Стивен Сейлор Дом Весталок


Посвящается трем женщинам из мира детективов, вдохновившим меня на написание этих историй: Джанет Хатчингс, Хильдегард Уайтерс и Лилиан де ла Торре (ее светлой памяти); одна из них (по меньшей мере) — вымышленный персонаж, но я не уверен, которая именно…





ПРЕДИСЛОВИЕ


Гордиан-Сыщик, детектив из Древнего Рима, впервые появляется в романе «Римская кровь» — первом из серии романов под общим названием «Roma Sub Rosa».

Действие «Римской крови» разворачивается в 80 г. до н. э., живописуя последствия кровопролитной гражданской войны, в результате которой диктатор Сулла заполучил бразды правления Римской Республикой. Сюжет романа строится вокруг судебного процесса, на котором молодой оратор Цицерон впервые выступил в суде, защищая обвиненного в отцеубийстве. С этим он и обращается к тридцатилетнему Гордиану, известному невероятными способностями в раскапывании нелицеприятных фактов.

Действие следующего романа из серии, «Орудие Немезиды», погружает читателя в хаос восстания Спартака 72 г. до н. э. Таким образом, между «Римской кровью» и «Орудием Немезиды» в карьере Гордиана образуется пробел длиной в восемь лет. Любопытные читатели интересовались: чем же был занят древнеримский сыщик на протяжении этих «выпавших» лет?

Ответ — по крайней мере, частичный — можно найти в этой книге. По хронологии ее следует считать второй в серии. Она содержит истории о расследованиях Гордиана-Сыщика (по крайней мере, тех, о которых нам известно) между 80 и 72 гг. до н. э. — после «Римской крови» и до «Орудия Немезиды».

Как вы вскоре убедитесь, в эти годы не наблюдалось недостатка в убийствах, похищениях, явлениях призраков, таинственных исчезновениях, казнях, святотатствах, кражах, подменах и прочих загадках, с которыми приходилось иметь дело Гордиану.

Наряду с ним вы вновь встретитесь со стремительно растущим Эко — немым мальчиком, знакомым вам по «Римской крови», и Бетесдой — наложницей Гордиана еврейско-египетского происхождения, также обладающей немалыми способностями к расследованиям. Одна из историй повествует о том, как Гордиан обрел своего верного телохранителя Белбона. В другой рассказывается о юных годах Гордиана и его первых приключениях в Александрии. Цицерон и Катилина играют немалую роль в этих историях; Марк Красс и Цезарь пока не выходят на сцену, но их влияние уже ощущается.

Один из рассказов поведает о том, как завязалась дружба Гордиана с его покровителем — патрицием Луцием Клавдием. Имение в Этруссии, которое сыщик посещает в рассказе «Царь пчел и мед» — то самое, которое он впоследствии унаследует в романе «Загадка Катилины». Дом на Палатинском холме, который Гордиан посещает в рассказах «Исчезновение серебра на празднике Сатурналии» и «Александрийская кошка» — тот самый дом, в котором он однажды поселится.

Эти истории представлены в хронологическом порядке. Читатели, любящие историю в той же мере, что и детективы, в конце книги найдут детальную хронологию наряду с заметками по историческим источникам.





Смерть носит маску (1 вариант перевода)


— Эко, — изумился я, — ты же не хочешь сказать, что никогда не был в театре?

Он поднял на меня огромные карие глаза, качая головой.

— Никогда не смеялся над неуклюжими рабами, когда те валятся в кучу-малу? Не обмирал при виде того, как пираты похищают юную деву? Не поражался тому, что герой — тайный наследник огромного состояния?

Глаза Эко округлялись всё сильнее, и он всё яростнее тряс головой.

— Значит, пора это исправить — прямо сегодня! — заявил я.

На дворе стояли сентябрьские иды[1] — и самый прекрасный осенний день, когда-либо созданный богами. Солнце согревало узкие улицы и лопочущие фонтаны; с Тибра задувал легкий бриз, овевая все семь холмов; небо над нами — чаша чистейшей лазури, ни единого облачка. Шёл двенадцатый день из тех шестнадцати, что ежегодно отводились под Римский фестиваль, старейшее городское публичное празднество. Возможно, столь прекрасную погоду обеспечил сам Юпитер, ведь фестиваль устраивался в его честь.

Для Эко этот день стал бесконечной оргией открытий. Он впервые посетил гонки колесниц в Большом цирке[2], посмотрел состязания борцов и боксёров на площадях, съел свою первую колбаску из телячьих мозгов с миндалем с лотка уличного торговца. Скачки его заворожили, хотя смотрел он в основном на лошадей; борцы утомили — он уже сполна насмотрелся на публичные драки; сосиска не пошла ему впрок (хотя, может, дело было в зелёных яблоках со специями, которыми он впоследствии налопался).

Минуло четыре месяца с того дня, как я спас Эко в одном из переулков Субуры[3] от банды мальчишек, которые, улюлюкая, гонялись за ним с палками. Я впервые повстречался с ним той весной в ходе расследования для Цицерона, и потому кое-что знал о его прошлом. Очевидно, его овдовевшей матери пришлось бросить ребенка, предоставив его самому себе. Что же мне оставалось, как не забрать его с собой?

Он оказался поразительно умным для своих десяти лет. Я знал его возраст, потому что, когда его спрашивали, он показывал десять пальцев. Эко превосходно слышал (и считал), но от его языка проку было мало.

Поначалу его немота являла для нас немалое затруднение. (Этот изъян не был врождённым — по всей видимости, он онемел в результате лихорадки, унесшей жизнь его отца). Эко превосходно владел языком жестов, и всё же им не передашь всего. Кто-то обучил его грамоте, но он мог написать и прочесть лишь простейшие слова. Я сам взялся за его образование, однако процесс шел медленно из-за невозможности нормального общения.

Его знание римских улиц было глубоким, но в весьма узкой области: он знал чёрные ходы всех лавок Субуры, а также где торговцы мясом и рыбой оставляли обрезки ниже по течению Тибра, но ему никогда не доводилось побывать на Форуме или в Большом цирке, слушать речи политиков (вот ведь счастливчик!) или смотреть театральное представление. Этим летом я провёл немало счастливых часов, показывая ему город и заново открывая все его чудеса широко распахнутыми глазами десятилетнего мальчишки.

Потому-то, когда на двенадцатый день Римского фестиваля мимо нас пробежал глашатай, возвещающий, что через час начнется выступление труппы Квинта Росция, я решил, что мы не должны его пропустить.

— О, труппа Квинта Росция! — воскликнул я. — Как я посмотрю, магистраты не поскупились на расходы. Наше время не знает более прославленного актера, чем Квинт Росций, и более известной труппы!

Мы двинулись с Субуры на форум, площади которого запрудили толпы празднующих. Между храмом Юпитера и Сениевыми банями высилась деревянная скена с подмостками, втиснутая в тесное пространство между кирпичными стенами, перед ней воздвигли ряды скамей.

— Однажды, — заметил я, — какой-нибудь из этих политиканов-демагогов учредит первый в Риме постоянный театр. Ты только представь себе: настоящий театр в греческом стиле, из камня, незыблемый, как храм! Разумеется, старорежимные моралисты будут вне себя: всё происходящее из Греции они почитают источником разврата и упадка. О, да мы рано — успеем занять хорошие места.

Распорядитель подвёл нас к месту у прохода на пятом от орхестры ряду. Первые четыре ряда — места для граждан ранга сенаторов — отделял канат из пурпурной ткани. Распорядитель то и дело топал вверх-вниз по проходу, проводя за канат очередного облачённого в тогу магистрата со спутниками.

Пока ряды скамей постепенно заполнялись, я объяснял Эко устройство театра. Перед первым рядом имелось небольшое открытое пространство — орхестра, где будут играть музыканты. По обе стороны от нее к подмосткам поднимались три ступени. Скеной[4] служил деревянный экран с раздвижной дверью по центру и двумя дверями поменьше по обе стороны — через них актеры выходят на подмостки и скрываются с глаз. За ним невидимые музыканты разогревались, выдувая обрывки знакомых мелодий.

— Гордиан!

Я обернулся, чтобы узреть нависшую над нами высокую тощую фигуру.

— Статилий! — воскликнул я. — Как я рад тебя видеть!

— И я тебя. А это кто такой? — Его длинные пальцы взъерошили копну тёмно-русых волос мальчика.

— Это Эко, — ответил я.

— Давно утраченный племянник?

— Не совсем.

— Неужто последствия бурного прошлого? — приподнял бровь Статилий.

— Опять мимо. — Я ощутил, как кровь приливает к лицу, и внезапно мне подумалось, каково это было бы — ответить: «Да, это мой сын». Не в первый раз меня посетила мысль официально усыновить Эко — и не в первый раз я тотчас выбросил ее из головы. Такому, как я, ежедневно рискующему жизнью, не стоит даже думать об отцовстве. Пожелай я иметь сыновей, так давно бы уже женился на приличной римлянке и наплодил потомков.

— Но, Статилий, где же твои костюм и маска? — поспешил сменить тему я. — И почему ты не готовишься к выступлению за скеной? — Я знал его с самого детства; избрав профессию актёра уже в юности, он присоединялся то к одной, то к другой труппе, стремясь перенять навыки признанных комедиантов. К великому Росцию он попал годом ранее.

— О, да у меня ещё уйма времени на подготовку.

— И каково тебе в труппе величайшего римского актера?

— Разумеется, превосходно!

Я нахмурился, уловив в его голосе нотки фальшивой бравады.

— Ох, Гордиан, ты всегда видел меня насквозь. Раз не превосходно, так, выходит, ужасно! Росций — сущее чудовище! Разумеется, гениальное, но от этого не менее жуткое! Будь я его рабом, на мне бы живого места не осталось. Ну а вместо этого он бичует меня словами. Сущий тиран! Ему невозможно угодить, и роздыху он не знает! Он любого заставит почувствовать себя жалким червём. Едва ли на галерах или в рудниках намного тяжелее. Разве моя вина, что я слишком стар, чтобы изображать молоденьких героинь, и не обладаю подходящим голосом, чтобы играть старого скрягу или хвастливого вояку? Хотя, может, он и прав. Я бесполезен, бездарен и погублю всю труппу.

— Все актеры одинаковы, — шепнул я Эко. — Им нужно больше внимания, чем грудным детям. — Статилию же я ответил:

— Чепуха! Я видел тебя весной на Фестивале великой матери, когда Росций ставил «Двух Менехмов». Ты просто превосходно сыграл близнецов.

— Ты правда так думаешь?

— Клянусь! Я так хохотал, что чуть не свалился со скамьи.

Он малость просветлел, но затем вновь нахмурился.

— Вот бы Росций тоже так думал. Сегодня я должен был играть Эвклиона, старого скрягу…

— Так значит, мы увидим «Горшок золота»[5]?

— Да.

— Это одна из моих любимейших пьес, Эко. Возможно, самая смешная из комедий Плавта. Юмор грубоватый, но задевает за живое…

— Я должен был играть Эвклиона, — резковато повторил Статилий, возвращая разговор к собственной персоне, — а потом этим утром Росций внезапно выходит из себя, заявляет, что я совершенно неправильно трактую эту роль и он не желает унижаться перед всем Римом, глядя на то, как я провалюсь. Так что теперь я Мегадор, его сосед.

— Тоже неплохая роль, — заметил я, силясь припомнить, кто это вообще такой.

— Ха! И кто же получает лакомую роль Эвклиона? Этот паразит Панург — обычный раб, у которого чувства комического не больше, чем у слизняка! — Внезапно он застыл. — О нет, а это что ещё такое?

Я проследил за его взглядом к дальнему проходу, по которому распорядитель вёл коренастого бородача. За ним следовал светловолосый великан со шрамом через нос — телохранитель бородатого, в котором я тотчас распознал наёмника-головореза с Субуры. Распорядитель подвел их к дальнему концу нашей скамьи, и они двинулись к нам, усевшись на свободные места рядом с Эко.

Статилий скрючился, прячась от них, и простонал мне на ухо:

— Можно подумать, мне без того мало проблем — а тут ещё этот жуткий ростовщик Флавий с одним из своих громил! Единственный человек в Риме, способный соперничать с Росцием в запугивании!

— И сколько ты ему задолжал? — начал было я, но тут из-за скены внезапно раздался рёв, перекрывший даже разноголосье труб.

— Идиот! Бездарь! Только попробуй сказать, что ты не в состоянии запомнить роль!

— Росций, — прошептал Статилий. — Надеюсь, орёт на Панурга. Ну и норов.

Центральная дверь скены отлетела в сторону, являя нашим взглядам пухлого коротышку, уже одетого для выступления в роскошный плащ из дорогой белой ткани. Его полное лицо исказилось в гримасе, способной вселить ужас в душу любого из его подчинённых — и вызвать гомерический хохот всех прочих. Его легендарный прищур делал глаза почти неразличимыми, но когда он уставился в нашем направлении, мне показалось, будто из них вылетел кинжал и, просвистев мимо моего уха, вонзился прямиком в сердце Статилия.

— А ты, — заорал он, — где ты там болтаешься? А ну, живо за скену! Да не в обход — ступай прямо здесь! — гаркнул он, будто отдавая команду собаке.

Статилий ринулся в проход, взлетел на подмостки и исчез за перегородкой, поспешно задвинув за собой дверь — но, как я заметил, успел украдкой бросить взгляд на сидящего рядом с Эко. Я обернулся, чтобы также рассмотреть Флавия-ростовщика, и он тотчас нахмурился, почувствовав мой взгляд. Настроение у него явно было не слишком подходящим для комедии.

Я прочистил горло и благодушно бросил, наклоняясь через Эко к новоприбывшим:

— Сегодня мы увидим «Горшок золота». — Флавий вздрогнул, сдвинув кустистые брови. — По мне, так это одна из лучших вещей Плавта, а вы как считаете?

Он разомкнул губы, воззрившись на меня с подозрением. Его белобрысый телохранитель пялился на меня с тупейшим выражением лица.

Я отвернулся, пожав плечами.

На площади за нашими спинами глашатай делал последние объявления. Скамьи быстро заполнялись. Запоздавшие и рабы стояли где придется, приподнимаясь на цыпочки. Двое музыкантов вышли на подмостки и спустились в орхестру, где принялись дуть в длинные трубы.

По толпе пробежал шёпот узнавания: зазвучала тема старого скряги Эвклиона — первое указание на то, какая пьеса будет представлена. Распорядитель и глашатай тем временем переместились к публике и расхаживали между рядами, добродушно утихомиривая самых шумных зрителей.

Наконец музыка отзвучала, и центральная дверь с грохотом раздвинулась. На подмостки вышел Росций в роскошном плаще и с маской гротескного довольства на лице. Через прорези виднелись прищуренные глаза; сочный голос эхом раскатился по рядам.

— Не знаете, кто я? Скажу вам коротко[6], — начал он.

Я Лар домашний, из дому вот этого,

Откуда, как вы видите, я вышел. Здесь

Уж много лет живу…





Он изложил пролог, знакомя читателей с завязкой истории — как дед Эвклиона спрятал под очагом горшок золота, а дочь хозяина влюбилась в племянника их соседа, нуждаясь лишь в приданом, чтобы выйти замуж, и как он, Дух-Хранитель, намеревается привести жадного Эвклиона к горшку, дабы запустить стремительный ход событий.

Я взглянул на Эко, который заворожённо уставился на фигуру в маске, ловя каждое слово. Сидящий рядом с ним ростовщик Флавий ничуть не переменился в лице — всё та же кислая мина. Его белобрысый телохранитель застыл с открытым ртом, лишь изредка поднимая руку, чтобы коснуться пересекающего нос шрама.

Из-за задника донёсся приглушенный шум.

— Ах, — произнес Росций театральным шепотом,

— Но вот уже кричит старик: всегда он так.

Старуху гонит, тайну б не проведала.

На золото взглянуть он хочет, цело ли.





С этими словами он тихо удалился через правую дверь.

Из-за центральной двери на подмостки выкатился актер в маске старика и облачении ярко-жёлтого цвета, традиционно символизирующего жадность — это и был Панург, раб-актёр, отнявший у Статилия лакомую роль. Он тащил за руку сотоварища, одетого рабыней низшего разбора, чтобы швырнуть его в центр площадки.

— Вон! Вон отсюда! — вопил он. — Прочь! За дверь! Проваливай!

Подглядывать, глазищами шнырять тебе!

Статилий напрасно принижал актёрские достоинства Панурга — отовсюду доносились смешки.

— За что меня, несчастную, колотишь ты? — взвыл второй актёр. Его гримасничающую женскую маску венчал ужасающе растрепанный парик, одеяние болталось клочьями у шишковатых коленей.

— Чтоб и на деле ты была несчастна, дрянь,

Дрянную жизнь вела б, тебя достойную.

Панург и его сотоварищ продолжали носиться по подмосткам к возрастающему восторгу публики. Эко прямо-таки подпрыгивал на скамье, хлопая в ладоши. Однако веселье не затронуло ростовщика с телохранителем — они так и сидели, сложив руки на груди, равнодушные к происходящему.

Стафила[7]: Сейчас меня за что ты выгнал из дому?

Эвклион: Тебе, что ль, колотовке, отдавать отчёт?

Ступай от двери! Прочь отсюда! Гляньте, как

Ступает! А ты знаешь, до чего дойдёт?

Возьму сейчас верёвку или палку я

И ею удлиню твой черепаший шаг!

Стафила: На виселицу лучше б дали боги мне

Попасть, чем так вот у тебя на службе быть.

Эвклион: Вишь, про себя бормочет что-то, подлая!

Постой ты, тварь! Глаза, ей-богу, выдеру!

В конце концов рабыня исчезла, и скряга отправился в дом пересчитывать деньги. Их место на подмостках заняли сосед Мегадор и его сестра Евномия. По голосу мне показалось, что её играет тот самый актер, что и дряхлую рабыню — видимо, в труппе именно он специализировался на женских ролях. Мой друг Статилий вполне прилично играл Мегадора, но явно не дотягивал до класса Росция и даже своего соперника Панурга: его комические ужимки вызвали несколько вежливых смешков, но отнюдь не шквал хохота.

Эвномия: Тебя позвала я сюда по секрету -

О деле семейном твоем перемолвить.

Мегадор: Лучшая из женщин, дай мне руку.

Эвномия: Кто? Где лучшая?

Мегадор: Ты.

Эвномия: Я?

Мегадор: Нет — так нет.

Эвномия: Но правду говорить же следует.

Не найдешь нигде ты лучшей, хуже, брат, одна другой.

Мегадор: Я с тобой согласен в этом, возражать не думаю.

Эвномия: Выслушай меня, прошу я.

Мегадор: Слушаю. К твоим услугам.

Эвномия: Я тебе пришла совет дать,

Для тебя же дело важно.

Мегадор: На тебя оно похоже.

Эвномия: Хорошо, чтоб так случилось.

Мегадор: В чём же дело, сестра?

Эвномия: Хочу, чтобы взял ты жену.

Мегадор: Ой, убила!

Даже этот обмен репликами, обычно столь любимый публикой, выдавил лишь вялые смешки. Моё внимание приковал к себе костюм Статилия из дорогой голубой шерсти, расшитой жёлтым, и маска с комически вздёрнутыми бровями, а это, увы, плохой знак, когда костюм актёра привлекает больше внимания, чем его игра. Бедняге Статилию удалось подыскать место в самой известной в Риме труппе, но он в ней отнюдь не блистал. Ничего удивительного, что Росций так его третирует!

Даже Эко заёрзал на скамье. Рядом с ним ростовщик Флавий склонился к белобрысому телохранителю, чтобы прошептать ему что-то на ухо — видимо, отпуская нелицеприятные комментарии по поводу талантов актёра, который ему задолжал.

Наконец сестра удалилась, и на подмостки вернулся скряга, чтобы вступить в разговор с соседом. Видя Статилия бок о бок с соперником, невозможно было не поразиться разделяющей их бездне. Эвклион-Панург полностью захватил внимание публики, и не только потому, что его реплики были выигрышнее.

Мегадор: Слушай-ка, прими моё ты это предложение,

За меня её просватай.

Эвклион: Но ведь нет приданого!

Мегадор: Пусть! Будь добрый нрав, довольно этого приданого.

Эвклион: Я к тому, чтоб ты не думал, что я клад нашёл какой.

Мегадор: Знаю, не учи. Согласен?

Эвклион: Пусть. Юпитер! Смерть моя!

Мегадор: Что с тобою?

Эвклион: Что? Как будто лязг железа, вот сейчас.

Мегадор: У себя велел копать я сад. Однако где же он?

Про себя я стонал от досады за своего друга Статилия; но, хоть его игра была весьма невыразительна, он безупречно следовал указаниям владельца труппы. Росций славился не только обряжанием старых комедий в яркие одеяния и маски, но и сложной хореографией своих постановок: Статилий и Панург ни секунды не оставались в неподвижности, чем грешили актеры трупп рангом пониже — они кружили по подмосткам в безостановочном комическом танце, подобно жёлто-голубому вихрю.

Потянув меня за рукав, Эко повёл плечом в сторону сидящего рядом с ним. Флавий вновь что-то шептал на ухо телохранителю, и, судя по сдвинутым бровям белобрысого громилы, тот был изрядно озадачен. Выслушав хозяина, здоровяк поднялся и затопал к проходу. Эко шустро убрал ноги под скамью, я же оказался не столь расторопным, так что этот увалень отдавил мне ногу. Я невольно взвыл, и соседи последовали моему примеру, решив, что я выражаю недовольство актёрами. Стоит ли упоминать, что этот чурбан и не подумал извиниться.

Эко вновь дёрнул меня за рукав.

— Да пусть его, — бросил я. — Грубиянов бояться — в театр не ходить.

Он лишь закатил глаза и раздражённо скрестил руки. Я знал, что означает этот жест: если бы только я мог говорить!

На подмостках соседи уже столковались о женитьбе Мегадора на дочери Эвклиона, и оба исчезли за скеной под визг свирелей и звяканье цимбал — на этом и завершился первый акт.

Музыканты затянули новый мотив. Мгновение спустя из-за скены появились два новых актёра — ссорящиеся повара, на которых была возложена подготовка свадебного пира. Римская публика обожает шутки про еду и обжорство — чем грубее, тем лучше. Пока я стонал от ужасающих каламбуров, Эко смеялся как ни в чём не бывало, издавая хриплые лающие звуки.

В самый разгар веселья моя кровь заледенела: за смехом я различил отчаянный вопль.

Это был не женский крик, а мужской; так кричат не от страха, а от боли.

Я воззрился на Эко, который уставился на меня: он тоже это разобрал. Похоже, кроме нас двоих никто ничего не заметил, но актеры на подмостках явно услышали: комкая свои реплики, они принялись поглядывать на дверь в скене, наступая друг другу на ноги. Зрителей их неуклюжесть лишь рассмешила ещё пуще.

Наконец ссора поваров подошла к концу, и они исчезли за задником.

Подмостки опустели. Пауза явно затягивалась. Из-за скены раздавались непривычные, непонятные звуки — сдавленные возгласы, растерянное бормотание, затем — новый крик. Публика принялась перешептываться и ёрзать на сидениях.

Наконец левая дверь распахнулась, и на подмостки выступил актёр в маске скряги Эвклиона — в по-прежнему желтом, но явно другом плаще. Вскинув руки, он выкрикнул:

— Несчастье!

По моей спине поползли мурашки.

— Несчастье! — повторил он.

— Сегодня к свадьбе дочери отправился

На рынок: рыбы спрашиваю — дорого.

Баранина, говядина, телятина,

Тунец, свинина, — что ни взять, всё дорого…

Персонаж явно был Эвклионом, но вот играл его уже не Панург — из-под маски вещал сам Росций. Похоже, прочие зрители не обратили на это внимания, или, по крайней мере, не возражали против подобной подмены — они тут же как ни в чем не бывало принялись хохотать над бедолагой Эвклионом, одурманенным собственной жадностью.

Росций разыгрывал роль превосходно, с тем самым безупречным чувством такта, которое приходит после многократного повторения, но мне показалось, что я различаю в его голосе странное подрагивание. Когда он повернулся так, что можно было поймать его взгляд из-под маски, я не различил знаменитого прищура — глаза были тревожно распахнуты. То ли Росций и впрямь был чем-то не на шутку напуган, то ли так хорошо вошел в роль Эвклиона, терзавшегося, как бы его драгоценный клад не обнаружила ватага поваров.

— Но это что? Открыта в нашем доме дверь,

И шум внутри. Беда моя! Не грабят ли?

О, нет, горшок побольше ищут для курятины!

Ей-ей, горшок мой ищут! Тащат золото!





Он бросился за скену, едва не запутавшись в собственном жёлтом плаще. Его сопровождал грохот бьющейся посуды.

Центральная дверь вновь сдвинулась, и оттуда выскочил один из поваров, завывая в панике:

— На помощь! На помощь!

Это был Статилий! Застыв, я хотел было вскочить с места, но оказалось, что и это была лишь часть постановки.

— Граждане, свои, чужие! И соседи, и пришельцы! — выкрикнул он, поправляя маску. Спрыгнув с подмостков, он кинулся прямиком в проход:

— Дайте место, где бежать мне! Улицы освободите!

В первый раз попал к вакханкам поваром для вакханалий[8]!

Мальчики и сам я, бедный, сильно палками избиты!

