кумир Светы.





Обращение к читателям





Дорогие наши читатели!

С большим удовольствием приглашаем вас в новую историю, которая будет создаваться в соавторстве с моей коллегой и подругой Каролиной Шевцовой.

Мы расскажем вам о женщине с чудесным именем Вера, которая в один миг потеряла всё: доверие к мужу, связь с дочерью и веру в людей.

Но порой даже самая глубокая рана может стать источником силы. А дно может оказаться твердой опорой, чтобы оттолкнуться и вынырнуть к новой жизни.

Это не просто роман о неверности. Эта книга о том, как в кромешной тьме предательства и отчаяния можно найти в себе мужество не сломаться, а собрать себя заново.

Отличная новость - обновления глав будут выходить ЕЖЕДНЕВНО!

Чтобы не пропустить ни одной детали этой захватывающей истории, подписывайтесь на автора и добавьте книгу в свою библиотеку. А ваши звезды и комментарии очень поддержат нас на старте и мотивируют творить!

Для этого убедитесь, пожалуйста, что в карточке книги выделенные кнопочки выглядят так, как на этом скрине.





А после полуночи вас ждет продолжение истории!

С любовью,

ваши Аника и Каролина ‍❤️‍





Глава 1.1




Три дня назад.



Будильник на телефоне звенит с бездушной регулярностью.

Вытягиваясь, хватаю кончиками пальцев гаджет, поднимаю над собой и пытаюсь попасть в убегающую от меня «кнопку» отключить.

Я и так не спала. Ночь прошла в ступоре, растянувшемся между приступами парализующего страха и горьких, сухих слез. Я смотрела в потолок, ощущая себя бесполезной, пустой скорлупой, из которой вынули всё содержимое.

Маме было плохо.

Мне было плохо.

Димы не было вовсе – кажется, он уехал на какую-то важную пресс-конференцию. Вчера или позавчера... Не помню. Дни слились в один долгий нескончаемый кошмар.

Дверь резко открывается.

- Мам, ты не видела мой рюкзак? – Голос дочери, звучит, как из другого измерения.

Я медленно поворачиваю голову на подушке. Она стоит на пороге, уже одетая в школьную форму, с нахмуренным лицом. Ей семнадцать, и весь её мир по-прежнему вращается вокруг уроков, подруг и потерянных вещей.

Мой мир, кажется, перестал вращаться вовсе.

- Какой рюкзак? – бормочу, еле шевеля губами.

- Ну, мой серый, с нашивкой-пси* ! Я его вроде вчера вечером в прихожей оставила, а теперь его нет. Может, папа куда-то закинул?

Сажусь на кровати, к горлу подступает комок. Комната плывет перед глазами.

- Не знаю, зайка... Посмотри в своей комнате, в гостиной.

- Я уже везде смотрела! – в ее голосе слышатся слезливые нотки. Для Светы это катастрофа. И я должна как-то отреагировать. Сыграть роль собранной матери.

Не могу.

С огромным усилием заставляю себя встать. Тело тяжелое, будто ватное. Я механически прохожусь по дому, заглядывая в привычные углы.

Медленно.

Очень медленно...

- Мам, ну скорее! – нетерпеливо перекатывается с ноги на ногу Света.

А я не могу быстрее. Я и так двигаюсь на пределе своих возможностей.

Её комната, гостиная, кабинет, кладовка, кухня...

Ничего. Пустота. Как и у меня внутри.

- Светик, возьми сегодня другой, – предлагаю я, упираясь руками в кухонную столешницу, чтобы не упасть.

- Мам, ты себя слышишь? Там же мои учебники, тетради! – цедит Света. – Ладно, Лерку попрошу поделиться... Ты потом поищешь, хорошо? А то я опаздываю.

Она целует меня в щеку и убегает, хлопнув дверью.

Я остаюсь одна в давящей тишине своего «счастливого» дома.

Автоматом включаю кофеварку. Руки будто по памяти совершают привычные движения, пока парализованный разум бубнит одно и то же: «Поесть, выпить таблетки, позвонить в больницу».

Маму забрали по скорой в третьем часу ночи. Я уже не справлялась.

Чтобы заглушить внутренний вой, я беру в руки телефон. Листаю ленту новостей, не видя слов. Соцсети всегда были последним местом, куда я заглядывала. Но пальцы сами кликают на значок.

Первым же постом в ленте вижу улыбающееся лицо Виолетты. Мой психотерапевт. Моя подруга. Та, что уже полтора года выслушивает мои страхи о маме, мои переживания, мою боль, дает советы, как выжить.

Рассматриваю утренний пост после её дня рождения, который я пропустила. В кадре – светлый уголок её кухни. На круглом столе – праздничная сервировка. На заднем плане ваза с букетом нежных пастельных тонов – пионы. Под фото – мотивационный текст:

«День рождения, как и каждый день – это время возможностей! Спасибо моим любимым людям, что всегда рядом со мной. Предлагаю всем начать день с осознанности и доброго дела. #семья #люблю #психология #осознанность #доброеутро».

Она говорила о нем, кажется.

Или нет?

Не помню...

Поздравлю её сегодня на приёме.

Мысль о том, что через несколько часов я смогу выговориться Виолетте, придает мне сил довершить утренний ритуал.

Завтрак.

Таблетки.

Звонок в больницу.

Лечащий врач отвечает привычным сочувственно-равнодушным тоном: «Стабильно тяжело. Напишу вам после обхода. Держитесь».

«Держитесь». Это слово уже вызывает тошноту.

Ночью до мужа так и не дозвонилась. Отправляю ему сообщение: «Маму забрали в больницу ночью».

Он читает и сразу отвечает: «Вечером буду. Держись».

Держись. Снова.

Я откладываю телефон и поднимаюсь к себе, чтобы собраться.

Прием у Виолетты в одиннадцать.

Душ не освежает. Вода бьет по коже, а мысли будто плывут над ней, существуя вне моей телесной оболочки. Я надеваю первое, что попадается под руку – темные брюки, свитер. Удобно, практично – главные критерии моего гардероба последних лет.

Смотрю в зеркало: бледное лицо, синяки под глазами. Я пытаюсь нанести немного тонального крема, но пальцы не слушаются, и получается только хуже. Стираю все салфеткой. Кого я пытаюсь обмануть, Виту? Она и так знает, какая я есть на самом деле – разбитая, на грани.

Вызываю водителя – я не в состоянии садиться сама за руль в последние месяцы. Не могу сконцентрироваться на дороге, буквально балансирую на грани сознания.





1.2




В машине упираюсь виском в холодное стекло.

Зимний Петербург проплывает за окном серым месивом. Снег, дома, люди – все кажется плоской декорацией.

Подхожу к типичному для Петербурга дому со двором-колодцем. Знаю, что там, под аркой – черный вход в жилую часть квартиры Виолетты, но мне сегодня не туда.

Подхожу к главному входу.

Тяну на себя массивную дверь из потемневшего дуба с разноцветным витражом по верхнему контуру. Как портал в другую реальность.

Парадная кабинета Виолетты знакома до тошноты. Широкий мраморный марш с истёртыми до вогнутости ступенями, по которому когда-то наверняка поднимались дамы в кринолинах, ведет вверх извилистой спиралью.

Холодные наощупь перила отполированы тысячами ладоней до идеальной гладкости. Стены окрашены в классические, унылые цвета. Местами краска отслаивается, обнаруживая следы прошлых ремонтов.

Вдыхаю сложный коктейль из старой пыли, сладковатой затхлости подвала и вечного, никуда не исчезающего запаха сырости, просочившейся из каменных стен.

Тишина здесь тоже особая – глухая, плотная, поглощающая звуки города с Литейного. Она нарушается лишь гулким эхом моих шагов по камню. Я поднимаюсь, ловя себя на мысли, что жду этой встречи, как спасения.

Дверь в ее кабинет открывается – и я с облегчением ныряю в спасительный запах сандала и спокойствия.

- Вера, заходи. – Виолетта встречает меня у стойки администратора своей фирменной улыбкой – теплой, но собранной.

Она в элегантном светло-голубом костюме под цвет глаз. Темные прямые волосы собраны в аккуратный пучок на затылке. Выглядит потрясающе, отдохнувшей. Как будто вчера не было никакого дня рождения, а она провела десять часов в спа-салоне.

Я плетусь за ней в кабинет и плюхаюсь на диван, сгорбившись.

- Маму вчера ночью забрали по скорой, – выпаливаю я, не дожидаясь вопросов. – Я не справилась. Опять. Дима на конференции. Света потеряла рюкзак, и я даже не могу помочь ей его найти... Я вообще ничего не могу. Я – дыра. Чёрная дыра, которая засасывает всех вокруг.

Виолетта садится напротив, слушает, кивает.

- Ты сильнее, чем ты думаешь, Вера. – смотрит внимательно. – И это естественно – чувствовать себя истощенной. Ты несешь на себе колоссальную нагрузку. Не вини себя.

Она говорит правильные слова теплым, успокаивающим тоном. Но отчего-то сегодня что-то другое ловится моим обостренным восприятием.

Ее безупречный макияж. Идеально уложенные волосы. Новые серьги – изящные гвоздики с жемчугом. Дорогие.

Не видела их раньше на ней. Подарок?

- Я пропустила твой день рождения, – говорю я, неуклюже пытаясь повернуть в русло светской беседы, чтобы не сойти с ума тут же, на ее диване. – Прости. Как прошло?

Она слегка машет рукой.

- Пустяки. Ты знаешь, я не люблю шумные праздники. Скромный ужин в узком кругу. Самые близкие.

Ее взгляд на секунду становится отсутствующим, будто она вспоминает что-то приятное. На губах играет легкая, почти девичья улыбка.

- Мхм, – выдавливаю я. – Это хорошо.

- Очень. – она будто возвращается в кабинет. – Но мы здесь не за этим. Мы здесь для тебя. Давай вернемся к твоему чувству вины.

Она ведет сеанс виртуозно, как всегда. Задает вопросы. Предлагает техники дыхания, медитации.

Говорит о важности самосострадания и еще что-то, что ускользает от меня, не задерживаясь в мозгу. И я ловлю себя на том, что не слышу слов.

Смотрю на неё, а в памяти всплывает день, когда я пришла к ней впервые. Спустя полтора года после того, как у мамы случился первый инсульт. Я была на грани. И Дима, переживая за меня, за ручку привел к Вите.

Откуда он её нашел? Не могу вспомнить точно.

Кажется, она приходила к ним в студию. То ли на интервью, то ли на какой-то мотивационный тренинг, но точно помню, что мой муж был очень впечатлён её мастерством и был твердо уверен – она поможет мне вынырнуть из пучины отчаяния, в которую я погружалась с каждым днём.

Не ошибся.





1.3





Она сразу поняла, что со мной. Назначила схему лечения, которая действительно помогала.

А потом мы подружились.

Это произошло как-то плавно, естественно, будто что-то само собой разумеющееся. Примерно через месяцев пять-шесть после начала лечения. В то время всё как будто начало налаживаться.

Лечение давало хорошие результаты, я больше не видела мир во всех оттенках серого, а мама научилась самостоятельно держать ложку и есть.

Был мой день рождения. Я знала, что Дима готовил мне сюрприз – дочь случайно проболталась. И мне захотелось отблагодарить Виту чем-то особенным, а не просто деньгами за прием. Теплом, дружбой и домашним уютом.

Я позвала её к себе на праздник.

«Вера, милая, ты просто замечательный человек. Стала мне очень близка. По-родному. Но я вынуждена отказаться. Могут пойти слухи...»

Она говорила что-то о неуместности, о репутации и врачебной этике, но я настояла.

- Вера, милая, – ласковый, ровный голос Виолетты протекает в мои мысли. – Ты – истощенный, измученный человек. Ты отдала все свои ресурсы. Естественно, что организм и психика требуют покоя. Это не вина, это физиология. Ты должна позволить себе эти чувства, не осуждая за них.

Она откладывает блокнот и наливает мне из керамического чайника травяной чай. Привычный сандал тут же разбавляется ароматами ромашки и мяты. Ее движения выверены, грациозны. Она всегда излучает силу и контроль, которых мне так не хватает.

- Спасибо. – Я делаю глоток горячего чая. Он обжигает горло, и это почти приятно. – Еще я волнуюсь за Диму. Ему так тяжело. Он старается помочь, а я... Я вижу, как он устал от всего этого, понимаешь? От меня. От моей вечной печали. Мне стало бесить, когда до меня дотрагиваются. Не он конкретно – а вообще любые прикосновения. Он пытается обнять меня, а я отшатываюсь. Но он не жалуется. Терпит. А ведь он женился на нормальной женщине. Со здоровой мамой и неразрушенной психикой.

Я как будто пытаюсь шутить, но получается жалко.

Виолетта мягко улыбается.

- Вер, Дима – взрослый мужчина. Он прекрасно понимает, через что ты проходишь. Он тебя любит. А твоя задача сейчас – не пытаться стать «нормальной» для него, а сосредоточиться на себе.

Она произносит это с такой убежденностью, что я ей охотно верю. Она знает Диму, мы часто обсуждали наши отношения. Ее советы всегда были такими точными.

- Просто помни, Вера, – продолжает она, и ее голос становится особенно проникновенным. – Испытания либо разрушают отношения, либо закаляют их. Ваши – закалят. Вы – команда. Пройдете через это вместе и станете только крепче. Я в этом уверена.

Я киваю в такт её словам, но смотрю не в глаза ей.

Я вижу только ее ухоженные руки, новый маникюр. Вижу расслабленность во всем ее теле. Она излучает удовлетворение. Не просто профессиональное спокойствие, а глубокую, личную гармонию.

Я тоже была такой еще недавно.

Как будто, еще вчера я тоже следила за собой. Ходила по салонам, гуляла по паркам. А потом моргнула – и перенеслась в черно-белую реальность.

Я не особо вслушиваюсь в слова Виты. После бессонной ночи это – пытка. Я стараюсь сконцентрироваться, поймать нить...

И у меня почти это получается, когда посреди ее речи о «ресурсных состояниях», мой взгляд цепляется за деталь. В углу комнаты, прислоненный к книжному шкафу, стоит кожаный портфель. Не ее.

Мужской.

Я знаю этот портфель.

Я подарила его Диме пару лет назад.

Не эксклюзив – но лимитированная коллекция.

Кровь стучит в висках. Мир сужается до этой коричневой, дорогой итальянской кожи и матовой металлической застежки.

- Вера? Ты со мной? – голос Виолетты звучит как будто из-под воды.

- Ага, – да и мой собственный голос кажется мне чужим. – Просто устала.

Она ловит мой взгляд. Следуя за ним, останавливается на портфеле. Едва заметно дергает мизинцем.

- Конечно, ты устала, – она смягчает голос. – Давай сегодня закончим пораньше. Побереги силы. Ты ведь не пропускаешь таблетки?

Я снова киваю, не в силах вымолвить ни слова.

Не пропускаю. Я однажды, около полугода назад, случайно пропустила новые таблетки – и чуть не умерла, так мне было плохо. Вита меня тогда сильно отругала за безответственное отношение к своему здоровью. Поэтому нет, я больше не пропускаю.

Но почему здесь вещь Димы?

Я не могу отвести глаз от портфеля. Может, это просто совпадение? У сотен мужчин такие же...

- Оставил прошлый клиент, – отвечает мягко, будто читает мои мысли. И меня устраивает её объяснение.

После приема я выхожу в приемную – к администратору, расплачиваюсь за несколько сеансов вперед.

Руки дрожат так, что я едва могу удержать карту. Виолетта выходит следом, что-то записывает на бумаге для заметок. Провожает меня до улицы, обнимает.

- Вер, вот, возьми. – передает мне тот самый листочек с её записями. – Держись, милая. Ты сильная. Помни об этом.

Да помню я, помню... Только как в это поверить?

_______________________________

*по греч. Ψ пси – символ психологии.





Глава 2.1





Дома застаю Умиду. Она убирается у меня дважды в неделю с тех пор, как у меня перестало хватать на это сил. Не помню, по какому графику.

Понедельник, пятница?.. Всё это для меня давно слилось в один долгий, нескончаемый поток, где не имеют значения ни день недели, ни время суток

- Какой сегодня день? – спрашиваю её, проходя в гостиную.

На вид ей лет двадцать-двадцать пять.

Умида стоит посреди гостиной на дорогом дизайнерском ковре с выключенным пылесосом и с повязанными пестрым платком волосами. Смотрит на меня, как на призрака.

- Читверг, – отвечает, почему-то пожимая плечом.

- А ты по четвергам приходишь, да?

- По-разному, – щебечет девушка. – Как позовут, так и прихожу.

- А я тебя звала, да? – я не издеваюсь над бедняжкой. Я правда не помню.

- Нет, меня не ви зовёте, меня ВитАндреевна зовет.

- ВитАндреевна? – переспрашиваю, подойдя к краю лестницы. Хочу подняться к себе, прилечь, поспать, пока никого нет.

- Волошина ВитАндреевна, – удивленно округляет глаза, хотя я с опозданием, но всё же сама догадываюсь, что это она о моей Виолетте. - Она такая заботливая! Все спрашивает, как у вас дома, все ли чисто, не тяжело ли вам. Переживает за вас.

Умида – её работница. Начала ходить ко мне незадолго до того, как маму ударил второй инсульт, после которого та окончательно слегла.

- Да, – говорю вслух, а окончание фразы уже произношу в уме: «Она такая...»

В комнате даже не раздеваюсь – прямо в одежде падаю на застеленную кровать и отключаюсь. И мне не мешают ни звуки пылесоса, ни привычная болтовня Умиды с роднёй по громкой связи. Я всего этого просто не слышу.

Я проваливаюсь в тяжелый сон без сновидений, как в черную бездну.

Не спасительный, не дающий сил – просто выключающий меня из реальности.

Меня будит тишина. Давящая, абсолютная. Пылесос умолк. Значит, Умида уже ушла.

Я лежу и не двигаюсь, слушая эту тишину. Она густая, гнетущая, и в ней так же трудно дышать.

С трудом перекатываюсь на кровати и заставляю себя встать. Спускаюсь в гостиную.

В доме идеально чисто. Пахнет лимоном и сандалом. Иду на кухню – на столешнице - крафтовые пакеты с логотипом ресторана. А в них контейнеры с едой. Потому что ни готовить, ни заказывать готовое доставкой у меня тоже нет сил.

Но еда в моем доме есть всегда.

И это тоже Виолетта постаралась. Мысли плывут медленно, вязко, как в сиропе.

«Она такая заботливая...»

Да. Заботливая. Она думает обо всем. О моих родных. О моем душевном состоянии. О чистоте моего дома. Она юдержит на своих плечах мой разрушающийся мир, пока я не могу.

Чувство вины снова расползается по телу, концентрируясь тупой, уже привычной болью в солнечном сплетении. Я обуза. Для мужа, для дочери и даже для своего психотерапевта, которой приходится нанимать мне уборщицу. Тут же отмахиваюсь: Вита не мой врач, она моя подруга. Я бы поступила так же, если бы...

- Мамуль, я дома. – слышится вдруг из прихожей. Пока выхожу из кухни, Света уже летит вверх по лестнице на второй этаж, так что я вижу лишь её светлые локоны и серый рюкзак, висящий на сгибе локтя.

Иду следом.

- Зайка, а где был рюкзак? – спрашиваю в спину.

В школе оставила, представляешь, – тараторит дочь, залетает в комнату, поворачивается ко мне и, придерживая дверь, виновато пожимает плечами.

Бывает...

Смотрю на Свету и понимаю, как я по ней соскучилась.

- Внимательнее в следующий раз, – тянусь рукой к её щеке, но не успеваю – она разворачивается, дверь захлопывается, неприятно стукнув мне по костяшкам. По кисти волной расползается боль.

Я стою перед закрытой дверью комнаты дочери, потирая ушибленные пальцы. Я не стучу, не хочу нарушать ее границы.

Ее мир кажется сейчас единственным чистым и незапятнанным болью – хочу, чтобы так и оставалось.

На подкорке понимаю, что атмосфера в доме нездоровая, но мне не хватает ни сил, ни воли что-то с этим делать. Какая-то полнейшая апатия накрыла меня и не отпускает, как бы я этого не хотела.