Всюду боль, совсем конец мой! Так по мне старик работал!





Протиснувшись к нашему ряду, он остановился рядом со мной, склонился и шепнул так, чтобы только я мог различить:

— Гордиан! Ступай за скену, быстро!

Я вздрогнул — сквозь вырезы в маске на меня уставились полные ужаса глаза Статилия.

— За скену! — прошипел он. — Живее! Там кинжал… кровь повсюду… Панург… убийство!

***

Пробираясь в лабиринте навесов и платформ скены, я улавливал звуки флейт, голоса актёров, взлетающие в ожесточённых спорах, и приглушённые раскаты смеха. Актёры труппы Квинта Росция носились взад-вперед, меняя костюмы, прилаживая маски, повторяя под нос реплики, огрызаясь друг на дружку или, напротив, подбадривая товарищей — в общем, делали всё возможное, чтобы внушить себе, что это не более чем очередное представление и лежащее по соседству мёртвое тело не имеет к ним никакого отношения.

Тело, принадлежавшее рабу Панургу. Он лежал на спине в нише переулка за храмом Юпитера. Это место использовалось как публичная уборная — одна из тех, что были оборудованы в укромных уголках по периметру Форума. Две стены отграничивали угол, наклонный пол которого спускался к дыре, опорожнявшейся в Большую Клоаку[9]. Панург явно зашел сюда облегчиться между актами, да так тут и остался с торчащим из груди кинжалом. По ярко-жёлтому костюму над сердцем расплылось огромное пятно крови. Вязкий красный ручеёк сочился прямиком в сток.

Он оказался старше, чем мне думалось — почти ровесник своего господина, судя по седым прядям, обрамлявшим изборождённый морщинами лоб. Его рот застыл в немом крике, распахнутые зелёные глаза глядели в пустоту — их тусклый блеск напоминал негранёные изумруды.

Не отрывая глаз от тела, Эко потянулся к моей ладони. К нам подбежал мертвенно-бледный Статилий — он вновь переоделся в голубое и сжимал в руках маску Мегадора.

— Безумие, — шепнул он. — Это какое-то безумие…

— Почему представление не остановят?

— Росций против. Только не ради раба, говорит. И не отважится сообщить зрителям. Ты только представь: убийство за скеной, посреди представления, на празднестве, посвященном самому Юпитеру, да ещё в тени его храма — что за предзнаменование! Какой же магистрат после этого отважится нанять труппу Росция? Нет, представление должно продолжаться — даже если ради этого нам придётся измыслить, как распределить девять ролей между пятью актерами вместо шести. Ох, милый мой, а ведь я знать не знаю реплик племянника…

— Статилий! — возопил вернувшийся с подмостков Росций. Он сорвал маску Эвклиона, но его лицо, перекошенное от ярости, было почти столь же гротескно. — Чем ты тут, изволь спросить, занят? Раз я играю Эвклиона, тебе придется взять на себя роль племянника! — Он потёр прищуренные веки, затем хлопнул себя по лбу:

— Нет, и так не пойдет — ведь Мегадор и племянник появляются вместе. Это просто катастрофа! О, Юпитер, за что мне всё это?

Актеры толклись вокруг, словно взбудораженные пчёлы. Прислужники-костюмеры слонялись рядом, бесполезные, словно трутни. В труппе Квинта Росция воцарился хаос.

Я вновь опустил глаза на обескровленное лицо Панурга, которому больше не было дела до этой суеты. Все люди в смерти одинаковы — граждане и рабы, римляне и греки, гении и бездари.

***

Наконец представление подошло к концу. Старый холостяк Мегадор избег силков Гименея; скряга Эвклион утратил, а затем вновь обрёл свой горшок золота; честный раб, возвративший ему клад, отпущен на свободу; рассорившиеся повара ушли восвояси, получив свою долю от Мегадора, а юные любовники благополучно воссоединились[10]. Понятия не имею, как актеры умудрились со всем этим управиться, учитывая обстоятельства — видимо, не обошлось без магии театра, благодаря которой все прошло без сучка без задоринки. Актёры выстроились на подмостках под гром заслуженных аплодисментов, а затем возвратились за скену, и оживление на их лицах тотчас сменилось мрачным осознанием близости смерти.

— Безумие, — вновь бросил Статилий, склоняясь над трупом. Зная его чувства по отношению к сопернику, я гадал, не злорадствует ли он в глубине души. Его шок казался неподдельным, но, в конце концов, он ведь был актёром.

— А это ещё кто? — гаркнул Росций, срывая жёлтый плащ, позаимствованный им для роли скряги.

— Моё имя Гордиан. Люди зовут меня сыщиком.

Росций приподнял бровь и кивнул.

— Ах, да, я слыхал о тебе прошлой весной. Дело Секста Росция — по счастью, не состою с ним в родстве, разве что в очень отдалённом. Ты заполучил определённую известность в обеих партиях.

Зная, что актёр близок к диктатору Сулле, которому я умудрился нанести оскорбление, я лишь кивнул.

— И что ты тут делаешь? — потребовал Росций.

— Это я ему сказал, — робко признался Статилий. — И позвал его за скену. Это было первое, о чём я подумал.

— Пригласил чужака поучаствовать в нашей трагедии, Статилий? Болван! И что теперь помешает ему встать посреди Форума, сообщая эту новость каждому встречному-поперечному? Подобный скандал нас уничтожит!

— Уверяю вас, я могу быть весьма скрытным — в интересах клиента, разумеется, — встрял я.

— Кто бы сомневался. — Росций устремил на меня свой подозрительный прищур. — Впрочем, может, это не такая уж плохая идея, если от него и впрямь будет какой-то толк.

— Думаю, что будет, — скромно отозвался я, уже подсчитывая выручку. В конце концов, Росций — самый высокооплачиваемый актер во всем цивилизованном мире. Хотят слухи, что он зашибает не менее полумиллиона сестерциев каждый божий год, так что ему не к лицу скупердяйничать.

Взглянув на тело, он горестно покачал головой.

— Один из самых талантливых моих выучеников. Не только одаренный актёр, но и ценная собственность. Но зачем кому-либо понадобилось убивать раба? У Панурга не было ни недоброжелателей, ни врагов — ведь он не занимался политикой, и никакого имущества у него отродясь не бывало…

— Редок тот человек, что не нажил себе врагов, — отозвался я, невольно бросив взгляд на Статилия — тот поспешно отвёл глаза.

Среди актёров и подручных наметилось какое-то движение, и они расступились, чтобы дать дорогу высокому мертвенно-бледному человеку с пышной гривой рыжих волос.

— Херея! Ты где был? — рыкнул на него Росций.

Новоприбывший опустил длинный нос, чтобы бросить взгляд сперва на труп, затем на Росция.

— Ехал со своей виллы в Фиденах[11], — сухо ответствовал он. — Сломалась ось колесницы. И, насколько я могу судить, пропустил не только представление.

— Гай Фанний Херея, — шепнул мне на ухо Статилий. — Изначальный владелец Панурга. Прознав, что тот одарён комедийным талантом, Херея передал его на обучение Росцию в качестве совладельца.

— Что-то они не слишком похожи на добрых товарищей, — шепнул я в ответ.

— Они давно ссорятся из-за прибыли от представлений с участием Панурга…

— Выходит, Квинт Росций, — хмыкнул Херея, вздергивая нос ещё выше, — так-то ты заботишься о нашей общей собственности. Я бы назвал это дурным обращением. Теперь-то от раба никакого проку. Я пришлю тебе счёт за свою долю.

— Что? Ты думаешь, я за это в ответе? — Росций устремил на него яростный прищур.

— Раб был на твоём попечении, и теперь он мёртв. Ох уж эти актёры! Полнейшая безответственность. — Проведя костлявыми пальцами по огненной шевелюре, Херея высокомерно пожал плечами, прежде чем отвернуться. — Жди счёт завтра, — отрезал он, минуя актёров, чтобы присоединиться к ожидающей его в проулке свите. — Или увидимся в суде.

— Возмутительно! — выплюнул Росций. — Ты! — Он уставил на меня мясистый палец. — Это твоя работа! Найди того, кто это сделал, и выясни, почему. Если это раб или бродяга, я его в клочки разорву. А если это богач, то предъявлю ему счёт за свою собственность. Я скорее дойду до самого Гадеса, чем дам Херее удовлетворение, признав, что это — моя вина!

Я принял его предложение с мрачным кивком, изо всех сил сдерживая улыбку. Я уже почти наяву ощущал поток серебра, льющийся на мою голову. Затем мой взгляд вновь упал на искажённое лицо Панурга, и я наконец осознал всю серьёзность своей задачи. В случае смерти раба в Риме редко кто пытается доискаться до истины. «Если я отыщу убийцу, — поклялся я про себя, — то не ради Росция и его денег, но дабы почтить тень артиста, убитого на самом пике величия».

— Хорошо, Росций. Но мне потребуются ответы на некоторые вопросы. Пожалуйста, проследите, чтобы никто из труппы не уходил, пока я не закончу. Прежде всего я хотел бы переговорить с вами наедине. Быть может, чаша вина подбодрит нас обоих…

***

Пару часов спустя я восседал в тени оливкового дерева на тихой улочке неподалеку от храма Юпитера. Рядом со мной расположился Эко, задумчиво изучая игру теней от листьев на булыжниках мостовой.

— Итак, Эко, что думаешь? Удалось ли нам выяснить хоть что-то полезное?

Он угрюмо покачал головой.

— Ты судишь с излишней поспешностью, — усмехнулся я. — Давай-ка подытожим: в последний раз мы видели Панурга живым в сцене со Статилием в конце первого акта. Когда они покинули сцену, флейтисты заиграли интерлюдию, и на подмостках появились ссорящиеся повара. Затем раздался крик. Должно быть, кричал Панург, когда его ударили кинжалом. Это вызвало переполох за скеной. Росций поспешил выяснить причину и обнаружил тело в уборной. Слух об этом быстро распространился по всей труппе. Росций надел маску мертвеца и жёлтый плащ — единственную вещь, которая могла хоть как-то сойти за костюм Панурга, ныне залитый кровью — и поспешил на подмостки, чтобы продолжить представление. Статилий тем временем облачился в костюм повара, чтобы покинуть орхестру и взмолиться о помощи. Таким образом, мы можем поручиться хотя бы за то, что актёры, игравшие поваров, невиновны, как и флейтисты, потому что они были на подмостках в момент убийства. — Эко скорчил гримасу, давая понять, что мои выкладки его не впечатлили. — Ну хорошо, всё это весьма примитивно, но, строя стену, мы должны начать с основания. Далее: кто из тех, что находились за скеной, ничем не может подтвердить своего местонахождения в то мгновение, когда раздался крик, и, возможно, жаждал смерти Панурга?

Эко вскочил со скамьи, готовый включиться в игру. Он изобразил пантомиму, судорожно двигая нижней челюстью и то и дело указывая на себя.

Я печально улыбнулся: передо мной был весьма нелестный портрет моего чересчур болтливого и эгоцентричного друга Статилия.

— Ну да, Статилий — наиболее вероятный подозреваемый, как мне ни жаль это признавать. Мы знаем, что у него был повод ненавидеть Панурга: пока тот был жив, человеку столь посредственных талантов никогда не получить лучшие роли. Также мы выяснили, опросив труппу, что никто не может подтвердить местонахождение Статилия в тот момент, когда раздался крик. Быть может, это обычное совпадение, учитывая, какая неразбериха творится за скеной во время представления. Сам Статилий утверждает, что отступил за угол, чтобы оправить костюм. В пользу его невиновности говорит то, что, похоже, он был искренне шокирован смертью раба — но это могло быть искусной игрой. Пусть я и считаю Статилия своим другом, но что я о нём на самом деле знаю? — Я задумался на мгновение. — Кто ещё, Эко?

Он послушно ссутулил плечи, нахмурил лоб и прищурился.

— Да, Росций также был за скеной, когда Панург закричал, и никто не припомнит, чтобы видел его в тот момент. Он обнаружил труп — или был тем, кто нанёс удар? Росций — жестокий человек, это подтвердит любой из его актёров. Мы слышали, как он орал на кого-то перед началом представления — помнишь? «Идиот! Бездарь! Только попробуй сказать, что ты не в состоянии запомнить роль!» Остальные подтвердили, что тогда он нападал на Панурга. Быть может, игра раба в первом акте настолько его прогневила, что он впал в неконтролируемую ярость и, потеряв голову, заколол Панурга? Вообще-то в это верится с трудом: мне показалось, что Панург играл весьма недурно. К тому же, Росция, как и Статилия, это убийство явно выбило из колеи. Но, опять же, не стоит забывать, что Росций — непревзойдённый актер.

Эко опустил руки на бёдра и, вздернув нос, принялся горделиво прохаживаться.

— Ах да, Херея — я как раз собирался перейти к нему. Он утверждает, что прибыл лишь по окончании представления, однако вид трупа вовсе его не удивил. Пожалуй, он был чересчур невозмутим. Опять же, он был изначальным хозяином раба. В награду за развитие талантов Панурга Росций заполучил право совладельца, однако Херею, похоже, эта сделка не слишком устраивала. Быть может, он решил, что за мёртвого раба получит больше, чем за живого? Он сразу обвинил Росция в смерти Панурга, вознамерившись содрать с него половину стоимости раба серебром, а в римском суде с умелым адвокатом Херея наверняка своего добьётся.

Я откинулся на ствол оливы, мучаясь неудовлетворенностью.

— И всё же я предпочел бы найти кого-нибудь другого из труппы, имевшего мотив и возможность совершения этого убийства. Но, похоже, никто больше не держал на Панурга зла, и все прочие имеют свидетелей на момент убийства. Разумеется, его мог совершить и посторонний: уборная, где закололи Панурга, доступна для любого прохожего. Однако Росций утверждал, и все прочие с ним согласны, что Панург не вёл практически никаких дел ни с кем вне труппы — не играл и не посещал лупанарии[12], не одалживал ни денег, ни чужих жён. Его занимало лишь искусство — так все говорят. И даже если бы он с кем-то не поладил, то тот скорее явился бы выяснять отношения не с самим Панургом, а с Росцием, поскольку по закону именно владелец раба несёт ответ за все его прегрешения. — Я испустил раздражённый вздох. — Кинжал, которым его закололи — совершенно обычный, без каких-либо характерных особенностей. Никаких следов рядом с телом. Ни пятнышка крови ни на одном из костюмов. Ни единого свидетеля — во всяком случае, известного нам. Увы! — Дождь серебра в моём воображении иссяк до скудной струйки: ничего не имея доложить Росцию, я мог надеяться лишь на то, что он соблаговолит заплатить мне за потраченное время. Но что ещё хуже, я словно воочию ощущал осуждающий взгляд тени Панурга: я поклялся найти его убийцу, но, как выяснилось, изрядно переоценил свои способности.

Тем вечером я ужинал в заросшем садике во внутреннем дворе своего дома. В тусклом свете ламп меж колонн перистиля кружили серебристые мотыльки. С улиц Субуры у подножия холма время от времени долетал шум потасовок.

— Бетесда[13], блюдо просто непревзойдённое, — привычно польстил я. Быть может, из меня тоже вышел бы неплохой актёр.

Но её было не так-то просто одурачить. Взглянув на меня из-под длинных ресниц, Бетесда лишь улыбнулась краешком губ.

Проведя пятерней по копне ничем не сдерживаемых блестящих черных волос, она грациозно пожала плечом и принялась убирать со стола.

Следя за ней взглядом, я наслаждался ритмичным колыханием бёдер под лёгкой тканью зелёного одеяния. Я приобрел Бетесду на александрийском рынке рабов много лет назад отнюдь не за её кулинарные способности, и с тех пор они так и не улучшились, но во всех остальных отношениях она была само совершенство. Заглядевшись на свисающие до пояса чёрные пряди, я представил себе, как в них теряются доверчивые мотыльки, словно звёзды, мерцающие на тёмно-синем небе. Прежде чем в мою жизнь вошёл Эко, мы с Бетесдой почти каждую ночь проводили в нашем садике в полном одиночестве…

Он собственной персоной вырвал меня из мечтаний, дёрнув за край туники.

— Да, Эко, что такое?

Развалившись на ложе по соседству с моим, он соединил кулаки вместе, а затем развёл их, словно разворачивая свиток.

— А, твой урок чтения — ведь сегодня мы так до него и не добрались. Но мои глаза уже подустали, и твои, должно быть, тоже. Да и на уме у меня сейчас совсем другое…

Он хмурил брови в шутливом порицании, пока я не сдался.

— Ну ладно. Тащи ту лампу поближе. Что хочешь почитать сегодня?

Указав на себя пальцем, Эко покачал головой, а затем указал на меня. Сложив пальцы лодочкой, он оттопырил ими уши и закрыл глаза. Он предпочитал (да и я, по секрету, тоже), чтобы читал я, а он лишь наслаждался, слушая. В то лето мы провели немало ленивых послеполуденных часов и долгих тёплых ночей за этим занятием. Пока я читал «Историю Ганнибала» Пизона, Эко сидел у моих ног, высматривая слонов в очертании облаков; когда декламировал историю сабинянок[14], он лежал на спине, изучая луну. В последнее время я читал ему старый потрёпанный свиток Платона, дарованный не слишком щедрой рукой Цицерона. Эко понимал по-гречески, хоть и не знал ни единой буквы, так что увлечённо следил за рассуждениями философа, хотя порой в его больших карих глазах я видел отблеск сожаления, что сам он не способен поучаствовать в подобном диалоге.

— Значит, продолжим с Платоном? Говорят, что философия после еды способствует пищеварению.

Кивнув, Эко бросился за свитком. Мгновение спустя он вынырнул из тени перистиля, бережно сжимая его в руках. Внезапно мальчик остановился, застыв подобно статуе со странным выражением на лице.

— В чем дело, Эко? — Мне показалось было, что он занемог; впрочем, хоть рыбные клёцки и репа в куминовом соусе в исполнении Бетесды были так себе, но всё же не настолько, чтобы пареньку от них стало плохо. Он стоял, уставившись в пространство, и, казалось, вовсе меня не слышал.

— Эко, с тобой всё в порядке? — Он напрягся так, что всё тело дрожало, а на лице возникло выражение не то испуга, не то восторга. Затем он подскочил ко мне и, сунув свиток прямо под нос, принялся возбуждённо тыкать в него пальцем.

— Никогда не встречал юношу, столь охочего до знаний, — пошутил было я, но он не подыграл мне — на его лице была написана гробовая серьёзность. — Эко, это всего лишь Платон, которого я читал тебе всё лето напролет. С чего бы вдруг такой ажиотаж?

Эко вновь принялся за пантомиму. Воткнутый в сердце кинжал, безусловно, был призван изобразить Панурга.

— Панург — и Платон? Эко, я по-прежнему не вижу никакой связи.

Он закусил губу и принялся метаться, не в силах передать свои мысли. В конце концов он скрылся в глубине дома и появился вновь, сжимая два предмета, которые бросил мне на колени.

— Эко, осторожнее! Эта вазочка из драгоценного зелёного стекла прибыла сюда из самой Александрии. И зачем ты принес красный черепок? Должно быть, это кусок черепицы с крыши…

Эко выразительно указал на каждый из предметов, но я по-прежнему не улавливал, в чем тут суть.

Он вновь пропал, на сей раз притащив мой стилус и восковую табличку, на которой написал «красный» и «зелёный».

— Ну да, Эко, я вижу, что ваза зелёная, а черепица красная. И кровь красная… — Эко затряс головой, указывая на свои глаза. — У Панурга были зелёные глаза… — Они как наяву явились перед моим внутренним взором, безжизненно созерцая небо.

Эко топнул ногой и ещё яростнее затряс головой, давая понять, что я мыслю совершенно не в том направлении. Забрав вазу и кусок черепицы, он принялся перекладывать их из руки в руку.

— Эко, прекрати! Я же сказал, это не простая ваза!

Небрежно отложив их, он вновь потянулся за стилусом. Стерев слова «красный» и «зелёный», вместо них он написал «голубой» и, казалось, хотел добавить ещё что-то, но не знал, как правильно написать. Закусив кончик стилуса, он в растерянности покачал головой.

— Эко, сдается мне, ты заболел. Не могу понять, что ты тут затеял.

Выхватив у меня свиток, он принялся разворачивать его, судорожно просматривая текст. Но, даже будь он написан на латыни, для мальчика было бы нелёгкой задачей расшифровать слова, чтобы найти то, что ему нужно, а греческие буквы были и вовсе ему неведомы.

Оставив свиток, он опять взялся за пантомиму, но из-за возбуждения движения выходили неловкими, так что я ничего не мог различить в его отчаянных кривляниях. Я пожал плечами и покачал головой, сдаваясь окончательно, и тут Эко внезапно заплакал от бессилия. Он вновь схватил свиток и показал на свои глаза. Так он хотел, чтобы я прочёл свиток, или указывал на свои слёзы? Закусив губу, я воздел руки ладонями кверху, давая понять, что ничем не могу ему помочь.

Эко швырнул свиток мне на колени и, рыдая, умчался в дом. Вместо обычных всхлипов из его горла вырывалось что-то вроде ослиного рёва — и этот звук разрывал моё сердце на части. Наверно, мне следовало быть более терпеливым, чтобы понять его. Из кухни вынырнула Бетесда, устремив на меня осуждающий взгляд, а затем проследовала на звуки в комнатку Эко.

Я опустил глаза на свиток. Там было так много слов; какие же именно всплыли в памяти Эко, наведя его на мысль об убийстве Панурга? Красный, синий, голубой — я смутно припоминал, как читал отрывок, в котором Платон рассуждает о природе света и цвета, но учитывая, что я и тогда не больно-то много в нем понял, не стоило даже пытаться воспроизвести его в памяти. Там было что-то про наложенные друг на друга конусы от глаз к объекту — или наоборот, как знать; главное было понять — это ли вспомнил Эко, и если да, то какой в этом смысл?

Я бегло проглядел свиток, отыскивая то самое место, но не преуспел. Глаза утомились не на шутку, да и лампа принялась мигать, плюясь искрами. Греческие буквы начали менять очертания, сливаясь в однообразные пятна. Обычно Бетесда сопровождала меня в постель, но сегодня, похоже, она предпочла утешать Эко. Я так и заснул на своем обеденном ложе под звездами, размышляя о жёлтом плаще, заляпанном красным, и о навеки погасших зелёных глазах, уставленных в чистое голубое небо.

***

На следующий день Эко нездоровилось — а может, он попросту прикидывался. Бетесда церемонно поставила меня в известность, что он не пожелал покинуть постели. Стоя в дверном проёме его комнатушки, я заботливо напомнил ему, что Римский фестиваль продолжается, и сегодня в Большом цирке будут дикие звери, а в театре выступит новая труппа, однако он лишь повернулся ко мне спиной и натянул на голову одеяло.

— Пожалуй, мне стоит его наказать, — шепнул я себе под нос, полагая, что именно так должен поступать обычный римский родитель.

— Думаю, не стоит, — шепнула в ответ проходящая мимо Бетесда с таким высокомерием, что я невольно почувствовал себя порядком пристыженным.

Так что я отправился на прогулку в одиночестве — впервые за долгое время, как я внезапно осознал, остро ощущая отсутствие Эко. Без восторженного десятилетки под боком Субура представлялась весьма унылым местом. Глаза, созерцавшие эти улицы миллионы раз, наотрез отказывались видеть в них что-то хоть сколь-нибудь любопытное.

«Куплю ему подарок, — решил я. — Вернее, им обоим». Подобные подношения всегда действовали благотворно на Бетесду, когда она начинала вести себя столь заносчиво. Эко я нашёл красный кожаный мяч — такой, каким мальчишки играют в тригон, отбивая его друг другу локтями и коленями. Для Бетесды я желал подыскать покрывало, сотканное из ночной тьмы и испещрённое серебристыми мотыльками, но в итоге решил удовлетвориться льняным. На улице торговцев тканями я зашёл в лавку моего давнего знакомого Рузона.

В ответ на мою просьбу он словно по волшебству тотчас извлек то самое покрывало, о котором мне мечталось — неземной красоты вещь, словно сплетённую из тёмно-синей паутины и серебра. Будучи самой красивой, она по несчастливому совпадению оказалась и самой дорогой, так что я шутливо выбранил приятеля за то, что искушает меня тем, что я всё равно не могу себе позволить.

— Откуда мне знать — быть может, ты только что выиграл целое состояние в кости, совершив Бросок Венеры, — добродушно пожал плечами Рузон. — Вот, гляди, эти тебе по средствам. — Улыбаясь, он принялся выкладывать товар на прилавок.

— Нет, — заявил я, не видя ничего подходящего. — Я передумал.

— Тогда, может, показать что-нибудь посветлее? Скажем, ярко-голубое, как ясное небо.

— Да нет, не думаю…

— Да ты сперва посмотри! Феликс, неси сюда то новое покрывало, из последней александрийской партии, ярко-голубое с жёлтой вышивкой!

Юный раб закусил губу и съёжился, словно от страха. Это меня озадачило, ведь Рузон славился добродушием нрава — его сложно было представить жестоким хозяином.

— Чего ждёшь, ступай! — Повернувшись ко мне, Рузон покачал головой:

— От этого нового раба никакого толку! Беспросветный тупица, что бы там ни утверждал работорговец. Счётные книги он и впрямь ведет неплохо, но тут, в лавке… да ты только посмотри, он опять за своё! Глазам своим не верю! Феликс, да что с тобой такое? Ты что, делаешь это мне назло? Напрашиваешься на колотушки? Я этого больше не потерплю, вот что я тебе скажу!

Раб отпрянул с беспомощно-растерянным выражением, сжимая в руках жёлтое покрывало.

— Он всё время это вытворяет! — взвыл Рузон, хватаясь за голову. — С ума меня сведёт! Я прошу голубое — он тащит жёлтое! Прошу жёлтое — вот тебе голубое! Ты когда-нибудь слыхал о подобном идиотизме? Ну я тебе задам, Феликс, клянусь всеми богами! — Он бросился вдогонку за несчастным рабом, размахивая мерной дощечкой.

И тут до меня дошло.

***

Как я и предполагал, я не застал Статилия в его апартаментах в Субуре. Когда я справился у хозяина, старик наградил меня хитрым взглядом того, кому поручено сбить ищеек со следа, и сообщил, что Статилий уехал за город.

Его было бесполезно искать в прочих местах, популярных в дни фестиваля. Ни в тавернах, ни лупанариях он не объявлялся. Ну а в игорные дома ему и вовсе вход был заказан — но, едва подумав об этом, я понял, что, быть может, дело обстоит как раз-таки наоборот.

Принявшись за игорные притоны Субуры, я отыскал его без малейшего труда. Он обретался на третьем этаже ветхого дома среди прилично одетых мужчин — иные были даже в тогах. Стоя на четвереньках, Статилий тряс крохотную коробочку, бормоча молитвы Фортуне. Стоило ему метнуть кости, как толпа вокруг него уплотнилась, разразившись восклицаниями. Ему везло: III, III, III и VI — бросок Рема.

— Да! Да! — завопил Статилий, протягивая руки — прочие передавали ему монеты.

Схватив его за шиворот туники, я выволок бурно возмущающегося приятеля в прихожую.

— А я-то думал, ты уже и без того увяз в долгах по самую маковку, — заявил я.

— Как раз-таки наоборот! — запротестовал он с широкой улыбкой. Его раскрасневшееся лицо, усеянное бусинами пота, наводило на мысль о лихорадке.

— Просто скажи: сколько ты задолжал ростовщику Флавию?

— Сто тысяч сестерциев.

— Сто тысяч! — Моё сердце подскочило до самой глотки.

— Был должен. Но теперь-то я с ним рассчитаюсь! Он воздел руки со стиснутыми в пальцах монетами. — У меня две битком набитых золотом сумы в соседней комнате, за ними присматривает мой раб. И — ты только представь — у меня тут залог за дом на Целийском холме! Мне удалось из этого выпутаться, слышишь?

— Ценой чужой жизни.

Его самоуверенная ухмылка поблёкла.

— Так ты и это выяснил? Но кто мог предвидеть подобную трагедию? Уж точно не я. И, когда это случилось, я отнюдь не обрадовался смерти Панурга — ты сам видел. На самом-то деле я вовсе его не ненавидел, это была всего лишь сугубо профессиональная зависть. Но если парки рассудили дело в мою пользу, то кто я такой, чтобы противиться их воле?

— Какая же ты гнида, Статилий. Почему ты не рассказал обо всём Росцию? Или, если уж на то пошло, мне?

— А что я знал, на самом-то деле? Какой-то незнакомец порешил бедолагу Панурга. Лично я ничего не видел.

— Но ведь ты догадывался! Потому-то ты и потащил меня за скену, разве нет? Боялся, что убийца вернется за тобой. Так что же, выходит, что я, сам того не зная, служил твоим телохранителем?

— Может быть. В конце концов, он ведь не вернулся, так?

— Статилий, ты редкостная гнида.

— Повторяешься. — Его улыбка сползла с лица, словно сброшенная маска, и он дёрнулся, высвободившись из моего захвата.

— Ну ладно, ты скрыл правду от меня, — не унимался я, — но почему ты не рассказал Росцию?

— Что именно? Что я залез в до неприличия огромные долги и печально известный ростовщик угрожает меня убить?

— Быть может, он ссудил бы тебе денег, чтоб ты мог откупиться.

— Плохо же ты знаешь Росция! Он считает, что я должен быть на седьмом небе от счастья, что попал в его труппу, и явно не принадлежит к породе тех, кто готов выложить сто тысяч сестерциев ради подчинённого. А если бы он узнал, что из-за меня убили Панурга — о, он пришёл бы в дикую ярость! С его точки зрения один Панург стоит десятка таких, как я. Да никто не дал бы за мою жизнь и ломаного гроша — между молотом в виде Флавия и наковальней в виде Росция! Эти двое разорвали бы меня, словно варёного цыпленка! — Он сделал шаг назад, поправляя тунику, и на губы вернулась знакомая заискивающая улыбка:

— Но ты же никому не расскажешь, правда?

— Статилий, ты хоть когда-нибудь перестаёшь лицедействовать? — Я отвёл глаза, чтобы не поддаться его чарам.

— Ну так?..

— Знаешь ли, мой клиент — Росций, а не ты.

— Но я твой друг, Гордиан.

— И ещё я дал обещание Панургу.

— Будь уверен, он тебя не расслышал.

— Зато боги услышали.

***

Найти ростовщика Флавия оказалось куда как проще: пара вопросов в правильное ухо, пара монет в правильную руку — и я выяснил, что он ведёт дела в винной лавке в портике неподалеку от Фламиниева цирка[15], где торгует дешёвыми винами из его родной Тарквинии[16]. Но в праздничный день, как сообщили мои информанты, его с куда большей вероятностью можно встретить в доме сомнительной репутации через улицу.

Помещение с низким потолком пропиталось запахом пролитого вина и скученных тел. В конце комнаты я заприметил Флавия — тот держал совет с группой сотоварищей средних лет с грубой крестьянской внешностью, составляющей контраст их туникам и плащам из дорогих тканей.

Ближе ко мне подпирал стену (с подобной комплекцией это не составило бы труда и в буквальном смысле слова) его громила. Белобрысый гигант выглядел то ли вдребезги пьяным, то ли неправдоподобно тупым. При моём приближении он медленно моргнул — в мутных глазах мелькнула и тотчас пропала тень узнавания.

— Праздники созданы для возлияний, — провозгласил я, поднимая чашу с вином. Пару мгновений он созерцал меня безо всякого выражения, но затем пожал плечами и кивнул.

— Скажи-ка, — начал я, — ты знаешь кого-нибудь из тех замечательных красоток? — Я указал на группу из четырёх женщин, скучающих в дальнем конце комнаты у основания лестницы.

Верзила мрачно покачал головой.

— Выходит, сегодня тебе свезло. — Я склонился так близко, что ощутил винный дух в его дыхании. — Я только что поболтал с одной из них, и она призналась, что мечтает с тобой уединиться. Похоже, ей по душе широкоплечие блондины. А ещё она сказала, что ради такого парня, как ты… — шепнул я ему на ухо.

От похоти его лицо сделалось еще тупее. Близоруко прищурившись, он хриплым шёпотом спросил:

— Которая?

— Та, что в голубом.

— А, — кивнул он, рыгнув, и двинулся к лестнице. Как я и предполагал, он проигнорировал женщину в зелёном, равно как и в коралловом, и в коричневом. Вместо этого он решительно опустил руку на бедро женщины в жёлтом, которая, обернувшись, смерила его изумлённым, но отнюдь не возмущённым взглядом.

***

Квинта Росция и его партнера Херею весьма впечатлила моя проницательность, — пояснял я Бетесде тем же вечером. Не удержавшись от театрального жеста, я подкинул в воздух мешочек серебра, который шлёпнулся на стол с весёлым звоном. — Конечно, не горшок золота, но этого нам хватит, чтобы безбедно прожить зиму.

Её глаза округлились, заблестев подобно монетам, и расширились ещё сильнее, когда я извлёк покрывало из лавки Рузона.

— Ох! Но что это за материя?

— Полуночная тьма и мотыльки, — ответил я. — Паутина и серебряные нити.

Откинув голову, она набросила покрывало на обнажённую шею и руки. Я сглотнул, решив про себя, что покупка стоила каждого сестерция.

Эко неуверенно топтался в дверном проёме своей комнатушки, прислушиваясь к моему рассказу. Похоже, он уже пришёл в себя после утренней вспышки, но его лицо все ещё оставалось хмурым. Я протянул ему руку, и он опасливо приблизился. Красный кожаный мяч он принял охотно, но без улыбки.

— Сам знаю, не самый щедрый подарок. Но у меня для тебя есть кое-что получше…

— И всё-таки я не понимаю, — вмешалась Бетесда. — Ясное дело, тот громила — редкостный остолоп, но как можно быть настолько тупым, чтобы не отличить один цвет от другого?

— Эко знает, — ответил я, послав ему сочувственную улыбку. — Он раскусил эту загадку ещё прошлой ночью и пытался мне объяснить, но не знал, как. Он припомнил отрывок из Платона, который я читал ему пару месяцев назад — у меня-то он напрочь выветрился из памяти. Погоди-ка, сейчас найду. — Я потянулся к свитку, который всё так же валялся на моём обеденном ложе.

— Наблюдение показывает, — прочёл я вслух, — что не все люди воспринимают цвета одинаково. Хоть и нечасто, встречаются люди, путающие красный и зелёный, равно как и те, что не могут отличить жёлтый от голубого; иные же, похоже, не различают оттенков зелёного». Дальше Платон пускается в объяснение возможных причин, но это уже чересчур запутанно.

— Так значит, тот верзила не отличал жёлтый от голубого? — переспросила Бетесда. — Но всё же…

— Вчера ростовщик заявился в театр, чтобы воплотить в жизнь свои угрозы в отношении Статилия. Неудивительно, что он вздрогнул, когда я наклонился к нему и сказал: «Сегодня мы увидим "Горшок золота"» — на мгновение он подумал, что я говорю о деньгах, которые задолжал ему Статилий! Убедившись, что Статилий играет Мегадора — очевидно, он узнал его по голосу — Флавий послал своего белобрысого наймита за скену, зная, что проулок за храмом Юпитера почти безлюден, и велел ему дожидаться там актёра в голубом плаще. Должно быть, Эко уловил что-то из его указаний — по крайней мере, слово «голубой». Он уже тогда почуял неладное и пытался предупредить меня, но в тот самый момент этот бугай оттоптал мне ноги, и все зрители взвыли хором со мной. Так ведь?

Эко кивнул, ударив кулаком по ладони, что значило: чертовски верно.

— К несчастью для облачённого в жёлтый плащ Панурга, его убийца не только не различал цветов, но ещё и был беспросветно туп. Ему бы расспросить нанимателя о других приметах предполагаемой жертвы, но он и не подумал этим озаботиться; или же, если он всё-таки попытался, Флавий лишь огрызнулся и велел поторапливаться, не понимая, в чем суть затруднения. Застав в одиночестве беспомощного Панурга в жёлтом плаще, который для него был всё равно что голубой, наемник сделал своё дело — и в то же время его провалил. Предупреждённый присутствием Флавия Статилий, услышав об убийстве Панурга, догадался об истинном положении дел — потому-то эта смерть так потрясла его: он знал, что сам должен был оказаться на месте раба.

— Итак, убит очередной раб — по чистому недоразумению! — и никому до этого дела нет, — угрюмо бросила Бетесда.

— Не совсем. Панург как-никак был ценной собственностью. Закон взыщет с виновника его полную рыночную стоимость. Насколько мне известно, Росций и Херея намерены стребовать с Флавия по сотне тысяч сестерциев каждый. Если же он, попытавшись опротестовать иск, потерпит неудачу, то сумма удвоится. Но, зная о его жадности, полагаю, что он предпочтёт признать вину, тем самым выбрав меньшее из двух зол.

— Такова, по-твоему, справедливая мера за беспричинное убийство?

— И за преждевременную гибель великого таланта, — скорбно признал я. — Но это всё, на что способны римские законы в случае убийства раба гражданином.

В садике воцарилась гнетущая тишина. Удовлетворившись тем, что я воздал должное его догадливости, Эко наконец уделил внимание подарку, подбросив его в воздух. Судя по задумчивому кивку, мяч оказался точно ему по руке.

— Эко, чуть не забыл — я же припас для тебя ещё кое-что! — Дождавшись внимания с его стороны, я похлопал по мешочку серебра. — Хватит с тебя моих доморощенных методов обучения. С этого дня у тебя будет настоящий педагог, чтобы каждое утро наставлять тебя в греческом и латыни. Разумеется, он будет суров и ты с ним намучаешься, но зато, когда он с тобой закончит, ты выучишься читать и писать лучше меня самого. Такой сметливый мальчик заслуживает большего.

По лицу Эко расплылась лучезарная улыбка, и я ещё никогда не видывал, чтобы мальчик подбрасывал мяч столь высоко.

***

На этом история подошла к концу — остаётся упомянуть лишь о её последствиях.

Той самой ночью нас с Бетесдой разделяло лишь то самое невесомое покрывало, пронизанное серебряными нитями. Несколько мимолетных мгновений я ощущал абсолютное довольство жизнью и Вселенной, и в этом благословенном состоянии пробормотал вслух то, о чём давно подумывал:

— Возможно, мне стоит его усыновить…

— А почему бы, собственно, и нет? — тотчас повелительно потребовала Бетесда, грозная даже в полусне. — Каких знаков тебе ещё ждать? Эко не мог бы быть твоим сыном в большей степени, даже будь он от твоей крови и плоти.

И, разумеется, она была абсолютно права.





Смерть носит маску (2 вариант перевода)


— Неужели ты никогда не видел театральных представлений, Эко? — удивился я.

Мальчик посмотрел на меня своими большими карими глазами и покачал головой.

— Никогда не смеялся над перебранкой неуклюжих рабов? Не был потрясён, когда юную героиню похищали пираты? И не волновался, узнав, что герой оказался наследником огромного состояния?

В глазах Эко разгорелось любопытство, и он ещё энергичнее замотал головой.

— Тогда мы это исправим, — сказал я. — Сегодня же!

Были сентябрьские иды, и боги не могли бы создать более прекрасного осеннего дня. Солнце мягко согревало узкие римские улочки и бурлящие фонтаны, лёгкий ветерок с Тибра овевал все семь холмов, на лазурном небе не было ни облачка. Шёл двенадцатый день из тех шестнадцати, которые ежегодно отводятся на Римские игры, самый древний в городе праздник. Наверное, сам Юпитер позаботился обеспечить такую замечательную погоду — ведь игры посвящены именно ему.

Для Эко этот праздник был непрерывной чередой открытий. Он видел мчащиеся колесницы в Большом Цирке, не отрывая глаз, следил за состязаниями борцов и кулачных бойцов на городских площадях, съел купленную у разносчика колбасу с телячьими мозгами и миндалем. Гонки восхитили Эко, особенно он был впечатлён красотой коней; кулачный бой оставил равнодушным — на драки он насмотрелся и прежде; а вот колбасу желудок мальчика принял плохо (хотя, возможно, дело было в зелёных яблоках, которыми он объелся чуть позже).

Прошло четыре месяца с тех пор, как я спас Эко в переулке на Субуре от ватаги мальчишек, гнавшихся за ним с палками. Мне было кое-что известно о его прошлой жизни, ведь я имел с ним дело — правда, недолго — в ходе расследования, которое проводил той же весной для Цицерона. Вероятно, его овдовевшая мать, дойдя от крайней степени отчаяния, решила отказаться от маленького Эко и предоставить его собственной судьбе. Что же мне оставалось, как не взять его в свой дом?

Для своего возраста мальчик казался необычайно умным. Я знал, что ему десять лет — всякий раз, когда его спрашивали о возрасте, он показывал десять пальцев. Эко слышал, и даже превосходно слышал, но говорить не мог.

Поначалу его немота создавала для нас обоих серьёзные трудности. (Эко был нем не от рождения, а онемел, вероятно, от той же самой лихорадки, которая унесла его отца). Он хорошо умел объясняться жестами, но ведь ими всего не передашь. Грамоте его в прошлом кто-то обучал, однако Эко мог читать и писать только самые простые слова. Теперь я сам занялся обучением мальчика, но из-за его немоты это было чрезвычайно трудно.

Его знание римских улиц было глубоким, но весьма специфическим. Ему были знакомы чёрные ходы всех лавок Субуры, он знал, куда вечером выбрасывают отходы продавцы мяса и рыбы. При этом он никогда не бывал на Форуме, не видел Большого Цирка, никогда не слышал речей политиков (небольшая, впрочем, потеря) и не бывал в театре. Тем летом я многие часы водил его по городу — глаза Эко впитывали римские чудеса так, как могут это делать только глаза десятилетнего мальчика.

Так и вышло, что в двенадцатый день Римских игр, когда глашатай на улице объявил, что через час будет выступать труппа Квинта Росция, я решил, что нам с Эко не следует пропускать это представление.

— Росций — самый знаменитый из римских комиков, — объяснял я мальчику. — Устроители праздника явно не поскупились на расходы. Во всём мире нет более известной и более дорогой труппы, чем у него!

От Субуры нам пришлось проталкиваться к Форуму — улицы были буквально забиты праздничной толпой. Временный театр воздвигли между храмом Юпитера и Сениевыми банями. Ряды скамей выстроились перед деревянными подмостками, установленными в проёме между кирпичными стенами.

— Однажды какой-нибудь политик, заигрывающий с толпой, — заметил я, — построит в Риме постоянный театр. Только представь себе каменный театр, как у греков — прочный, как храм! Ревнители старины, конечно, будут в ярости — они ненавидят театр, как и всё, что приходит из Греции, потому что в их глазах это признак разложения и упадка. О, мы пришли рано — это хорошо, нам достанутся удобные места.

Привратник провёл нас по проходу к пятому ряду от подмостков. Первые четыре ряда были отгорожены лиловой лентой — они предназначались для сенаторов. Порой привратник поднимал эту ленту, чтобы пропустить какого-нибудь магистрата, в тоге и со свитой.

Пока театр заполнялся публикой, я объяснял Эко его устройство. Сразу перед первым рядом начиналась орхестра, предназначенная для музыкантов — три шага в длину и в ширину. За подмостками и по бокам от них помещалась деревянная скена с двустворчатой дверью посередине и с дверями по обе стороны. Через эти двери должны были входить и выходить актёры. В глубине скены и сейчас можно было услышать, как репетируют невидимые музыканты, играя отрывки знакомых мелодий.

— Гордиан!

Я обернулся и увидел нависшую над нами высокую худощавую фигуру.

— Статилий! — воскликнул я. — Рад тебя видеть.

— И я тебя. А это кто? — своими длинными пальцами он встрепал каштановые волосы Эко.

— Это Эко, — ответил я.

— Внезапно нашедшийся племянник?

— Не совсем так.

— Значит, грех юности? — Статилий вскинул бровь.

— Тоже нет, — я почувствовал, что краснею. Сама собой пришла мысль, каково будет сказать об этом мальчике: «Мой сын». Не впервые я задумывался о том, чтобы официально усыновить Эко — но всегда гнал от себя эту мысль. Если человек постоянно рискует жизнью, говорил я себе, вот как я, например — какой ему смысл становиться отцом? Будь мне нужны сыновья, я бы давным-давно женился на достойной римлянке, и сейчас был бы отцом многочисленного семейства. Я поторопился сменить тему:

— Где же твой наряд и маска, Статилий? И почему ты не готовишься к выходу?

Мы со Статилием дружили в детстве. Он ещё юношей стал актёром, потом переходил из одной труппы в другую, стараясь учиться у известных комиков. Год назад Великий Росций взял его к себе.

— У меня ещё есть время на подготовку.

— И как тебе живётся в труппе величайшего актёра Рима?

— Замечательно! Как же ещё?

Голосу Статилия явно не хватало убедительности. Я нахмурился.

— Ладно, Гордиан, тебя не обманешь. Ничего замечательного, конечно, нет — это просто кошмар. Росций — чудовище. Таланта ему не занимать, но это просто зверь. Будь я рабом, на мне бы уже живого места не осталось. А так он вместо рук пускает в ход язык. Такого начальника никому не пожелаешь. Он неумолим, угодить ему невозможно. Он может несколькими словами раздавить человека, заставить почувствовать себя червяком. Вряд ли на рудниках или на галерах хуже, чем здесь. Я ведь не виноват, что для женских ролей по возрасту уже не гожусь. А играть старых скупцов и хвастливых воинов с моим голосом тоже не получается. Может быть, Росций и прав: я действительно бездарен, тяну всю труппу назад, и от меня никакого проку.

— И таковы все актёры, — шепнул я Эко. — Они капризны, как дети, а нянчиться с ними приходится ещё больше. — Я вновь повернулся к Статилию: — Что за чушь! Я же видел твою игру весной, на празднике Великой Матери, когда вы ставили «Двух Менехмов». Никто бы лучше тебя не сыграл близнецов!

— Ты в самом деле так считаешь?

— Клянусь. Я так хохотал, что чуть не свалился со скамьи.

Лицо Статилия просветлело, но тут же вновь стало мрачным.

— К сожалению, Росций другого мнения. Ведь сегодня я должен был играть старого скрягу Эвклиона…

— О, так вы сегодня даёте «Клад»?

— Да.

— Это одна из моих любимых пьес, — объяснил я Эко. — Наверное, лучшая комедия Плавта. Грубоватая, но замечательная.

— Я должен был играть Эвклиона, — резко перебил меня Статилий. — Но сегодня утром Росций пришёл в ярость, заорал, что я всё делаю неправильно и опозорю труппу на весь Рим. И вот теперь я вместо этого играю Мегадора, соседа Эвклиона.

— Но ведь это тоже богатая роль, — заметил я, припоминая текст пьесы.

— Ну да! А кому достаётся роль Эвклиона? Бездельнику Панургу — простому рабу! Да любой слизняк талантливее его. — Вдруг Статилий замер и напрягся:

— О боги, только не это!

Я проследил за его взглядом, и увидел, как привратник впускает в театр здоровенного бородача. Следом за ним шел светловолосый телохранитель огромного роста со шрамом на носу — типичный громила с Субуры, такого я узнаю за милю. Привратник подвёл их к дальнему концу нашего ряда, и они двинулись к свободному месту около Эко.

Статилий резко пригнулся, надеясь что, его не заметят.

— Словно у меня не было других бед! — шептал он мне на ухо. — Это Флавий, ростовщик, с кем-то из своих наёмных бандитов. Единственное чудовище в Риме, которое ещё страшнее, чем Росций.

— Сколько же ты задолжал этому Флавию? — я ещё говорил, когда громовой рык с той стороны скены перекрыл все звуки:

— Идиот! Бездарь! Попробуй только сказать мне, что не можешь запомнить роль!

— Росций, — шепнул Статилий. — Кричит, думаю, на Панурга. В гневе он ужасен.

Центральная дверь скены распахнулась, и за ней появился невысокий коренастый мужчина, уже облаченный в театральный наряд дорогой белой ткани. Его грубое, мрачное лицо вполне могло навести ужас на подчинённого — и всё же, как ни странно, это был самый смешной человек в Риме. Его глаза почти невозможно было разглядеть из-за вошедшего в поговорку косоглазия, но стоило ему посмотреть в нашу сторону — и я словно бы почувствовал, как кинжал просвистел возле моего уха и вонзился в сердце Статилия.

— Вот ты где! — проревел Росций. — Где ты шлялся? Марш за кулисы! Нет, в обход не иди — бегом за кулисы! — он будто отдавал команды собаке.

Статилий промчался по проходу, вскочил на подмостки и исчез за дверью — но перед этим, как я заметил, бросил косой взгляд на бородача, сидевшего рядом с Эко. Я внимательно посмотрел на ростовщика Флавия, ответившего мне тяжёлым взглядом. Он никак не походил на человека, пришедшего смотреть комедию.

— Сегодня тебя ждёт настоящий «Клад»! — сострил я, наклоняясь к нему через голову Эко. В ответ Флавий лишь нахмурил брови. — Одна из лучших пьес Плавта, ты так не считаешь?

Флавий, оттопырив губу, с подозрением смотрел на меня. На лице его телохранителя застыла глупая мина.

Я, пожав плечами, отвернулся от них.

Тем временем глашатай сделал последнее объявление. Все места были уже заполнены. Опоздавшие на представление, а также рабы толпились везде, где только можно. На орхестру вышли двое музыкантов и заиграли на длинных трубах. Мелодия накрывала всех, настраивая на появление скряги Эвклиона. А привратник и глашатай двинулись по проходам, вежливо успокаивая чересчур расшумевшихся зрителей.

Музыка смолкла. Центральная дверь распахнулась, и на подмостках появился Росций в белом одеянии и маске, изображавшей предельное самодовольство. В прорезях маски виднелись его раскосые глаза, густой голос актёра разносился повсюду:

— Не знаете, кто я? Скажу вам коротко:[17]

Я Лар домашний, из дому вот этого,

Откуда, как вы видите, я вышел. Здесь

Уж много лет живу, был покровителем

Отцу и деду нового хозяина.





Росций продолжал читать пролог, рассказывая, с чего начинается действие пьесы — как дед Эвклиона спрятал под полом дома горшок с золотом, как дочь Эвклиона влюбилась в соседского племянника и нуждается в приданом, чтобы выйти за него, как он, дух-хранитель, собирается привести Эвклиона к кладу…

Я поглядел на Эко — его восхищённый взгляд не отрывался от фигуры в маске, он жадно ловил каждое слово Лара. Флавий сидел рядом с ним с таким же угрюмым видом, как прежде. Его белобрысый телохранитель разинул рот и изредка почёсывал шрам на носу.