Да, это жизнь.

Да, люди болеют.

Даже самые любимые люди, без которых сложно представить эту жизнь. И на этот раз у нас было достаточно времени, чтобы принять неизбежность необратимой потери. Но боль от этого не меньше. Горе от этого не меньше. Скорбь, черт бы её побрал, от этого не меньше!

И с этими мыслями я пытаюсь примириться.

Тошно от самой себя. Нельзя так.

Знаю, как нужно.

А как добиться этого – не знаю.





2.2





Спускаюсь на кухню, чтобы перекусить. Рассматриваю содержимое пакетов с едой. Всё утонченное, деликатное, как и сама Виолетта. Всё подписано: обед, ужин, перекус. Все сбалансировано.

И всё какое-то бездушное.

Не хочу.

Вспоминаю, как мама учила меня готовить. Как мы с Димой летели на запах, забывая об играх, чтобы поскорее начать уплетать мамины тефтели с воздушным картофельным пюре на сливках.

Память накрывает с такой силой, что я прислоняюсь к холодной дверце холодильника, чтобы удержаться на ногах. Я снова маленькая, стою на табуретке на маминой кухне. Она направляет мои руки, учит месить фарш с луком и хлебом. «Главное – любовь, Верунь. Без этого любое блюдо – безвкусное».

Наверное, именно этого мне не хватает во всех этих идеальных контейнерах.

Достаю сотейник, кастрюли, включаю плиту. Звук шипящего масла кажется самым громким и живым звуком в этом доме за последние месяцы.

Я размораживаю, мешаю фарш, чищу и нарезаю лук, картошку. Делаю все неторопливо, как в замедленной съемке. Но я делаю это сама. И в этот момент я будто снова чувствую себя живой. Той, что была раньше. Веселой, активной, деятельной.

Света забегает и тут же замирает на пороге кухни, замечая меня у плиты. Ее глаза округляются от изумления.

- О! А что это? Мы что, сами готовим? – в ее голосе мелькает неподдельное, почти детское удивление. – А что, Вита сегодня ничего не прислала?

Простой, казалось бы, вопрос комом застревает в горле. Видимо, для дочки стало нормой, что о нас заботится кто-то другой.

- Прислала, – тихо говорю я, накрывая крышкой сотейник. – Но я захотела сегодня приготовить ужин сама.

Света пожимает плечами и уносится к себе, снова уткнувшись в телефон. Ее интерес иссяк так же быстро, как и появился.

Чуть позже приходит Дима.

- Вер? Я дома! – раздается из прихожей его голос.

Лязг ключей.

Приглушенный стук дверцы обувницы.

Замираю, прислушиваясь к знакомым звукам...

- Ух, а что это так пахнет? – он заходит на кухню, снимая на ходу пиджак. Подходит сзади, осторожно обнимает меня за талию и заглядывает в сковородку. – Тефтели? Вер, как давно мы их не ели, да?

Мое сердце на секунду замирает от ощущения дежавю и от крошечной искры нормальности этого момента. Поворачиваюсь к нему, впервые за долгое время не думая ни о чем тревожном – просто смотрю ему в глаза.

Молчу, боясь спугнуть этот морок.

Он целует меня в висок, и я уже собираюсь спросить, как прошла его пресс-конференция, но его следующая фраза падает на меня бетонной плитой:

- Зачем же ты напрягалась, Вер? Вита же обо всем позаботилась. Ты должна силы беречь.

Его лицо смягчено усталой улыбкой.

Его голос полон искренней заботы. И он, кажется, не замечает, что его слова прозвучали, как приговор.

Я отворачиваюсь к плите, чтобы он не видел, как у меня подкатывают слезы. Это глупо, но я чувствую себя абсолютно отвергнутой. Чужой на собственной кухне. Потому что в глазах моего мужа и дочери моя попытка вернуть хоть каплю себя, своей жизни – это ненужное, бессмысленное напряжение.

Садимся ужинать. Тефтели получились как у мамы. Но я чувствую не их вкус, а лишь тяжелый, липкий сгусток обиды и одиночества где-то в груди. Дима ест хоть и с аппетитом, но молча. Света не стала есть их вовсе – выбрала что-то из контейнеров Виты и уткнулась в телефон, отвлекаясь лишь на то, чтобы накалывать на вилку кусочки овощей из салата.

Я сижу за столом своей семьи и чувствую себя призраком.

И в этой гробовой тишине раздается звонок моего телефона, оставленного на подоконнике.

Поднимаюсь, с трудом передвигая одеревеневшие ноги. Подхожу к окну.

- Алло? – никак не могу привыкнуть, что этот тусклый, бесцветный голос принадлежит мне.

За стеклом – темный декабрьский вечер.

- Вера Николаевна? – звучит в трубке. – К сожалению, Мария Степановна скончалась полчаса назад. Примите наши соболезнования.

Я не знаю, что ответить. Я просто стою и, не моргая, смотрю в черное зеркало окна, в котором отражается мое бледное, пустое лицо и теплый, уютный свет моей кухни.

- Мама? – слышу взволнованный голос Светы.

- Бабушки не стало. - Говорю совсем ровно, без единой эмоции, одним выдохом.

Мир не рушится. Превращается в стекло.

А я стою по эту сторону этого непробиваемого стекла и вижу сквозь него тарелку с тефтелями, лицо дочери со сдвинутыми бровями, и лицо мужа, на котором скорбь и...

Облегчение?





Глава 3


К событиям пролога





- Вер, ты чего такая бледная-то стала?

Голос Кати пробивается ко мне сквозь нарастающий гул в ушах. Глухо, расплывчато.

Я смотрю на ее перекошенное жалостью лицо, на ее поджатые губы. Затем перевожу взгляд на Диму и Виолетту, будто слитых воедино у окна.

Мир заходится ходуном. Пол под ногами качается, и я инстинктивно впиваюсь пальцами в обивку кресла. Пытаюсь сглотнуть, но горло сжимает знакомый спазм с металлическим привкусом.

не могу дышать

Воздух в гостиной густой и сладкий от запаха воска, роз и дорогого, утонченного, сандала. От него сейчас тошнит больше всего. Он повсюду – он пропитал ковры, шторы, меня.

Все вокруг будто спрессовалось в одну плотную, удушливую массу и давит на виски, на глаза, на грудную клетку.

И где-то на уровне подсознания я понимаю, что это не только боль душевная, нет. Это физическое страдание.

Ломота, тошнота, подкашивающиеся колени. И поверх этого – ледяной ужас прозрения.

«Мы все только об этом и говорим...»

- Ве-е-е... Ра?

Отшатываюсь от Катиного прикосновения, и это движение отзывается резкой болью в затылке. Ее рука на моем плече обжигает.

Мне нужно прочь. От этого запаха, от этих взглядов, полных жалости и любопытства.

- Воздуха...

Отталкиваюсь от кресла. Ноги ватные, не слушаются. Пятна света от люстры расплываются в слезящихся глазах, больно царапают.

Я слышу, как кто-то ахает, как Катя испуганно кричит: «Дима!» Ее голос доносится до меня будто из туннеля.

Я не думаю, куда иду - будто плыву, цепляясь за стены, за дверные косяки, лишь бы не упасть. Лишь бы вырваться из этого кошмара наяву.

- Вера? Куда ты? – его голос звучит прямо над ухом. Тревожный, натянутый, испуганный. – Катя, о чем вы говорили?

Как будто, ему не всё равно. Как будто я для него имею значение...

Хватает меня за локоть.Прикосновение бьет током. Не знаю, откуда у меня появляются силы. Я отбрасываю от себя Диму – он ударяется затылком о косяк и сдавленно матерится. Я же резко отлетаю к стене прихожей.

Не хочу смотреть, как Виолетта бежит к нему – отворачиваюсь. Пальто висит в шкафу прихожей. Накидываю его на плечи, не попадая в рукава, и, спотыкаясь о полы, вываливаюсь на крыльцо.

Калитка.

Тропинка.

Перекресток.

Снег и ледяной декабрьский ветер бьют в лицо. Сбивают с ног, вытесняя на мгновение удушливый сандал. Я с трудом делаю несколько заплетающихся шагов по вязкому почернелому снегу, глубоко, рвано вдыхая. Но вместо облегчения – очередной спазм. Горло сжимается, мир снова плывет. Силуэты машин, фонарей, домов двоятся и пляшут перед глазами.

Господи, что со мной?!

«Ты ведь не пропускаешь таблетки?» – кровь пульсирует в ушах голосом Виолетты.

Таблетки.

Я действительно забыла их принять. С утра или вчера... Бог знает, сколько уже. Не до них было как-то...

За спиной – скрип тормозов. Я узнаю звук его машины. Хлопок двери.

Оборачиваюсь.

Пальто сползает на истоптанный сугроб на обочине.

- Вера! Сядь в машину! Ты замерзнешь!

Его лицо искажено неподдельным страхом.

Поднимает мое пальто.

Разворачиваюсь в сторону высокой ограды и ныряю в парк.

- Вера, бл*ть, не дури!

Он бежит за мной в одном пиджаке.

Я пытаюсь ускорить шаг, но ноги будто ватные – предательски подкашиваются. Он легко меня догоняет, хватает за плечо.

- Отстань! – пытаюсь закричать, но получается хриплый, сдавленный выдох. Пытаюсь вырваться, но у меня нет сил. Все мои попытки слабые, жалкие, похожие на конвульсии. Со стороны это должно быть выглядит как истерика. Может, так оно и есть. – Не трогай меня... Твои руки... Она...

- Вера, остановись! Послушай меня! – он трясет меня за плечи, и от этого трясется вся моя голова, и боль в висках становится невыносимой. – Это шок! Ты не понимаешь, что делаешь! Этим ты маму не вернешь!

При слове «мама» замираю.

Он сейчас шутит?

Смотрю на него ошалело.

И вижу только его рот, который наверняка целовал ее. Его руки, которые ее обнимали. Неужели, он не понимает?

Думает, это из-за мамы?

Он тоже, как и Катя, думает, что я знала? Что могла знать о его предательстве и молча это принять?

Смириться!

- Не понимаю, что на тебя нашло!

Колено подкашивается. Я начинаю оседать. Он пытается удержать меня, его лицо близко. Оно полно паники.

- Как ты мог, – шепчу я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Как вы... Могли.

Вместе падаем на истоптанный снег. Дима прижимает меня к груди и начинает баюкать, покачиваясь.

- Ты так себя добьешь! Подумай о Свете! Пойдем, Вита тебе поможет.

Услышав ее имя, я из последних сил пытаюсь оттолкнуть Диму. Запах его одеколона, смешанный с холодным воздухом и все тем же предательским шлейфом сандала от его пиджака бьет в нос. Пробирается в легкие.

Это последний рубеж. Тошнота накатывает волной. Темнота сгущается по краям зрения, сжимаясь в тоннель, в конце которого только его перекошенные в испуге губы.

И я просто перестаю существовать. Мир исчезает тихо и безболезненно, как будто кто-то щелкнул выключателем. Мое тело становится невесомым, чужим. Я проваливаюсь в беззвучную, безвоздушную пустоту, где нет ни боли, ни запаха сандала, ни их лжи.





Глава 4.1





Сознание возвращается обрывками.

Первый – запах. Тот самый, ненавистный сандал, но теперь смешанный с резким, острым ароматом медицинского спирта. Он везде: на моей коже, на подушке, в носу.

Второй – звук. Приглушенные, деловитые голоса.

- Пациентка поступила в бессознательном состоянии. Со слов мужа – в состоянии острого психоэмоционального возбуждения

Третий – холодное прикосновение манжеты на моей руке, давящее, накачивающее воздух.

Я пытаюсь открыть глаза. Ресницы слиплись, веки тяжелые, не поддаются.

- Вера Николаевна, вы меня слышите?

Я медленно поворачиваю голову на голос. Немного удается разомкнуть веки. Сквозь щель вижу возле кровати светловолосую женщину в форме медсестры с суровым, усталым лицом и мужчину в белом халате.

- Где я?

- В смотровом больницы. Вы помните, что с вами случилось?

Вопрос повисает в воздухе, тяжелый и неумолимый. Воспоминания накатывают лавиной: поминки, лицо Кати, испуганный шепот, фигуры у окна, слившиеся воедино, ледяной ветер и всепоглощающая, физическая немощь.

Я открываю рот, чтобы ответить, но вместо слов вырывается лишь сдавленный, хриплый звук. В горле сухо. Киваю, ощущая, как по щекам катятся горячие, беспомощные слезы.

Я помню все.

Врач что-то записывает в историю болезни.

- Вы потеряли сознание. С вами ваш супруг, он вас привёз сразу. С его слов – у вас нервный срыв на фоне длительного стресса и похорон. Подтверждаете его слова?

Киваю.

- Мы проведем обследование, возьмем анализы. Сейчас вам нужно успокоиться и восстановить силы.

Как будто силы были единственной проблемой. Как будто во мне сломалось только тело, а не вся жизнь.

Он задает стандартные вопросы о хронических болезнях, аллергии на препараты и так далее.

Отвечаю. Признаюсь также, что из-за суеты с похоронами пропустила прием антидепрессантов, которые прописала Виолетта. Уточняет названия. Сосредоточенно вписывает всё в карту.

- Кхм-кхм, – прочищает горло. – Понятно.

- Давление сто на семьдесят. Пульс сто тридцать. Температура 36,3. – озвучивает медсестра.

Меня переводят в палату с двумя кроватями. Подключают к капельнице. Прохладная струя физраствора заползает в вену, а я смотрю, как капли во флаконе отмеряют ритм.

Кап-кап-кап...

Некоторое время спустя, приходит Дима. Он несет моё пальто и тапочки, в которых я выскочила в снег.

Его лицо – идеальная маска тревоги. И если бы я не знала о его измене, поверила бы, что он на самом напуган.

- Родная, как ты?

Закрываю глаза – не могу на него смотреть. Не могу и не хочу верить, что эти голубые, бездонные глаза, в которые я влюбилась много лет назад, смотрели с любовью не только на меня. Что этот низкий, бархатный голос шептал нежности не только мне.



Что к нему – высокому, статному, во всех отношениях неотразимому – прижималась не только я...

- Я уже всё уладил. Сейчас тебя прокапают и отпустят. Оформят документы, и мы поедем домой.

...и что всё это происходило, когда я проживала самый сложный период в жизни.

- Вер, ты так и будешь молчать?

Открываю глаза, отворачиваюсь к окну.

Я не отвечаю. Просто смотрю в стекло. Оказывается, уже начало смеркаться...

Он стоит еще минуты две-три, то ли изображая, то ли на самом деле излучая молчаливую поддержку, и, протяжно выдохнув, выходит в коридор – подписывать бумаги.

В палату заходит врач. В руках – карта. Очевидно – моя.

- Ну что, Вера Николаевна, сейчас купируем синдром отмены, стабилизируем давление... – Он щелкает ручкой, ставит в карте размашистую подпись. – Ваш супруг уверил, что вы продолжите лечение дома. Как прокапаем, можете одеваться, сразу вас выпишем.

Шагает к выходу.

Сердце снова начинает трепыхаться в панике. Нет. Только не это. Он собирается уйти!

А я не собираюсь упускать единственный шанс.

- Подождите, – мой голос всё так же звучит хрипло, но я вкладываю в него всю остаточную силу. – Пожалуйста.

Потому что даже в таком состоянии я понимаю, что не хочу этого.

Он оборачивается, брови удивленно ползут вверх.

- У меня… – Я делаю прерывистый вдох, поднимаю руку – и она предательски, мелко дрожит. Очень вовремя. – Я все еще чувствую себя ужасно. Я не хочу сейчас ехать домой. Мне страшно.

Я смотрю на него с неподдельным, животным страхом. Я ведь на самом деле не лгу. Я просто озвучиваю правду о теле и скрываю правду о душе.

О предательстве, с которым придется остаться один на один там, дома.

- Показаний оставлять вас нет, – произносит нахмуренно, но с сомнением. Он смотрит на мои дрожащие руки. Видит мое мертвенно-бледное лицо. Я – просто образец пациента, нуждающегося в помощи.

- Пожалуйста... – говорю я тише, почти шепотом, с трудом собирая слова в предложения. – Вы брали расширенный анализ? Может, стоит дождаться всех результатов? Проверить… Я не знаю… Гормоны? Щитовидку? Чтобы быть уверенными, что это не что-то серьезное? Я умоляю.





4.2





Я бросаю эти термины наугад.

Не знаю, откуда вообще берутся силы мыслить рационально, трезво, несмотря на моё состояние. Но впервые за долгое время я будто вижу ситуацию объемной, со всех сторон.

Непривычно.

Но я отчаянно цепляюсь за это забытое чувство – рассуждать здраво и стратегически, как когда-то давно, в прошлой жизни.

Он задумывается, перелистывает мою карту.

- Ну, если вы себя так плохо чувствуете... – вижу, как он колеблется. Понятно, что ему не хочется лишней работы, но и отпускать больную пациентку, которая снова, вероятно, рухнет в обморок, тоже не может. – Ладно. Остаемся на денек. Посмотрим анализы.

Делает новую пометку в карте и уходит. Я облегченно откидываю голову назад, сжимая ладони в кулак, чтобы как-то унять дрожь. Пытаюсь дышать ровнее, спокойнее.

По иронии судьбы слабость сейчас – мое единственное оружие.

У меня будет целая ночь наедине с самой собой, чтобы подумать. Чтобы найти в себе силы столкнуться в новой реальностью. Чтобы вспомнить, кем я была до того, стать бледной, невменяемой тенью.

И понять, как жить дальше.

Через некоторое время Дима возвращается, сообщает мне о решении врача оставить на ночь. Ждет какой-то реакции – объяснений, оправданий, – но снова уходит ни с чем.

Я лежу, уставившись в потолок.

Тишина палаты обманчива. За ней скрывается гулкий звон в ушах и стук собственного сердца, который отдается в висках и мешает думать.

Но думать мне необходимо. Вопросов в голове не меньше, чем капель во флаконе физраствора. Перевожу взгляд на него – и продолжаю считать капли. Они падают с безмятежной, механической регулярностью.

Когда это началось?

Как я этого не замечала?

Одно я понимаю отчетливо: как бы больно мне сейчас не было, это лучше прежнего оцепенения. Это доказательство того, что я еще остаюсь живой. Что моя жизнь продолжается, и мне надо с этим считаться.

«Ты так себя доведешь!»

Надо что-то с ней делать...

Дверь в палату скрипит. На пороге появляется медсестра из смотрового кабинета. Подходит к моей кровати. Я машинально пытаюсь приподняться.

- Не дергайся, милая. Катетер вырвешь. – Она подходит к моей кровати, проверяет капельницу и начинает наматывать манжету тонометра вокруг свободного от иглы плеча. – Ну как ты? Полегче?

Читаю на бейдже её имя – Елена Викторовна. Она довольно молода. Возможно, моя ровесница. Взгляд строгий, суровый – диссонирует с мягким, заботливым голосом, ласкающим слух. Качает в манжету воздух, пристально вглядываясь в цифры на циферблате прибора.

- Как будто меня переехал асфальтовый каток, – выдыхаю я, когда она заканчивает измерять давление. Это чистая правда.

- После таких встрясок так и бывает, – она ухмыляется и записывает в журнал показания тонометра. – Отлежись. Сон – лучшее лекарство.

- Спасибо.

- А этот красавец, что привез тебя – случайно не тот самый Дмитрий Соколов? – спрашивает как бы между прочим.

- Тот самый, – поджимаю губы.

Её взгляд меняется. Становится чуть более пристальным. Она нависает надо мной, поправляя одеяло.

- Муж, значит.

Я уже привыкла к тому, что его узнают везде, где бы он не появлялся. И не просто привыкла – гордилась неимоверно. Мой муж – ведущий новостей на федеральном телеканале, ежедневно в прайм-тайм его лицо появляется на миллионах экранов страны.

Конечно, горжусь...

А он гордится тем, что всего добился сам.

- Муж...

- А хоронили вы кого?

- Маму.

- Мои соболезнования, милая. Тяжело терять родителей.

Да, тяжело. Особенно когда это не в первый раз.

- Я хочу поспать, – говорю, чтобы закончить разговор.

Сверлит меня своим пристальным взглядом.

- Изменяет?

- Что?

- Муж, говорю. – цыкает, качая головой. – Изменяет?

Хочу возмутиться, но вместо этого неожиданно спрашиваю:

- Как вы это поняли?

Она машинально проводит рукой по синему матрасу и садится у подножья свободной кровати.

- Глаза выдают. У нас у всех они одинаковые. Разочарование в них. Опустошение. Обида. Тебе хоть есть, с кем поговорить?

- Нет... – признаюсь, как есть.

- Я сейчас, – встает с места, несется к двери. – Я мигом.

Возвращается через минут десять. В руках – какой-то буклет.

- На, держи. – сует мне в свободную от катетера руку. На буклете – силуэт женского профиля превращается в слово «Вместе в Петербурге». – Там номер внизу – анонимная служба психологической помощи. Ручаюсь за них.

Будто обжигаюсь.

Отшвыриваю буклет – тот падает на пол с тихим шуршанием.

- Я не нуждаюсь в помощи психологов, – цежу раздраженно.

Не хочу ничего знать о психологах, психотерапевтах и прочих. Хватит с меня.

Медсестра, конечно же, по-своему трактует мою реакцию.

Она встает, поправляет халат.

Поднимает листовку и кладет на прикроватную тумбу.

- Решай сама. Можешь выбросить. Можешь оставить. – Она подходит к двери и оборачивается. – Я просто помочь хочу. А то лечишь тут, выписываешь вас таких сломанных, молчаливых и гордых, с улучшением. А потом вы возвращаетесь с более серьезными диагнозами.

- А вам какая разница?! – раздраженно. – Это не ваша забота.

Она тяжело вздыхает.

- Не моя, да. Просто помочь хотела.

- Я не нуждаюсь в помощи.

- Как скажешь, милая. Только руку не дергай – катетер... – и выходит из палаты.





Глава 5





Дверь захлопывается за мной с таким грохотом, что настенные часы над обувницей испуганно перекашиваются. Замираю в прихожей, пытаясь перевести дух.

Получается плохо – никак.

Никак, черт побери, не могу забыть тот тихий ужас, который устроила Вера.

На поминках! При всех! Я столько лет выстраиваю свою репутацию, свой имидж семьянина, у которого в жизни все идеально. А она одним своим срывом все это рушит.

А потом добивает молчанием в палате...

С силой швыряю ключи на полку. Они, жалобно звякнув, скатываются на мраморный пол прихожей. Даже не наклоняюсь, чтобы поднять – плевать на них сейчас.

Есть дело важнее.

Сквозь широкий сводчатый проем видно гостиную – там все еще сидят несколько самых близких. Затихли, испуганно смотря на меня, как на тигра в клетке.

И среди них Катя. Кузина, которая, как настоящая заноза в заднице, с самого детства сует свой нос не в свои дела. Она сидит на краешке кресла, сжав в руках смятый платок, и огромными глазами смотрит в мою сторону.

Вита подходит, смотрит мягко. Шепчет тихо:

- Я поднимусь к Свете.

Киваю.

Уходит.

- Всем спасибо, – цежу я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он всё равно напоминает скрежет железа. – Поминки окончены. Прошу всех разойтись. Катя, кроме тебя.

Суета. Быстрые фразы на прощание: еще раз прими соболезнования, держись, звони, если что... Дежурно. Разочарованно. Как будто они ждали продолжения шоу, а я им помешал. Но правила приличия не позволяют им вести себя иначе.

Спокойно жду, пока последний гость, шаркая ногами, не покинет дом. Дверь закрывается. Тишина. В гостиной остаемся только мы с Катей.

- Ну что, Катерина? – поворачиваюсь к ней медленно, как хищник.

Она поднимает на меня испуганные, заплаканные глаза.

- Не кричи на меня, – пищит мерзкой крысой.

- О, нет. Это я еще не кричу. Ну? Я тебя слушаю.

- Дима, я честно... Я не знаю, что на нее нашло... Я просто...

- Ты просто что? – не даю ей договорить.

Подхожу к ней, встаю так, чтобы заслонить собой весь свет.

Наклоняюсь ниже, упираясь руками в подлокотники кресла по бокам от нее, загораживая любой путь к отступлению:

- О чем вы там так оживленно беседовали, а? Шептались, как две сплетницы у подъезда? Что ты ей такого нашептала, что она, как умалишенная, бросилась в снег?

- Да ничего особенного! – машет она руками, шмыгая слезливо носом. – Я сказала, что восхищаюсь ей! Что она так стойко все переносит! И что я бы на ее месте с ума сошла!

Выпрямляюсь, сжав кулаки.

- И все? – с обманчивой мягкостью в голосе улыбаюсь я. – Ты говорила ей, что восхищаешься ее стойкостью? И после этого она побелела, как полотно, и убежала? Ты что, меня за идиота держишь, Катя?

- Нет! – она резво трясет головой. – Дима, я правда не понимаю! Может, она что-то не так поняла? Может, она подумала, что я намекаю на что-то другое?

- На что?

Она замолкает, отводит взгляд. И этот ее взгляд, полный любопытства и гадливого ликования, добивает меня.

- На что, Катя? – я хватаю ее за плечо, не сдавливая, но довольно жестко, требовательно, заставляя посмотреть на себя. – Говори.

Она пускает слезу. Как делала всегда, с самого детства, когда после очередной подлянки её уличали и требовали объяснений.

- Да пошёл ты! Хорошо, что теть Маша этого не увидит, а то...

С отвращением фыркает мне в лицо.

Ледяная волна накатывает на меня, мгновенно смывая ярость. И остается лишь ошеломляющая, оглушающая истина.

Так оно и есть.

Хорошо, что не увидит.

Отпускаю Катю. Она вся сжимается, ожидая взрыва.

Но нет. Пустота. И скорбь. Лютая, животная скорбь.

- Убирайся, – говорю тихо, даже не глядя на нее.

- Дима, прости...

- Убирайся из моего дома. И чтобы я тебя тут больше никогда не видел.

Она встает, вся трясясь, и, не поднимая глаз, бредет к выходу.

Щелчок дверного замка – и я остаюсь один в огромной, некогда полной жизни, а теперь – тихой, мертвой гостиной, среди следов былого счастья и собственного опустошения. Подхожу к бару, наливаю в рокс виски, не разбавляя. Выпиваю залпом. Горечь обжигает горло.

- Родной, это не выход, – слышу голос Виты.

Оборачиваюсь. Она стоит на самой верхней ступени лестницы. Мой маяк. Та, кто сейчас дает мне силы дышать, мечтать, жить...

Быть.

- Как Света? – ставлю стакан на стол и шагаю ей навстречу. Она ласково льнет к моей груди, вплетая руки вокруг моего торса.

- Я с ней поговорила, успокоила, что с Верой всё будет хорошо.

Не женщина – ангел.

- Не понимаю, за какие заслуги вселенная мне послала тебя?

- Не говори так, будто ты не заслуживаешь счастья.

- А я заслуживаю?

Она прикладывает прохладные пальцы к моим вискам, гладит, успокаивает. Я закрываю глаза, позволяя её заботе отогреть этот гребаный мороз в душе.

- Каждый заслуживает счастья. – Ее голос как всегда тихий, уверенный. – Просто иногда путь к нему лежит через трудные решения. Через боль.

- Я причинил ей боль, – вырывается у меня.

- Ты не причинял ей боли, – поправляет она ласково, но твердо. – Ее боль – это ее собственная слабость, ее неспособность справиться. Ты лишь пытался ей помочь. Все эти годы. А сегодня она сама набросилась на тебя, Дим. При всех. Ты – жертва здесь.

Ее слова льются, как мед. Сладкие. Дурманящие. Они тут же находят отклик во мне – уставшем, измученном человеке, который слишком долго был другому опорой и хочет, наконец, чтобы о нем позаботились.

- Все видели...

- И я уверена, все они искренне тебе сочувствуют, Дим. Все видели, как несчастная женщина не выдержала боли утраты, – четко, по слогам, произносит Вита.

Она берет мое лицо в свои руки, заставляя меня смотреть на нее. Медленно, тягуче целует меня в губы, оттягивая до последнего окончание этой сладости. Отстраняется нехотя, облизывает нижнюю губу и продолжает:

- Все присутствующие знают, кем для неё была Мария Степановна. И все видели, как ты, ее муж, образец терпения и силы, пытался ее успокоить и в итоге вынужден был отвезти ее к врачам. Для ее же блага. Дим, ты сделал то, что должен был сделать. Не забывай этого.

В ее глазах нет ни капли сомнения. Только чистая, отточенная решимость. И я позволяю ей этой решимостью наполнить и меня. Позволяю ей думать за меня. Позволяю ей сейчас быть моей опорой.

- Не знаю, что бы я без тебя делал, – выдыхаю устало.

- Ты справился бы, – улыбается она, проводя рукой по моей щеке. – Но хорошо, что теперь тебе не придется делать это одному.

Это меня в ней восхищает. Она излучает добро, заботу, поддержку. То, что раньше я получал от Веры, пока она не растворилась в заботе о матери.

Да, я видел, как жене плохо. Изо дня в день год за годом всё хуже и хуже, пока мама медленно угасала.

Я поддерживал её, как мог. Пока мог. Но все вокруг так ей соболезновали, будто моя потеря – не потеря вовсе. Моя боль – не боль вовсе... Хотя мне самому было хреново не меньше, чем ей.

В конце концов, это я сегодня хоронил маму.

А она – хоть и любимую, но всего лишь свекровь.





Глава 6.1





Ночью мне снится детство.

Суббота – мамин выходной. Я снова девятилетний пацан. Только что вернулся из летнего лагеря, куда мама меня отправляла каждое лето.

Влетаю в подъезд нашей хрущевки, чтобы первым рассказать ей все-все новости – как я выиграл заплыв, как мы ходили в поход, как мне доверили вести творческий вечер с настоящим микрофоном, как вожатый сказал, что я молодец.

Я бегу пролёт за пролётом, представляя ее лицо, ее улыбку, ее гордость за меня.

Вбегаю в квартиру, бросаю в прихожей сумку, на ходу снимаю сандалии - и прямиком на кухню, а там чужие люди.

Ну, как – чужие.

Я о них почти всю жизнь знаю, но это не родственники, не соседи, не друзья. Семилетняя девочка по имени Вера и её собственный шофер.

А моя мама – её няня.

Ухаживает за ней, пока её богатые родители разъезжают по миру. Мама большую часть времени проводит с подопечной, а мне перепадают крохи её внимания и сувениры из разных стран, которые для меня привозят мамины работодатели.

Конечно, мне не хватает внимания мамы, но я понимаю, что это для нашего блага. Для моего будущего, как мама говорит. Она копит, чтобы я смог получить образование, выбиться в люди.

Она у меня и за маму, и за папу, которого я никогда не знал.

Вера сидит на табуретке. Руки на узком, приставленном к стене, столе – согнуты в локтях. Уложила на них голову и смотрит, не моргая, на старые посеревшие обои.

Щурюсь, изо всех сил подавляя растущее возмущение: ну и что, что они серые и местами отвалившиеся от стен, подумаешь! Не в этом счастье!

А потом замечаю, как по её бледным щекам катятся дорожки слез. И раздражение тут же исчезает. И на его место приходит очевидный вопрос:

- Что случилось?

До сих пор наши миры не пересекались.

Я не бывал в их роскошном доме в пригороде. Она, конечно же, никогда не появлялась в нашей усталой однушке на пересечении Бассейной и Московского.

- Мить, ты в комнату иди, – шепчет мама. – Иди, сынок, иди. Не задавай вопросов. Потом...

Потом, так потом.

С трудом отрываю взгляд от мелкой, плетусь в комнату и тут же заваливаюсь на раскладной диван-тахту, на которой мы с мамой спим – я у стены, она – с краю.

Утыкаюсь носом в щель между обивкой и стеной, поджимаю колени к животу и втягиваю полной грудью сухой, пыльный воздух.

И просыпаюсь в той же позе.

В холодном поту.

Пыль хрущевки всё ещё стоит комом в горле

Сажусь на кровати, отчаянно пытаясь вернуться в настоящее. Но сон был настолько реалистичным, что я будто по новой прожил ту субботу – мамин выходной и день, когда Вера Федотова вошла в мою жизнь.

Моя добрая девочка с грустными глазами.

О том, что случилось, мама мне рассказала тем же вечером, когда Вера и её шофер уехали.

Её родители разбились по дороге из аэропорта.

Спешили к ней после очередной длительной поездки в Европу. Все трое – и они, и их личный водитель, который почему-то не справился с управлением – скончались на месте.

И Вера осталась сиротой.

Круглой.

Абсолютной сиротой.

У неё даже бабушек и дедушек не было, дядь, тёть, которые бы забрали её к себе.

Поэтому Веру ждал детский дом.

Но не дождался.

- Мить, пойми, я не смогу жить спокойно, зная, что моя Веруня одна мается в приютах.

- Мам, ты же ей никто, – попытался возразить я, уже и так понимая, что мама приняла решение и не отступит от него. – Она тебе тоже чужая.

- Я её вырастила, Мить. С годика с ней. Она мне не чужая.

Какими-то неимоверными усилиями и после долгих проверок маме удалось оформить над Верой сначала временную опеку, чтобы её не помещали в приют сразу после трагедии, а затем – и настоящее опекунство.

Из препятствий – только наша непригодная для еще одного человека однушка и тот факт, что с гибелью работодателей мама лишалась постоянного дохода.

Но тут ей помог Олег Анатольевич Зайцев – адвокат и близкий друг родителей Веры, который быстро устроил маму на формальную должность, пока она искала что-то постоянное.

А органы опеки разрешили нам с мамой жить в особняке Федотовых, чтобы условия жизни богатой наследницы не ухудшились.

Мы с мамой уместили всю свою жизнь в несколько коробок и переехали в пригород.

А я стал ездить в школу с несколькими пересадками, пока мама не сжалилась и не перевела меня в школу поближе, в том же поселке...





Важное объявление




Дорогие мои, обещанный сюрприз про Григорянов уже выложен ПОЛНОСТЬЮ на моей странице!

Было много вариантов, о ком же будет новая история? С огромным удовольствием приглашаю вас в свою по-осеннему яркую и теплую новинку "В СМЫСЛЕ, РАЗВОД?" об уже полюбившихся вам Ларисе и Георгии и очень жду вашей поддержки лайками и комментариями.



"В СМЫСЛЕ, РАЗВОД?"





Аннотация

– Ты меня вообще слушаешь?

– А должен? Ты же постоянно о чем-то вещаешь. Думаешь, я вслушиваюсь?! Лучше сделай мне кофе! - фыркает муж, не глядя.

– Нет уж, хватит с меня!

Накануне рубиновой свадьбы я узнаю, что муж путает меня с мебелью. Удобной, привычной и всегда на своем месте.

Ну, что ж.

Пришло время для перестановки!

– Значит, развод!

Кто сказал, что в шестьдесят жизнь заканчивается?

Нет, милый, она только начинается!

Особенно когда на тебя так смотрит вон тот красавец с танцпола.

___________________________________________________

История выложена ПОЛНОСТЬЮ и уже ждет вас по ссылочке





6.2





Долге время я ненавидел его.

Особняк Федотовых.

Ненавидел эти высокие, звенящие тишиной потолки, мягкие ковры под ногами, портреты чужих, важных людей на стенах, которые смотрели на меня свысока. Я боялся дышать, боялся сделать лишний шаг, боялся сломать какую-нибудь хрупкую, но обязательно редкую, антикварную безделушку, которая стоила больше, чем вся наша старая квартира.

Мама пыталась наладить быт. Она суетилась на чужой кухне, готовя наши обычные котлеты в необычной обстановке.

Она заставляла меня говорить «здравствуйте» Олегу Анатольевичу, который поначалу появлялся чуть ли не каждый день с какими-то бумагами и смотрел на нас с мамой так, будто мы были экспонатами в зоопарке – интересно, но не совсем по-человечески.

А Вера...

Вера стала тенью. Она не плакала. Не смеялась. Молча бродила по дому, как призрак, обнимая тряпичную куклу. Цеплялась за неё так, словно это было единственное, что ей оставили от прошлой жизни.

Она забивалась в самый дальний угол библиотеки, уставленной книгами ее родителей, и могла сидеть там часами, не шевелясь.

И сидела.

А мама всё время пыталась её расшевелить.

- Мама, она же не хочет нас тут, давай вернемся домой. – не унимался я, совершенно не понимая тогда, как ей было больно от моего сопротивления изменениям.

Она говорила мне: «Мить, она как сестренка тебе теперь. Будь к ней добр».

А я не хотел сестренку.

Я хотел, чтобы все стало как раньше. Чтобы мы жили в своей однушке, где пахло мамиными пирожками, а не деньгами.

Чтобы мама снова вечерами была рядом со мной, спрашивая, как прошел мой день, смотрела на меня, а не на эту вечно грустную девочку, которая даже не замечала, что мы из-за нее все бросили.

Мы её от приюта спасли! А она даже спасибо не говорила.

Однажды я не выдержал. Я вломился в библиотеку. Она сидела на подоконнике, ноги согнуты в коленках – и смотрела в окно, прижавшись лбом к холодному стеклу.

Была зима.

И я даже подумал, что она точно ненормальная – сидеть и смотреть на снег, когда можно поиграть в снежки там, за стеклом.

«Эй, ты, мелкая! – крикнул я. – Достала уже! Из-за тебя мы здесь, как в музее, живем! Из-за тебя мама все время плачет!»

Она медленно повернула ко мне голову. Ее глаза были пустыми, как два серых озерца. А я помнил, что они были голубыми. Раньше - на старых фотках, что мама показывала, где ей годика три. И внезапно эта мысль и её взгляд заставили меня замолкнуть.

Мне стало жутко стыдно.

«Мне не нужна была твоя мама, – тихо сказала она. – Я свою любила».

И в тот момент накрыло волной стыда и осознания: для неё мы были не спасителями, а навязанным приложением к ее горю. Двумя людьми из другого мира, которых приставили к ней сиделками, потому что не нашлось никого лучше.

Мы с ней оба были пленниками её горя.

И я сейчас взял и вылил на неё абсолютно незаслуженные обвинения.

«Прости, – промямлил я тогда. Переминался с ноги на ногу, пытаясь хоть как-то исправить свою ошибку. – Вер, ну что сделать, чтобы ты наконец улыбнулась? Ну смотри, у меня же папы, например, нет. И не было никогда. Но я же улыбаюсь? Смотри!»

И попытался изобразить на лице улыбку.

Её брови дрогнули.

«Как это – не было никогда?»

«Ну так. Мама говорит – космонавтом был. Но я же не дурак какой-то – верить в такую сказку. Не нужны мы были с мамой ему, бросил. А у тебя вот был папа! Да, сейчас нет. Но был же! Хороший был?»

Кивнула.

«Оч-чень!»

«А мама?»

«Самая лучшая!»

«И у меня... Вер, я думаю, им тоже сейчас грустно, что ты такая стала. Улыбнись уже, ну».

«Мне не улыбается, Дим. Я очень по ним скучаю. Я маму хочу...»

«Хочешь?.. – задумался, а потом озаренно вскрикнул: – Хочешь, мою маму называй мамой!»

Именно с этого дня что-то начало меняться. Медленно, почти незаметно. Я перестал видеть в ней избалованную принцессу и начал видеть просто девочку. Такую же одинокую, как и я, только ее одиночество было громче и страшнее.

Я стал ее дразнить. Не зло, а по-братски. Вытаскивал из библиотеки, тащил во двор, лепил первые снежки и бросал в нее, пока она не начинала визжать и не пыталась увернуться. Сначала она сопротивлялась, но потом в ее глазах загорались крошечные искорки азарта.

Вера включалась в игру – и тогда маме приходилось загонять нас домой, чтобы мы не замерзли в этом снежном бою не на жизнь, а насмерть.

Мы сидели рядом, обмотанные в пушистые пледы и пили горячий чай с малиной, пока мама выговаривала нам за безответственность..