Из-за кулис послышался приглушённый крик.

— Но вот уже кричит старик: всегда он так.

Старуху гонит, тайну б не проведала.

На золото взглянуть он хочет, цело ли, — с этими словами Росций вышел в правую дверь.

Из-за центральной двери появился некто в маске старика и ярко-жёлтом одеянии — этот цвет всегда символизировал алчность. Это был Панург, раб-актёр в роли скопидома Эвклиона. Он вытащил за руку другого актёра, наряженного рабыней, и швырнул его на середину просцениума.

— Вон! Вон отсюда! Прочь! За дверь! Проваливай!

Подглядывать, глазищами шнырять тебе! — кричал он.

Статилий совершенно напрасно бранил актёрские таланты Панурга: зрители вокруг меня уже начали смеяться.

— За что? За что — воскликнул второй актёр. Его уродливую женскую маску венчал кошмарного вида спутанный парик. — За что меня, несчастную, колотишь ты?

— Чтоб и на деле ты была несчастна, дрянь,

Дрянную жизнь вела б, тебя достойную.

Панург и его напарник сновали туда-сюда по подмосткам, к вящему восторгу зрителей. Эко подпрыгнул на скамье и захлопал в ладоши. А ростовщик и его телохранитель сидели, скрестив руки на груди.

— Сейчас меня за что ты выгнал из дому?

— Тебе, что ль, колотовке, отдавать отчет?

Ступай от двери! Прочь отсюда! Гляньте, как

Ступает! А ты знаешь, до чего дойдет?

Возьму сейчас веревку или палку я

И ею удлиню твой черепаший шаг!

— На виселицу лучше б дали боги мне

Попасть, чем так вот у тебя на службе быть.

— Вишь, про себя бормочет что-то, подлая!

Постой ты, тварь! Глаза, ей-богу, выдеру!





Рабыня исчезла, скряга вернулся домой пересчитать деньги. А на подмостках появились Мегадор и его сестра Эвномия. Судя по голосу, Эвномию играл тот же актёр, что и рабыню — вероятно, он специализировался на женских ролях. Мой приятель Статилий играл роль Мегадора вполне на уровне — но явно не мог тягаться с Росцием, и даже с Панургом. Как он ни старался, его реплики вызывали только вежливые смешки, а не громовой хохот.

— Тебя позвала я сюда по секрету -

О деле семейном твоем перемолвить.

— Лучшая из женщин, дай мне руку.

— Кто? Где лучшая?

— Ты.

— Я?

— Нет — так нет.

— Но правду говорить же следует.

Не найдешь нигде ты лучшей, хуже, брат, одна другой.

— Я с тобой согласен в этом, возражать не думаю.

— Выслушай меня, прошу я.

— Слушаю. К твоим услугам.

— Я тебе пришла совет дать,

Для тебя же дело важно.

— На тебя оно похоже.

— Хорошо, чтоб так случилось.

— В чем же дело, сестра?

— Благо вечное, брат,

Для тебя пусть наступит в потомстве.

— Да свершится!

— Хочу, чтобы взял ты жену.

— Ой, убила!

— Но чем?

— Выбиваешь мне мозг

Ты, сестра: не слова это, камни…

— Но послушай, последуй совету сестры.

Подобные сцены обычно приводят толпу в восторг, но сейчас она только хихикала. Я принялся разглядывать наряд Статилия из дорогой голубой шерстяной ткани, расшитой жёлтым, и его маску с карикатурно большими бровями. Да, что и говорить, это дурной признак — когда наряд комика вызывает больший интерес, чем его игра. Бедный Статилий сумел попасть в самую знаменитую римскую труппу, но и в ней он смотрелся не слишком ярко. Ничего удивительного, что взыскательный Росций так жестоко тиранил его.

Даже Эко стал проявлять беспокойство. Рядом с ним Флавий склонился к уху телохранителя и шептал что-то — вероятно, касательно талантов актёра, который должен ему крупную сумму.

Но вот сестра вышла — зато вернулся скряга Эвклион, чтобы поговорить с соседом. Теперь, когда Статилий и его соперник стояли рядом на подмостках, несопоставимость их талантов просто бросалась в глаза. Панург-Эвклион совершенно затмевал моего приятеля, и не только потому, что его роль была более выигрышной.

— Породниться с честными — вот дело наилучшее.

Слушай-ка, прими мое ты это предложение,

За меня ее просватай.

— Но ведь нет приданого!

— Пусть! Будь добрый нрав, довольно этого приданого.

— Я к тому, чтоб ты не думал, что я клад нашел какой.

— Знаю, не учи. Согласен?

— Пусть. Юпитер! Смерть моя!

— Что с тобою?

— Что? Как будто лязг железа, вот сейчас.

— У себя велел копать я сад…

Я сочувствовал Статилию. Впрочем, если свою роль он играл без блеска, то и явных оплошностей не допускал. Труппа Росция славилась не только яркими костюмами и выразительными масками, но и постановкой движений актёров. Статилий и Панург не стояли столбом, как часто делают другие римские актёры, а буквально вились друг вокруг друга в комическом танце — голубое и жёлтое так и мелькало в глазах.

Эко потянул меня за руку. Сжимая моё плечо, он указывал на своих соседей по скамье. Флавий что-то шептал громиле на ухо, а тот с озадаченным видом морщил лоб. Затем он поднялся и тяжело зашагал к проходу. Эко подобрал ноги, а я не успел. Великан наступил мне на ногу — я придавлено застонал. Другие зрители стали повторять этот звук, думая, что я передразниваю актёров. А громила даже не подумал извиниться.

Эко снова дёргал меня за руку.

— Что поделаешь, Эко, — заметил я. — Это театр, здесь такая грубость в порядке вещей.

Он закатил глаза и скрестил руки на груди. Этот жест означал: «Ах, если бы я мог говорить!».

А на подмостках соседи уже обсудили матримониальные планы Мегадора относительно дочери Эвклиона, теперь они под звуки труб и тарелок уходили в скену. Акт закончился.

Трубы заиграли новую мелодию. На подмостках появились два новых персонажа — повара, вызванные для подготовки свадебного пира. Римский зритель обожает шутки на тему еды и обжорства — чем грубее, тем лучше. Я морщился от плоских шуток, а Эко громко хохотал.

И тут я похолодел: сквозь смех зрителей я расслышал крик.

Это кричала не женщина — мужчина. Это был крик не страха — боли.

Я глянул на Эко, он на меня. Да, он тоже слышал крик. Толпа, казалось, ничего не заметила, но актёры на подмостках должны были это слышать. Они прервали свою игру и неловко, наступая друг другу на ноги, бросились к двери. А зрители только ещё громче смеялись над их неуклюжестью.

Повара добежали до двери и скрылись за ней.

Подмостки опустели. Пауза затягивалась всё больше и больше. Из скены доносились странные звуки: тяжёлые вздохи, стук, громкий крик. В толпе послышался ропот, люди беспокойно заёрзали на скамьях.

Наконец левая дверь отворилась и вышел актёр в маске Эвклиона. На нём, как и прежде, было ярко-жёлтое одеяние — но уже другое.

— Горе! — воскликнул он. Меня пробрала дрожь.

— Хотел я подбодрить себя, свой дух поднять

Сегодня к свадьбе дочери, отправился

На рынок: рыбы спрашиваю — дорого.

Баранина, говядина, телятина,

Тунец, свинина, — что ни взять, все дорого…

Да, это был скупердяй Эвклион, но играл его не Панург — теперь за маской скрывался сам Росций. Зрители, казалось, не замечали подмены, или, во всяком случае, не возражали против неё. Они почти сразу начали хохотать над Эвклионом и его невообразимой жадностью.

Росций играл безупречно, как и подобает опытному комику, далеко не в первый раз исполняющему эту роль, но мне показалось, что я уловил в его голосе скрываемую дрожь. Когда я мог видеть его глаза в прорезях маски, никаких признаков косоглазия заметно не было. Глаза Росция были широко раскрыты, в них виднелась тревога. Действительно ли актёр был чем-то напуган — или это Эвклион до смерти боялся, что повара обнаружат его сокровище?

— Горе, я пропал! — воскликнул он.

Ей-ей, горшок мой ищут! Тащат золото!

Спаси меня! На помощь, Аполлон! Срази

Стрелою вора моего сокровища:

Ты раньше помогал иным в таких делах.

Но что ж я медлю? В дом скорей, не то погиб.





Он, чуть не наступив на полу своего одеяния, выбежал за дверь. Там уже раздавался звук бьющихся горшков.

Центральная дверь оставалась открытой. Оттуда выбежал один из поваров с паническим криком: «На помощь!».

Это был голос Статилия! Я приготовился вскочить, но это было лишь частью его роли.

— Граждане, свои, чужие! И соседи и пришельцы! — кричал он, поправляя сбившуюся маску. Он спрыгнул с подмостков и оказался среди зрителей.

— Дайте место, где бежать мне! Улицы освободите!

В первый раз попал к вакханкам поваром для вакханалий!

Мальчики и сам я, бедный, сильно палками избиты!

Всюду боль, совсем конец мой! Так по мне старик работал!





Он сновал по проходу, пока не оказался рядом со мной. Наклонившись ко мне, Статилий прошипел сквозь зубы:

— Гордиан! Скорее за кулисы!

Я поднялся с места. Из-под маски на меня смотрели встревоженные глаза Статилия.

— За кулисы! — шипел он. — Кинжал в крови, убийство! Панург!

Через лабиринт всевозможных завес, навесов и платформ я глухо слушал звуки труб и голоса актёров, сопровождаемые хохотом публики. А здесь, за кулисами, лихорадочно суетилась труппа Квинта Росция: актёры меняли наряды, поправляли друг другу маски, бормотали текст себе под нос, подталкивали или подбадривали друг друга — словом, вели себя так, словно рядом с ним не лежало мёртвое тело.

Это тело ещё совсем недавно было рабом Панургом. Оно лежало вверх лицом в небольшой нише в переулке за храмом Юпитера — это была общественная уборная, одна из многих, располагавшихся в укромных уголках вокруг Форума. Наклонный пол меж двумя стенами заканчивался отверстием, ведшим в глубины Большой Клоаки. Вероятно, Панург пришёл сюда справить нужду в промежутке между выходами. Теперь он лежал здесь мёртвый, с ножом в груди. Над его сердцем кровь пропитала ярко-жёлтую ткань, образовав большой красный круг. Тонкая струйка крови бежала по плиткам, стекая в отверстие в полу.

Панург был старше, чем я думал — почти ровесник Росция, с проседью в волосах и морщинами на лбу. Рот и глаза раба были широко открыты, будто в удивлении. Зелёные глаза мертвеца походили на неогранённые изумруды.

Эко пристально поглядел на тело, и снова потянулся к моей руке. Рядом топтался Статилий. На нём снова был голубой наряд, в руках он держал маску Мегадора. Его лицо было пепельно-серым.

— Бред, — прошептал он. — Кровавый бред…

— Разве представление не остановлено?

— Росций против. Он не станет делать этого из-за раба, так он и сказал. А уж зрителям он тем более ничего сказать не отважится. Ты только представь: убийство за кулисами, когда идёт наше представление, во время праздника в честь Юпитера и рядом с храмом Юпитера — вот уж поистине дурной знак! Какой магистрат после этого станет нанимать Росция и его труппу? Нет, представление должно продолжаться во что бы то ни стало — даже при том, что теперь мы должны как-то ухитриться исполнить девять ролей с пятью актёрами вместо шести. Боги, я ведь никогда не учил роль племянника…

— Статилий! — это был Росций, вернувшийся с подмостков. Он отшвырнул в сторону маску Эвклиона. Впрочем, сейчас и его подлинное лицо почти не отличалось от маски — но только изображающей ярость. — О чём ты думаешь, что ты делаешь, что ты там бормочешь? Если я теперь играю Эвклиона, то, значит, ты — племянника! — он протёр свои знаменитые раскосые глаза, потом хлопнул себя по лбу: — Боги, что я говорю! Ведь Мегадор и его племянник должны выступать одновременно! Что за напасть! О Юпитер, ну почему это выпало именно мне?

Актёры кружили и суетились, как рой обезумевших пчёл. Прислуга стояла у стен, бесполезная и всеми забытая. В труппе Квинта Росция воцарился хаос.

Я смотрел на бескровное лицо Панурга — его все эти заботы уже не касались. Смерть всех делает одинаковыми, будь ты при жизни рабом или гражданином, римлянином или греком, гением или халтурщиком.

Но вот представление окончилось. Старый холостяк Мегадор счастливо избежал брачных уз, скупец Эвклион утратил заветный горшок золота — но вновь обрёл его, преданный раб, вернувший золото, получил свободу, Мегадор заплатил поварам и отправил их восвояси, а юные влюблённые наконец-то обручились[18]. Как они там всё это устроили, я уж не знаю. Но театр творит чудеса, и всё прошло гладко. Под шквал аплодисментов актёры вышли на подмостки, а когда они вернулись — суровая реальность мгновенно стёрла с их лиц радостное возбуждение и напомнила о лежащем рядом трупе.

— Это бред! — повторял Статилий, склоняясь над мёртвым телом.

Впрочем, я знал, как он относился к своему сопернику — и задумался, не испытывает ли он сейчас тайной радости. Он казался искренне потрясённым, и, в конце концов, это могло быть правдой.

— Кто это? — бросил Росций, скидывая жёлтый наряд скупца.

— Моё имя Гордиан. Люди прозвали меня Сыщиком.

Брови Росция поползли вверх, и он кивнул.

— Да, я слышал о тебе. Этой весной было дело Секста Росция… Нет, ни с какого боку не родственник — во всяком случае, не близкий. В том деле ты заслужил уважение обеих сторон.

Я знал, что актёр входил в ближайшее окружение диктатора Суллы, которому я тогда наступил на мозоль — и потому только кивнул.

— Так что ты здесь делаешь? — спросил Росций.

— Это я позвал его, — робко вставил Статилий. — Я попросил его осмотреть место преступления. Именно о нём я подумал в первую очередь.

— Ты втянул в это дело постороннего, Статилий? Ну и дурак! А почему бы тебе не выйти на Форум и не начать рассказывать об этой новости всем подряд? Ты что, не понимаешь: скандал нас всех погубит?

— Поверь, я умею молчать о чужих тайнах… во всяком случае, о тайнах того, кто меня нанял, — заметил я.

— Ах, вот оно что, — Росций испытующе поглядел на меня. — Что ж, возможно, это неплохая идея, если ты и вправду сумеешь отыскать убийцу.

— Думаю, что сумею, — ответил я со всей возможной скромностью, мысленно уже прикидывая размер гонорара. В конце концов, Росций — самый высокооплачиваемый актёр в мире. По слухам, его годовой доход составляет полмиллиона сестерциев. Он может позволить себе быть щедрым.

Росций снова посмотрел на труп и удручённо покачал головой:

— Один из моих лучших учеников. Он был талантливым актёром — но также и ценной собственностью. Зачем вообще кому-то убивать раба? Панург был чужд всяким порокам, к политике отношения не имел, врагов у него не было.

— Человек, у которого нет ни одного врага — редкость, — при этих словах я невольно взглянул на Статилия. Он поспешно отвёл глаза.

Среди актёров и работников послышалось волнение. Толпа расступилась, пропуская высокого, мертвецки бледного человека с густыми рыжими волосами.

— Херея! Где ты пропадал? — прорычал Росций.

Новоприбывший уставил свой длинный нос на труп, а затем и на Росция.

— Я ехал сюда со своей виллы в Фиденах, — бросил он. — Ось моей колесницы сломалась. Но я вижу, что пропустил здесь не только представление.

— Это Гай Фанний Херея, — шепнул мне на ухо Статилий. — Сначала он-то и был хозяином Панурга. Когда у раба открылся актёрский дар, он отдал Панурга на обучение Росцию, и тот стал его совладельцем.

— Похоже, они не очень-то дружны, — шепнул я в ответ.

— Они не ладили из-за того, как делить прибыль от игры Панурга…

— Значит, Квинт Росций, — процедил Херея, задрав нос ещё выше, — вот как ты бережёшь нашу общую собственность. Прямо скажу: плохо бережёшь, очень плохо. Этот раб теперь не стоит ничего. Я пришлю тебе счёт за понесённый убыток.

— Что? По-твоему, это моя вина? — в глазах Росция сквозило отчаяние.

— Раб был доверен тебе, а теперь он мёртв. Ты безответствен, как и вся театральная публика, — Херея провёл пятернёй по своей рыжей шевелюре, и, пожав плечами, с надменным видом повернулся спиной к Росцию. — Жди мой счёт завтра, — бросил он, шагая сквозь толпу к своим ожидавшим в переулке спутникам. — Не заплатишь — в следующий раз увидимся в суде.

— Это возмутительно! — воскликнул Росций. — Ты! — его короткий палец уткнулся в меня. — Это — твоя работа! Выясни, кто его убил, и почему. Если это был раб или бедняк, я просто разорву его в клочья. Но если он богат — тогда вкачу ему иск за ущерб моей собственности. Я скорее добровольно отправлюсь в Аид, чем признаю свою неправоту перед Хереей!

Я с серьёзным видом кивнул, стараясь сдержать улыбку.

Уже почти чувствуя, как на меня дождём сыплются монеты, я взглянул на перекошенное лицо мертвеца — и только тут осознал важность своего дела. Если в Риме убит раб, тут о правосудии можно даже не вспоминать. Я найду убийцу, поклялся я — не ради Росция и его серебра, а ради талантливого артиста, чья яркая карьера была прервана в самом начале.

— Хорошо, Росций. Но мне придётся задать кое-какие вопросы. Проследи, чтобы никто из твоей труппы не уходил отсюда, пока я не закончу. А для начала я бы хотел с глазу на глаз поговорить с тобой. Думаю, после всех этих волнений чаша вина пойдёт на пользу нам обоим…

Ближе к вечеру я сидел на скамейке в тени оливкового дерева, на тихой улочке близ храма Юпитера. Эко, примостившись рядом со мной, задумчиво глядел на тени листьев, скользящие по камням.

— Итак, Эко, что ты думаешь обо всём этом? Удалось ли нам узнать что-то важное?

Он покачал головой.

— Поспешный вывод, — улыбнулся я. — Смотри: в конце первого акта мы с тобой видели Панурга живым, в сцене со Статилием. Они вдвоём ушли с подмостков, потом играли музыканты, а вслед за этим появились повара. Тогда мы и услышали крик. Это наверняка кричал Панург, когда его убивали. В скене начался переполох, это привлекло внимание Росция, и он обнаружил труп в уборной. Он взял бывшую у Панурга маску, подобрал жёлтое одеяние, которое бы подходило для роли (ведь наряд Панурга был замаран кровью), и помчался на подмостки — спасать пьесу. Тем временем Статилий нарядился для роли повара, в таком виде вышел к зрителям и позвал меня на помощь. Следовательно, мы можем утверждать с уверенностью, по крайней мере, одно: актёры, игравшие поваров, невиновны, как и музыканты — в момент убийства они были у всех на виду.

Эко состроил гримасу, показывающую, что мои рассуждения его не очень-то впечатлили.

— Да, верно, это слишком просто. Но, чтобы возвести стену, начинать нужно с одного кирпича. Теперь: кто в момент убийства был за кулисами, кого не видели в тот момент, когда раздался крик, и кто мог желать смерти Панурга?

Эко, вскочив со скамьи, задвигал челюстью с таким видом, словно бормочет, и энергично замахал руками. Я грустно улыбнулся: эта пантомима не могла изображать никого, кроме моего незадачливого приятеля.

— Да, Статилий — как ни горько это признавать — в списке подозреваемых стоит первым. Мы знаем, что у него были основания для ненависти к Панургу: пока раб оставался жив, актёр уровня Статилия не мог рассчитывать получить выигрышную роль. А опрос актёров показал: в момент, когда раздался крик, Статилия никто из них не видел. Впрочем, в этом-то ничего удивительного нет, учитывая суматоху, которая царит в скене во время представления. Сам-то он клянётся, что в это время приводил в порядок свой наряд в углу. Однако, на мой взгляд, смерть Панурга и в самом деле потрясла его — но он мог и притворяться. Я называю Статилия своим другом, но знаю ли его душу? — я на мгновение задумался. — А кто ещё, Эко?

Он, сгорбившись, нахмурил брови и косо посмотрел на меня.

— Да, и Росций был за кулисами, когда раздался крик Панурга, и никто его в это время не видел. Тело нашёл именно он — а может, был там и в момент убийства. Человек он жестокий, это подтверждают все актёры. Помнишь, как он кричал перед началом пьесы: «Идиот! Бездарь! Попробуй только сказать мне, что не можешь запомнить роль!». Мне сказали, что кричал он как раз на Панурга. Может быть, раб выступил в первом акте настолько плохо, что Росций пришёл в ярость, потерял голову и убил его? Вряд ли такое могло случиться, да и Панург играл весьма недурно. К тому же Росций, казалось, был потрясён убийством не меньше, чем Статилий. Впрочем, он ведь умелый актёр.

Эко прижал ладони к бёдрам и высокомерно задрал нос.

— Херея? Я поговорил и с ним. Он говорит, что появился уже после конца представления, но, похоже, труп в переулке его не очень-то удивил. Слишком уж у него невозмутимый вид. И первоначальным владельцем Панурга был он. Росций, развивая таланты раба, стал его совладельцем, но мне кажется, такое положение дел не слишком нравилось Херее. Неужели он решил, что мёртвый Панург принесёт ему больше выгоды, чем живой? Херея винит в случившемся Росция, и намерен стребовать с него половину стоимости серебром. В римском суде, да если еще найти знающего адвоката, шансы Хереи выглядят предпочтительнее.

В раздражении я встал и прислонился к дереву.

— Жаль, что мы не смогли больше найти в труппе никого, у кого был бы и повод, и возможность для убийства. Все остальные не испытывали злобы к Панургу, да и своё местонахождение в момент крика объяснить могли. Конечно, убийца — вовсе не обязательно член труппы. Панурга закололи в уборной, а туда кто угодно мог войти из переулка за храмом. Но Росций говорит — а другие это подтверждают — что у Панурга не было никаких отношений ни с кем за пределами труппы: он не играл, не ходил в лупанарии, не занимал ни у кого денег, чужими жёнами тоже не интересовался. Все сходятся в том, что он был целиком сосредоточен на своём ремесле. Ну а если бы Панург кого-то оскорбил — этот человек, конечно, предъявил бы претензии не ему, а Росцию, который был владельцем раба и отвечал за любые его проступки.

Я тяжело вздохнул.

— Орудие убийства — обычный кинжал, без каких-то особых примет. Рядом с телом никаких следов не было. Ни у кого на одежде нет следов крови. Свидетелей тоже нет, во всяком случае, таких, о которых мы бы знали. Увы!

Воображаемый водопад серебра превратился в тонкую струйку. Не было ни одной улики, чтобы предъявить её Росцию и выжать у него хоть какую-то плату за мои сегодняшние труды. Хуже того — я чувствовал, как на меня осуждающе смотрит тень Панурга. Я поклялся найти его убийцу, но теперь эта клятва казалась мне чересчур опрометчивой.

Вечером я ужинал в запущенном саду посреди моего дома, при тусклом свете ламп. Между колоннами перистиля мелькала мошкара. От подножия холма, с Субуры, изредка доносился разгульный шум.

— Бетесда, кушанье было превосходным, — сказал я, расслабленно вытягиваясь на ложе. «Может, и мне стоило бы стать актёром?» — подумал я.

Но Бетесду не одурачишь. Она взглянула на меня из-под длинных ресниц, улыбнулась одной стороной рта, запустила пальцы в свои блестящие чёрные волосы и грациозно пожала плечами. А потом принялась убирать со стола.

Когда она шла на кухню, я любовался, как покачиваются её бёдра под зелёной тканью платья. Бетесду я когда-то купил на рынке в Александрии, и вовсе не ради её кулинарных талантов. Со временем она так и не научилась хорошо готовить, но во многих других областях была верхом совершенства. Я задержал взгляд на её пышных чёрных волосах, ниспадавших до талии. Мне представилась запутавшийся в них серебристый мотылёк, напоминающий звёзды на ночном небе. Пока в нашей жизни не появился Эко, мы с Бетесдой проводили каждую ночь вместе, только я и она, одни в этом саду…

Из задумчивости меня вывела рука, дёргавшая полу моей туники.

— Да, Эко? Что случилось?

Эко, на своём ложе рядом с моим, сжал кулаки и развёл их вверх и вниз, будто разворачивая свиток.

— Ах, да, наши занятия. Ведь сегодня у нас не было времени для них. Но у меня устали глаза, Эко, да, наверное, и у тебя тоже. И голова у меня сейчас забита другим…

Он уставил на меня огорчённый взгляд, пока я не смягчился.

— Ну хорошо. Принеси-ка поближе вон ту лампу. Что ты хотел бы сегодня почитать?