Она показывала мне свои секретные места в огромном, уже не казавшемся мне враждебным, саду – старый дуб с низко растущей веткой, под которым так уютно прятаться в жару, ручей, замерзавший причудливыми узорами.

Она открыла мне мир книг, которые стояли в ее библиотеке. Мы забирались с ногами на большой, широкий подоконник, и читали вслух «Гарри Поттера» или «Ненси Дрю», и, закрыв глаза, представляли себе все эти приключения.

Мама смотрела на нас и всё равно плакала. Но теперь я чувствовал, что плачет она от облегчения. Она пекла свои знаменитые пирожки и готовила любимые тефтели, и запах родной кухни наконец-то начал вытеснять музейную затхлость особняка.

Мы стали семьей.

Теперь уже не на бумажке, а по-настоящему.





6.3





Годы летели быстро. Школа, институт.

Мы всегда были рядом. Она – моя лучшая и единственная подруга. Я – ее главный защитник и друг. Мы делились всем: радостями, разочарованиями, планами на будущее.

Я видел, как худенькая, бледная девочка превратилась в красивую, умную, ироничную девушку с живыми глазами. И где-то на втором курсе журфака я с ужасом понял, что смотрю на нее уже не как на сестру.

Что ее улыбка заставляет мое сердце биться чаще. Что хочется узнать вкус её губ. Что мысль о том, что какой-то другой парень может быть рядом с ней, причиняет физическую боль.

Я боролся с этим чувством почти год, считая его запретным, кощунственным. Пока на ее восемнадцатилетии, глядя, как она кружится в танце с каким-то долговязым родственником Зайцева, я не осознал – я не могу представить свою жизнь без нее. И не как брат.

Как мужчина.

Признался ей в любви в саду, под старым дубом. От неё веяло свежестью, весной.

Она долго молчала, а потом рассмеялась: «Дим, а мне казалось, это только у меня в голове такая ерунда! Мы же с тобой как брат и сестра!»

И первая поцеловала меня, навсегда запечатлев в моей памяти вкус её губ – сладких, как спелая вишня-живица, что росла в нашем саду.

Но это была не ерунда. Это было самое настоящее и сильное чувство в нашей жизни.

Признались старшим. Олег Анатольевич похлопал меня по плечу: «Я с тебя теперь глаз не спущу, парень!» А мама снова рыдала от счастья.

Мы поженились через год. Света родилась еще через два. Мы были счастливы. Безумно, беззаветно.

Абсолютно счастливы.

Мы построили свою вселенную внутри этих стен, снова наполнили дом смехом, любовью, жизнью.

Я получил образование, сделал карьеру, стал тем, кем всегда мечтал – человеком, которого узнают на улице.

А она...

Она была моим домом. Моим тылом. Моей лучшей половиной. Она расцвела, забыв о своем детском горе.

А потом грянул гром – первый инсульт у мамы.

И это отбросило Веру на десятки лет назад. В одно мгновение она будто снова стала той самой семилетней девочкой, которая теряет все.

Вся ее сила, вся ее радость жизни испарились. Ее снова поглотила черная дыра горя. Наотрез отказавшись от сиделки, Вера посвятила маме все свои дни и ночи. Она стала ее тенью, ее сиделкой, ее голосом и ее волей.

Не прибегая ни к чьей помощи, она отдавала все силы, всю любовь, всю энергию, чтобы вернуть нам маму. И я видел, как она тает на глазах. Как ее глаза снова становятся пустыми и серыми. Как ее улыбка, которую я так долго возвращал, потихоньку гаснет.

Разве я мог это допустить?

И именно тогда в нашей жизни появилась Виолетта. Сначала как спасательный круг для нее. Потом – как наваждение для меня. Страсть и утешение, от которых я не смог сбежать, хотя, видит Бог, очень старался.

Но я не справился.

«Как ты мог? Как вы могли?» – воскресает в голове надломленный голос Веры. И в этот миг её слова внезапно обретают иной смысл. В то момент я даже не сообразил, о чем это может быть... О моих отношениях с Витой. Неужели?..

Воспоминания прерываются будильником.

Отключаю.

Заставляю себя встать и проделать все утренние ритуалы, чтобы успеть на работу. Горе горем, а контракт никто не отменял – и выпуск новостей должен быть по расписанию.

К обеду получается наконец вырваться – еду в больницу к Вере. Мысли то и дело крутятся вокруг её слов...

И я не знаю, что и думать.

Уже долгое время я был уверен, что Вера подозревает о моей связи с Витой. Возможно даже – знает.

Знает, но молчит. Потому что ей всё равно.

Потому что её это устраивает.

Последние месяцы между нами был холодок. Началось незадолго до второго инсульта мамы. Вера будто начала избегать близости. А в редкие моменты, когда у нас случался секс, я не чувствовал, что она хочет его так же, как и я.

Не чувствовал, что она меня хочет.

Как будто, я её принуждал.

Как будто она всего лишь терпела.

Это мощно ударило по моему эго.

А после того, как у мамы случился новый удар, я потерял разом двух самых дорогих женщин в моей жизни.

Окончательно.

Но обрел Виту. Без неё я бы не выжил.

А Вера ускользала от меня всё дальше и дальше...

«Так бывает, Дима. - сказала как-то Вита. - Чувства уходят. Отношения себя изживают... Это жизнь».

По всему выходило, Вита говорила правду – и Вера меня просто разлюбила. Но почему жена тогда так себя вела вчера? Как раненый зверь...

К палате иду бодрым шагом – показуха. Вижу, что меня узнают. Всегда нравилось. Сейчас – бесит.

Но я должен держаться. И образ поддерживать должен. И Вере меня лучше видеть спокойным, а не усталым и сломленным.

Но в палате её нет.

Может, на процедурах.

Может – на обеде в столовой...

Прислоняюсь к изножью, жду её.

А потом появляется медсестра, смотрит на меня холодным взглядом и начинает сдирать с подушки Веры наволочку. И, не глядя, сообщает:

- Можете не стоять тут. Нет тут вашей жены.

- В смысле?

- Выписалась. С утра еще. Написала отказ от дальнейшей госпитализации и уехала.



**************************************************

от автора: дорогие, спасибо вам за вашу поддержку на старте и неподдельный интерес к истории, это очень ценно - знать, что она вызвала такой отклик в ваших сердцах. Спасибо за ваши подписки, комментарии и звезды. А если вы еще не поставили звездочку, мы будем очень рады, если вы сделаете это - это очень поможет истории найти как можно больше читателей.

p.s. как и обещали, после окончания горячей недели новинок книга все так же будет выкладываться ежедневно. Нам кажется, это очень приятный бонус для наших читателей.

p.p.s а еще вас сегодня ждут приятные скидки на мой цикл про еще одну непростую семью Григорян.

История Карена и Ксюши по ссылке:

книга 1 БЕСПЛАТНО

книга 2



История Норы по ссылке:



История Ларисы и Георгия по ссылке:





Глава 7.1





Случайности не случайны.

Совпадений в этом мире просто нет.

И если что-то происходит – значит, так предначертано. Просто иногда мы слишком долго не замечаем знаки судьбы, поэтому ошибочно принимаем закономерность за стечение обстоятельств.

Просто иногда мы слепы.

Я не просто так заметила в кабинете Виты тот кожаный портфель. Без сомнений – Димин. Я должна была понять, заподозрить. Но я не захотела. Предпочла удовлетвориться объяснением его любовницы.

И не просто так в тот вечер, когда он вернулся с пресс-конференции, мой слух уловил лишь часть привычных звуков.

Лязг ключей.

Приглушенный стук дверцы обувницы.

Он не открыл шкаф. Не убрал туда свой портфель, как делал долгие годы.

Тогда – не обратила внимания. Теперь я понимаю – потому что он забыл его у Виолетты. Выходит, он был у неё незадолго до того, как я пришла на приём. А может, продолжал находиться там же, пока я изливала его любовнице душу. Прятался малодушно за ширмой? Слышал, как я говорю о нём?

Как же противно, Господи!

Как же это всё мерзко!

Из груди вырывается сдавленный стон. Откидываюсь на спинку сиденья и закрываю глаза.

Я в такси.

Еду домой.

Прошедшая ночь была сложная. Сон не шёл.

И я думала.

Думала.

Очень много думала...

Мысли расползались, как рассыпавшиеся бусинки порвавшегося ожерелья. Я пыталась ухватиться за них, но с ужасом понимала, что лишь провожаю их взглядом, пока те безмятежно исчезают в темноте, унося с собой остатки надежды и веры.

К рассвету наконец пришло понимание: смысла оставаться в клинике – нет. Мне надо домой.

Перед завтраком мне удалось уговорить Елену Викторовну одолжить ненадолго её смартфон. Зашла через браузер в свой почтовый ящик и достаточно быстро нашла номер телефона единственного человека, кто мог мне помочь.

Олег Анатольевич ответил с третьего гудка.

Удивился звонку с неизвестного номера.

Выслушал быстро.

Так же быстро дал инструкции: выписаться, взять из дома немного вещей – и уехать.

В обозначенное время меня ждало такси у входа в больницу.

«Ты себя береги. Остальное я возьму на себя, дочка».

Мне не нужно было произносить вслух, чтобы он понял - мне нужно уединение. Я не хочу видеть мужа.

Мне нужен покой.

Потому что каким-то совершенно чудовищным образом мой отчий дом – мой бастион и моя крепость – стал мне чужим.

Его захватила Виолетта.

Мягкой силой. Заботой и лаской.

Змеей заползла в мою семью, пометив каждый уголок зловонным сандалом.

Доезжаем.

Прошу водителя подождать меня у ворот – иду в дом прямо в том, в чем и выбегала накануне – в пальто и домашних тапочках, которые Дима заботливо оставил в клинике.

Каждый шаг по знакомой до каждой трещинки гранитной дорожке отзывается глухой тоской в груди. Не даю этому чувству расползтись, пустить корни. Иначе свихнусь.

Дом встречает меня тишиной. Никого нет. Света, судя по времени, – в школе. А Дима... Димы нет – и этого достаточно.

Но я не чувствую от этого ни облегчения, ни разочарования. Я не боюсь встречи с мужем. Я не буду от него скрываться, как в дешевых мелодрамах. Нет.

И мой уход – не побег... Поэтому я не спешу, не суечусь, чтобы скорее уехать.

Достаю небольшую спортивную сумку, с которой раньше ходила на фитнес и которой уже несколько лет не пользовалась. Поднимаюсь в свою комнату. Я не думаю, что брать. Не выбираю – просто бросаю что-то из белья, что-то из теплой одежды, ноутбук...

Я могу ничего не брать вовсе – там, куда я еду, и так полно моих вещей. Но сборы успокаивают, создают иллюзию контроля. А это то, что мне сейчас необходимо. Из верхнего ящика туалетного столика достаю таблетницу и новые упаковки лекарств. Понимаю, что надо выпить, надо не пропускать приём, чтобы вчерашнее не повторилось – но не могу заставить себя спуститься на кухню за водой.

Устала очень.

Успокаиваю себя тем, что с утра в больнице мне дали препарат.

Ложусь на кровать, беру в руки смартфон. И снова открываю соцсеть. На этот раз намеренно. Хочу снова посмотреть на то фото.

#семья #люблю #психология #осознанность

Я увеличиваю его, вглядываюсь в каждый пиксель, как будто от этого зависит моё решение.

Вдруг, я ошиблась – и Дима с Витой не предавали меня?

Вдруг Катя просто решила устроить очередное шоу? Жестокое, непростительное. Но шоу. Видела, в каком я состоянии и решила окончательно добить. В конце концов, она никогда меня не любила.

Смотрю.

В кадре снова – праздничная сервировка. Три бокала. Три тарелки. Ваза с цветами. И тут глаз цепляет делать – на спинке стула висит что-то серое, – а мозг дорисовывает остальное. Рюкзак. На правой лямке – нашивка.

Ψ – пси.





7.2





Кровь на миг стынет в жилах, потом приливает к лицу жаркой волной. Я приглядываюсь еще внимательнее, утыкаясь в экран, пока он не запотевает от дыхания. И вижу...

В смутном отражении на глянцевой поверхности стола угадывается кое-что еще. Нечеткое, размытое.

Но я узнаю и это.

Массивные часы с металлическим браслетом на мужском запястье.

Не эксклюзив – но лимитированная коллекция...

Тоже клиент забыл?

Хм...

От боли осознания застываю, не могу моргнуть. Глаза начинает жечь от накатывающих слёз. Они были там вместе. Втроем. В тот самый вечер, когда я сидела у постели умирающей мамы, уверенная, что дочь – у подруги, а муж на важнейшей пресс-конференции.

«Скромный ужин в узком кругу. Самые близкие».

Мои... Самые близкие.

Вита, Дима и...

Моя дочь.

И она тоже ничего не сказала мне. Ни слова. Хранила их секрет. Была частью их маленького мира.

Их мерзкой тайны.

В ушах воскресает мой вопрос: «Зайка, а где был рюкзак?» и её брошенный наспех: «В школе оставила, представляешь».

Соврала.

Она тоже была там. Она была у неё. Смотрела на них. Сидела с ними за одним столом. Снимала, наверное, этот кадр, стараясь, чтобы отец и его любовница не попали в объектив. И, возможно, тоже выложила в своих сторис этот вечер под каким-нибудь милым хештегом.

#вечерсродными #любимаясемья #психология

Да, психология была для моей дочери не просто увлечением. Света уже давно определилась с тем, чем хочет заниматься. Мечтала стать психологом. Целенаправленно готовилась к поступлению на психологический факультет лучшего в городе университета. Второй год ходила на подготовительные курсы, чтобы осуществить свою мечту.

И была так счастлива, когда полтора года назад, на тот самый мой день рождения, в мой дом я привела Виолетту Волошину – звезду психотерапии, популярного блоггера-психолога с миллионной аудиторией и, по совместительству – её кумира, о чем она мне тем же вечером все уши прожужжала.

С горечью прикрываю глаза – слёзы теперь жгут щеки.

Дочь, как же так?..

Ее потерянный рюкзак, ее фраза: «Может, папа куда-то закинул?» – внезапно всё встало на свои места. Жестокая, идеальная картина.

Дима и Виолетта. Их связь. Их общие праздники. Их общая жизнь – и моя дочь, которая принимала это.

Швыряю телефон, как раскаленный уголь. Он отскакивает от покрывала, падает на ковер экраном вниз. В тишине комнаты я слышу собственное сердцебиение – гулкое, пронзительное, как набат.

Катя была права. Все знали.

Все.

И самый страшный, самый беспощадный удар я получила не от Димы, не от Виты. Он был оттуда, откуда я его не ждала совсем.

От собственной крови. От своего ребенка.

Я была не просто преданой женой. Я была изгоем в собственной семье.

Да, я никогда не верила в случайности. И этот рюкзак, эти часы, попавшие в кадр не были ошибкой в матрице. Не были оплошностью. Это был последний, бесповоротный знак. Я должна была его заметить.

Должна была наконец прозреть. И именно сейчас – когда я снова проживала горечь безвозвратной потери.

Когда оплакивала Димину маму, а вместе с ней – снова – и моих родителей.

Чтобы не осталось во мне никаких сомнений.

Скатываюсь с кровати на пол, поднимаю телефон. Ни трещины. Прочный. Выдержал.

Как и я.

Наверное.

Ведь тогда, в детстве, не сломалась, оставшись сиротой? Выстояла?

«Потому что рядом были Дима и мама», – подсказывает подсознание. – «А теперь – их нет».

Поднимаюсь на ноги.

Застегиваю молнию на сумке. Закидываю на плечо – она кажется непропорционально тяжелой для своего размера.

Плетусь к окну, за которым кружит снег.

- Ах-х-х... – вырывается из груди протяжный стон.

Мой дуб, который когда-то стал свидетелем зарождения нашей с Димой любви, вяло ведет голой веткой, будто прощаясь. И тоже смотрит – с укоризной, будто спрашивает:

«Почему ты меня бросаешь, Вер?»

Спускаюсь вниз, в прихожую. Переобуваюсь в зимние ботинки. Достаю из шкафа свою сумку с документами и карточками. Останавливаюсь у зеркала. Смотрю на свое отражение – все еще бледное, с темными кругами под глазами.

Я не бросаю.

Я себя спасаю.

Накидываю на плечи пальто.

Тянусь к дверной ручке, но она ускользает от меня.

Дверь открывается.

- Мам, ты дома?! – и дочь бросается мне на шею.





Глава 8





Не отвечаю на объятье – стою, будто окаменевшая, руки опущены вдоль тела. Сумка сползает с плеча и с глухим стуком падает на пол.

Света отстраняется, ее сияющие от радости глаза сталкиваются с моими – ледяными, пустыми. Ее улыбка медленно гаснет, сменяясь настороженностью. Она поправляет на плече рюкзак и щурится:

- Ой, а ты в зал собралась, что ли?

Ее голос теряет трогательную пронзительность и звучит по-взрослому твердо.

Смотрю на неё и не понимаю, как в ней так искусно уживаются ласковая дочь и предательница?

- Как прошел день рождения у Виолетты?

Не свожу глаз с её лица. С тоской признаю, что не мелькает на нём ни удивления, ни страха – только легкая досада. Света чуть ведет бровью и слегка поджимает губы.

- Нормально.

Не отрицает, не оправдывается. Откладывает рюкзак на мягкий пуф и расстегивает молнию на парке.

Она поняла, что я теперь тоже знаю.

- Нормально... – повторяю с ухмылкой, прислонившись к сводчатому проёму. Мой голос срывается на шепот. – Вы отмечали день рождения любовницы твоего отца, пока я дежурила у постели его умирающей матери. Это нормально?

- Не называй ее так, – морщится дочь. – Она не «любовница». Она прекрасный человек! Она помогла папе, когда он был на грани!

- Они любовники, Света. – Произношу это слово ровно, без криков. Но внутри медленно умираю. – Она украла у меня мужа. И дочь, как вижу.

Света вешает парку в шкаф, прикрывает дверцу и снова поворачивается ко мне.

- Украла? – она не морагет. – Вообще-то, они взрослые люди, мам. Они нашли друг в друге опору. Ты сама отгородилась от нас. Жила, как амёба какая-то! Тебя же ничего не волновало, кроме анализов бабули и её реабилитации! А со вторым её ударом просто вычеркнула нас! Что мы должны были делать? Тоже заболеть? Тоже умереть, чтобы ты наконец о нас вспомнила? – Она презрительно поджимает губы. И всё так же не отводит взгляда. – Пока ты выбрала похоронить себя у постели умирающей, папа выбрал жить, мам. И Вита – та, кто ему очень подходит. Они оба сильные личности, а не вечные жертвы. И да, я это понимаю. Я не ребенок, мама. Мне почти восемнадцать. Я вижу, кто делает папу счастливым. А кто – несчастным.

В ее голосе нет злости. Есть только холодный, жестокий, подростковый максимализм. И бесконечная снисходительность ко мне – слабой, бесформенной амёбе.

- Он должен был быть мужем, – парирую, хотя уже понимаю бессмысленность этого диалога. – А ты – дочерью.

- А ты – матерью... – бросает мне упреком, вздернув подбородок. – И женой. А я и так дочь, мам. Не только твоя.

- М-да...

Слово «только» – явно лишнее в этой фразе.

Не моя...

И как я это упустила?

- Как давно ты о них знаешь, Света?

- Да какая разница? – пытается пройти в гостиную, но я не даю ей этого сделать – преграждаю путь. Дочь возмущенно округляет глаза: – О-фи-геть!

- Для меня есть разница. – Дышать становится всё труднее, как будто вокруг меня не воздух – а облако горячего пара.

- Ты не отстанешь от меня, да? – фыркает. – Достаточно давно, чтобы понять, как я к этому отношусь. Довольна? Дай пройти, мне на курсы скоро бежать!

- Значит, ты выбрала сторону.

- Я на стороне здравого смысла.

- Ты на стороне любовницы твоего отца.

- Что ты заладила, а? Любовница, любовница! Вита – моя наставница. Она помогает мне, поддерживает меня, учит.

У меня перехватывает дыхание от этой чужеродной логики, подменившей сознание моей дочери.