Мальчик, ткнув себя в грудь, покачал головой, а затем указал на меня. После этого он приставил ладони позади ушей и закрыл глаза. Он предпочитал (как и я, только втайне), когда я читал, а он мог просто слушать. Тем летом, днём и ночью, мы часто вдвоём проводили в саду долгие часы. Я читал историю Ганнибала в изложении Пизона, а Эко сидел у меня в ногах и пытался увидеть слонов в очертаниях облаков. Я читал рассказ о сабинянках — а он, лёжа на спине, вглядывался в луну. А в последнее время я читал ему старый, потрёпанный свиток Платона, подаренный Цицероном. Эко понимал греческую речь, хотя читать на этом языке не умел. Он внимательно прислушивался к диалогам философов, но время от времени в его больших карих глазах мелькало сожаление, что сам он никогда не сможет участвовать в таких беседах.

— Тогда давай я почитаю тебе Платона. Говорят, философия после еды способствует пищеварению.

Эко кивнул и побежал за свитком. Через мгновение он выскользнул из стоявшего в перистиле мрака с книгой в руках. И вдруг мальчик застыл, как вкопанный, со странным выражением на лице.

— Эко, что с тобой?

Уж не заболел ли он, подумал я. Впрочем, рыбные клёцки и репа с тмином в исполнении Бетесды были пусть и не слишком впечатляющи, но вряд ли ими можно было отравиться. Он глядел в пространство прямо перед собой, и, казалось, не слышал меня.

— Тебе дурно?

Эко стоял неподвижно, его лицо выражало то ли страх, то ли озарение. Вдруг он подбежал ко мне, развернул свиток у меня перед лицом и принялся яростно тыкать пальцем в строчки.

— Вот уж не думал, что у тебя такая безумная страсть к учёбе, — засмеялся я. Но мальчик не шутил — напротив, его вид был предельно серьёзен. — Погоди, Эко, но ведь это тот же платоновский текст, который я читал тебе всё лето. Из-за чего ты так разволновался?

Он отступил назад и сделал вид, что вонзает себе в сердце нож. Это могло означать только убитого актёра.

— Панург — и Платон? Какая между ними связь?

Эко в отчаянии ударил себя по губам: о, если бы я мог говорить! Затем он убежал в дом — и тут же вернулся, неся два предмета. Он положил их на мои колени.

— Осторожнее, Эко! Эта зелёная вазочка — из александрийского стекла, она стоит безумных денег. А зачем ты принёс красную черепицу? Она, наверное, упала с крыши…

Мальчик с решительным видом указал на каждый из предметов. Но всё равно я не мог понять, что он имеет в виду.

Эко сбегал за вощёной табличкой и стилом. На табличке он нацарапал слова: «красный», «зелёный».

— Да, Эко, я вижу, что ваза зелёная, а черепица красная. И кровь красная… — он покачал головой и показал на свои глаза. — Да, у Панурга были зелёные глаза, — я вспомнил, как они смотрели в осеннее небо, не видя его.

Эко топнул ногой и снова покачал головой: я был на ложном пути. Он опять взял вазочку и черепицу, и принялся перекладывать их из руки в руку.

— Прекрати, Эко! Я же сказал — эта ваза бесценна!

Он положил их на стол и взялся за табличку. Слова «красный» и «зелёный» он стёр, и вместо них написал «голубой». Казалось, он хотел добавить ещё какое-то слово, но не знал, как оно пишется.

— По-моему, у тебя лихорадка. Тут же вообще нет никакого смысла!

Он взял с моих колен свиток и развернул его. Бесполезно — даже будь книга написана по-латыни, Эко лишь с огромным трудом смог бы разобрать слова и найти среди них нужное. Но пергамент был покрыт совершенно непонятными для него греческими письменами.

Эко отбросил свиток и вновь попытался объясниться с помощью пантомимы. Но он был для этого чересчур волнован, его движения стали сумбурными, и я никак не мог понять их смысла. Я пожал плечами, раздражённо покачал головой — и Эко внезапно расплакался. Он опять схватил свиток и показал на свои глаза. Может быть, мальчик хотел, чтобы я прочёл написанное вслух — или просто говорил о своих слезах? Я, закусив губу, поднял руки — помочь ему я ничем не мог.

Он бросил свиток мне на колени, и, рыдая, выбежал из комнаты. Его горло издавало что-то вроде хрипа — он даже плакать не мог, как прочие дети. При этом звуке у меня защемило сердце. Конечно, от меня требовалось много терпения — но что делать, если я так и не смог понять его? Из кухни появилась Бетесда и осуждающе поглядела на меня, но тут же двинулась на звук плача, в маленькую спальню Эко.

Я разглядывал свиток. Пергамент был испещрён множеством слов. Какое же из них так взволновало Эко, и как оно могло быть связано с убитым Панургом? Красный, зелёный, голубой — да, я припоминал этот отрывок, где Платон рассуждал о природе света и цвета. Впрочем, я так и не смог его толком понять. Там что-то говорилось о линиях, идущих от глаз до предмета… или от предмета до глаз? Я не помнил. Интересно, о чём этот отрывок мог напомнить Эко, и какой во всём этом смысл?

Я проглядывал свиток в поисках нужного места, но не смог его найти. Мои глаза устали, язычок пламени в лампе затрепетал. Все греческие буквы уже казались мне похожими одна на другую. В другой ситуации Бетесда отправила бы меня спать, но сейчас она была занята, утешая Эко. Я так и заснул на обеденном ложе. Засыпая, я думал о запятнанном кровью жёлтом одеянии, и мёртвых зелёных глазах, глядящих в пустое синее небо.

На следующий день Эко нездоровилось, а может, он просто притворялся. Бетесда сказала, что он не может встать с постели. Я, стоя в дверях его спальни, старался говорить с мальчиком как можно мягче. Я напомнил ему, что Римские игры продолжаются: сегодня будет травля зверей в Большом Цирке, а другая труппа сегодня представит ещё одну пьесу. В ответ Эко только повернулся ко мне спиной и натянул покрывало на голову.

— Думаю, его нужно наказать, — прошептал я, пытаясь вообразить, как поступил бы на моём месте нормальный римский отец.

— Думаю, тебе не следует этого делать, — так же шёпотом ответила мне Бетесда. Её вид был таким величественным, что я счёл за благо промолчать.

Впервые за много дней я вышел на утреннюю прогулку без Эко, и остро ощутил, как мне его не хватает. Сейчас Субура казалась мне унылой и заурядной — ведь со мной не было пары десятилетних глаз, жадно вбирающих всё вокруг. Были только мои собственные, тридцатилетние, которые всё это уже видели тысячу раз.

Надо купить Эко подарок, решил я. Впрочем, подарки надо бы купить обоим — нет лучшего способа умиротворить Бетесду, когда она не в духе. Для Эко я выбрал красный кожаный мяч — таким мальчишки играют в «треугольник», подбивая его локтями и коленями. А для Бетесды подошло бы тёмно-синее покрывало с серебряными бабочками (впрочем, если я такого не найду, обычное полотняное тоже сойдёт). На улице, где торговали тканями, я отыскал лавку своего давнего знакомца Рузона.

Я попросил его показать мне тёмно-синее женское покрывало. И вот он демонстрирует волшебную, невесомую как паутина ткань — иссиня-чёрную с серебром. Впрочем, это был не только самый великолепный, но и самый дорогой товар в лавке. Я вздохнул: такая покупка была мне не по средствам, о чём я и сказал Рузону. Тот пожал плечами:

— А я почём знаю? Может быть, ты только что играл в кости и выиграл кучу денег «броском Венеры». Но у меня есть и товары попроще, — и он тут же представил их мне на выбор.

— Нет, — ответил я, не видя ничего подходящего, — я передумал.

— Тогда, может быть, что-то синее, но более светлое? Ярко-голубое, небесного цвета?

— Не думаю, что это…

— Погоди, сейчас Феликс тебе всё покажет. Феликс! Принеси сюда что-нибудь из новых александрийских покрывал — ярко-голубое, с жёлтым шитьём!

Молодой раб в волнении закусил губу и сжался, будто ожидая удара. Я удивился: Рузона я знал как человека весьма сдержанного, вряд ли он мог быть чрезмерно жестоким хозяином.

— Чего ты ждёшь? — Рузон повернулся ко мне и покачал головой. — Этот новый раб совершенно бесполезен, даже хуже. Что бы там ни наплёл работорговец, ему бы не помешало прибавить малость ума. Записи он ведёт прилично, но здесь в лавке, от него толку не добьёшься. Вот, смотри — опять! Феликс, да что с тобой? Ты что, стараешься разозлить меня? Хочешь, чтобы я тебя вздул? Больше я такого терпеть не стану!

Раб отшатнулся, он выглядел совершенно сбитым с толку. В руках у него было жёлтое покрывало.

— И вот так каждый раз! — Рузон в отчаянии схватился за голову. — Он хочет свести меня с ума! Я велю ему принести голубую ткань — а он приносит мне жёлтую! Требую жёлтую — он приносит голубую! Ты когда-нибудь видал такого дурака? Ну, Феликс, сейчас я тебе всыплю! — и он погнался за рабом, размахивая внушительного размера розгой.

И тут я всё понял.

Как я и ожидал, моего приятеля Статилия в его квартире на Субуре не было. На мои расспросы домовладелец, заговорщически поглядев на меня, шепнул, что Статилий покинул Рим и перебрался за город. Казалось, он хочет сбить собаку со следа.

Статилия не было ни в одном из тех мест, где я надеялся отыскать его в праздничный день. В тавернах он не появлялся, в лупанариях тоже. Вряд ли он пошёл бы в игорный дом, подумал я — и тут же понял, что он именно там.

Долго обходить игорные заведения Субуры не пришлось — Статилий подвернулся мне довольно быстро. Я встретил его в переполненной комнате на третьем этаже старого доходного дома. Вокруг толпились люди, одетые вполне прилично, некоторые даже в тогах. Сам он, опустившись буквально на четвереньки, тряс чашку с костями, вполголоса молясь Фортуне. Наконец он метнул кости — гости сгрудились вокруг него и тут же с громкими возгласами отступили. Выпали три тройки и шестёрка — очень удачный «бросок Рема».

— Есть! Есть! — кричал Статилий, протягивая руки. Другие передавали монеты.

Я ухватил его за шиворот и потянул в соседнюю комнату.

— Думаю, ты уже и так достаточно успел задолжать, — сказал я.

— Вовсе нет! — возразил он с широкой улыбкой. Его лицо горело возбуждением, на лбу блестели бисеринки пота — как у человека, больного лихорадкой.

— Сколько именно ты должен Флавию?

— Сто тысяч сестерциев.

— Сто тысяч! — у меня перехватило дыхание.

— Никак не больше. Но ты видишь — теперь я могу расплатиться с ним! — он потряс передо мной монетами. — В соседней комнате у меня две сумки набиты серебром — за ними сейчас глядит мой раб. А ещё — хочешь верь, хочешь нет — акт на владение домом на Целии. Как видишь, я сумел выкарабкаться из этой ямы!

— Но она стоила жизни другому человеку.

Улыбка Статилия разом поблекла.

— Значит, ты всё же догадался. Но кто мог предвидеть такой исход? Во всяком случае, не я. А когда всё случилось, я вовсе не радовался смерти Панурга — да ты это и сам видел. У меня в душе не было ненависти к нему. Зависть — да, была, но исключительно по работе. Если Судьба решила, что ему следует умереть вместо меня, то кто же в этом виноват?

— Ты слизняк, Статилий. Кто тебе мешал рассказать правду Росцию? Или мне?

— А что мне было известно? Некто, кого я не знаю, убил несчастного Панурга. Я при этом не присутствовал.

— Но ты догадывался, как всё было на самом деле — а это почти то же самое. Потому ты и позвал меня за кулисы, верно? Ты боялся, что убийца вернётся за тобой. Я был тебе нужен как охрана?

— Может быть. Так или иначе, он не вернулся.

— Ты слизняк.

— Ты уже говорил это, — улыбка сползла с его лица, как ненужная маска. Он освободил ткань своей туники из моих пальцев.

— Ладно, ты скрывал правду от меня. А от Росция — почему?

— А что бы я ему сказал? Что игра втянула меня в долги, и ростовщик собирается за это убить меня?

— Может быть, он ссудил бы тебя, чтобы ты мог расплатиться с долгом.

— Исключено! Ты просто не знаешь Росция. На его взгляд, я должен быть счастлив уже тем, что меня взяли в его труппу. Он не тот человек, чтобы за здорово живёшь занять своему подчинённому сто тысяч. А если он узнает, что Панурга по ошибке убили вместо меня — Росций просто взбесится! Он считает, что один Панург стоит десяти Статилиев. Тогда, окажись я между Росцием и Флавием — мне уж точно не спастись. Они разгрызут меня, как куриную кость! — он отступил назад и расправил свою тунику. На губах вновь заиграла улыбка. — Но ведь ты же об этом никому не расскажешь, правда?

— Статилий, ты можешь хоть изредка не актёрствовать? — я отвёл взгляд, чтобы не поддаваться его обаянию.

— Ты о чём?

— На работу меня нанял Росций, а не ты.

— Но ведь я твой друг, Гордиан.

— Я дал клятву Панургу.

— Панург не слышал твоей клятвы.

— Боги слышали.

Найти ростовщика Флавия оказалось куда проще — несколько вопросов, несколько монет, и дело сделано. Я узнал, что он ведёт своё дело в винной лавке, расположенной в портике у Фламиниева цирка — там он продаёт вино, которое привозит из своих родных Тарквиний. Но, как мне сказали, в праздничный день я скорее найду его в доме напротив — доме с весьма сомнительной репутацией.

Под низким потолком, среди впитавшегося повсюду запаха разлитого вина, толпилось множество народу. Флавий стоял у противоположной стены, обсуждая какое-то дело с группой торговцев. Это были мужчины средних лет, чьи дорогие туники и накидки разительно контрастировали с грубыми деревенскими манерами владельцев.

Чуть ближе ко мне прислонился к стене (казалось, он был в состоянии подпереть её) давешний громила. Белобрысый гигант выглядел либо исключительно пьяным, либо исключительно тупым. Он только хлопал глазами, когда я подошёл к нему. Какое-то мгновение казалось, что он узнал меня — но затем его взгляд вновь стал флегматичным и равнодушным.

— Праздник — самое время, чтобы выпить, — сказал я, поднимая чашу с вином. Он без всякого выражения посмотрел на меня, затем пожал плечами и кивнул.

— Ты знаешь кого-нибудь из тех красоток? — я указал на четырёх женщин, стоявших в дальнем конце комнаты, около лестницы.

Гигант хмуро покачал головой.

— Тогда сегодня у тебя удачный день, — я стоял достаточно близко, чтобы чувствовать, как от него разит вином. — Одна из них только что сказала мне, что мечтает встретиться с тобой. Похоже, ей нравятся светловолосые и широкоплечие мужчины. Она сказала, что для тебя она… — я уже шептал ему на ухо.

Выражение похоти сделало его лицо даже более глупым, чем прежде. Его пьяный взгляд обратился в сторону женщин.

— Которая? — хрипло шепнул он.

— Вон та, в голубом платье, — ответил я.

— Ах! — он кивнул и, громко рыгнув, начал проталкиваться к лестнице. Как я и ожидал, он не обратил внимания на женщину в зелёном, затем прошёл мимо женщин в розовой и коричневой одежде. И опустил руку на бедро женщины в жёлтом — та обернулась и удостоила его хотя и удивлённым, но весьма тёплым взглядом.

— Квинт Росций и его деловой партнёр Херея говорят, что восхищаются моим умом, — рассказывал я вечером Бетесде. Я не устоял перед соблазном помахать в воздухе тяжёлым кошелём серебра и бросить его на стол — он приземлился с приятным звоном. — Не горшок с золотом, конечно, но до конца зимы нам на жизнь хватит.

Её глаза округлились и блестели не хуже монет. И стали ещё больше, когда я показал покрывало из лавки Рузона.

— О! Из чего это сделано?

— Из полуночной тьмы и мотыльков, — ответил я. — Из паутины и серебра.

Она откинула голову назад и набросила полупрозрачную ткань на свою грудь и руки. Я сморгнул, переглотнул — и подумал, что покрывало стоило тех денег, которые я за него выложил.

Эко, переминаясь с ноги на ногу в дверях своей спальни, слушал мой рассказ о сегодняшних событиях. Его утреннее недомогание, кажется, уже прошло, но лицо мальчика оставалось угрюмым. Я поманил его, и он опасливо подошёл ко мне. Протянутый ему красный кожаный мяч Эко схватил охотно, но всё равно не улыбнулся.

— Да, это скромный подарок. Но у меня есть для тебя и другой, побольше…

— Я всё равно не понимаю, — заметила Бетесда. — Ты сказал, что тот белобрысый здоровяк, судя по всему, глупец. Но не мог же он быть настолько глуп, чтобы не отличать один цвет от другого.

— А вот Эко понял, — ответил я, улыбнувшись ему. — Он ещё вчера вечером догадался, но не мог объяснить мне, в чём дело. Он помнил то место из Платона, которое я читал ему несколько месяцев назад, а сам я его позабыл. Но сейчас, думаю, смогу его найти, — я взял свиток, который так и валялся на моём ложе, и принялся читать:

— «Как известно, не все люди видят одни и те же цвета одинаково. Хотя такое случается и редко, но некоторые не могут отличить красный цвет от зелёного, другие путают жёлтый с голубым, а кое-кто не различает оттенки зелёного». Там дальше Платон даёт этому объяснение, но я так и не смог вникнуть в него.

— Значит, тот головорез не отличал голубой цвет от жёлтого? — спросила Бетесда. — Но даже и тогда…

— Понимаешь, вчера ростовщик пришёл в театр, чтобы вытрясти из Статилия долг, угрожая убийством. Вот почему Флавий так встревожился, когда я сказал ему: «Сегодня тебя ждёт настоящий «Клад»!». Он-то думал, что речь идёт о деньгах, которые ему должен Статилий. Представление он смотрел достаточно долго, чтобы понять: Статилий в голубом одеянии играет Мегадора. Ведь признать его голос не так уж трудно. Тогда он отправил убийцу за кулисы, зная, что переулок за храмом Юпитера будет пуст. Убийце он велел подкараулить там актёра в голубом наряде. Думаю, Эко расслышал приказ Флавия — а может, разобрал только слово «голубой». Он уже тогда, в театре, чувствовал неладное, и даже пытался сказать мне об этом — но вокруг нас шумела толпа, а громила шёл прямо по моим ногам. Верно, Эко?

Мальчик кивнул и ударил себя кулаком по ладони: да, именно так всё и было.

— К несчастью для бедного Панурга в жёлтом наряде, убийца не только страдал искажением зрения, но и был необычайно глуп. Чтобы заколоть именно того, кого следует, ему нужно было больше примет, чем один только цвет одежды. А он ни о чём не спросил своего хозяина. Впрочем, даже если бы и спросил — наверняка Флавий поднял бы его на смех и велел исполнять, что приказано — не понимая, в чём тут дело. Убийца подстерёг Панурга в желтом наряде, который был для него голубым — и заколол. Исполнил своё задание и одновременно провалил его.

Статилий же, видя среди зрителей Флавия, зная, что тот собирается его убить, узнав о гибели Панурга и заметив исчезновение громилы — догадался обо всём. Неудивительно, что он был так потрясён смертью раба — ведь убить-то должны были его самого!

— Значит, Панург погиб просто по воле случая? И никто не будет за это наказан? — с грустью спросила Бетесда.

— Не совсем так. Панург был очень ценной собственностью. По закону владельцы убитого раба вправе требовать его полную стоимость с человека, виновного в его смерти. Как я понимаю, Росций и Херея намерены взыскать с ростовщика по сто тысяч сестерциев каждый. Если же он доведёт дело до суда и проиграет, то ему придётся платить двойную сумму. Зная жадность Флавия, рискну предположить, что он предпочтёт не искушать судьбу и заплатит сразу.

— Не слишком тяжкое наказание за бессмысленное убийство.

Я кивнул:

— И не слишком серьёзная плата за гибель такого таланта. Но это единственное правосудие, которое может предложить римский закон, если гражданин убивает раба.

На сад опустилась тяжёлая тишина. После того, как его способности получили признание, Эко всецело заинтересовался кожаным мячом. Он подбросил его, поймал и покачал головой, довольный тем, как мяч лежит в его ладони.

— Да, Эко, я ведь говорил, что у меня есть для тебя и другой подарок, — его глаза вспыхнули. Я похлопал по кошелю с серебром. — Теперь ты будешь избавлен от моих неуклюжих уроков. Каждое утро сюда будет приходить настоящий учитель, чтобы преподавать тебе латынь и греческий. Он будет строг, и ты от него наверняка натерпишься — зато по окончании учёбы будешь читать и писать лучше, чем я. Такой умный мальчик меньшего не заслуживает.

Эко просиял. Мяч из его рук взлетел на небывалую высоту.

На этом история и закончилась — не считая одной мелочи.

Позднее, той же ночью, мы с Бетесдой лежали в постели. Ничто не разделяло нас, кроме тонкого покрывала, пронизанного серебряными нитями. В течение нескольких минут я был полностью доволен своей жизнью и этим миром. Расслабившись, я размышлял вслух:

— Может быть, мне и в самом деле следует усыновить этого мальчика…

— А почему нет? — Бетесда, даже засыпая, не теряла способности говорить требовательным тоном. — Какие ещё знаки тебе нужны? Даже если бы Эко был твоим сыном по крови — он и тогда не мог бы сильнее походить на тебя.

Как всегда, она была права.





История о хранилище серебра


— Расскажи мне историю, Бетесда.

Это была самая жаркая ночь самого жаркого лета, которое я когда-либо помнил в Риме. Я выдвинул с вой диванчик в галерею перистиля среди тисовых деревьев, чтобы поймать любой ветерок, который мог пронестись над Эсквилинским Холмом. Небо над головой было безлунным и полным звезд. И все же сон не шел.

Бетесда лежала рядом на другом диванчике. Мы могли бы лечь вместе, но было слишком жарко, чтобы прижимаясь лежать вдвоем. Она вздохнула.

— Час назад вы просили меня спеть вам песню, господин. Час назад вы просили меня обтереть вам ноги мокрой тряпкой.

— Да, и песня была милая, и ноги отдохнули. Но я все еще не могу уснуть. И ты тоже. Так что расскажи мне что-нибудь.

Она прикоснулась тыльной стороной ладони к губам и зевнула. Ее черные волосы блестели в свете звезд. Ее льняное одеяльце, как паутина, облегало, гибкие линии ее тела. Даже зевая, она была прекрасна — слишком прекрасна рабыня, чтобы принадлежать такому простому человеку вроде меня, как я часто думал. Удача улыбнулась мне, когда я нашел ее десять лет назад на невольничьем рынке в Александрии. Только вот я выбрал Бетесду, или она выбрала меня?

— Почему бы вам самому не рассказать какую-нибудь историю? — предложила Бетесда. — Вы любите говорить о своей работе.

— Ты что, хочешь, чтобы я усыпил тебя? Тебе же всегда скучно, когда я говорю о своей работе.

— Неправда, — сонно возразила она. — Расскажите мне еще раз, как вы помог Цицерону в решении дела женщины из Арреции. Все на рынке все еще говорят, что если Гордиан Сыщик смог найти решение такого запутанного дела, то он умнейший человек в Риме.

— Какая ты интриганка, Бетесда, думая, что можешь польстить мне, заставив стать твоим рассказчиком. Ты же моя рабыня, и я приказываю тебе самой рассказать мне историю!

Она проигнорировала меня.

— Или расскажите мне еще раз о деле Секста Росция, — сказала она. — До этого великий Цицерон никогда не защищал человека, обвиненного в убийстве, тем более человека, обвиняемого в убийстве собственного отца. Расскажите, еще раз как вы ему помогли.

— Мне не хотелось бы, чтобы ты была моим биографом, Бетесда. Как бы ты все приукрасила, в конце концов, а мне очень бы не хотелось этого!

Мы долго лежали в темноте, слушая стрекотание сверчков. Падающая звезда пролетела над головой, заставив Бетесду пробормотать тихую молитву одному из своих странных египетских богов-животных.

— Расскажи мне о Египте, — сказал я. — Ты никогда не рассказываешь об Александрии. Это такой великий город. Такой древний. Такой загадочный.

— Ха! Вы, римляне, называете все древним, если оно появилось до вашей империи. Александр и его город даже не снились Осирису, когда Хеопс строил свою великую пирамиду, а Мемфис и Фивы были еще древнее, когда греки вступили в войну с Троей.

— Из-за женщины, — заметил я.

— Что и показывает, что они были не совсем глупыми. Конечно, они были придурками, если подумали, что Елена прячется в Трое, хотя на самом деле она все это время была в Мемфисе с царем Протеем.

— Что? Я никогда не слышал об этом!

— Все в Египте знают эту историю.

— Но это означало бы, что разрушение Трои было бессмыслицей. А поскольку именно троянский воин Эней бежал из Трои, то он основал римский город, благодаря жестокой шутке богов. Предлагаю тебе сохранить это историю для себя, Бетесда, а не распространять ее по рынку.

— Слишком поздно вы меня предупреждаете. — Даже в темноте я мог видеть ехидную усмешку на ее губах.

Несколько мгновений мы лежали молча. Легкий ветерок шевелил розы. В конце концов Бетесда сказала:

— Знаете, вы, не единственный, кто может разгадывать тайны и различные загадки.

— Ты имеешь в виду, что боги тоже могут?

— Нет, я имею в виду, что и некоторые женщины могут.

— Это правда?

— Да. Подумав о Елене в Египте, я вспомнила историю о царе Рампсините и его сокровищнице, и о том, как женщины разгадали тайну исчезновения его серебра. Но я полагаю, что вы все же должны знать эту историю, господин, поскольку она очень известна.

— О царе Рампсините? — спросил я.

Бетесда деликатно фыркнула. Иногда ей бывает трудно, живя в таком культурно отсталом месте, как Рим. Я улыбнулся звездам и закрыл глаза. — Бетесда, я приказываю тебе рассказать мне историю о царе Рампсините и его сокровищнице все, что угодно.

— Хорошо, господин. Царь Рампсинит сменил на троне царя Протея (принимавшего у себя Елену) и правил до царя Хеопса.

— Хеопс, который построил великую пирамиду? Он, должно быть, был великим царем.

— Ужасным царем, самым ненавистным человеком за всю долгую историю Египта.

— Но почему?

— Именно потому, что он построил великую пирамиду. Что такое пирамида для простого народа, кроме нескончаемого ужасного труда и страшнейших налогов? Память о Хеопсе презирают в Египте, египтяне плюются, когда произносят его имя. Только приезжие из Рима и Греции с умилением смотрят на пирамиду. А египтяне, глядя на нее, говорит:

— «Вот камень, который сломал спину моему пра-пра-пра-прадеду» или «Вот декоративный пилон, который разорил ферму моего пра-пра-прадеда»… Нет, царь Рампсинит вообще народу не нравился.

— А каким был этот Рампсинит?

— Очень богат. С тех пор ни один царь ни в одном царстве не был даже наполовину так богат.

— Даже Мидас?

— Даже он. У царя Рампсинита было очень много драгоценных камней и золота, но больше всего у него было серебра. Его было так много, что он решил построить хранилище только для своего серебра.

— Итак, царь нанял человека, чтобы спроектировать и построить эту сокровищницу во дворе за пределами своей спальни, встроив ее в стену, окружавшую его дворец. На завершение проекта ушло несколько лет, так как стена была выдолблена, а массивные камни были разобраны, подогнаны по размеру, отшлифованы и поставлены на место. Зодчий был человеком очень умным, но слабым здоровьем, и, хотя ему было не так уж много лет, он едва дожил до завершения своего замысла. В тот самый день, когда огромные серебряные ценности были перевезены по частям в комнату-хранилище, и большие двери были закрыты и опечатаны, зодчий умер. Он оставил вдову и двух сыновей, которые только что достигли зрелости. Царь Рампсинит призвал сыновей к себе и дал каждому из них по серебряному браслету в знак благодарности их отцу.

— Не слишком дорогой подарок, — сказал я.

— Возможно. Говорят, что царь Рампсинит был благоразумен и беспристрастен, но скуп и не слишком щедр.

— Он напоминает мне Цицерона.

Бетесда откашлялась, ожидая тишины.

— Раз в месяц царь снимал печати и проводил полдня в своей сокровищнице, любуясь своими серебряными изделиями и перебирая свои серебряные монеты и украшения. Шли месяцы, Нил разливался и отступал, как это бывает каждое лето, а урожай становился все лучше и лучше. Люди были счастливы. Египет жил в мире со всеми.

— Но царь стал замечать кое-что весьма тревожное: из его сокровищнице стали пропадать серебряные монеты. Сначала он подумал, что ему это только показалось, так как невозможно было открыть большие двери, не сломав печатей, а печати ломались только во время его собственных визитов. Но когда его слуги подсчитали опись серебра, конечно же, они обнаружили, что не хватает большого количества монет, а также некоторых мелких украшений.

— Царь был сильно озадачен. Во время его следующего визита пропало еще больше серебра, в том числе массивный серебряный крокодил размером с человеческое предплечье, который был одним из самых ценных сокровищ царя.

— Царь был в ярости и сбит с толку больше, чем когда-либо. Тогда ему пришло в голову поставить хитроумную ловушку внутри сокровищницы, чтобы любого, кто попытается украсть монеты и украшения, можно было бы поймать железной клеткой. И он это сделал.

— Конечно же, во время своего следующего визита царь обнаружил, что ловушка сработала. Но внутри клетки вместо отчаянного умоляющего вора находился труп. — Зловещее молчание Бетесды затянулось.

— Ну конечно, — пробормотал я, сонно глядя на звезды. — Бедный вор умер от голода или же перепугался до смерти, когда клетка его накрыла.

— Возможно. Но у него не было головы!

— Как так? — заморгал я.

— Его головы нигде не было.

— Как странно.

— Верно. — Бетесда серьезно кивнула.

— А серебра по-прежнему не хватало?

— Да!

— Тогда с ним должен был быть еще один вор, — заключил я.

— Возможно, — проницательно сказала Бетесда. — Но царь Рампсинит ни на шаг не приблизился к разгадке тайны.

— Тогда ему пришло в голову, что, возможно, у незадачливого вора есть родственники в Мемфисе, и в этом случае они захотят вернуть его тело, чтобы очистить его и отправить в путешествие в загробный мир. выступить вперед, чтобы забрать тело, поэтому Рампсинит решил выставить обезглавленный труп на обозрение перед дворцовой стеной. Это было объявлено в качестве предупреждения ворам Мемфиса, но истинной целью было поймать любого, кто мог бы знать правду о странной участи вора. Двум самым доверенным охранникам короля — рослым бородатым парням, тем самым, которые обычно охраняли тюленей в сокровищнице, — было поручено дежурить возле трупа днем и ночью и схватить всякого, кто заплачет, или хотя бы проявит сочувствие.

— На следующее утро, как только встал, царь Рампсинит поспешил к дворцовой стене и выглянул за ее край, потому что тайна пропавшего серебра все время крутилась в его мыслях, будь то во сне или наяву. И он увидел только крепко спавших обоих своих охранников, и то, что половина лица у каждого из них была чисто выбрита, а обезглавленное тело исчезло! Рампсинит приказал привести к нему охранников. От них несло вином, и их воспоминания были настолько спутаны, что они запомнили только, как на закате мимо них проходил купец, толкая перед собой тележку, полную бурдюков вина. Один из бурдюков с вином протекал, и стражники взяли по кубку и наполнили их понемногу пролившемся вином, поблагодарив удачу. Купец был в ярости без всякой причины, поскольку вряд ли охранники были виноваты в том, что бурдюк дал течку. Купца удалось успокоить несколькими миролюбивыми словами, и он ненадолго задержался у дворцовой стены, объяснив, что устал и сал раздражителен после долгого рабочего дня. Чтобы как-то компенсировать свою грубость, он предложил каждому охраннику по чаше своего самого лучшего вина. После этого ни один из охранников не мог толком вспомнить, что произошло, по крайней мере, они оба так утверждали. Следующее, что они увидели, когда открыли глаза, это был рассвет и царь Рампсинит кричал на них со стены дворца, их лица были наполовину выбриты, а обезглавленное тело исчезло.

— Бетесда, — перебил я, слегка вздрогнув от внезапного застрекотавшего сверчка среди тисовых деревьев, — я надеюсь, что это не окажется одной из тех египетских страшилок, где мертвые тела ходят сами по себе.

Она протянула руку и игриво провела своими длинными ногтями по моей обнаженной руке, отчего у меня пошли мурашки. Я отдернул свою руку. Она откинулась назад и рассмеялась низким гортанным смехом., а через мгновение продолжила:

— Когда дело дошло до описания купца с вином, слова охранников зазвучали расплывчато. Один сказал, что он был молод, другой сказал, что он средних лет. Один сказал, что у него борода, другой настаивал, что у него была только щетина на подбородке.

— Вино или то, что было в нем, должно быть, затуманили их чувства, — сказал я. — Если предположить, что они говорили правду.

— Как бы то ни было, Рампсинит приказал собрать всех виноторговцев в Мемфисе и выставить для опознания перед стражей.

— А охранники узнали виновного?

— Нет, они его не узнали. Царь Рампсинит знал не больше, чем прежде. Что еще хуже, двоих спящих полуобритых стражников заметили некоторые торговцы, открывавшие в то утро свои лавки, и быстро распространился слух, что эти стражники были специально выставлены на посмешище. Слухи об обезглавленном трупе и украденных сокровищах распространились по городу, и вскоре весь Мемфис сплетничал за спиной царя. Царь Рампсинит был очень недоволен.

— Я так и подумал!

— Он так рассердился, что приказал, чтобы охранники оставались полуобритыми в течение месяца, на виду у всех.

— Довольно мягкое наказание.

— Только не в старые времена в Мемфисе. Быть наполовину выбритым было так же позорно, как для римского вельможи прийти на Форум только в сандалиях вместо туфель и тоги.

— Ты подумай!

— Но удача — это нож с двумя лезвиями, как вы, римляне, говорите, и в конце концов царю повезло, что эта сплетня распространилась, потому что она быстро достигла ушей молодой куртизанки, которая жила над лавкой ковров совсем рядом с воротами дворца. Ее звали Найя, и она была уже посвящена в то, о чем шептались в стенах дворца, так как немало ее клиентов были членами царской свиты. Обдумывая все, что она слышала об этом деле, и все, что она знала о сокровищнице и о том, как она была построена и охранялась, куртизанка поняла, что сможет разгадать тайну.

Найя могла пойти прямо к царю и назвать воров, но две вещи заставили ее задуматься. Во-первых, у нее не было реальных доказательств, а во-вторых, как я уже говорила царь не славился щедрыми наградами. Он мог бы просто поблагодарить ее, подарив ей серебряный браслет и отправить восвояси! Поэтому, когда она пошла к Рампсиниту, она сказала только, что она сумеет разгадать эту тайну, но осуществление ее плана будет стоить ей времени и денег, а если ее замысел провалится, она сама заплатит за убытки…

— Нормальное требование! Я сам всегда требую денег на расходы и гонорара, независимо от того, разгадаю я тайну или нет.

— …Но она сказала, что если она сможет опознать воров и объяснить, как было украдено серебро, то Рампсиниту придется заплатить ей столько серебра, сколько ее мул сможет увести, и, кроме того, исполнить одно ее желание.

— Сначала эта цена показалась царю слишком высокой, но чем больше он думал об этом, тем более справедливой она ему казалась. В конце концов, больше серебра, чем может увести мул, уже исчезло из его хранилища и будет исчезать до тех пор, пока воровство не остановят. И какое желание могла загадать куртизанка, которое царь всего Египта не мог бы выполнить одним взмахом руки? И он согласился на сделку.

Найя навела несколько справок. Ей не потребовалось много времени, чтобы узнать имя человека, которого она подозревала, и где он живет. Она послала своего слугу проследить за его передвижениями и немедленно предупредить ее, если этот человек появится у ее окна.

Через несколько дней к ней в комнату вбежала запыхавшаяся служанка и велела ей выглянуть в окно. Молодой человек в добротной одежде и сандалиях смотрел на какие-то дорогие ковры, выставленные возле лавки внизу. Найя села у своего окна и послала свою служанку передать этому человеку сообщение.

— Она обвинила его в содеянном? — произнес я.

— Конечно, нет. Служанка сказала молодому человеку, что его хозяйка заметила его из своего окна и поняла, что он человек со вкусом и достатком, и хотела бы пригласить его к себе. Когда молодой человек поднял голову, Найя выставилась у окна в таком обличье, что очень немногие мужчины могли бы устоять перед приглашением.

— Эта Найя, — сказал я, — начинает напоминать мне еще одну египтянку, которую я знаю…

Бетесда проигнорировала мое замечание.

— Молодой человек прошел прямо к ней в комнату. Слуга принес прохладное вино и свежие фрукты, а затем сел за дверь, тихонько играя на флейте. Но Найя настояла, чтобы они сначала сыграли в игру. Расслабленный дневной жарой, его язык развязался от вина и желания, молодой человек согласился. В этой игре каждый из них должен был открыть другому два секрета. Какое преступление в его жизни было самым большим? И какой была его самая хитрая уловка? Первым должен был начинать тот парень. Эти вопросы заставили молодого человека задуматься, и тень печали пробежала по его лицу, за которым последовал смех.

— Я могу достаточно легко ответить тебе, — сказал он, — но я не уверен, какой из них первый, а какой второй. Свое самое большое преступление я совершил, когда отрезал голову моему брату. А моя самая большая хитрость заключалась в том, чтобы снова соединить его голову с телом. Или, может быть, все наоборот! — Он печально улыбнулся и посмотрел на Найю вожделеющими глазами:

— А ты? — прошептал он.

Найя вздохнула.

— Как и ты, — сказала она, — я не уверена, на какой вопрос отвечу первым. Я думаю, что моей величайшей хитростью было обнаружить вора, который ограбил сокровищницу царя Рампсинита, и моим самым большим преступлением будет, когда я передам ему царю!.. А может, и наоборот…

Юноша вздрогнул и пришел в себя. Он встал и побежал к окну, но с потолка на него обрушилась огромная железная клетка, такая же, как та, которой был пойман его брат. Он не смог убежать, а куртизанка послала свою служанку за царской стражей.

— А теперь, — сказала она, — пока мы ждем, может быть, ты объяснишь мне то, чего я еще не знаю об ограблении царского серебра.

— Юноша сначала был в ярости, а потом заплакал, понимая, какая участь его ожидает. Смерть была самым сладким наказанием, на которое он мог надеяться. свою жизнь калекой и нищим. — Да ты ведь и так все знаешь, — вскричал он. — Как ты меня узнала?

Найя пожала плечами.

— Некоторое время я думала, что двое охранников могли быть в сговоре, и что обезглавленное тело было их третьим сообщником, которого они убили, когда он был схвачен, чтобы он не мог их выдать. западни, а значит, мог бы их избежать, и я сомневаюсь, что кто-нибудь в Мемфисе позволил бы себе предстать полуобритым перед царем, хотя бы для того, чтобы скрыть свою вину. Значит, должен был быть какой-то другой вход в сокровищницу. Как такое могло быть, если зодчий не спланировал его? А если он был, то кто мог знать о каком-либо тайном входе, кроме двух сыновей зодчего?

— Это правда, — сказал молодой человек. — Мой отец показал нам его перед смертью — секретный вход, открываемый нажатием на единственный камень в стене дворца, который невозможно найти, если не знаешь его точного месторасположения. Двое мужчин или даже один, могут открыть ее простым толчком и взять все, что они могут унести из сокровищницы, а затем закрыть вход за собой, чтобы никто никогда не мог ее найти. Я сказал своему старшему брату, что мы берем слишком много, и что царь заметит, но наш отец сказал нам, что царь сильно недоплачивал ему за все годы его труда и что по его замыслу мы всегда должны иметь стабильный доход.

— Но потом твой брат попал в железную клетку, — сказала Найя.

— Да. Он мог высунуть голову за решетку, но не более того. Он умолял меня отрубить ему голову и взять ее с собой, иначе кто-нибудь во дворце узнает его, и вся наша семья погибнет.

— И ты сделал то, что он потребовал. Как ужасно для тебя! И как храбро ты поступил! Но ты был хорошим братом. Ты вернул его тело, соединил его с головой и отправил его в загробную жизнь.

— Я мог бы и не делать этого, но моя мать настояла. Я переоделся и обманом заставил охранников выпить вино с усыпляющим зельем. Затем я побрил гвардейцев, чтобы царь не заподозрил их в сговоре со мной.

Найя выглянула в окно. — А вот и те два охранника, спешат сюда через площадь.

— Пожалуйста, — умолял юноша, высунув голову из клетки, — отрубите мне голову! Позволь мне разделить судьбу моего брата! Иначе кто знает, какие страшные кары наложит на меня царь?

— Найя взяла длинный нож и сделала вид, что рассматривает его.

— Нет, — сказала она, наконец, когда на лестнице загрохотали шаги охранников. — Думаю, мы позволим правосудию идти своим чередом.

— Итак, молодого человека привели к королю Рампсиниту вместе с Найей, которая пришла за наградой. Тайник с серебром был найден спрятанным в его доме и возвращен в сокровищницу. Тайный вход был запечатан, а Найе было разрешено нагрузить мула таким количеством серебра, какое могло бы унести животное.

— Что касается участи вора, то Рампсинит объявил, что он позволит сначала отомстить ему обесчещенным стражникам, а наутро сам примет решение о наказании, либо обезглавить его, либо отрубить ему руки и ноги.

Когда он выходил из зала для аудиенций, Найя сказала его вслед:

— Вы помните остальную часть нашей сделки, великий царь?

— Рампсинит озадаченно посмотрел на нее.

— Вы сказали, что исполните любое мое желание, — напомнила ему Найя.

— Ах, да, — кивнул царь. — И чего ты желаешь?

— Я хочу, чтобы вы простили этого молодого человека и освободили его!

Рампсинит посмотрел на нее в ужасе. То, о чем она просила, ему не хотелось делать, но не было и никакой возможности отклонить ее просьбу. Затем он просто улыбнулся:

— Почему бы и нет? — сказал он. — Тайна раскрыта, серебро возвращено, потайной вход запечатан. Я думал, что этот вор — самый умный человек в Египте, но ты оказалась еще умнее его, Найя!

Над головой пролетела еще одна падающая звезда. В тисовых деревьях застрекотали сверчки. Я размял конечности.

— И я полагаю, что они поженились.

— Так гласит история. Вполне логично, что такая умная женщина, как Найя, согласилась бы выйти замуж только на такого умного молодого человека, как тот вор и улучшить свой статус куртизанки. С серебром, которое она добыла, и сообразительностью их ума, я не сомневаюсь, что они зажили бы очень счастливо.

— А царь Рампсинит?

— Его до сих пор почитают как последнего из добрых царей до того, как Хеопс начал долгую череду бедствий. Говорят, что после того, как тайна пропавшего серебра была разгадана, царь Рампсинит спустился в то место, которое греки и римляне называют Аидом, и играл в кости. с Деметрой. Одну партию он выиграл, а одну проиграл. Когда он ушел в подземное царство, она дала ему золотую салфетку. Вот почему жрецы завязывают себе глаза желтой тканью, когда следуют за шакалами в храм Деметры в ночь на весенний праздник…

Должно быть, я задремал, потому что пропустил остальную часть новой истории, которую начала Бетесда. Когда я проснулся, она молчала, но по ее дыханию я понял, что она еще не спала.

— Бетесда, — прошептал я. — Какое было твое самое большое преступление? И твоя самая большая хитрость?

Помолчав секунду, она сказала:

— Я думаю, что они оба еще впереди. А у вас?

— Иди сюда, я прошепчу их тебе на ухо…

Ночь стала прохладнее. Постоянный бриз мягко подул из долины Тибра. Бетесда встала со своего диванчика и подошла ко мне. Я поднес губы к ее уху, но секретов не прошептал. Вместо этого мы занялись кое-чем другим.

А на следующий день, на улице серебряных дел мастеров, я купил ей простой серебряный браслет — на память о той ночи, когда она рассказала мне историю о короле Рампсините и его хранилище серебра.





Завещание в пользу друзей


Луций Клавдий был невысокий полный зеленоглазый человек, круглолицый и румяный, с маленьким пухлогубым ртом, рыжими с заметной проседью волосами вокруг лысой макушки и толстыми короткими пальцами. Имя Клавдий говорило не просто о знатности, но о принадлежности к роду патрициев — к одному из тех немногих семейств, что стояли у истоков Рима и сделали его великим — или же сумели убедить всех, что это благодаря им Рим достиг своего нынешнего величия. Как известно, далеко не все патриции богаты — с течением столетий даже самые состоятельным семьям случается придти в упадок; но к Луцию это явно не относилось. Золотое кольцо с печаткой и два других — одно серебряное с ляписом, другое белого золота с кристаллом из чистейшего изумрудно-зелёного стекла — красноречиво свидетельствовали, что и сам Луций, и его предки принадлежат к числу счастливчиков, избежавших превратностей судьбы. С кольцами приятно гармонировало золотое ожерелье с бусинами из стекла, также безукоризненными, поблёскивающими на покрытой рыжими волосами мясистой груди. Тога моего собеседника была из лучшей шерсти, а башмаки — из кожи отличной выделки. Словом, мой посетитель выглядел, как подобает патрицию. Правда, нельзя было сказать, что черты его дышат благородством или в них светится ум; но они выражали добродушие, он был учтив, ухожен и хорошо одет. В общем, Луций Клавдий производил впечатление человека благополучного, и я охотно поверил бы, что у него нет никаких неприятностей, не обратись он для чего-то ко мне.

Мы сидели в маленьком садике в моём доме на Эсквилине. Было время, когда человек его круга побрезговал бы переступить порог дома Гордиана Сыщика; но за последние пару лет, я, похоже, сделался респектабельным. Полагаю, этой переменой я обязан Цицерону — преуспевающему адвокату, на которого мне как-то случилось поработать. Видимо, Цицерон одобрительно отзывался обо мне в кругу своих коллег, упоминая, в частности, что он однажды пустил Гордиана Сыщика пожить под свой кров, и как оказалось, этот самый Гордиан Сыщик, вынюхивающий сведения по притонам среди шлюх и головорезов, тем не менее, отличается вполне пристойными манерами, не чавкает за столом и даже умеет пользоваться домашней уборной, не путая писсуар с супницей. Так что теперь ко мне заглядывает и чистая публика.

Луций Клавдий сидел передо мной, нервно теребя своё ожерелье. Потом он неловко поёрзал на стуле, на котором едва умещался, и с трогательно робким видом несмело протянул мне свою чашу.

— Можно ещё вина?

— Ну, конечно. — Я хлопнул в ладоши. — Бетесда, ещё вина моему гостю! Самого лучшего, из глиняной зелёной бутыли.

Бетесда неохотно поднялась из-за колонны, за которой сидела, скрестив ноги, и подчёркнуто неторопливо направилась к дому. Движения её навели меня на мысль о распускающемся цветке. Луций Клавдий, провожавший её взглядом, заметно глотнул. Не он первый, не он последний.

— У тебя очень красивая рабыня, — тихонько сказал он.

— Благодарю, — ответил я, надеясь, что Луций Клавдий станет исключением среди моих состоятельных посетителей и не предложит мне её продать.

Как оказалось, надеялся я зря.

— Может, ты согласишься…

— Нет, Луций Клавдий.

— Но ты даже ещё не слышал…

— Говорю тебе, об этом не может быть и речи. Я скорее соглашусь продать своё лишнее ребро.

Он понимающе кивнул, но при последних словах недоумённо сдвинул брови.

— Лишнее ребро?

— А, шутка такая. Не обращая внимания. Народ, к которому принадлежал отец Бетесды, верит, что их бог Яхве сотворил первую женщину из ребра, которое вынул у первого мужчины. Якобы поэтому у некоторых мужчин с одной стороны на одно ребро больше, чем с другой.

— В самом деле? — Луций беспокойно ощупал себя; но изрядный слой жирка вряд ли позволил ему нащупать рёбра.

Я отпил глоток и улыбнулся. Всякий раз, когда Бетесда рассказывает мне эту легенду, я в притворном испуге хватаюсь за бока и принимаюсь якобы стонать от боли; Бетесда обижается, и в конце концов мы оба хохочем, как ненормальные. Во что только люди ни верят. Впрочем, эта легенда ничуть не более странная, чем те, что Бетесда узнала от своей матери-египтянки — о богах с телом человека и головою шакала или о ходящих на задних ногах крокодилах. Если только эта еврейская легенда не врёт, их бог и в самом деле очень могущественный. Даже наш Юпитер никогда не создавал ничего хотя бы вполовину столь прекрасного, как Бетесда.

Однако довольно я хлопотал вокруг этого Луция Клавдия, пытаясь помочь ему преодолеть робость. Пора переходить к делу.

— Что привело тебя ко мне?

Он замялся.

— Ты, наверно, сочтёшь меня глупцом…

— Ни в коем случае, — уверил я его, подумав, что, скорее всего, сочту.

— Позавчера — а может, три дня назад? Не помню точно; помню только, что это было на следующий день после майских ид…

— Тогда позавчера. — Краем глаза я заметил, что Бетесда вышла из дому и теперь стояла в тени портика, ожидая, пока я её позову. Я сделал ей знак оставаться на месте. Ещё чаша могла бы развязать Луцию язык; но он уже и без того мямлил и путался. — Так что же произошло позавчера?

— Мне случилось быть тут по соседству — не именно тут, на Эсквилине, а внизу, в Субуре…

— Да, Субура весьма интересный район, — поддакнул я, пытаясь сообразить, что может быть привлекательного в убогих улочках для человека, живущего, по всей вероятности, в роскошном особняке на Палатине. Игорные притоны? Публичные дома? Или же головорезы, готовые за хорошую и не очень плату прикончить кого угодно?

— По правде говоря, Гордиан, — сказал Луций Клавдий с тяжёлым вздохом, — мне просто нечем себя занять. У меня нет склонности ни к политике, ни к философии; на Форуме я чувствую себя совершенно бесполезным. Я пытался перебраться за город, но и фермер из меня никудышный; вид пастбищ и полей наводит на меня скуку. Я не люблю также приглашать к себе гостей — собирать у себя в доме массу чужих людей, каждый из которых вдвое умнее меня, и потом ломать голову, чем их развлечь, и о чём с ними говорить, чтобы не ударить перед ними лицом в грязь — всё это так утомительно и скучно. Чем бы я ни занялся — всё рано или поздно мне непременно наскучит.