- Учит, как оправдывать предательство красивыми словами? Ты вообще понимаешь, что она сделала?! Она же...

- Вот видишь! – она разводит руками, но говорит мягко, бархатно, и я четко вижу знакомые интонации и мимику, перенятые у ее «наставницы». – Ты сразу переходишь на оскорбления. Даже не пытаешься понять.

- Что понять, Света? Что мой муж и моя дочь все это время лгали мне? Эта женщина использовала меня. Ты хочешь стать психологом, помогать людями. Неужели ты не понимаешь мерзость её поступка?

- Мам, ты нам так совсем не помогаешь, ты в курсе? Я вот пытаюсь помочь тебе, объяснить! А ты… – она отступает к пуфу, опускается на него. Скрещивает руки на груди. – Ты выбираешь позицию жертвы. Тебе удобнее оставаться в своей травме, чем сделать сложный выбор и взять на себя ответственность за свои эмоции.

Я понимаю, что это бесполезно. Она говорит на языке, который полностью отрицает мою боль, переводя ее в разряд неверно проработанных чувств. Как будто я говорю не с дочерью, а с пособием по психологии.

- Когда ты стала такой циничной, Света?

- Я не циничная. Я говорю, как есть. А ты просто не готова слышать правду. Ты думаешь, нам было легко? Ты смотрела сквозь нас. Вообще перестала слышать. Ты была как та твоя старая тряпичная кукла, которая сидит в витрине и пустым взглядом смотрит сквозь стекло. Это было невыносимо. Папу было очень жалко. А Вита... – на её имени Света мягко щурится, уголки её губ ползут вверх. – Сходи к ней, мам. Она поможет тебе все это проработать. Принять. Осознание начинается с принятия ответственности, а не с бегства, мам.

И она косится на валяющуюся у меня под ногами сумку.

Невольно хмыкаю – звучит, как цитата из популярного психо-блога. А дочь – просветленный модный коуч.

- М-м-м, – мычу ошарашенно. – Даже так...

- Ага. Ты сейчас не в себе, мам. Выбираешь паттерн избегания. Классика. – Она как будто не замечает в моих словах горечи и иронии, качает головой с видом разочарованного эксперта. – Я понимаю, у тебя сработал триггер. Но вместо того, чтобы проработать травму, ты усугубляешь ее, разрушая то, что еще осталось. Твоя реальность сейчас искажена горем, ты не можешь адекватно оценивать ситуацию.

Она словно вошла в образ. Говорит так убедительно, что еще чуть-чуть – и я буду готова и сама проникнуться пониманием и жалостью к предателями.

У меня сработал триггер.

Им было плохо...

Но разве это оправдание?

Разве у предательства может быть в принципе оправдание?

Понимаю, что не хочу больше продолжать этот разговор. Он и так выжал из меня все силы. Отталкиваюсь от косяка, с трудом поднимаю свою спортивную сумку.

Иду к двери.

- Мам... Ну что ты, как малень...

- Замолчи, Света. – не оборачиваюсь. – Я не позволю тебе ранить меня дальше.

- Ну куда ты пойдешь? Мам! Ты же больная!

- Пусть тебя это больше не волнует, зайка.

Хочется согнуться пополам и завыть – но я делаю глубокий вдох и переступаю через порог своего дома.

В ушах вместо глухого стука подошвы ботинок – гулкое шипение пульса.

В груди – ноющее опустошение.

В машину сажусь на последнем издыхании.

- Едем? – деликатно спрашивает водитель и, дождавшись вялого кивка, заводит двигатель.





Глава 9.1





Олег Анатольевич все устроил. Как тогда, после гибели родителей. Он всегда создавал кокон безопасности вокруг тех, кого считал своими подопечными. И я, похоже, снова попала в их число.

- Билеты взял, буду у тебя завтра вечером.

- Спасибо, – шепчу я в трубку.

- И, Верочка, – мягко, почти по-отечески добавляет он. – Позвони, когда доедешь.

Вместо ответа киваю.

Он ждет несколько секунд и отключается.

А я смотрю на гаснущий экран телефона, пока тот не превращается в черное зеркало, отражающее мое уставшее лицо.

Дорога занимает вечность. Убаюканная мерным, аккуратным ходом премиального авто, я проваливаюсь в короткие, тревожные забытья, то и дело просыпаясь от стука собственного сердца или от голоса дочери, воскрешающего в ушах убийственное : «Ты была как амеба».

Темнеет.

Наконец, машина сворачивает с шоссе на заснеженную грунтовую дорогу. Фары выхватывают из тьмы могучие, заиндевевшие сосны, покачивающиеся на ветру. Воздух в салоне будто тоже становится другим – густым, морозным, пахнущим хвоей и льдом.

Ощущение, будто я на краю света.

- Приехали, – говорит водитель, мягко останавливаясь у деревянного двухэтажного дома-шале, похожего на спящего медведя. Темного, безмолвного, с нависшими снежными шапками на крыше.

Ни одного огонька вокруг.

Водитель, в обход инструкции, помогает мне дойти до крыльца, Терпеливо ждет, пока я попаду дрожащими руками в замок.

- Позвольте, - забирает ключ и открывает дверь любимого карельского дома моих родителей.

Мы с Димой здесь провели наш медовый месяц.

- Дальше я сама справлюсь, спасибо. – произношу ровно. – Езжайте.

Закрываю за ним дверь на массивную щеколду. Отправляю Олегу Анатольевичу обещанное сообщение.

И остаюсь одна в полной, оглушительной тишине.

Глаза, привыкшие к полумраку автомобиля, выхватывают из темноты очертания мебели, затянутой белыми простынями, словно это призраки прошлой жизни.

Прохожу в гостиную, к большому электрическому камину, который мы с Димой установили взамен настоящего, когда у нас родилась Света.

Вскоре первые язычки пламени начинают отбрасывать на стены гигантские, пляшущие тени.

Я сижу на полу перед «огнем», закутавшись в теплый плед, и смотрю, как пожирают друг друга цифровые поленья.

И плачу.

Тихо, беззвучно.

Плачу над той семилетней девочкой, у которой в один миг рухнул весь мир. Которая сидела на чужой кухне в старой хрущевке, смотрела на серые обои, не понимая, почему вокруг неё в один миг появилось так много чужих людей.

Плачу над тем, что спустя тридцать лет снова оказалась в той же точке.

В полном одиночестве.

С рухнувшим миром.

Засыпаю там же, на полу, под треск полен и завывание ветра с Ладоги. Просто отключаюсь. Без сновидений.

Просыпаюсь от звона металла и резкого стука и не сразу понимаю, откуда он.

Замираю.

Слишком громко и настойчиво.

Доносится с сеней.

На ватных ногах бреду в прихожую, с удивлением обнаруживая, что там, снаружи – уже не ночь. И, судя по яркому солнцу – даже не раннее утро.

Сколько же я проспала?

- Вера, открывай! – слышу нетерпеливое рычание мужа. – Я знаю, что ты там.

Молчу.

И он тоже вдруг замолкает. Как будто, чувствует, что я рядом, всего лишь за дверью.

- Мы должны поговорить. Ты должна меня выслушать.

Он произносит это уже тише, мягче.

Умоляюще.

Я открываю.

Дима стоит на крыльце, красивый, статный. Брови сведены, голубые глаза на снежном фоне кажутся еще более пронзительными, чем обычно. Плечи дорогого кашемирового пальто припорошены снегом.

В глазах усталость, на лице – двухдневная щетина.

- Я чуть с ума не сошел, пока не понял, где ты. – Убирает в карман ключи, которыми безуспешно пытался открыть дверь. Косится на навес над крыльцом. – Датчики движения запустили камеры.

Невольно любуюсь: ему всё к лицу, даже растерянность и злость.

А он зол.

И растерян.

- Не впустишь? – вяло ухмыляется. Видно, что он очень устал.

Еще бы. Дорога до Карелии не близкая.

Смотрит, выжидает. Он не знает, что от меня ждать.

Слёз? Истерики?

Апатии?

Я никогда не любила скандалы.

Отступаю в сторону. Муж смахивает с плеч снег и проходит в дом.

- Вер, почему ты себя так ведешь? – разувается, идет в гостиную.

А я иду за ним.

Как шла за ним все эти годы, покорно, смиренно. Обеспечивая ему мощный тыл, пока он пробивался по карьерной лестнице. Не оскорбляя его своими деньгами – даря ему только любовь и слепую, безмерную поддержку. Ему было важно – добиться всего самому.

Мне было важно, чтобы он был счастлив.

- Ты так и будешь молчать, я не понимаю? – проводит рукой по щетине.

А ведь я на самом деле, не сказала ему ни слова с тех пор, как потеряла сознание в день поминок.

Но мне больше не семь лет. И молчанка – не выход.

- Говори, что хотел, и уезжай. – скрещиваю руки на груди, чтобы он не заметил, как они дрожат.

- Ты едешь со мной.

- С тобой я теперь только развожусь.

Я вижу, как его передергивает от этой фразы.

- Вер, не говори ерунду, какой развод в твоем состоянии?





9.2





В моём состоянии... Господи, как же больно понимать, что я теперь для него всего лишь больная женщина. Обуза.

Что он не уходит только из чувства долга.

Как же больно понимать, что я мешаю ему быть счастливым.

- Почему ты приехал, Дима? – всё же голос предательски дрожит.

- Я приехал, потому что ты ведешь себя как сумасшедшая. Ты убежала из больницы, не предупредила, поругалась с ребенком... Света в истерике.

Упоминание имени дочери отдается резкой болью в ребрах.

- Света это переживёт. – Сдираю с дивана белый саван, бросаю на пол.

- Вер, не надо так.

- А как надо, Дим? – кусаю губы, чтобы не расплакаться. – Скажи мне, как надо?

Хочу выглядеть перед ним сильной, волевой, но не могу. Нет у меня сейчас ни силы, ни воли. Опускаюсь устало на диван.

Дима садится передо мной на колени. Хочет взять меня за руку, но я не позволяю – сжимаю кулаки что есть силы.

Ногти впиваются в ладони, и я концентрируюсь на этом ощущении, чтобы заглушить боль душевную.

Он молчит.

- Как ты мог нас предать, Дим?

Он болезненно морщится.

- Ты сама меня оттолкнула, Вера. Тебя ничего не волновало, кроме мамы!

- Не смей! – цежу сквозь стиснутые зубы, выставив вперед указательный палец. – Не смей использовать болезнь и смерть мамы, чтобы оправдать эту грязь, Дима. Это низко. Вместо того, чтобы бороться за неё вместе со мной, ты стал искать утешение на стороне! И не нашел никого лучше моего психотерапевта?! Это даже не измена, а какая-то изощренная жестокость!

Смотрю на него пристально. Не выдерживает, отводит взгляд.

- Я не оправдываюсь, Вера. Я пытаюсь объясниться. Тебя не было. Совсем. Перестала меня видеть, слышать. А она увидела. Услышала. Поняла, что я устал, что мне тоже было тяжело!

- Я сама пыталась выжить, Дима! – срываюсь на крик, оглушенная его словами. – Пыталась не сойти с ума от горя! Каждый день, наблюдая, как она тает, как ей больно! Пыталась убедить маму, что всё будет хорошо, видя в её глазах этот животный страх перед смертью! Она умирала - и понимала это! Я, черт возьми, понимала, что мы теряем её – и не могла с этим ничего поделать! А ты чего хотел? Чтобы я прыгала вокруг тебя с погремушками и развлекала? Ты взрослый мужчина! Ты должен был быть моей скалой!

- И я пытался – быть! – он вскакивает, начинает метаться по комнате. К камину. К столу. Обратно ко мне. И разносит по всей гостиной чужой запах, который отныне навсегда будет ассоциироваться во мне с предательством и от которого я убежала за сотни километров. – Пытался, бл*ть! Но ты отталкивала все мои попытки! Я сходил с ума от беспомощности!

- И это дало тебе право залезть в постель к той, кто должна была помогать мне справляться с горем? Которая знала обо мне всё? Каждую мою слабость, каждый страх? Вы что, смеялись надо мной вместе? Обсуждали, какая я невменяемая?

Меня тошнит от этой мысли. Картина их тайных встреч, шепотов за моей спиной, жалоб моего мужа моему же врачу.

Это чудовищно.

- Нет! Никогда! – он отшатывается, будто столкнувшись с невидимым препятствием.

- Это мерзко! – выдыхаю я. – А она была нанята за мои деньги, чтобы помочь мне пережить болезнь матери. И вместо этого она помогла тебе пережить меня. Гениально.

- Она помогала тебе. Вера, ты же до сих пор не свихнулась только благодаря Вите! Наш дом до сих пор похож на дом, благодаря Вите. Наша дочь...

- Замолчи! Хватит! – вскакиваю резко. В глазах темнеет. – Вита выжила меня из моей собственной семьи! Она заменила меня во всём! Как удобно, правда? Заменила Свете – мать, тебе – жену в постели! Со всех сторон ты в выигрыше. И без балласта в виде больной матери и депрессивной жены! И все об этом знали! Все смеялись за моей спиной! Все...

- Что за хрень ты несешь?!

- Катя мне всё рассказала!

- Вера, это ложь! Ты же знаешь Катю, она специально... – Он снова пытается до меня дотронуться, но я снова не позволяю. – Родная, поверь, никто... Твою ж мать, Вера, какого ты обо мне мнения?!

- Это уже неважно.

Ложусь спиной на угол большого деревянного столба посреди гостиной – опорную конструкцию, на которой по контуру висят рамки с кадрами из нашей жизни. Смотрю на них. Дима тоже смотрит...

- Я не готов тебя терять. – произносит надломано.

Что за лицемерие?

- Ты сейчас ничего не теряешь.

Сглатываю горечь.

Он переводит взгляд на меня, не понимая или делая вид, что не понимает, о чем я говорю. Он же не может быть настолько наивен, чтобы не осознавать – он потерял меня в ту минуту, когда утешился Виолеттой.

Не может быть настолько глуп, чтобы не видеть: это я потеряла всё...

- Уходи. – закрываю рот ладонью, чтобы заглушить собственный стон.

- Вер...

- Уходи, Дима! Уйди уже!– мелкая дрожь, которую я всё это время пыталась скрыть, прорывается наружу неудержимым ознобом. – Уйди!

Зубы стучат друг о друга.

Тошнит.

Держусь.

- Я не оставлю тебя в таком состоянии, – бросается ко мне.

Вздрагиваю. Рукой задеваю одну из фоторамок. Та падает на пол, стекло со звоном разбивается. Замираем, глядя на осколки прошлого под нашими ногами.

Как символично...

Дима первым прерывает молчание.

- Ты не поранилась? – и опять хочет дотянуться до меня.

- Не трогай меня. – шиплю, сцепив намертво челюсть. – Ты мне противен.

Он каменеет, будто я только что плеснула в него кислотой. Смотрит нахмуренно на свои руки, потом – на меня.

- Ладно. – будто капитулирует. – Хорошо.

Он медленно разворачивается на каблуках зимних ботинок и идет к выходу.

- Дима.

Оборачивается. Ловлю в его взгляде слабый проблеск надежды.

- Ключи оставь. И освободи дом от своего присутствия...

- Хм-м... – ухмыляется. В глазах – горечь.

На его лице происходит сложная работа. Гордость, обида, негодование. Он молча роется в кармане пальто, достает связку, вешает её на ключницу у двери. Металл стучит о дерево.

- Ты пропадешь без меня, Вера.

И уходит, громко хлопнув дверью.





Глава 10





Машина несется по серой ленте шоссе. Свет фар разрывает снежную пелену.

Я не чувствую скорости. Не чувствую дороги.

Тревога и усталость после недосыпа не дают сконцентрироваться. В ушах стоит оглушительный звон и одно единственное слово:

Противен!

Противен!

Противен! – пульсирует в такт дворникам, бьющимся о стекло.

«Ты мне противен...»

Я вдавливаю педаль газа в пол. Двигатель ревет, вырываясь вперед. Внедорожник, ползущий в соседнем ряду, опасливо притормаживает, уступая дорогу.

Больно, черт возьми!

Слово жжет сильнее, чем унижение от ее взгляда – пустого, остекленевшего, без капли той нежности, что была в нем раньше. И эта боль добавляется к её безразличию и душит меня своими костлявыми пальцами.

- Сука! – с силой бью ладонью по рулю. Резко перестраиваюсь, подрезая какую-то иномарку. В ответ – протестующий, испуганный гудок.

Пох*р.

В голове только Вера. Благородная, воспитанная Вера. Где её благодарность? Где хоть капля понимания? Я же всё для неё делал! Тащил её на себе все эти годы, пока она горевала.

Она отшатывалась от меня – я оправдывал это.

Закрывалась от всех – оправдывал и это.

«У неё горе. Она не в себе!»

Да, потому что любил. Вера вросла в меня корнями, и мне до сих пор так и не удалось выкорчевать её из себя полностью.

Но всему же есть предел.

Терпению. Силам. Даже любви.

Да, я не спешил никуда уходить. Не хотел, не был готов.

Потому что знал – Веру нельзя оставлять одну, даже если её любовь прошла – не выдержит, пропадёт.

И потому что дал слово матери, которая будто предчувствовала что-то еще до того, как началась моя с Витой связь: «Мить, ты не оставляй Веру. Она тебе по судьбе!»

Пообещал.

С легкостью взял на себя обязательство, потому что тогда невозможно было представить иного. Тогда для меня никого, кроме Веры не существовало.

Тогда всё было иначе...

А теперь я стал пленником своего слова. И благодарен Вите за то, что она всё понимает. Не торопит, ждет меня.

Вита – другая. Её не надо спасать, тащить на себе. Наоборот – она сама стала моей опорой. Не смотрит на меня беспомощным взглядом, в котором тонет вся моя уверенность. С ней я чувствую себя мужчиной. Сильным. Желанным.

В ней каким-то невообразимым образом уживаются нежная, почти материнская забота и дикая, необузданная страсть.

Она видит меня насквозь. Чувствует, что сказать, чтобы погасить ураган, бушующий у меня в голове.

В подтверждение моим мыслям в салоне раздается легкий, переливчатый звонок. На центральном дисплее высвечивается её имя и улыбающаяся фотография.

Жму на кнопку приема на руле, не сбавляя скорости.

- Алло, – выдыхаю устало. С ней – можно. Её не сломает моя слабость.

- Как ты? – её низкий, бархатный голос наполняет салон.

- Еду обратно.

- Как Вера? Она меня слышит?

- Она не поехала со мной.

Короткая пауза.

- Как она? – её тон не меняется, в нем нет ни ревности, ни злорадства.

- Не хочет меня видеть. – срываюсь в хрип.

- Не вини её, пожалуйста. Она просто не в себе. Ты же знаешь.

- Я знаю. Просто тяжело это слышать.

- Конечно, тяжело. Ты же живой человек. Но ты не должен принимать это на свой счет. Ты сделал для нее всё, что мог. Больше, чем кто бы то ни было. Наверное...

Она замолкает на секунду.

- Наверное – что?

- Наверное, тебе надо подумать наконец и о себе.

- Она хочет подать на развод.

- А ты?

Не отвечаю. Потому что не знаю, чего сейчас хочу.

- Думаешь, твоя мама хотела бы этого? Чтобы ты прожил свою жизнь только из чувства долга...

- Я не знаю! Черт побери, я не знаю, чего бы хотела моя мама! Она любила Веру, как родную дочь. Иногда мне кажется, что она даже меня не любила так, как её!

- Ты не можешь спасать всех, любимый. Не так. Не ценой своего счастья.

Из груди непроизвольно вырывается едкий смешок.

Счастье... Когда-то мне казалось, что это просто.

В детстве – мамина похвала. В молодости – поцелуй Веры. После – когда Света засыпала у меня на груди, доверчиво прижавшись щекой.

Еще недавно – всё было просто и понятно.

Теперь же счастье стало чем-то вроде математической задачи с нулевым решением. Если я выберу себя – я предам мать и сломаю Веру. Если выберу их – я уничтожу себя.

И где здесь место для счастья?

В каком из этих выборов оно спрятано?

Может, его и нет вовсе.