— И что же? — спросил я, подавляя зевок.

— Поэтому я просто брожу по городу целыми днями. Хожу в Тарентум[19], где старики окунаются в горячие источники, пытаясь вернуть суставам былую гибкость. На Марсово поле, где тренируют коней для скачек. Вдоль берегов Тибра — на рыбные рынки и мясные рынки, и на рынки, где торгуют иноземными товарами. И туда, где идёт стройка. Слушаю, как женщины, пришедшие за покупками, торгуются с продавцами; как подрядчик препирается с каменщиками; как женщины, выглядывающие из окон борделей, захлопывают ставни при виде компании подвыпивших гладиаторов. Я люблю смотреть, как люди работают. Они точно знают, что делают и зачем. Они заняты делом и не знают скуки. Ты понимаешь меня, Гордиан?

— Думаю, что понимаю, Луций Клавдий, — ответил я.

— Тогда ты поймёшь, почему меня так тянет в Субуру. Там бурлит жизнь. Ты просто чувствуешь её, буквально нюхом чуешь — страсти, желания, пороки. Теснящиеся друг к другу переполненные дома, непривычные запахи — жизнь, которая разыгрывается перед твоими глазами! Узкие извилистые улочки; полутёмные даже в полдень сырые проулки. Из окон верхних этажей над лавками слышно, как спорят, смеются, занимаются любовью! Какое притягательное место Субура — загадочное, полное тайны!

— Ну уж в нищете-то нет ничего таинственного, — заметил я.

— Есть, — ответил Луций Клавдий; и я не стал спорить, подумав, что для него, пожалуй, что и есть.

— Расскажи мне подробно, что произошло позавчера, ни следующий день после ид.

— Сейчас. Но ты, кажется, посылал девушку за вином?

Я хлопнул в ладоши, и Бетесда выступила из тени. Её длинные чёрные, как вороново крыло волосы отливали блеском в лучах солнца. Я заметил, что Луций не в силах заставить себя поднять на неё глаза. Она наполнила его чашу, он застенчиво улыбнулся, отпил и преувеличенно одобрительно кивнул, оценив моё лучшее вино, которое наверняка было недостаточно хорошо даже для его рабов.

— В тот утро, довольно рано, я гулял по боковым улочкам Субуры. Было тепло, и повсюду появилась свежая поросль. Между булыжниками мостовой пробивались цветы. «Удивительно, как красота проникает даже в самые убогие уголки», — отметил я и подумал, что об этом стоило бы написать поэму, только вот не очень мне удаются поэмы…

— И тут что-то случилось, — напомнил я.

— Ах, да. Я как раз проходил мимо двухэтажного дома, когда из окна в верхнем этаже высунулся мужчина и закричал мне: «Гражданин, иди сюда, прошу тебя! Тут человек умирает!»

— Признаюсь, я колебался. В конце концов, это ведь могла быть ловушка, в которую меня пытаются меня заманить, чтобы ограбить, а то и убить. Ни телохранителя, ни даже просто слуги со мной не было; я люблю бродить по городу один. Но тут в окне появился ещё один человек и обратился ко мне: «Прошу тебя, гражданин, тут умирает молодой человек, он составил завещание — нужны семеро граждан, семеро свидетелей, чтобы оно имело силу. Мы нашли шестерых. Нужен ещё один. Пожалуйста, поднимись сюда». Разве я мог отказаться? И потом, не часто бывает, что я кому-то нужен. Вот я и поднялся наверх. Жилище, в которое я попал, состояло из нескольких комнат — просторных, светлых и хорошо обставленных. В одной из этих комнат на кушетке лежал человек, укрытый одеялом; он трясся в ознобе и громко стонал. Другой человек, пожилой, склонился над ним, промокая ему лоб влажной тканью. Кроме них, там было ещё шестеро прилично одетых людей, явно незнакомых друг с другом. Похоже было, что всех их, как меня, порознь позвали с улицы.

— Чтобы засвидетельствовать составленное завещание?

— Да. Умирающего звали Азувий, он приехал из Ларина[20] просто отдохнуть и посмотреть город — и тут внезапно и тяжело заболел. Его всё время била страшная лихорадка; он то обливался потом, то трясся в ознобе. Врачи ничего не могли поделать. Видно, болезнь изменила его до неузнаваемости: его друг уверял, что ему ещё нет и двадцати, а выглядел он намного старше. Не позаботившись прежде составить завещание — в конце концов, он ведь был совсем ещё молодой человек — и понимая, что может умереть в любую минуту, Азувий пожелал непременно составить его теперь и послал своего друга за восковой табличкой и стилосом. Требовалось семеро свидетелей; искать кого-то специально было некогда — Азувий был уже совсем плох; поэтому его друг просто позвал с улицы семерых первых попавшихся. Завещание было написано ещё до нашего прихода. Нам показали его. Я, конечно же, не читал; заметил только, что его явно писали два разных человека. Первые несколько строк были написаны нетвёрдой рукой, буква расползались в разные стороны; следующие строки были более ясными и твёрдыми. Видно, начинал писать сам Азувий; потом он обессилел, и дописывал его друг под его диктовку. В нашем присутствии несчастный юноша поставил внизу своё имя и вдавил в воск кольцо с печаткой.

— После чего ты подписался и поставил свою печать?

— Да; и остальные тоже. Его друг поблагодарил нас и попросил уйти, чтобы больной мог отдохнуть. Я не стыжусь признаться, что рыдал, как дитя; да и не я один. Несколько часов я бродил по Субуре сам не свой и всё думал о несчастном юноше и о том, какую ужасную весть получат его родные в Ларине. Помню, я проходил мимо лупанария, который находится в конце того же квартала; меня поразило, как люди предаются удовольствиям в те самые минуты, когда за два-три дома от них неумолимый Плутон уже отверз пасть, готовясь поглотить жизнь деревенского парня. Я ещё подумал, какая это тема для поэмы…

— Несомненно; если за это возьмётся великий поэт, — поспешно сказал я. — Так узнал ты, что в конце концов сталось с несчастным юношей?

— Пробродив несколько часов как в тумане, я очутился перед тем же домом. Сам не знаю, как; словно боги вели меня туда. Было уже за полдень. Хозяин сказал мне, что несчастный Азувий скончался вскоре после нашего ухода. Его друг — имя его Оппианик, он тоже из Ларина — позвал хозяина и, рыдая, показал ему мёртвое тело. Позднее Оппианик и ещё один человек из Ларина снесли тело вниз и положили в повозку, чтобы отвезти за Эсквилинские ворота, к бальзамировщикам. — Луций тяжело вздохнул. — Всю ночь я не сомкнул глаз, думая, как Фортуна может повернуться спиной даже к молодому человеку, только-только начавшему жить. Это навело меня на мысли обо всех днях, прожитых мною впустую; о часах, наполненных скукой…

Я поспешно, прежде чем Луций Клавдий пустится в рассуждения о возможности написания ещё одной поэмы, сделал знак Бетесде заново наполнить его чашу — да и мою заодно.

— История весьма печальная что и говорить; но, увы, обычная. В таком большом городе, как наш, где так много народу собралось в одном месте, каждый день кто-нибудь да умирает. А жизнь идёт своим чередом.

— Да в том-то всё и дело! — Луций Клавдий подался вперёд. — Азувий вовсе не умер! Я видел его сегодня утром; он шёл по главной улице Субуры, как ни в чём ни бывало! Правда, выглядел немного осунувшимся; но был жив и здоров!

— Ты обознался, — предположил я.

— Говорю тебе, это был Азувий! С ним вместе был и тот, другой — Оппианик. Я окликнул их. Оппианик узнал меня — по крайней мере, взглянул в мою сторону — потянул Азувия за руку, и они оба тут же скрылись в ближайшей лавке. Я хотел зайти следом за ними, но дорогу мне преградила неизвестно откуда взявшаяся повозка, и дуралей-возница меня едва не сшиб. А когда она наконец отъехала, и я смог зайти в лавку, их уже след простыл. Наверно, вышли через чёрный ход на другую улицу.

Он выпрямился и отхлебнул из чаши.

— Я уселся в тени у фонтана и стал думать. Потом я вспомнил о тебе. О тебе я слышал от Цицерона, молодого адвоката — в прошлом году он вёл для меня одно небольшое дело. Не знаю, к кому ещё я могу обратиться. Так что скажешь, Гордиан? Может, я сошёл с ума? Или лемуры и впрямь разгуливают среди живых?

Я пожал плечами.

— В принципе, любой человек может тронуться умом; и нет ничего, что помешало бы лемуру пройтись по городу; но сдаётся мне, что ни твой рассудок, ни духи умерших здесь ни при чём. Тут что-то более обыденное. Ну да, скорее всего, кто-то затеял какую-то грязную игру. Но скажи по чести, какое тебе до всего этого дело? Ты ведь ни Азувия, ни Оппианика никогда прежде в глаза не видел. Зачем тебе ломать себе над этим голову?

— Неужели ты ничего не понял, Гордиан? Годами я не знал, куда себя деть, подсматривая со скуки в чужие окна и глядя на чужие жизни. И вот наконец произошло что-то такое, что действительно занимает меня. Я сам разобрался бы во всём, вот только, — он смущённо опустил глаза, — не слишком-то я храбр.

Я посмотрел на кольца, которыми были унизаны его пальцы, на поблёскивающее на шее ожерелье и решился.

— Ладно, будь по-твоему. Должен только предупредить, что я наёмник не из дешёвых.

— Так и я наниматель не из бедных.

Луций Клавдий пожелал непременно сопровождать меня в Субуру. Я предупредил его, что если он подвержен скуке, то слушать, как я расспрашиваю людей, может оказаться для него слишком тяжёлым испытанием: рыскать по Субуре в поисках двоих приезжих было с моей точки зрения занятием малоинтересным. Но Луций настаивал, и я не стал возражать. В конце концов, если он хотел таскаться за мною по пятам, он неплохо платил за это.

Начать я решил с дома, где молодой Азувий якобы умер и где Луций своей подписью и печатью засвидетельствовал составленное им завещание — собственно, больше и начинать было не с чего. Домовладелец оказался не из словоохотливых и поначалу только твердил, что уже всё рассказал Луцию, и добавить ему больше нечего. Видя, что иначе толку не добьёшься, я подтолкнул Луция локтем. Поняв намёк, мой спутник легонько тряхнул кошельком. Заслышав звон монет, хозяин разговорился так, что любо-дорого.

Долго ли он знал покойного Азувия? Да, почитай, с месяц. Откуда? Друг Азувия, Оппианик, снимал у него комнату и жил в ней вместе с этим Азувием и ещё одним приезжим, тоже из Ларина. Чем они занимались? Да кутили целые дни напролёт. Откуда он знает? А что ещё прикажете думать о людях, у которых в комнате день-деньской идёт игра в кости, всё пропахло винным духом, да вдобавок к ним что ни день шастают девки из борделя?

— И молодой Азувий не отставал от остальных?

Хозяин пожал плечами.

— Знаешь, как бывает с этими юнцами из глуши, когда они вырываются в Рим — особенно с теми, у кого водятся деньжата. Они хотят немного пожить тут в своё удовольствие, затем и приезжают.

— Да; вот только этот почему-то тут умер.

— Я здесь ни при чём, — энергично запротестовал домовладелец. — Не надо говорить так, будто его прирезали в моём доме. У меня дом приличный. Бедняга умер от лихорадки, это известно всем. Есть свидетели.

— А с чего молодой парень так в одночасье свалился? Хилый, что ли, был?

— Да вроде нет. Не выглядел он хилым. Но беспрерывные кутежи и молодого могут в могилу свести.

— Верно; но не за один же месяц.

Хозяин снова пожал плечами.

— Когда для человека настаёт последний час, он настаёт. Длину жизни отмеряют парки; и ни целители, ни боги не помогут тому, чью нить они закончили прясть.

— Мудрые слова, — согласился я и снова сделал знак Луцию. Он передал мне свой кошель. Я достал несколько монет и положил в протянутую ладонь.

Публичный дом, откуда, по словам хозяина, приезжие из Ларина приводили рабынь, располагался на той же улице и был одним из самых фешенебельных — а значит, и самых дорогих — заведений такого рода в Субуре. У входа несколько хорошо одетых рабов дожидались хозяев. Обстановка внутри била в глаза роскошью: стены в просторном фойе были увешаны роскошными красными и зелёными коврами, а пол выложен чёрно-белой мозаикой с изображение Приапа, преследующего лесную нимфу.

Посетители также были не из бедных. Пока мы с Луцием дожидались хозяина, какой-то человек — судя по золотому кольцу, занимающий как минимум одну из низших магистратур — прошёл было мимо нас, направляясь к выходу; но завидев моего спутника, остановился, как вкопанный.

— Луций Клавдий! Ты — здесь, во Дворце Приапа?

— А что, Гай Фабий? — вскинул голову Луций.

— И ты ещё спрашиваешь? В жизни бы не поверил, что в твоём теле сыщется хоть капля чувственности!

— Я здесь по важному делу, раз уж тебе так интересно это знать, — произнёс Луций, глядя поверх его головы.

— А, тогда другое дело. Что ж, не буду тебе мешать. — И Гай Фабий с напускной серьёзностью прошествовал мимо нас. Чуть погодя с улицы донёсся его откровенный смех.

— А, пусть его! — махнул рукой раздосадованный Луций. — Он будет потешаться надо мной и сплетничать по всему городу, ну да ладно. Я напишу о нём сатирическую поэму, да такую, чтобы у него отбило всякую охоту заявляться в… Как он сейчас назвал этот дом?

— Дворец Приапа, — пропел вкрадчивый голос. Хозяин проскользнул между нами и обнял нас обоих за плечи. — Что пожелают двое достойных римских граждан? — Он учтиво улыбнулся мне, Луцию, его ожерелью, облизал тонкие губы и, выйдя на середину залы, хлопнул в ладоши. Немедля в залу одна за другой стали заходить девушки в весьма откровенных одеждах.

— Мы здесь по просьбе нашего друга, — поспешно сказал я.

— О?

— Да, ты его наверняка хорошо помнишь. Он постоянно бывал у вас в последнее время. Молодой человек, недавно приехавший в Рим. Его зовут Азувий.

Краем глаза я заметил среди девушек какое-то движение. Одна, голубоглазая и светловолосая, оступилась, взмахнула руками, удерживая равновесие, и тревожно поглядела на нас.

— А, этот славный молодой человек из Ларина, — кивнул хозяин. — Конечно же, я его помню. Кстати, мы уже день или два его не видели. Я уж стал думать, куда он вдруг пропал.

— Он попросил нас зайти сюда, — сказал я, подумав, что в конце концов это ведь может оказаться чистой правдой. — И привести ту же девушку, что обычно предпочитал — вот только, надо же, я начисто забыл, как её зовут. Ты случайно не помнишь, Луций?

— Что? — Луций словно очнулся и с трудом оторвал взгляд от девушек. — Нет, я не помню.

Лицо хозяина выразило откровенную алчность.

— Ту же, что всегда? Дайте-ка припомнить… Ну, конечно же, Мерула! — Он хлопнул в ладоши, подзывая раба, и шепнул ему что-то на ухо. Раб опрометью выскочил из залы, и через минуту вошла Мерула — эфиопка с царственной осанкой. Ей пришлось нагнуть голову в дверях, чтобы не задеть за притолоку. Кожа её была чернее ночи, а глаза напоминали звёзды на ночном небе.

— Нет, нет, — сказал я, останавливая Луция, уже доставшего кошель и не сомневаясь, что не желающий ничего другого, кроме как нажиться на нас хозяин попросту предлагает нам ту из своих рабынь, за которую может взять подороже, а вовсе не ту, что предпочитал Азувий. — Мерула — имя звучное, такое я бы не забыл.

— А какой у неё голос, — завёл глаза хозяин. — Она поёт, как соловей.

— И всё же, помнится, наш друг говорил о светловолосой девушке. Вот как эта. — И я указал на блондинку, не сводившую с меня тревожного взгляда. — Думаю, это она.

— Коламба[21], — сказал хозяин.

В таверне напротив царили прохлада и приятный полумрак. Посетителей в этот час, кроме нас, не было. Коламба плотнее запахнулась в плащ Луция, который тот набросил ей на плечи поверх её полупрозрачного одеяния.

— Позавчера утром? — задумчиво переспросила она.

— Да, на следующий день после майских ид, — подтвердил Луций, радуясь, что наконец-то разобрался с датами и теперь может помочь.

— И ты видел Азувия в его комнате, и он был тяжело болен? Умирал?

— Да. Тот человек, Оппианик, попросил меня подняться в его комнату; и Азувий выглядел совсем больным. — Сидя напротив Коламбы, опершись на локоть, Луций глядел на неё, как зачарованный, начисто позабыв о своей чаше. Не требовалось особой проницательности, чтобы догадаться, что ему никогда прежде не доводилось бывать подле такой красивой девушки.

— И всё это было утром?

— Да, и довольно рано.

— Но ведь в это время Азувий был со мной!

— Именно в этот час? Ты уверена?

— Да, потому что он пришёл с вечера и провёл со мной ночь, в моей комнате во «Дворце»; проснулись мы поздно и ещё не скоро встали…

— Ах, молодость, молодость! — вздохнул я.

Она слегка покраснела.

— Еду нам принесли в комнату. Так что ты, наверно, перепутал дни. Или же… — Она внезапно умолкла.

— Или что?

— Знаешь, теперь, когда ты сказал мне, это и правда кажется странным. Вчера его телохранители из вольноотпущенников заходили во «Дворец» и справлялись, нет ли его у нас. Они были порядком перепуганы. Похоже, искали его повсюду и не могли найти. — Она поглядела на меня с внезапным подозрением. — А что тебе за дело до Азувия?

— Сам не знаю, — искренне ответил я. — Пока я просто хочу понять, что случилось. Может, потом окажется, что это просто недоразумение. — Я вынул из кошеля Луция монету и подтолкнул через весь стол ей. Она равнодушно посмотрела на неё, а потом накрыла маленькой ладонью.

— Будет очень жаль, если с ним действительно что-то случилось, — тихо сказала она. — Азувий такой милый. Знаете, когда он пришёл во «Дворец» первый раз месяц назад, он сказал мне, что это впервые… И, похоже, так оно и было. Совсем неумелый и… — Она печально вздохнула и грустно улыбнулась. — Так не хочется, чтобы это было правдой — то, что он вдруг заболел и умер.

— Так он же вовсе не умер, — сказал Луций. — Это-то и непонятно. Я видел его сегодня утром, своими собственными глазами. Он был жив и здоров. Мы пытаемся разобраться, что произошло.

— Но ты только что сказал, что видел его умирающим позавчера утром; и что потом он умер и хозяин дома, где он жил, видел, как его тело увезли в повозке. — Коламба наморщила лоб. — Говорю же тебе, позавчера утром он был со мной, и никакой лихорадки у него не было. Ты, наверно, ошибся.

— А позавчера утром, когда ты его видела в последний раз — в то самое время, когда Луция попросили быть свидетелем при составлении им завещания — было на нём кольцо с печаткой? Постарайся вспомнить, это может быть очень важно.

— Когда он был со мной, на нём вообще ничего не было.

— Коламба, ты же понимаешь, что я не об этом спрашиваю.

— Да, конечно, он всегда носит своё кольцо, которым запечатывает письма. Каждый, кто гражданин, носит.

— Ты так думаешь, что всегда, или уверена? Он ведь ходил к тебе не письма подписывать.

Она смотрела на меня без тени смущения.

— Иногда во время… близости невольно замечаешь, что мужчина носит кольцо. Бывает, оно неприятно задевает. Да, я уверена. Он носил своё кольцо с печаткой, это точно.

Я кивнул, убеждённый её словами.

— А когда он ушёл?

— После того, как мы поели. Не сразу, конечно, сначала мы… Ну, примерно через два часа после полудня. За ним зашли его друзья, которые приехали с ним из Ларина, и они ушли вместе.

— Друзья? Не телохранители?

— Нет. Азувий как-то сказал, что телохранители и вообще слуги ему только мешают. Он вечно выдумывает для них всякие дурацкие поручения, лишь бы отослать куда-нибудь, чтобы не путались под ногами. Мол, толку от них всё равно никакого — только сплетничать потом станут его сёстрам.

— И родителям.

— У Азувия нет родителей. Они оба погибли год назад, когда случился пожар на их вилле. Азувию пришлось взять на себя управление всеми делами. У них ведь столько поместий и столько рабов! Весь год ему пришлось пересматривать отчёты управляющих и разбираться со счетами, чтобы выяснить, в каком состоянии дела, и чего стоит его имущество. Послушать его, так богатому приходится работать больше, чем бедняку!

— Молодому человеку, у которого одни развлечения на уме, и впрямь может так показаться.

— Он и приехал в Рим затем, чтобы отдохнуть после того целого года траура и всех этих хлопот. Друзья предложили ему съездить в Рим и немного развеяться.

— Те же друзья, что приходили за ним позавчера?

— Да, старикан Оппианик и тот, что помоложе, Вулпинус.

— Странное имя. У него что, лисья морда и хвост?[22]

— Нет, конечно. По-настоящему его зовут Марк Авиллий. Это мы прозвали его Вулпинусом за лисьи замашки. Вечно суёт повсюду нос, вынюхивает, лезет во всё. А сам при этом юлит. Спроси его о чём — никогда прямо не ответит, даже когда врать вроде бы и ни к чему. При всё при том довольно обходителен, умеет понравиться и собой недурён.

— Мне знаком этот тип людей.

— Вулпинус Азувию вроде как за старшего брата. Своих братьев у Азувия нет, вот Вулпинус его и опекает. Привёз в Рим; подсказал, где лучше поселиться и где можно поразвлечься.

— Понятно. А когда эти двое заходили позавчера во «Дворец» за Азувием, никто из них случайно не обмолвился, куда они собираются?

— Почему не обмолвился — они предложили Азувию сходить с ними в сады.

— В какие сады?

— Да в те, что сразу за Эсквилинскими воротами. Они рассказывали, какие там прекрасные сады — с множеством фонтанов и тенистыми деревьями, и что сейчас, когда всё цветёт, они особенно красивы. Конечно, Азувий сразу же загорелся. Он ещё столько всего не успел увидеть в Риме, развлекаясь, в основном, здесь, в Субуре. — Коламба усмехнулась — на этот раз лукаво. Думаю, он как приехал в Субуру, так нигде больше и не бывал. Даже Форума небось не видел.

— Конечно же, молодой человек, приехавший из Ларина, непременно пожелает побывать в знаменитых садах за Эсквилинскими воротами.

— Ещё бы — если они и вправду так прекрасны, как расписывали их Оппианик и Вулпинус: аллеи, над которыми сплетаются ветви деревьев; искусственные озёра, цветущие поляны и прекрасные статуи. Мне и самой очень хотелось бы там побывать; вот только хозяин редко выпускает меня из дому — разве что когда за мной присылают. Представляешь, я в Риме почти два года и ни разу не слыхала об этих садах.

— Представляю, — кивнул я.

Она грустно вздохнула, но её лицо тут же прояснилось.

— Зато Азувий обещал, если эти сады и вправду такие замечательные, сводить меня туда. Вот было бы чудесно, правда?

Мы отвели Коламбу назад во «Дворец Приапа». Хозяин был явно удивлён, что мы вернули его рабыню так скоро, но платой остался доволен.

Тучка набежала на солнце; тень и приятный ветерок сопровождали нас на пути от «Дворца Приапа» до Эсквилинских ворот.

— Пока что ясно одно, — сказал я Луцию. — Азувий не умер от лихорадки позавчера утром. Либо он в это время был у Коламбы, живой и здоровый; либо ты действительно видел его в приступе лихорадки — но тогда после твоего ухода он чудодейственны образом исцелился, и ты встретил его на улице сегодня утром. Как бы то ни было, я очень за него боюсь.

— Почему? — спросил Луций.

— Ты не хуже меня знаешь, что за Эсквилинскими воротами нет никаких садов.

Покидающий Рим через Эсквилинские ворота попадает из города живых прямиком в город мёртвых.

Давным-давно, в пору возникновения Рима, здесь обнаружили заброшенные ямы для выжигания извести и стали хоронить в них умерших. Город живых разрастался по обоим берегам Тибра, вокруг Форума и рынков, а вместе с ним разрастался и город мёртвых — вокруг старых известковых ям, давших ему начало, храмов, где тела готовили к погребению, и площадок для сжигания умерших.

Слева от уходящей на восток Лабиканской дороги[23] раскинулось городское кладбище, где неприметные надгробные памятники римской бедноты теснятся вперемешку с общими ямами, куда сваливают сожжённые останки рабов. Справа находятся помойные ямы, куда обитатели Субуры и её окрестностей вываливают всякий мусор — пищевые отбросы, битую посуду, поломанную рухлядь, всякое рваньё, которое не сгодится даже для нищих. Над свалкой всегда то тут, то там вьются дымки — это золотари каждый день поджигают мусор и нагребают песок поверх дотлевающих остатков.

Никаких садов тут, конечно же, нет. Не говоря уж о садах — повсюду, куда ни глянь, нет никакой зелени, не считая бурьяна между помойными ямами да дикого винограда, оплетающего полуразрушенные надгробия на заброшенных могилах всеми позабытых покойников. Было что-то очень жестокое в том, чтобы додуматься назвать это место садами.