Может, это всего лишь красивая вывеска, которую мы вешаем на почетную доску собственных ожиданий. Мы всю жизнь бежим за ним, а потом упираемся лбом в холодный бетон и недоумеваем: жизнь-то прошла, а – где же оно, обещанное, долгожданное?

Счастье с Верой осталось там, в прошлом, растворилось в больничных запахах, в тиканье капельниц, в ночных кошмарах, которые мы перестали делить на двоих. Мы больше не команда. Мы – наблюдатели, а наше счастье – умирающий пациент. И никакая любовь не выживет в таких условиях.

А счастье с Витой... Оно острое, головокружительное, сводящее с ума. Оно – солнце. Оно пахнет страстью и дорогим парфюмом, а не лекарствами. Оно говорит на языке, который я так отчаянно хочу слышать – языке жизни, а не угасания.

Но я не могу избавиться от мысли, что это счастье я строю на руинах чужой боли. Вериной боли... Могу ли я быть по-настоящему счастлив, зная, что моё солнце отбрасывает такую длинную и чёрную тень?

Куда ни глянь – все дороги ведут в тупик.

- Дим? Ты слышишь меня? – голос Виты выводит меня из оцепенения.

- Да. Я здесь

- Я жду тебя.

Я вешаю трубку.

Впереди Петербург. Потом – её квартира. Тёплый свет, дурманящий запах её тела, приглушенная музыка, жар её дыхания, сладость её поцелуев, её руки, которые снимут любое напряжение.

На мгновение я закрываю глаза, представляя это.

И вынужденно признаю, что даже там, в этом тёплом, идеальном мире, который она мне дарит, я буду носить своё несчастье с собой.

Отравляя и её – ни в чем неповинную.

Разве, это честно?





Глава 11





«Порядок в доме – порядок в мыслях, Верунь!» – раздается в голове любимый голос. Язык не поворачивается называть её свекровью. Она – мама.

Прислушиваюсь к мудрому совету.

Открываю все окна, чтобы выветрить душный сладковатый шлейф, который оставил за собой Дима, пока меня не стошнило.

Убираю с пола осколки стекла. Фото же, на котором Дима и Света играют в снежки, прячу в ящик комода.

Потом заказываю продукты с доставкой – до магазина не меньше часа пешком по местным дорогам, а я совсем не хочу выходить из дома.

Пока жду заказ, иду в душ – смыть с себя запах больницы и тяжесть прошедшего дня. На удивление – становится легче.

Собираю несложные круассаны-сэндвичи с красной рыбой, наливаю в высокий стакан немного яблочного сока.

Сажусь за стол.

И снова в голове простой алгоритм – поесть, выпить таблетку.

С большим усилием удается справиться лишь с половиной круассана. Выбрасываю остаток.

Наблюдаю за собой, как будто со стороны.

Картина маслом – большой дубовый стол и «Девочка с персиками». Только вместо девочки – раздавленная предательством женщина, а вместо персиков держу в одной руке блистеры, в другой - смартфон, прокручивая на подкорке ироничное: как я дошла до такой жизни?

«Тебя не было. Совсем. Перестала меня видеть, слышать!» – обвинил меня Дима, и я понимаю, что он в этом не слукавил. Несколько последних месяцев были для меня какой-то агонией. И каким-то чудом я продолжала выполнять базовые функции, продолжала ухаживать за мамой.

Удивительно, но если в каких-то вопросах мысли от меня ускользали, то во всём, что касалось мамы, мозг продолжал работать, как часы.

Но ведь это состояние длилось всего несколько месяцев! Я не выпадала из жизни моей семьи на несколько лет, чтобы обвинять меня в безразличии и оправдывать этим измену и предательство!

Выдавливаю таблетку, подношу к губам.

И в этот момент телефон начинает вибрировать. На экране – незнакомый номер.

Отвечаю.

- Вера Николаевна?

Голос - знакомый, но никак не могу вспомнить, где я его слышала.

- Я.

- Это Лена.

- Какая Лена? – кручу между пальцами пилюлю.

- Медсестра. Свердлова Елена Викторовна.

Точно. Медсестра.

- Здравствуйте, Лена.

Странно, что она мне звонит. И откуда у неё мой номер?

- Нам так нельзя, вообще-то, но вы так быстро выписались, и у меня из головы не выходите. – слышу в её голосе одновременно тревогу и решимость. – Мою сестру напомнили.

- О чем вы? – подхожу к столу и наощупь опускаюсь на стул. – Откуда у вас мой номер?

- В личном деле подглядела. Всё сомневалась, ваш это номер или супруга вашего... Надеюсь, вы меня не выдадите. Вера Николаевна, я вам фотку в мессенджере отправила. Там анализы ваши. Только что пришли, и я...

Что-то в её голосе и в том, как она это произносит, заставляет меня задержать дыхание.

- Что с моими анализами? – спрашиваю растерянно.

- Я не врач, чтобы ставить диагнозы, но я же вас видела. Говорила с вами. А там – цифры какие-то дикие, Вера Николаевна. Мы ХМС провели, расширенную токсикологию. Вот, к примеру, в той же расширенной токсикологии, посмотрите! Там же концентрация раза почти в три выше нормы. И это в крови. А в моче и поте бы и больше показало.

- Не понимаю, какая концентрация?

- Концентрация ***а – это же ваш основной препарат, я слышала, вы его доктору называли. Вы Вадиму Петровичу говорили, в какой дозировке принимаете? Просто обычная дозировка не должна давать таких показателей, даже если вы принимали его годами. Такой уровень – это системно...

С опозданием до меня доходит смысл её слов. И по спине будто проходит разряд.

Цепенею.

- В три раза?

- Ну да. Это очень много. Такая концентрация токсична... А у вас это не один препарат. Вера Николаевна, вы меня слышите?

- Можно просто Вера.

- Вера, в таком сочетании и при таких показателях вас должно было либо колбасить, либо просто вырубать.

А меня и вырубало.

«Ты же была, как амёба!»

«Ты нас не слышала!»

Только я-то думала, что это – выздоровление, ведь мучительная тревога действительно притупилась.

- Вы сами не чувствовали перемен? Кто вам вообще прописал эту схему?

Вопросы впиваются в меня один за другим, но я не прерываю её. Лена – намеренно ли, случайно, – но попадает в цель.

Получается, это было не выздоровление. Меня сознательно лишили не только боли, но и всей палитры чувств, превратив в безвольную тряпичную куклу.

Чтобы легче было забраться в мой дом.

И ведь ей это удалось!

Виолетта обманом украла у меня моего мужа, мою дочь и мою жизнь.

А еще забрала у меня последние месяцы, которые я могла бы провести с мамой в трезвом, пусть и невыносимо болезненном, сознании.

В глазах – жар.

В руках – дрожь.

В ушах – раскаты грома.

Ненавижу!

- Неужели никто из членов семьи не замечал изменений в вашем состоянии?





11.2





Упираюсь взглядом в столб, на котором – фоторамки. Вот – я танцую с маленькой Светой на руках. Рядом – сидим с Димой в картинге за минуту до старта. Ниже – пою в караоке «нашу» песню в день рождения Димы.

- Не заметили...

А как бы они заметили, если все мои близкие околдованы Волошиной? Даже я.

Я же верила ей, как самой себе, ведь поначалу мне и правда помогало её лечение. До тех пор, пока она не заменила некоторые препараты...

«Она такая заботливая...»

- Понимаете, поэтому вам и было так плохо из-за пропуска. Это не просто синдром отмены, это конкретная ломка, Вера Николаевна. С таких дозировок слезать надо медленно и аккуратно. И под контролем своего врача.

- Медленно и аккуратно...

- Ну да. Вадим Петрович вам назначил терапевтическую дозу – и вы временно пришли в норму. Вы же в норме?

- Ну да. – усмехаюсь. – Я в норме.

Наверное, поэтому я удивилась тому, что наконец думаю? Размышляю, анализирую, почти как раньше. Потому что мой мозг вынырнул из медикаментозного тумана?

- Это точно не ошибка? – спрашиваю с надеждой.

- Хм, – коротко смеется Лена. – Я бы тогда не звонила вам. Мы перепроверяем такие цифры, чтобы исключить ошибки перед тем, как передавать полиции.

- Полиции?

- Ну да, приказ Минздрава.

Замираю. Неужели это всё на самом деле происходит со мной?

Не сразу распознаю стук в дверь. Иду в прихожую.

Олег Анатольевич стоит у окна и машет мне улыбчиво.

- Пожалуйста, только не выдавайте меня. Просто чутье мне подсказывает, что тут явно что-то не то.

Впускаю адвоката в дом, жестом показывая на телефон. Плотный, высокий, Зайцев, кажется, заполняет собой всю прихожую. Забираю у него из рук пальто и убираю в шкаф. Он начинает разуваться.

- Не волнуйтесь, Лена, я вас не выдам. – отвечаю обманчиво спокойно. – Спасибо за звонок.

- Не болейте! – и отключается.

Олег Анатольевич снимает и начинает протирать запотевшие очки. Его цепкий и всевидящий взгляд скользит по моему лицу, по дрожащим пальцам, по телефону, который я все еще сжимаю в руке.

- Чип и Дейл спешат на помощь, – произносит он со смешинкой в голосе, как в детстве. – Скажи мне, дочка, кто тебя обидел?

И жестом подзывая к себе, заключает меня в свои теплые объятья.

Несколько лет назад Олег Анатольевич принял решение передать дела своей юридической фирмы старшему сыну, уйти на пенсию и ездить по миру, о чем всегда мечтал, но из-за работы не мог.

«Пусть кто-то другой дальше спасает этот мир, – смеялся он в нашу прошлую встречу. – Да и за тебя я уже спокоен, Верочка. Муж у тебя хороший. Свекровь – мировая женщина. И ты себя в обиду не дашь, я в этом уверен».

В последний раз мы виделись еще до болезни мамы. И, конечно, я тогда выглядела совершенно иначе.

Конечно, он знал о том, что происходило со мной после – мы с ним общались время от времени. В последние месяцы всё реже и реже, но всё же в общих чертах Олег Анатольевич был в курсе моей жизни.

Но мой звонок из больницы и отчаянное «Дима мне изменил» стали для него неприятным сюрпризом.

- Ты почему такая бледная, девочка? – встревоженно хмурится Олег Анатольевич, пока я накрываю нам стол к чаю. Он следит за моими движениями, пока я ставлю перед ним вазочки с орехами и сухофруктами. – Рассказывай, что случилось. От и до.

Я сажусь напротив. И рассказываю.

Всё.

С самого начала.

Про слова Кати на поминках. Про моё состояние после. Про больницу, про Свету, про Диму. И напоследок про то, что узнала от медсестры. Показываю ему сообщение от неё с анализами.

Всё это время он молчит. Лицо не передает эмоций – профессиональный навык, отработанный годами. Но я вижу, как дергается его кадык. Как он щелкает суставами сжатых в кулак пальцев.

Заканчиваю рассказ.

Не смотрю на него – отвожу взгляд. Почему-то мне стыдно перед ним, как будто я провалилась на сложном экзамене. А ведь он был уверен, что я в состоянии себя защитить...

- Так... – после недолгого молчания произносит он. – Значит, так.

Смыкает пальцы в замок перед собой и поднимает на меня тяжелый взгляд. И как будто сбрасывает с себя образ добродушного пенсионера, снова превращаясь в того самого Олега Зайцева, которого я знала с детства – железного адвоката, не проигрывавшего дел. Человека, который был ближайшим другом моего отца, а впоследствии стал моим защитником.

Тем, кто коршуном бдил, чтобы ни я, ни мое наследство, размер которого потрясал, не стали добычей охотников за сокровищами. Конечно, в детстве я этого не понимала. Мне было достаточно, что он был рядом – как невидимая связь с моими родителями.

Он заменил мне отца. Он благословлял меня в притворе храма перед нашим с Димой венчанием.

И из больницы позвонила я ему не как адвокату, а как единственному оставшемуся в этом мире близкому человеку.

- Первое: ты никому не звонишь. Ни Диме, ни Свете. Ни с кем не общаешься. Второе: мы немедленно находим тебе другого врача. Чтобы он привел в порядок твой организм, вывел всю эту дрянь и назначил адекватное лечение. Я беру это на себя.

Я молча киваю, чувствуя, как какая-то часть меня, словно онемевшая от предательства, начинает потихоньку оттаивать от его уверенного, спокойного тона. Как будто сквозь плотный туман безнадежности пробивается первый робкий луч надежды.

- И третье, Верочка. – продолжает он тише. – Мы собираем доказательства. Все. Эти анализы, назначения Волошиной – всё, что сможем найти. Мы запросим официальные заключения. Пройдем экспертизы. Это не шутки, Вера. Это уголовное дело.

- Уголовное, – повторяю я, не в состоянии до конца осознать происходящее.

- Покушение на жизнь с использованием служебного положения, – четко выговаривает он. – Причинение вреда здоровью. Злоупотребление доверием. Нарушение врачебной тайны, этики... Да много чего. Эта особа очень серьезно ошиблась, решив, что имеет дело с беззащитной жертвой.

Он встает, подходит ко мне и кладет свою тяжелую, теплую ладонь мне на плечо.

- Это дело на мне. А пока ты приходи в себя, дочка. Сейчас это самое главное. Вспомни, что ты любила, что тебя радует. Но ни в коем случае не рассказывай никому то, о чем узнала. Понятно?

- Понятно, – тихо, но твердо говорю я. Не спрашиваю, почему – это очевидно и без слов.

- Молодец, – он одобрительно хлопает меня по плечу. – А теперь пей свой чай.



*****************************

от автора: дорогие, говорила это не раз, но хочу еще раз подчеркнуть: Виолетта не психолог - она психотерапевт и имеет мед.образование и право выписывать препараты. И в тексте нигде не написано, что она психолог.



А сейчас предлагаю познакомиться с нашей медсестрой.

ЛИСТАЕМ ДАЛЬШЕ ---→





Визуалы героев 3


Свердлова Елена Викторовна, 36 лет



Медсестра в государственной больнице. Внешне закрытая, отстраненная - это её броня. А внутри Леночка добрая, заботливая. У неё небольшая, но очень важная роль в истории.





Глава 12





Идти легко - дорога до водопада уже укатана снегоходами.

Морозный, чистый воздух обжигает лёгкие. Всё вокруг покрыто толстым слоем пушистого снега и инея. Ветви деревьев сгибаются под тяжестью снежных шапок, образуя белые арки.

В пальто поверх теплого термо-комплекта не чувствую ни холода, ни ветра.

«Вспомни, что ты любила, что тебя радует...»

Не тороплюсь. Прислушиваюсь к тишине. Она здесь особенная. Звенящая, молитвенная.

Целительная.

«Приходи в себя. Сейчас – это самое главное...»

Не боюсь заблудиться – я этот маршрут знаю с детства. Останавливаюсь. Закрываю глаза. И переношусь во времени.

Не зима – май.

Мы с Димой идем к водопаду. Он ведёт меня за руку, и я даже не смотрю под ноги – знаю, что он не даст споткнуться. Между нами полное доверие. Полное слияние. Мы молоды. Смеемся, пытаемся перекричать шум воды и целуемся, пока от леденящей прохлады не немеют губы. И думаем, что это навсегда. Что наша любовь такая же сильная и вечная, как этот поток.

А теперь я иду одна.

Вместо шума волн – глухой шепот скованной в оковы стихии.

И передо мной не буйный поток, а гигантская ледяная скульптура. Летящая вниз вода зимой не полностью замерзает, она продолжает течь под огромными наростами льда, образуя громадные наплески, сосульки и сталактиты голубовато-белого цвета. Я будто попадаю в царство льда.

И в душе моей тоже – лёд.

«Ты пропадешь без меня, Вера!»

Глубоко вдыхаю, медленно впуская в сознание робкую пока мысль: та, прежняя Вера – не единственная, кем я могу быть. Я могу, как этот водопад, не сдаваться, а измениться.

Я не буду бороться за семью, которой уже не существует. Не буду унижаться, выясняя почему и как долго это всё длилось. Ответы на эти вопросы не залечат рану, они лишь оттянут восстановление.

Я буду бороться за себя. За то, чтобы выжить, снова стать собой. Не быть амебой, вечной жертвой, удобной, тихой половинкой чужой жизни.

Я могу быть сильной не вопреки, а благодаря этой боли, этому холоду. Этому предательству.

Я не сдамся. Не позволю своему горю и их лжи поглотить меня. Вернусь в свой дом. В свою жизнь. Да так, что они никогда этого не забудут...

С этими мыслями дохожу до излюбленного местными жителями камня для привала. Стелю пенку, сажусь. Снимаю одну толстую перчатку, роюсь в сумке, по одному выуживая из неё телефон, заряженный блок, термос с горячим чаем...

Рука моментально мерзнет – и я, вместо того, чтобы надеть обратно перчатку, машинально прячу её в карман пальто. Пальцы скользят по глянцу. Секундное непонимание сменяется догадкой – это буклет, который принесла мне в палату медсестра Лена.

Я так и не выбросила его тогда. Смалодушничала? Возможно. Перед выпиской схватила с тумбы и, сложив пополам, убрала в карман пальто.

Сердце на миг сбивает ритм, отчего дыхание тоже сбивается. Резко выдыхаю.

На буклете выведено контрастным шрифтом:

«Ты не одна! Мы справимся Вместе!»

Красивые слова. Должны помочь, подбодрить, дать силы. Но я за ними вижу другое – обман.

Перед глазами – безупречная улыбка Волошиной, её голубые глаза, уверенная, гордая осанка.

А в ушах – голос медсестры: «Кто вам вообще прописал эту схему?»

Комом в горле встают лживые слова Виолетты:

«Этика... Могут пойти слухи!»

«Ты сильнее, чем думаешь, Вера».

«Испытания либо разрушают отношения, либо закаляют их. Ваши – закалят. Я в этом уверена».

Лицемерие. Всё, что она проповедовала, о чем вещала – всё было лицемерием.

Чувствую, как внутри закипает ярость. Многодневное молчание давит. Обещание Олегу Анатольевичу не рассказывать никому и ничего – тоже давит. Всё, черт возьми, давит так, что не могу дышать! Но всё это меркнет перед злостью, которую я испытываю к самой себе.

Я же не глупый человек! У меня блестящее воспитание, образование, о котором можно только мечтать! Как я могла так ошибиться? Как позволила? Не заметила, недоглядела!

Хочется высказать всё, что накопилось внутри, но я одна. Вокруг меня ни души в радиусе километра.

«Ручаюсь за них» – вспоминаю слова медсестры. Беру в руки телефон и быстро, пока не передумала, набираю номер на буклете.

Считаю гудки.

Первый, второй...

Стоит подумать, что после третьего сброшу, как раздается:

- Телефон доверия. Андрей. Я вас слушаю.

Голос в трубке низкий, ровный. Спокойный.

- Х-хм. – Мой же тугой, натянутый.

- О чем вы хотите поговорить?

- С вами? – вырывается из меня резко. Лицо искажает гримаса презрения. Головой отчетливо понимаю – человек на линии не виноват в моем состоянии. Но только головой. В душе – зияющая дыра недоверия ко всем.

Буквально – ко всем.

Даже к самой себе.

Дура – вот кто я.

- Со мной, – спокойно отвечает... Андрей. – Расскажите, что вас тревожит?

- Триста дней. – прыскаю неожиданно и разражаюсь смехом. Острым, пронзительным. Неприятным, некрасивым смехом. И не могу остановиться – мои эмоции сейчас сильнее меня.

- Что – «триста дней»? – спрашивает он, терпеливо дождавшись, когда смех переходит в жалкие всхлипывания.

- Триста дней назад я за руку привела к себе в дом женщину, которая разрушила мою жизнь.

- Разрушила? – повторяет он за мной. Его голос остается спокойным, отстраненным. И эта отстраненность отзывается во мне глухим раздражением.

- Скажите, неужели вас этому учат?

- Чему именно?

- Равнодушию? Бесчувственности?

- Нет, нас не этому учат. Скажите, как я могу к вам обращаться?

Его тон не меняется – такой же мягкий, уравновешенный. И это выводит меня из себя окончательно.

- Не надо ко мне обращаться! Вы – самые подлые люди на свете. Психологи, психиатры, психотерапевты! Вы пользуетесь слабостью человека. Втираетесь к нему в доверие, влезаете в головы – чтобы после разрушить до основания! Уничтожить.

Замолкаю, задыхаясь.

Горло начинает саднить и царапать от морозного воздуха. Жду в ответ банальностей: «я вас понимаю», «вы не одна». Но он молчит. Слышно лишь его дыхание.

- Вы сейчас на улице? – спрашивает он наконец. – Я слышу, вам тяжело дышать.

- Да, - выдыхаю я, сбитая с толку этим странным, практически бытовым вопросом.

- Есть ли у вас рядом кто-то, кто может вас поддержать? Родственник, друг?

Горло сжимается в тиски. Переносицу щиплет, глаза жжет.

- Той, кого я считала другом, я платила за терапию, пока она спала с моим мужем. А родственники... – горько усмехаюсь. – Они восхитились моим смирением. И я не знаю... Я не знаю, что делать дальше. Куда идти?

- А вам и не нужно знать всего пути, – отвечает он твердо. – Для начала сделайте один...

В трубке воцаряется тишина.

Экран гаснет – батарея не выдержала долгого пребывания на морозе и разрядилась.

Подключаю блок.

Досада – вот что я чувствую в это момент.

Бессильная, жгучая досада.

«Для начала сделайте один...» – что?

Нервно жду, когда телефон включится.

Наконец, на экране высвечивается надкусанное яблоко – и я тут же набираю предыдущий номер...

- Телефон доверия, Марина. Я вас слушаю...

... и отключаюсь.





Глава 13





- Дим, что с тобой происходит? – Федор, шеф-редактор новостей, ловит меня на выходе их студии, прижимая папку с материалами к груди. – Ты неделю на себя не похож.

- Не преувеличивай, Федь. – отмахиваюсь. Мне сейчас не до светских бесед. – У всех бывают сложные дни...

- Дни? – Он поджимает губы. – Друг, это я еще мягко стелю. Столько ляпов, сколько ты допустил за эту неделю, не было за все годы, что ты на канале. Послушай, если тебе...

Замолкает.

Дверь студии распахивается. Антон – парень из утреннего шоу, протягивает мне руку, кивком прощается и уходит.

- Послушай, Дим, – Федор пытается отвести меня в сторону, в глухую нишу лифтов, но я отшатываюсь. Морщится. – Я понимаю, тебе сейчас непросто, но ты тоже пойми, что твоё, кхм, состояние транслируется на всю страну. Личное не должно мешать профессиональному.

Внутри всё вскипает. Мы с ним не близкие друзья – так, иногда вместе сидим в баре после эфира – и только. Не ему меня отчитывать.

- Я прекрасно осознаю свою ответственность, Федор, – говорю я так, чтобы у него не осталось сомнений в том, что он лезет туда, куда ему не место. – И я разберусь с этим. Без паники.

- Без паники? – теперь он смотрит на меня с каким-то новым, непривычным выражением – не злости, а почти что жалости. Это бесит еще сильнее. – Дим, ты сегодня про «возможную нормализацию ситуации» сказал с такой обреченностью, будто зачитывал некролог.

- Прекрати драматизировать! Это просто стиль подачи! – я почти рычу. Это не похоже на меня. – У меня свой подход, который, на секундочку, несколько лет держит нас в топе.

Ситуация яйца выеденного не стоит. Я – Дмирий Соколов. Моё имя – бренд! А мне втирают про какие-то ляпы.

Видимо, у меня всё на лице написано, потому что Федор, хмыкнув, качает головой и поднимает руки в примирительном жесте.

- Ладно, друг. – он хлопает меня по плечу, но не смотрит в глаза. – В общем, чтобы знал. Это не мои капризы. Ты неделю косячил, поэтому тебя снимают с эфиров на этой неделе и до конца каникул. Я пытался отстоять, но теперь думаю, что это правильное решение. Ты не психуй. Наверное, тебе и правда надо отдохнуть. Возьми жену, улети с ней на море. Вернешься в эфир после новогодних с новыми силами.

- Какое, нахрен, море, Федор? – чувствую, как виски наливаются кровью. – Какой, нахрен, снят с эфира?! И кто будет вести?!

Для меня ответ очевиден – никто!

Никто на данный момент из коллег не обладает тем уровнем квалификации, чтобы доверить ему новости в прайм-тайм! Но Федора мой риторический вопрос не смущает. Он ведет плечом и спокойно отвечает:

- Антон.

- Стрижак?! Этот сопляк, который текст только по бумажке умеет читать?! – врезаю ладонью плашмя по стене. – Это мое кресло. Моя студия. Мой эфир. Я не позволю никому указывать мне, когда мне работать, а когда – «брать паузу»!

Я вижу, как он белеет. Вижу, как уголки его губ презрительно сползают вниз. И понимаю, что зашел слишком далеко. Но остановиться не могу. Моя работа – единственное, что еще осталось нетронутым в этом рушащемся мире.

- Решение принято, Соколов. И ты слишком мелкая сошка в этой иерархии, чтобы кого-то там... – выставляет вверх указательный палец и говорит тихо и очень четко, вся доброта и участие из его голоса уходят, – волновало, что ты позволишь, а что – нет.

«Мелкая сошка».

Фраза бьет наотмашь.

Ядовитая. Унизительная.

Вся моя спесь, весь гнев испаряются.

И я снова чувствую себя не Дмитрием Соколовым, звездой экрана, а тем самым мальчишкой из хрущевки, которого только что отчитал дворник за брошенный мимо урны фантик.

Федор не отводит взгляда. Его лицо не выражает никаких эмоций. Каменное.

- Решение принято не мной. Я лишь предупредил. Антон ведет вечерний выпуск с завтрашнего дня и до конца каникул. Ты – берешь внеплановый отпуск. За свой счет. И возвращаешься после Нового года. Если... – он делает многозначительную паузу. – Если руководство сочтет возможным.

«Если». Прозвучало как приговор.

- Федя, послушай... – хриплю. Вся уверенность улетучивается вмиг. – Давай без этого. Завтра же буду в форме, я обещаю.

- Это не ко мне.

Разворачивается и шагает прочь, чеканя каждый шаг.

Остаюсь один в пустом, ярко освещенном коридоре. Из-за двери студии доносится смех монтажеров – кто-то, наверное, рассказал анекдот. Жизнь идет своим чередом. А моя – останавливается.

Плетусь к лифту.

Он быстро открывается – был на этаже.

Но вместо того, чтобы нажать на нужную кнопку, я пялюсь на свое отражение во внутреннем зеркале. Бледное, раздавленное лицо.

Лицо «мелкой сошки».

По пути на выход никто не останавливает, не прощается – и на том спасибо. Сажусь в машину, но не завожу мотор. Просто сижу в темноте, в тишине, и смотрю в одну точку на приборной панели. Проживаю гребаное дежавю, пропущенное через кривое зеркало.

Тоже зима.

Тоже на носу новогодние каникулы.

Я выхожу из студии после разговора, но не с Федей, а с главным редактором. И мне сообщают о решении назначить ведущим новостей.

Я иду в машину и сижу несколько минут в тишине перед тем, как позвонить Вере и рассказать, обрадовать. Потому что нет сил дотерпеть каких-то жалких полчаса.

Сейчас мои мысли тоже про Веру.

Но всё иначе.

Унижение жжет изнутри.

Если бы не её истерика, если бы не её выходка с отъездом, я бы не ошибся. Да, мне было бы так же хреново от смерти мамы, но я бы не был измотан морально и физически до такой степени, чтобы допускать ошибки.

И всё же, я не могу выбросить из головы гнетущую мысль, что я оставил её одну там, в глуши, без помощи. А если с ней что-то случится? Вдруг ей срочно понадобится что-то, а рядом никого не будет?

Не хочу думать, что это остатки моей любви к ней – эта мысль причиняет боль. Нет...

Это просто чувство ответственности перед близким человеком. Перед матерью моей дочери.

А наша любовь – в прошлом.

И мы друг для друга теперь тоже в прошлом.

Уже темнеет, но домой я не еду. Дома я теперь только ночую.

Вбиваю в навигатор адрес Виты.

Захожу в квартиру через заднюю дверь – открываю своим ключом.

Она встречает меня в пушистом халате – только после душа, такая уютная, мягкая. И пожар, который сжигал меня изнутри, уменьшается до мелких тлеющих угольков.

- Я тебя ждала, – говорит она просто, забирая у меня пальто. Ее взгляд скользит по моему лицу, читая все без слов. – Рассказывай.





13.2





Прохожу в спальню, снимаю пиджак и падаю в кресло.

Вита садится мне на колени и запускает пальцы в мои волосы. Расстегивает другой рукой пуговицы на белоснежной сорочке.

От угольков остается тонкий дым.

Рассказываю медленно, растягивая слова. Вита слушает меня, не перебивая. Лишь иногда касается губами моих скул, уха, гладит моё колено. Её движения нежные, успокаивающие.

- Такое чувство, что меня списали... – выдыхаю устало, заканчивая разговор.

- Глупости, – улыбается, смотря мне прямо в глаза. – Невозможно списать человека из-за такой ерунды. Не Дмитрия Соколова – так уж точно. А вообще, разве это плохо?

- А что хорошего?

- Родной, у тебя был очень долгий период стресса. Ни один человек не в состоянии переживать такое без остановки. Тебе нужна пауза. Нужен отдых. И отпуск – выход. – Она целует меня в висок. – Представь: солнце, море, ни одного знакомого лица. Никаких новостей, никаких стрессов. Только ты, я и шум прибоя.

- Ты и я? – притягиваю к себе, вдыхая запах её тела.

- И больше никого.

- М-м-м. – протягиваю расслабленно.

- Я тоже давно никуда не уезжала – ты это знаешь. Давай, Дим. Это будет наше время. Только наше. Тебе больше не надо думать о Вере, о...

Она делает паузу.

- О маме, ты хотела сказать?

- Нет, о работе.

- Света останется одна в городе. – отстраняюсь. Дочь – моё всё. Оставить её одну на новогодние праздники и накануне восемнадцатилетия я не соглашусь даже ради Виты. Тем более, что Вера настолько ушла в себя, что совершенно забыла о дочери. – Не вариант.

- А что, Света тебе еще не рассказывала? – улыбается заговорщически. – Она с друзьями хочет отметить праздники. Снять дом, собрать одноклассников...

- Нет, исключено, – отрезаю. – Никаких снять дом. Мала еще.

- Дим, а когда еще? Ей исполняется восемнадцать. Она заканчивает школу. Друзья рассеются по миру.

- Нет.

- Поэтому, наверное, она и боялась тебе рассказывать. – щурится.

- И поэтому рассказала тебе? Чтобы ты меня уговорила?

Вита проводит пальцами по моему затылку, снимая напряжение.

- Она поделилась со мной как со старшей подругой. Доверилась. И я понимаю её. Сказать тебе, что хочешь на неделю уехать с друзьями, когда в семье и так всё... Сложно. Она боится твоей реакции. Твоего контроля.

Она произносит это мягко, без упрека.

- Это не контроль, а забота, – хмурюсь я, но во мне уже нет прежней уверенности. – Восемнадцать или нет, она еще ребенок. Что это за идея – снимать дом на Новый год? Алкоголь, неизвестно кто эти друзья...

- Ты ее совсем не знаешь, – качает головой Вита, и в ее глазах читается легкая жалость. Ко мне? К Свете? – Надо доверять своему ребенку. И это не какие-то случайные люди. Это ее одноклассники, Дим, с кем она училась одиннадцать лет. Максим, который поступает в столицу, в МГИМО, помнишь, ты его хвалил? Лера, внучка того самого хирурга из ВМА... Я попрошу у Светы их телефоны, если тебе так будет спокойнее. Дом – не какая-то халупа, а коттеджный поселок в Подмосковье с охраной. Родители Леры будут там первые два дня, потом уедут, но останется охрана и управляющая.

Она говорит обстоятельно, выверенно, как будто уже продумала все мои возможные возражения. И каждое ее слово бьет в одну цель – мою параноидальную, как мне уже кажется, опеку.

- И что, я должен просто махнуть рукой и укатить самому на море? – губы искривляются в горькой иронии.

- Почему нет? – Вита смотрит на меня прямо, чистым и ясным взглядом обезоруживающих голубых глаз. – Ты покажешь ей, что доверяешь. Что считаешь ее взрослой и ответственной. Это лучший подарок, который ты можешь сделать ей на совершеннолетие. Лучше любой дорогой безделушки. Доверие. Ты забыл, как сам был в её возрасте?

Она делает паузу, давая мне переварить эту мысль.

- Я помню. И доверяю дочери, Вита. А вот всем этим пубертатникам – не совсем, уж прости. Я не хочу, чтобы...

- А что касается тебя... – не дает договорить, ее рука ложится на мою щеку, – Ты нуждаешься в этом отпуске больше, чем кто-либо. Ты на грани, Дим. И если ты сорвешься, кто будет опорой Свете? Кто будет ей нужен – сломленный, измотанный отец или сильный, отдохнувший, который доверяет ей и может дать ей крылья?

В ее словах безупречная логика. Сложная для меня, как для отца, но безупречная. Я закрываю глаза, чувствуя, как последние баррикады моего сопротивления рушатся под натиском ее спокойной уверенности и моей собственной усталости.

- Ладно, – выдыхаю я, хотя это дается мне невероятно трудно. – Но с условием, что мы на связи с ней все дни. Каждый день.

Её лицо расплывается в сияющей, победоносной улыбке.

- Вот и отлично! – целует страстно, глубоко. То, чего мне не хватает после такого дня. Нехотя отстраняется. – Тебе не надо ни о чем думать. Я обо всем позабочусь.

Это я в ней и люблю – её силу, уверенность, рациональность. Она не впадает в уныние, не теряет голову перед проблемами. Решает их, как математические задачи, четко расставив очередность действий.

Всего лишь час – и мне больше не кажется, что мир рухнул.

Я снова вижу возможность.

Уехать. Выспаться. Забыть.

Вернуться другим человеком.

И впервые за многие недели я чувствую не тяжесть на плечах, а - с привкусом вины, но все-таки облегчение. И всё, что мне надо сделать – просто упаковать чемодан.





Глава 14.1





Говорят, есть два типа женщин.

Одни, столкнувшись с изменой мужа, находят в себе силы простить и дать шанс. Другие – считают предательство точкой невозврата.

И тех, и других общество считает слабыми. Первых – потому что они не нашли в себе силы сохранить достоинство и самоуважение. Вторых – потому что не нашли в себе силы бороться за семью.

Но никто из осуждающих не хочет признавать: на самом деле, это не два разных типа, а два разных выбора, которые вынуждена сделать одна и та же женщина в зависимости от обстоятельств.

Потому что контекст имеет значение.

Первая ли это измена? Случайная, а не месяцы и годы обмана.

Искренно ли раскаяние? И есть ли оно вообще...

А дети? Не сломает ли их развод родителей?

И есть ли куда идти обманутой супруге? Есть ли на что жить?

И если мне суждено было встать перед таким выбором, так уж получилось, что мои обстоятельства позволяют мне не оглядываться на эти, хм, нюансы.

Муж обвинил в своем предательстве меня. Дочь недвусмысленно дала понять, на чьей она стороне. А деньги для меня никогда не были проблемой.

Деньги просто были.

Всегда и много.

Конечно же, в детстве я об этом не знала, не задумывалась. Но когда вступила в наследство, Зайцев мне дал подробный расклад, чем я владею, благодаря моим предкам. Прадеду, Федотову Василию Михайловичу, который купил несколько земельных участков. Деду, Федотову Петру Васильевичу, который приумножил это, передав уже своему сыну – моему папе, огромное состояние, позволявшее ему жить так, как хочется, без оглядки на завтрашний день.

А после это всё перешло ко мне.

Финансовые активы, акции, облигации, недвижимость в разных странах, предметы роскоши...

Но самое ценное в этом наследстве – даже не сами земли или счета, а та свобода, которую они давали. Свобода быть, а не казаться. Свобода следовать за своими принципами, а не за деньгами. И это, пожалуй, самое большое богатство, которое мне досталось.

Не финансовое состояние, а состояние души.

Я не работала ни дня в своей жизни, но моё наследство только увеличивалось. И этим занималась команда профессионалов, которая грамотно управляла моим имуществом – трастовый фонд.

Деньги делали деньги.

Зайцев их контролировал, пока я была ребенком.

А потом был рядом, пока я вникала с суть дел. Возможно, не стань я так рано сиротой, я бы училась где-нибудь в Гарварде или Кембридже, как мой папа.

Но моя жизнь сложилась иначе. Я рано вышла замуж и осталась в Петербурге. По совету Зайцева окончила экономический факультет лучшего университета города, чтобы понимать, как управляются мои активы, даже если не собиралась сама этим заниматься.

Дима. Дом. Дочь...

Мои приоритеты.

- Верочка, ты где летаешь? – голос Олега Анатольевича вырывает меня из размышлений. – Приём!

Не летаю – прибита реальностью к дубовому столу посреди гостиной.

До Нового года – три дня.

Я всё еще в Карелии.

Мы общаемся по видеосвязи.

И я искренне пытаюсь переварить вердикт врача.

Передо мной ноутбук. На экране – вкладка с результатами новых анализов, которые провел психоневролог от Зайцева. Макар Сергеевич Власов – лучший специалист по химическим зависимостям и последствиям медикаментозных интоксикаций. Его услуги стоят как чек за небольшой автомобиль. Но, по словам Олега Анатольевича, он стоит каждой копейки. Молчит, как рыба. Абсолютно лоялен.

«***т. Концентрация в плазме крови в 1.7 раз превышает максимальную терапевтическую.

***ам. Уровень соответствует приему двойной дозы в течение длительного времени. В сочетании с ***ином подавляет...»

Концентрации уже ниже, но всё еще завышены. Умелый, ядовитый коктейль, подобранный так, чтобы не убить, а медленно превратить в апатичное, управляемое существо.

И ведь у неё получалось.

В ушах – телефонные разговоры по вечерам с Виолеттой с рекомендациями и «дружескими советами»: «Вер, я советую увеличить вечернюю дозу на четвертиночку, вижу, ты очень тревожна. Поможет. Доверяй мне».

Я доверяла.

Всю жизнь всем доверяла. Даже тем, кому не следовало. Но разве я могла знать?..

- Я здесь. – усмехаюсь. – Просто вспоминала...

Зайцев внимательно смотрит на меня с экрана.

- Вспоминать – полезно. Особенно когда вспоминаешь не только плохое, но и хорошее.

- А было ли оно? Может, я все выдумала?

- Хорошее?

- Да.

И почему-то прямо в этот момент мозг подкидывает воспоминание, как мы, два абсолютно счастливых и безумно влюбленных человека, везем из роддома свое самое дорогое, самое главное сокровище – Свету.

Это было. И от этих воспоминаний сейчас сводит желудок. Потому что это больше не имеет значения.



*****************************

от автора: дорогие, сегодня действует скидка в 15% на мои завершенные романы. Они все связаны одной семьей, но читаются по-отдельности.

1) Вторая часть дилогии "Ты всё испортил!" - "Развод. Ты всё испортил"

p.s. первая часть - бесплатно!

2) "Замуж поневоле. Беги, Нора! Беги!"

3) "В смысле, развод?"

4) "Измена. Он просто не хочет на мне жениться".





14.2





При мысли о муже колет в груди. Буквально.

За эти дни я не раз давала самой себе слово вырвать Диму из сердца. Но я слишком сильно любила его, чтобы так быстро разлюбить.

Я знаю – справлюсь. Но мне безумно больно думать, что если бы не бестактная Катя, я бы так и продолжала считать, что у меня счастливая семья и замечательная подруга, пока в один прекрасный день Дима бы не объявил, что уходит. Или они оба не закрыли бы меня в сумасшедшем доме…

- Конечно, было. – в унисон с моими мыслями, говорит Зайцев. – Было, моя милая. И тебе не надо о нём забывать. Но сидеть вот так на краю света и страдать тебе тоже не надо. Давай-ка, собирай вещи и возвращайся в свой дом.

- Мой дом пропитан ими.

- Девочка моя, это решается одним звонком в клининговую службу. Я им передам запасные ключи.

Я вижу, как он волнуется. Да, он говорит бодро, смеется, подшучивает, но в его глазах плещутся тревога и страх за меня. И почему-то мне от этого становится снова стыдно.

- Вы правы, – тру лицо ладонями, не спеша убрать их. Так и смотрю на экран через расставленные пальцы.

На следующий день я заказываю клининг, вызываю водителя, который все это время ждал меня в областном центре, и возвращаюсь в Петербург. Сумку с вещами с собой не беру – лишнее. По пути даю распоряжение своему управляющему прекратить отчисления на наш с Димой общий счет.

Да, у нас был общий счет, на который мы регулярно переводили определенные суммы денег на семейные расходы. Об этом мы договорились, когда его карьера пошла вверх. Но в остальном – тема денег была для нас табу. Не хотела, чтобы мужу было неприятно, что у его жены больше денег. Старалась играть по его правилам.

Его гордость, его амбиции – они были чуть ли не хрустальными, и я боялась до них дотронуться. Я никогда не покупала ему слишком дорогих подарков, чтобы не ущемлять его эго. Не эксклюзивы, но лимитированные коллекции…

Я делала вид, что наш бюджет – это общее, почти равное дело наших рук.

А ведь это было неправдой.

Наши поездки за границу полностью оплачивались из моего траста.

Я молча доплачивала за его новенький внедорожник, потому что его зарплаты ведущего в прайм-тайм не хватало на ту модель, которую он хотел. Я оплачивала обучение дочери в элитной частной школе, куда ходили дети бизнесменов, депутатов и медийных личностей.

Я софинансировала его образ жизни, скрывая то, что может его ранить, притворяясь, что мы просто комфортно живем на две хорошие, хм, зарплаты.

И всё это – чтобы он чувствовал себя мужчиной. Добытчиком. Главой семьи.

Глупая, наивная дура.

Обратная дорога кажется длиннее.

Коротаю время, листая ленту телефона. И, конечно же, в числе первых мне попадается пост дочери почти недельной давности.

В кадре – со спины стоят в обнимку двое. Я узнаю их сразу. На фоне – стойка регистрации в аэропорту.

И подпись под фото: «Приятного отдыха, папочка! #новыйгод #из_зимы_в_лето #дубаи

Уехали, значит?

Из зимы в лето. Вдвоем.

Поворачиваюсь к окну – мы уже в центре. Если удастся проскочить пробки, то через минут сорок я буду дома.

Снова перевожу взгляд на телефон. Перехожу на страницу Светы. Легкое движение пальцем – и очередной пост, позавчерашний.

Что-то околопсихологическое:

«Мы часто остаемся верны людям по инерции: потому что это семья, потому что так надо. Но если эти отношения мучают нас, наша лояльность становится саморазрушением. Настоящая любовь к себе начинается с вопроса: а что я получаю от этих отношений? И честного ответа. С наступающим Новым годом, дорогие подписчики! Будьте честны с самим собой! Цените себя и свои #личныеграницы»

И под ним – первый в списке – комментарий от @voloshina_psy: «Глубоко и очень точно, Светик. Ты делаешь огромные успехи в осознанности».

Не глядя, лихорадочно отматываю к старым постам, пока карусель ленты сама не останавливается на очередной публикации.

Вот, моя дочь в строгом платье, с волосами, аккуратно убранными в низкий пучок на затылке – как клон Волошиной, сидит с ней в кафе:

«Спасибо моему самому главному ментору и другу @voloshina_psy за бесценные советы и поддержку! Обсуждали мое будущее и планы на поступление. #психология #будущее #наставничество #семья_не_по_крови».

Семья не по крови.

Боль материнская оглушает.

Как будто кто-то резко выкачивает весь воздух из салона.

Горло сжимает в тиски.

Опускаю стекло, жадно глотая морозный питерский воздух.

Я же не выдержала - позвонила ей тогда, несмотря на запрет Зайцева. Хотела услышать голос дочери, спросить, как она. Света сбросила, а следом написала коротко:

«Занята сейчас, что-то срочное?»

«Нет. Хотела узнать, как ты?»

А еще хотела предупредить, чтобы держалась подальше от Виолетты. Но она ответила:

«Норм».

И всё.

Не спросила, хотя бы ради приличия, а как себя чувствую я? Ни тогда, ни после...

Неужели, так бывает? Чтобы было настолько плевать на собственную маму. Я же не была плохой матерью!

До того, как в нашу жизнь вошла Волошина...

А теперь Виолетта ей – семья не по крови и ментор. Я – мучаю и разрушаю её. Пока я пытаюсь выжить, они не просто живут дальше – они полностью вычеркнули меня из своих жизней и шикуют!

- Остановите машину!





14.3





Водитель не задает вопросов – через минуту паркуется на Невском.

Вылетаю из машины и на миг теряю ощущение реальности.

Праздничное украшение города диссонирует с пустотой в душе.

Яркая иллюминация, стройным рядом гирлянд растянутая на всю длину и ширину главного проспекта города, ослепляет.

Вокруг меня туда-сюда спешат люди, загруженные пакетами, подарками, планами к празднику.

Смех.

Суета.

Сказка!

Музыка из динамиков бесконечных бутиков сливается в какафонию.

А я стою, потерянная, в эпицентре хмельного, беззаботного веселья, сжимая в руке телефон.

- Вам плохо? – сквозь вату доносится до меня голос водителя. – Вызвать врача?

- Нет! – выкрикиваю твердо. – Нет! Мне не плохо. Вы свободны!

Он что-то бормочет о том, что может дождаться, будет неподалёку.

Мотаю головой.

Пусть едет – я и так его задержала дольше, чем следовало бы. А ведь у него, наверняка, тоже семья, ждет его, водителя премиального такси-сервиса для таких, как я, богачек, кто не хочет держать постоянного водителя.

Пусть едет...

Не дожидаясь ответа, ныряю и тут же растворяюсь в праздничной толпе. Моё состояние – то ли кома, то ли пробуждение после неё.

Каждый звук, каждый цвет, каждый запах – мишуры, хвои, жженного сахара и корицы, морозного воздуха – обрушивается на меня с невероятной, почти болезненной силой.

Я иду по Невскому.

Останавливаюсь перед огромной витриной дорогого бутика с манекенами, одетыми по последнему слову мировой моды. В тёмном стекле с мерцающими огоньками-капельками вижу отражение бледной, истрёпанной женщины в помятой дорожной одежде, с потухшим взглядом и собранными в низкий, тусклый хвост волосами.

Призрак.

Тень.

Та самая «амёба», в которую я превратилась.

Зажмуриваюсь и быстро открываю глаза. И в этот момент во мне что-то щелкает.

Нет. Эта тень – не я. Я не могу, не имею права превращаться в это.

Залетаю в бутик. Молодая девушка-консультант бросает на меня беглый, слегка высокомерный взгляд, оценивая мой вид. Я игнорирую её.

- Это, это и это, – указываю на вещи с витрин, на платья, на пальто, обувь.

Забыто, спокойно.

А еще властно.

Примерочная превращается в святилище моего возрождения. Я скидываю с себя, как старую кожу – бледный костюм с худи и штанами в комплект – и облачаюсь в новую. Платье цвета спелой вишни, идеально сидящее по фигуре. Кашемировое пальто оттенка шампанского, подчёркивающее линию плеч.

Смотрю в зеркало на своё отражение, и в глазах женщины из зазеркалья постепенно зажигаются искры.

Не счастья – больше нет. Я больше в него не верю. В моих глазах плещется решимость и сила.

Выбрасываю всё старое в урну примерочной.

Расплачиваюсь, не глядя на счёт.

Соседняя дверь – салон эксклюзивного женского белья ручной работы. Выхожу оттуда с несколькими новыми комплектами и великолепным корсетом. Амёба такое точно не будет носить.

Следующей остановкой становится салон красоты, тот самый, куда я не заходила больше полутора лет, а то и дольше. Меня узнают не сразу. В глазах администратора мелькает удивление, мгновенно сменённое профессиональной учтивостью.

- Вера Николаевна! Как мы рады вас видеть!

Без записи, да. Но это не становится проблемой.

Часы, проведённые в кресле, похожи на медитацию. Закрываю глаза, отдаваясь в руки мастеров.

Шелест фена, щелчок ножниц, приятная боль у корней волос, когда наносят краску прядь за прядью. Я не думаю ни о Диме, ни о Свете, ни о Виолетте.

В этот момент я думаю только о себе.

Когда я наконец открываю глаза – из зеркала на меня смотрит другая женщина.

Легкая стрижка, подчёркивающая линию скул и длину шеи. Цвет – тёплый блонд с отсветами, заставляющий кожу казаться фарфоровой. Макияж с акцентом на глазах, снова ставших ясными и холодными. Идеальный маникюр – тёмно-бордовый, цвет силы и недоступности.

- Готово!

Я поднимаюсь с кресла и подхожу к зеркалу в полный рост.

И мы с ней – я, прежняя, и я, новая – молча смотрим друг на друга.

Из зимы в лето?

Пусть...

Семья не по крови?!

Пусть!

Расправляю плечи под мягкой тканью нового пальто и шагаю по промозглому питерскому тротуару. Прохожие оборачиваются мне вслед. Мужчины – с интересом, женщины – с лёгкой завистью.

И единственное, о чем я хочу в этот момент думать – завтра канун Нового года, а у меня всё еще не наряжена ёлка.





Глава 15.1





Беззаботная роскошь.

Не нужно ни о чем думать, ни о чем беспокоиться – всё уже оплачено, всё уже продумано для нас.

В холле установлена грандиозная, но стильная новогодняя инсталляция – абстрактная ёлка из стекла, рядом с которой фотографируются все отдыхающие.

Пахнет дорогими духами, предновогодней эйфорией и ненавязчивым ароматом жасмина, который распыляют в фойе.

Двери раздвигаются.

Иду к бассейну.

Полотенца на шезлонгах выложены безупречно белыми пирамидами. Зонтики создают идеальную геометрию тени. Воздух не холодный и колкий, как тот, что дует с Невы, а тёплый, бархатистый, обволакивающий, с лёгким солёным бризом с Персидского залива.

- Милый, передай мне сок.

Протягиваю Вите высокий стакан с её любимым манговым соком и перед тем, как отдать, привлекаю её к себе и целую в губы. Она податливо льнёт ко мне, мурлыча от удовольствия. Её кожа под ласковым солнцем гладкая, горячая, пахнет дорогим солнцезащитным кремом.

Всё идеально.

Идеальный отель, идеальный вид на бирюзовую гладь бассейна, переходящий в бескрайний залив, идеальная женщина рядом.

Готовая картинка из глянцевого журнала об успешном успехе.

Но почему же внутри так зябко?

Вита откидывается на шезлонге, закидывает ногу на ногу, лениво потягивая сок через трубочку. Она расслаблена и абсолютно счастлива.

Я вижу, как на неё смотрят мужчины – с восхищением, с вожделением. И это льстит.

Должно льстить...

- Расслабься, наконец, – её голос доносится сквозь шум воды в бассейне и приглушенную музыку. – Ты натянут, как струна. Ты должен отдыхать. Мы! – должны отдыхать.

Она права. Я должен.

Мы заслужили.

Но вместо того чтобы чувствовать облегчение, я ловлю себя на том, что постоянно проверяю телефон.

- Дим, ты меня слышишь? – Вита откладывает сок на столик между двумя лежаками, перебирается на мой шезлонг, садится рядом, на край и дотрагивается до моего плеча прохладными пальцами. – Перестань пялиться в этот телефон.

- Просто Света не отвечает, – говорю первое, что приходит в голову.

- И не должна, – парирует она, не теряя улыбки.

Улыбка Виты ослепляет. Она тоже безупречна.

Как всё здесь. Безупречное и какое-то ненастоящее.

Как будто она не просто увезла меня от проблем, а стерла весь остальной мир ластиком. Стерла Веру, Свету, работу. Оставила только себя и этот бассейн.

- Послушай, милый. – делает паузу, глубоко вдыхает и медленно выдыхает, будто медитируя. – Она взрослая. Она с друзьями.

Слушаю, киваю машинально, снова подношу к глазам телефон.

Не могу признаться ей, что я такой не из-за Светы.

Что уже несколько часов наблюдаю, как на мой телефон приходят уведомления из банка о списаниях. Судя по названиям – из дорогого бутика, парфюмерного магазина, салона красоты.

И либо это какой-то сбой системы, и банк генерирует сообщения из параллельной вселенной, либо...

Либо Вера после долгого анабиоза дорвалась до магазинов и решила их опустошить – что больше похоже на правду, так как все названия в транзакциях заканчиваются на SPB.

На мои звонки она не отвечает – вероятно, я в черном списке.

Камеры в карельском шале отключены с тех пор, как я проговорился Вере, как её нашел. Проверяю камеры в павловском особняке – показывают помехи, хотя еще вчера вечером всё работало, и я без проблем наблюдал за тем, как дочка собирает вещи в поездку.

- Ты же не хочешь быть тем занудным папой, который контролирует каждый её шаг? – звучит фоном, пока я пытаюсь выяснить, где Вера.

Пишу дочери, спрашиваю, как добралась и, как бы между делом, уточняю, говорила ли она с матерью.

Отвечает почти через час, когда мы с Витой уже спускаемся на ужин.

«Мы уже больше недели не говорили, пап».

И в этот же момент на экране появляется очередное списание из некоего «Artisan Lingerie». На автомате зачитываю вслух название магазина.

- Ар-ти-сан-Лин...

- Артисан Линжери? – с придыханием договаривает Вита, прижавшись к моему плечу и пытаясь заглянуть в экран моего телефона. Слышу в её голосе неприкрытое благоговение.

- Знаешь этот магазин? – убираю телефон в карман брюк.

- Дим, ты еще спрашиваешь? Это же ламборгини среди магазинов нижнего белья!

В горле тут же скапливается горечь.

Какого нахрен нижнего белья?

- Я давно засматриваюсь на один их корсет, от которого ты бы точно потерял голову, – шепчет мечтательно, – но он мне пока не по карману.

Из всей фразы до меня доходит только «потерял голову». Отшатываюсь.

- Дим, я что, сюрприз испортила? – по-своему истолковывает это Вита.

- Нет, кхм-кхм, – прочищаю горло. – Нет, милая. Разве ты можешь что-то испортить?

Помогаю ей сесть, а у самого на душе кошки скребут. Что происходит с моей женой? И ведь она там совсем одна! Нет никого из близких, кто бы мог вечером тридцатого декабря поехать и проверить, не свихнулась ли она там окончательно? Может, с ней что-то на самом деле случилось?

Или...

Мысль приходит внезапно, острая и ядовитая. Или она не отвечает, потому что не одна?

- Бл*ть! – вырывается непроизвольно.





15.2





Я резко подношу руку ко лбу.

- Что с тобой? – Вита смотрит на меня с беспокойством.

- Голова раскалывается. От солнца, наверное.

- Надо было панаму надеть. Хочешь, вернемся в номер? Приляжешь.

Она пытается отодвинуть стул, но я её останавливаю.

- Нет.

- Уверен?

- Да, конечно. Ты сиди, я один поднимусь, выпью таблетку и спущусь к тебе.

- Но Дим.

- Я быстро, Вит. Сиди.

Поднимаюсь.

Безуспешно пытаюсь дозвониться до домашнего номера особняка. Что-то здесь не так.

Что-то фундаментально не сходится.

Вера, которую я оставил в зимнем доме, еле находила в себе силы держать спину прямо. И у нее точно не хватило бы сил устраивать разнузданный шоппинг.

Что угодно может происходить в эту минуту в тысячах километров от меня, но мысль о том, что моя Вера вероятно сейчас там не одна, а с каким-то мужиком, для которого было куплено ламборгини среди нижнего белья, сводит с ума.

Горло сжимает спазм. Нет, это не ревность.

Нет же?

Но я не даю себе погрязнуть в бессмысленных размышлениях. Задаю в браузере телефона запрос и через пару минут оформляю билет на ближайший рейс до Петербурга.

Возвращаюсь обратно в ресторан отеля. Издали замечаю на столе блюда и чистые тарелки. Вита не начинает есть, ждет меня.

Один взгляд – и она сразу понимает, что со мной.

Щурится.

- Что случилось?

- Вит, мне надо в Питер.

- Ты шутишь?

- Нет, Вит. Что-то случилось с Верой. Мне надо быть там. Взять тебе билет? Полетим вместе?

Она откидывается на спинку стула и берет со стола вилку. Её движение плавное, ровное, но от него почему-то ползут по спине мурашки.

- Нет. – произносит тихо. – Не надо, Дима.

- Я должен, Вит.

Я вижу, как сложно ей дается этот разговор, но ничего не могу с собой поделать.

- Должен... – сглатывает, возвращает вилку на место. Переводит взгляд на меня. – И поэтому бросаешь меня здесь одну? Ты не видишь, что она играет с тобой? Это же банальная манипуляция, Дим.

- Манипуляция или нет, я должен, – повторяю с нажимом. – Я не прощу себе, если с ней что-то случится, а я мог это предотвратить, но предпочел...

- Меня?

- Милая, не надо, пожалуйста. Только ты меня хоть не мучай.

- Хм, – ухмыляется горько, болезненно. – Конечно. Это же не моя прерогатива...

Спустя несколько часов я оказываюсь в салоне бизнес-класса эмиратских авиалиний.

Ночной перелет.

Вокруг меня снова роскошь, продуманная до мелочей: приглушенный теплый свет золотых тонов, широкие проходы между креслами, отсутствие суеты. Всё для ощущения полного отрыва от реальности и путешествия в чистом, безупречном комфорте, оставаясь инкогнито.

Но снова нет – мне не комфортно.

И нет – это не может быть ревность!

Мне просто тревожно. Так, что я не могу дышать. То и дело поправляю стянутый на шее удавкой галстук, который почему-то напялил на себя перед выходом. Зато ключи в спешке умудрился оставить в номере.

Всего каких-то восемь часов – и я стою перед закрытой дверью нашего дома. И почему-то уже несколько минут не решаюсь нажать на звонок.

Но не для того я летел сюда, сломя голову, чтобы поцеловать дверь и уехать обратно.

Звоню.

Дверь открывается быстро.

И я замираю, не в силах вдохнуть.

На какой-то крошечный миг мне кажется, что всё, что произошло до этой секунды – дурной сон. Что я просто пришел домой после итогового выпуска года. Елка наряжена, стол уже сервирован к праздничному ужину, именные таблички расставлены. И что Вера сейчас шагнет навстречу и, прижавшись ко мне всем телом, шепнет: «Дима, ты так рано?»

Но Вера удивленно сдвигает брови и шепчет лишь:

- Дима? Ты? – и видение рассеивается.

Она великолепна. Ничего общего с той Верой, что выгнала меня почти две недели назад из шале.

Стоит на пороге, придерживая дверь.

Светлые волосы аккуратно уложены. На лице легкая, рассеянная улыбка. И глаза...

Я их не узнаю!

Порыв ветра проходится по ней мелкими мурашками. Вера, съежившись, обнимает себя в шелковом платье-комбинации винного цвета, подчеркивающем все изгибы её стройного тела. Взгляд скользит по фигуре жены, и я понимаю, что под платьем ничего нет. Совсем ничего.

Сглатываю.

- А кого ты ждала? – с большим трудом стараюсь сохранять спокойствие.

- Не тебя – это точно.

Отступает.

Захожу.

По многолетней привычке подношу руку к полке – положить ключи. Одергиваю себя.

Понимаю, что от Веры это наверняка не скрылось, но она молчит.

У проема снова ловлю дежавю. Наша елка стоит на своем месте – напротив эркерного панорамного окна. Из кухни раздаются ароматы выпечки и запеченного поросенка.

Ноги сами несут меня вглубь дома – к столу. И он ожидаемо сервирован, но на двоих. И таблички именные на месте. Но с моего ракурса не удается разглядеть, что там написано.

Оборачиваюсь.

Смотрю на жену.

Кого она ждёт?

- Кого ты ждешь, Вера?

- Зачем ты приехал, Дима?