По лицу Луция читалось, что у него явно поубавилось охоты присутствовать при расследовании — по крайней мере, на данном его этапе. Если Субура с её пороками ещё могла быть притягательной для этого скучающего аристократа, то уж кладбище для бедняков и городская помойка были начисто лишены всякой романтичности. Луций поморщился, брезгливо отгоняя кружащихся у его лица мух; но последовал за мной.

Мы стали переходить с кладбищенской стороны на сторону свалки и обратно, расспрашивая редких встречных, не видали ли они тут позавчера троих хорошо одетых граждан: пожилого, молодого и совсем юнца. Служители кладбища нетерпеливо отмахивались от нас, слишком занятые мёртвыми, чтобы отвлекаться на живых; мусорщики лишь пожимали плечами и разводили руками. Отчаявшись добиться толку от кого бы то ни было, мы принялись бродить вдоль ям, всматриваясь сквозь дым в рдеющие остатки мусора. Я подумал, что так, должно быть, выглядит сверху царство Аида — если только в царство Аида сверху проникает солнце.

— Эй, вы, двое!

Я обернулся, невольно схватившись за кинжал. Какой-то неописуемо грязный оборванец наблюдал за нами из-за мусорной кучи.

— Чего тебе? — спросил я, не убирая руки с рукояти кинжала.

Человек, чьё лицо было почти скрыто грязными спутанными волосами, шагнул к нам.

— Я знаю, что ты кого-то ищешь.

— Может, и так.

— Тогда, может, я могу тебе помочь.

— Не темни. Говори прямо.

— Я знаю, где тот парень.

— Какой парень?

Оборванец искоса глянул на меня, переступил с ноги на ногу.

— Я слышал, как ты сейчас расспрашивал мусорщиков. Ты не видел меня. Ты спрашивал про троих, которые были здесь третьего дня: юнца, пожилого и ещё одного, серединка на половинку. Так вот, я знаю, куда они подевали парня!

— Куда?

Оборванец протянул руку, такую тёмную то ли от коросты, то ли от толстого слоя грязи, что издали её можно было принять за ветку. Луций невольно подался назад, но полез за кошелем. Я остановил его.

— Сначала покажи.

Бродяга топнул ногой и что-то яростно прошипел в мою сторону, но сдался. Махнув нам рукой, чтобы мы шли за ним, он двинулся между груд мусора.

Я схватил Луция за руку.

— Не ходи, — шепнул я ему на ухо. Может, он наводчик; с такого станется. Он видел твои драгоценности и знает. Что у тебя при себе деньги. Иди туда, где сжигают. Там служители; там тебя никто не тронет. Жди меня там.

— Ты шутишь? — Луций глянул на меня расширенными глазами. — Ни люди, ни боги не помешают мне увидеть всё своими глазами.

Бродяга уверенно петлял по рассыпанному песку между мусорных куч, пока они совершенно не скрыли от нас дорогу, затем обогнул невысокий холм и тут остановился. В лицо нам пахнуло зловонным жаром. У меня перехватило дыхание. Луций зашёлся кашлем.

Мы стояли у мусорной ямы, из которой шёл чёрный удушливый дым: я едва мог различить силуэт бродяги в этом дыму. Он указывал вниз.

— Вон там!

Ничего не видя, я стал обходить яму, пока не оказался с наветренной стороны. Тут я наклонился, вглядываясь вниз, где полыхало оранжевое пламя. Внезапно Луций, следовавший за мной по пятам, схватил меня за руку.

— Там!

И тут я увидел. Среди мусора, в самом огне я чётко различил труп.

Груда горящего мусора обвалилась, и в небо взлетел целый сноп искр. Я заслонил рукой лицо, другой рукой схватил Луция за плечо, и мы оба кинулись прочь и не останавливались, пока не выбежали на дорогу. Лишь тут я оглянулся.

Нищий ковылял к нам, вытянув руку ладонью кверху.

— А чем мы докажем, что это труп Азувия? — Я отпил глоток вина. — Он наверняка обгорел до неузнаваемости. Нам скажут, что это может быть чей угодно труп — да хоть другого такого же попрошайки. Доказательств у нас ровным счётом никаких, в том-то и загвоздка.

Ночь спустилась на Рим, ночь с ароматом цветов и стрёкотом цикад. Мы с Луцием сидели в моём саду, потягивая вино. Тут же на ступеньке портика, поставив рядом светильник, примостилась Бетесда, делая вид, что зашивает разорванную тунику. Я не сомневался, что она ловит каждое наше слово.

— И всё-таки, что там в конце концов произошло? — тихо спросил Луций, глядя на отражение луны в своей чаше. — Почему позавчера я видел одно, а Коламба другое?

— По-моему, всё уже достаточно ясно.

— Тогда объясни.

— Представь себе молодого человека девятнадцати лет от роду по имени Азувий, живущего в тихом городе Ларине. Родители его умерли, оставив ему немалое состояние, так что в свои юные годы наш молодой человек уже богат и совершенно независим. К сожалению, богатство и возможность распоряжаться им по своему усмотрению не добавляют молодому человеку ни благоразумия, ни знания жизни — он легкомыслен и совершенно не разбирается в людях. Двое мошенников — старый и молодой — примечают богатого, но неискушённого юношу и чуют поживу. Они заводят с ним дружбу, втираются в доверие и придумывают план, как завладеть его состоянием.

— Прежде всего, им нужно увезти его подальше от родни. Они предлагают Азувию съездить в Рим, чтобы отдохнуть и развеяться; утомлённый скучными хозяйственными заботами Азувий охотно соглашается и во всём полагается на своих друзей. Следуя их совету, он селится в наиболее злачной части города; под их руководством приобщается к традиционным для этой части города развлечениям. Расчёт сообщников оказывается верен: вдали от дома, где нет нужды стесняться сестёр и опасаться соседских пересудов, молодой человек вовсю предаётся радостям жизни. Вино и любовные утехи окончательно затуманивают простодушному юноше голову и лишают всякой осторожности: не желая, чтобы его телохранители потом рассказали его сёстрам, как именно он отдыхал в Риме, Азувий заводит привычку отсылать их от себя под всякими предлогами. Таким образом, у Оппианика и Вулпинуса полностью развязаны руки.

— Позавчера, ранним утром, пока Азувий, отправившийся с вечера в бордель, мирно отсыпается там после ночи любви, Вулпинус ложится на его кровать и принимается стонать, изображая умирающего; его сообщник спешно приглашает семерых свидетелей — семерых случайных прохожих, ни один из которых Азувия никогда и в глаза не видел. Правда, один промах Оппианик всё же допускает, но промах этот остаётся незамеченным.

— Какой? — живо спросил внимательно слушавший Луций Клавдий.

— Кто-то из вас спрашивает, сколько лет больному, и Оппианик отвечает, что, мол, нет ещё и двадцати — потому что Азувию, за которого Вулпинус выдаёт себя, действительно нет и двадцати. Контраст не может не броситься в глаза: сам Вулпинус, я так понимаю, за двадцатилетнего юнца никак не сойдёт. Ты решаешь, что, должно быть, болезнь изменила несчастного юношу до неузнаваемости, заставив его выглядеть старше своих лет; остальные наверняка думают так же. Люди готовы предположить что угодно, лишь бы поверить в то, в чём их хотят убедить.

— Но почему завещание было написано двумя разными почерками? Зачем им понадобилось писать завещание вдвоём?

— А для того, чтобы потом объяснить, почему подпись под завещанием сделана какими-то неразборчивыми каракулями. — Я пожал плечами. — Точно подделать подпись Азувия, не говоря уже о почерке, они не могут и придумывают уловку. Первые строки пишет, скорее всего, Вулпинус нарочито кривыми, кренящимися в разные стороны буквами, точно вконец ослабевший больной, которому и стилос-то удержать невмоготу; а дописывает Оппианик. Любой поймёт, что текст завещания писал не Азувий; зато Оппианик и Вулпинус смогут оправдаться тем, что Азувий уже не мог писать от слабости. Вы же и подтвердите, что умирающий из последних сил накарябал под завещанием своё имя и приложил печатку.

— Да, а печатка? Ведь у них не могло быть печатки Азувия: Азувий не расставался со своим кольцом. Выходит, Вулпинус приложил свою печатку.

— Погоди, дойдём и до этого. После того, как вы все скрепляете завещание своими подписями и печатями и, внемля просьбе Оппианика, удаляетесь, Оппианик помогает Вулпинусу завернуться с головой в покрывало, всклокочивает на себе волосы, натирает глаза луком, зовёт домовладельца и со слезами на глазах сообщает, что его юный друг скончался.

— Как же тогда домовладелец видит тело?

— Домовладелец думает, будто видит тело. На самом деле он видит полностью завёрнутого в покрывало Вулпинуса с закрытым лицом. Пульс он ему не щупает, дыхание не проверяет, вплотную не подходит и, скорее всего, тут же уходит по своим делам. Кому нужно чужое горе?

— Но он же потом видит ещё какого-то человека, который вместе с Оппиаником сносит тело вниз и укладывает в повозку.

— Он видит Вулпинуса, который в его отсутствие поднимается и приводит себя в порядок; вдвоём с Оппиаником они сносят вниз что-то, завёрнутое в покрывало — там может быть что угодно, хоть мешок с зерном.

— А за Эсквилинскими воротами они избавляются от мешка и от повозки, возвращаются в Субуру и заходят во «Дворец Приапа» за Азувием?

— Именно. Они приглашают Азувия сходить с ними в чудесные сады Субуры. Под предлогом, что знают, как пройти напрямик, они заманивают ничего не подозревающего юношу туда, где их не видно с дороги, там нападают на него, душат, снимают с убитого всё ценное — в первую очередь, конечно же, кольцо с печаткой — сбрасывают тело в яму и заваливают сверху мусором. Всё это видит наш случившийся поблизости неряшливо одетый приятель. Мусор подожгут, тело обгорит до неузнаваемости, и никто никогда ничего не узнает. Никто и не узнал бы, не вздумай ты сегодня прогуляться в Субуру…

— Вот видишь, я же говорил, что, человек, которого я видел сегодня утром с Оппиаником, был тот же самый!

— Верно; только это был не Азувий. Они наверняка сразу же затёрли на завещании печать Вулпинуса и заменили её печатью Азувия…

— На этот счёт есть закон, — сказал Луций без особой уверенности в голосе.

— Ага, есть. Закон Корнелия[24], который наш досточтимый сенат принял три года назад. А знаешь, почему? Потому что завещания подделываются сплошь и рядом. Подделка завещания стала таким же обыденным явлением, как появление сенатора на публике.

— Значит, теперь они предъявляют завещание — и всё состояние безвременно почившего Азувия отходит его добрым друзьям Оппианику и Марку Авиллию, получившему в определённых кругах меткое прозвище Вулпинус? А сёстры Азувия остаются ни с чем?

— Выходит, что так.

— Надо что-то делать!

— А что мы можем сделать? Положим, ты подашь на них в суд и обвинишь в подделке завещания. Это отнимет у тебя уйму времени и денег; и если сейчас тебе скучно, то через месяц-другой беготни от одного должностного лица на Форуме к другому ты просто от тоски завоешь, это я тебе гарантирую. А уж если Оппианик и Вулпинус найдут адвоката хотя бы вполовину такого хитрого, как сами, тебя просто засмеют в суде с твоей историей о поддельном завещании.

— Оставь завещание — речь об убийстве!

— Опять же, где доказательства? Тело? Обгорелые останки могут принадлежать кому угодно. Свидетели? Даже если мы сможем снова разыскать того нищего, он не из тех, чьи доказательства звучат убедительно для судей.

— Ты хочешь сказать, что ничего нельзя сделать?

— Я говорю, что если ты намерен предпринять что-то ещё, то тебе нужен хороший адвокат, а не Гордиан Сыщик.

Десять дней спустя Луций Клавдий снова постучал в двери моего дома.

Его появление меня немало удивило. Я ожидал, что разгадав для себя эту маленькую загадку умершего, встреченного им через день после смерти живым и здоровым, Луций Клавдий опять погрузится в обычное для себя состояние скуки. Оказалось, я ошибся.

Луций предложил прогуляться в Субуру. По дороге мы говорили обо всём понемногу и ни о чём в особенности, но я заметил, что мы направляемся на ту улицу, где и началась вся эта история. Там Луций заметил, что не прочь промочить горло. Мы зашли в таверну и расположились за столом. С нашего места был отлично виден дом, в котором останавливался несчастный Азувий. Окно во втором этаже, из которого Луция позвали засвидетельствовать завещание, было на этот раз наглухо закрыто ставнями.

— Да, своеобразное местечко эта Субура, — заметил Луций Клавдий. — Здесь может случиться решительно всё. Кстати, — без всякого перехода добавил он, — Оппианик и Вулпинус вернулись в Рим.

— А они уезжали?

— Да, в Ларин. Отбыли в тот самый день, когда я встретил их на улице. Они тогда как раз шли к Эсквилинским воротам. Мои люди в Ларине сообщили мне, что Оппианик совал завещание под нос каждому встречному и поперечному, а потом зарегистрировал его на тамошнем Форуме.

— У тебя есть люди в Ларине?

— Мои люди, которых я послал в Ларин, — уточнил Луций. — Понимаешь, я всё думал над твоими словами. И, пожалуй, ты прав: искать правду в суде — пустая трата времени. Адвокаты играют словами как хотят и выворачивают истину наизнанку, лишь бы привлечь на свою сторону судей, и не гнушаются подкупом и запугиванием свидетелей. Нет, на суд надеяться не приходится. Но у меня из головы не идёт тот несчастный юноша, которого убили, ограбили и бросили в мусорную яму. В общем, я решил, что сёстры Азувия должны всё узнать. Вчера под вечер его вольноотпущенники прибыли в Рим.

— Выходит, все в сборе. Оппианик и Вулпинус ведь тоже здесь.

— Да. Оппианик остановился у своего друга на Авентине; а Вулпинус вернулся сюда. — И Луций кивнул на наглухо закрытое окно во втором этаже.

Я уловил нарастающий шум толпы.

— Ага, — заметил Луций, — вот и они!

Их было человек двадцать, если не больше, вооружённых ножами и дубинами. Приблизившись к дому, они принялись колотить в запертые двери, требуя, чтобы их впустили; когда же им не пожелали открыть, они попросту вышибли двери и ворвались внутрь.

Ставни окна во втором этаже распахнулись, и в нём появилось бледное, перекошенное от страха лицо с выпученными глазами. Если Вулпинус и вправду был недурён собой и умел понравиться, то глядя на него сейчас, никто бы этого не сказал. Он судорожно глотнул, словно собираясь с духом, прежде чем сигануть вниз, но тут его схватили за плечи и втянули обратно в комнату. Мгновение спустя его вытолкнули в двери на улицу. Толпа окружила его и погнала перед собой. Уличные торговцы и случайные прохожие, спеша укрыться, сворачивали в проулки. Жильцы в домах распахивали окна и выглядывали посмотреть, что происходит.

— Пошли! — сказал Луций, допивая вино. — Иначе пропустим самое интересное. Лису выкурили из норы, и теперь гончие буду гнать её до самого Форума!

Мы расплатились и вышли. Проходя мимо «Дворца Приапа», я поглядел вверх и заметил Коламбу. Она стояла у окна, захваченная происходящим. Луций тоже заметил её; он помахал ей и широко улыбнулся. Она вздрогнула от неожиданности, потом узнала его и улыбнулась в ответ.

— Пойдём с нами! — прокричал Луций, приложив ладони ко рту.

Она прикусила губу, не решаясь двинуться с места. Луций призывно замахал ей обеими руками. Тогда Коламба исчезла из оконного проёма и в следующий миг выбежала на улицу и подбежала к нам. Следом выскочил её хозяин, яростно потрясая кулаками. Луций в ответ потряс своим кошелем.

А вольноотпущенники гнали Вулпинуса на Форум. Несколько человек держали его в кольце, не давая сбежать; остальные колотили дубинами по стенам домов, и все вместе выкрикивали:

— Убийца! Убийца! Убийца!

Когда они достигли Форума, вид у Вулпинуса был уже совершенно загнанный.

Толкая Вулпинуса друг к другу, вольноотпущенники приблизились туда, где сидят чиновники, в чьи обязанности (которыми, вынужден с сожалением заметить, они пренебрегают), входит следить за порядком на улицах, а также проводить предварительное следствие по делам, связанным с грабежами, разбойными нападениями и убийствами. Ответственный за Субуру, Квинт Манилий, сидел под сенью портика и просматривал кипу пергаментов, когда вольноотпущенники толкнули к нему едва держащегося на ногах от страха Вулпинуса и возбуждённо загомонили все разом, перекрикивая друг друга. Манилий стукнул кулаком по столу и поднял руку, требуя тишины. Все смолкли.

Даже сейчас я не сомневался, что Вулпинус сумеет выйти сухим из воды. Ему стоило лишь всё отрицать, только и всего. Но подлые нередко бывают трусливы; и расчётливые мерзавцы зачастую страшатся возмездия; и не так уж редко случается, что двуногие лисы попадают в расставленные ими же ловушки.

— Да, это я убил его! — прокричал Вулпинус, с плачем бросаясь к Манилию. Оппианик заставил меня! Это была его идея с самого начала — написать поддельное завещание и потом убить Азувия! Это всё он! Приведите сюда Оппианика, заставьте его сказать правду!

Я смотрел Луция Клавдия — невысокого полноватого человека, круглолицего и румяного, с явной плешью и короткими толстыми пальцами. Я по-прежнему не сказал бы, что черты его дышат благородством, или что в них светится ум; но он больше не выглядел ни застенчивым, ни добродушным, ни скучающим. Вид у него был торжествующий, внушительный и даже немного грозный. В этот миг он выглядел тем, кем и был — римским аристократом. И играла на его лице улыбка — так, должно быть, улыбаются поэты, найдя блестящую концовку для поэмы, которую давно вынашивали.

Дальше плохое смешивается с хорошим.

Я был бы рад сказать, что Оппианик и Вулпинус получили по заслугам; но увы, римская справедливость восторжествовала — иными словами, почтенный Квинт Манилий оказался не столь уж почтенным и не побрезговал взяткой от Оппианика. По крайней мере, так болтают злые языки на Форуме. Во всяком случае, Манилий, который, выслушав признание Вулпинуса, заявил, что выдвинет против него и Оппианика обвинение в убийстве, потом о своём обещании начисто забыл. Случайно или нет, но поддельное завещание, зарегистрированное Оппиаником на ларинском Форуме, словно в воду кануло, и состояние Азувия было поделено между его родственниками. Так что хотя убийство Азувия и сошло Оппианику и Вулпинусу с рук, никакой выгоды оно им не принесло.

Луций Клавдий был вне себя от ярости. Я посоветовал ему запастись терпением, зная по опыту, что такие мерзавцы, как Оппианик и Вулпинус, в конце концов получают своё. Правда, случается, что прежде они успевают погубить многих…

Луция Клавдия я теперь часто вижу на Форуме в обществе Цицерона, Гортензия и других в честных адвокатов — насколько может быть честен адвокат в Риме. Недавно Луций сообщил мне, что закончил книгу любовных стихов и подумывает о том, чтобы на следующих выборах добиваться магистратуры. Что ж, порядочный человек никогда не будет лишним на нашем Форуме. Пока что он даёт в своём доме на Палантине небольшие обеды, а часть времени проводит за городом, наблюдая, как идут дела на его полях и виноградниках.

Что же до Коламбы, то когда мы вернулись с ней к «Дворцу Приапа», хозяин выскочил нам навстречу, угрожая прижечь ей угольями ноги за то, что посмела выйти из дому без его разрешения, так что Луцию ничего не оставалось, как купить её тут же на месте. И я совершенно уверен, что в его доме ей живётся хорошо. Луций, конечно, не так юн и прекрасен, каким был молодой Азувий; но это не мешает ему вести себя, как влюблённый юноша.

Старинное этрусское присловье гласит: если завещание никому не принесло хорошего наследства — это плохое завещание. Но хотя мой друг Луций Клавдий и не был в числе наследников Азувия, история с ненаписанным завещанием несчастного юноши всё же принесла ему несомненную пользу.





Лемуры


Раб подал мне свёрнутый пергамент. Я развернул письмо и пробежал глазами написанные знакомым почерком строки.

Гордиану от его друга Луция Клавдия. Приветствую. Одному моему другу срочно требуется твоя помощь. Я сейчас нахожусь в его доме на Палатине. Мой раб покажет тебе, где это. Только не бери с собой мальчика; для ребёнка это может быть слишком страшно.

Предупреждение было излишним: я и так не взял бы с собою Эко. Мой приёмный сын как раз занимался со своим учителем. Они устроились в саду, выбрав солнечное место. Учитель диктовал, а Эко записывал на вощаной табличке.

— Бетесда! — громко позвал я, но она уже стояла рядом, держа наготове мой зимний плащ. Набрасывая его мне на плечи, она бросила взгляд на письмо, которое я всё ещё держал в руке, и на лице её появилось выражение неудовольствия. Бетесда совершенно не умеет читать и потому относится ко всему написанному с величайшим недоверием.

— Луций Клавдий? — спросила она.

— Как ты… — но тут я догадался, что она, конечно же, просто узнала доставившего письмо раба. Мы, господа, редко даём себе труд запоминать чужих рабов; но сами наши рабы — иное дело.

— Наверняка зовёт тебя сыграть в кости или же попробовать вино нынешнего урожая, — пренебрежительно сказала она.

— Вовсе нет; он предлагает мне работу.

Её губы дрогнули в довольной улыбке.

— Впрочем, тебя это не касается, — тут же добавил я. После того, как я взял в дом Эко, подобрав его на улице, а ещё более после того, как я официально усыновил его, поведение Бетесды всё меньше походило на поведение наложницы и всё больше на поведение жены и матери, ведущей дом. Я отнюдь не был уверен, что эта перемена мне по душе. Впрочем, в том, что от меня тут хоть что-то зависит, я был уверен ещё меньше.

— Сложная работа, — уточнил я. — Вполне возможно, опасная.

Но Бетесда меня уже не слушала, занятая своими мыслями. Скорее всего, прикидывала, что можно будет купить для дома на мой будущий заработок. Выходя на улицу, я слышал, как она напевает какую-то египетскую песенку.

Октябрьский день выдался холодный и ясный. Узкая, извилистая улочка, сбегающая по склону Эсквилинского холма от моего дома вниз в Субуру, вся была усыпана опавшими листьями. В воздухе стоял запах дыма; он доносился отовсюду — от очагов и жаровен. Сопровождавший меня раб зябко повёл плечами и плотнее запахнул свой тёмно-зелёный плащ.

— Сосед! Гражданин!

Тихий, будто сдавленный голос доносился справа. Я обернулся. Поверх стены выглядывала лысая шишковатая голова. На меня уставились тёмные, глубоко посаженые глаза.

— Да, ты! Это ведь тебя зовут Гордиан?

— Да, это я.

— А ещё тебя называют Сыщиком, верно?

— Верно.

— Ты умеешь распутывать тайны. Находить разгадки.

— Да, иногда мне это удаётся.

— Помоги мне!

— Может, я сумею помочь тебе. Но не сейчас. Мой друг зовёт меня.

— Это не займёт много времени.

— Но стоять на улице холодно …

— Тогда зайди в дом. Я сейчас открою тебе.

— Сейчас мне некогда. Может, завтра я смогу…

— Завтра будет поздно! Они придут за мной сегодня ночью, я знаю. Может, даже раньше. Смотри, собираются тучи. Если солнце скроется, они могут явиться сюда даже днём…

— Они? О ком ты говоришь, гражданин?

— Лемуры, — произнёс он чуть слышно, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

При звуках этого слова стоящий рядом со мной раб совсем съёжился под своим плащом. Я сам ощутил внезапный озноб и зябко повёл плечами, пытаясь уверить себя, что всему виной внезапный порыв холодного осеннего ветра.

— Да, лемуры! — повторил мой сосед. — Мертвые, не нашедшие покоя!

Ветер шевелил сухие листья у моих ног. Лёгкое облачко набежало на солнце, приглушив его полуденный свет.

— Да, лемуры, — глядя в одну точку, бормотал хозяин. — Холодные. Безжалостные. Острые, как осколки костей. Мёртвые, но не покинувшие этот мир. Не нашедшие покоя. Голод терзает их, и утолить его они могут лишь безумием живых.

С трудом оторвав взгляд от глубоко посаженных глаз, я сделал рабу знак двигаться дальше.

— Я должен идти. Меня ждут.

— Сосед, ты не можешь бросить меня в беде! Я был солдатом Суллы! Я сражался за Республику! Меня ранили — ты увидишь, если зайдёшь. Моя нога никуда не годится; без палки я шагу ступить не могу. А ты молод и здоров; и ты римский гражданин. Неужели в тебе не найдётся хоть капли уважения к старому солдату!

— Я имею дело с живыми, а не с мёртвыми.

— Тебе не придётся ничего делать даром. Я могу заплатить. Сулла раздал своим солдатам земли в Этрурии. Я продал свою землю — фермер из меня никудышный; так что деньги у меня есть. Я хорошо заплачу тебе, только помоги!

— Но чем же я могу тебе помочь? Если тебя преследуют лемуры, тебе нужно обратиться к жрецу. К авгуру.

— Думаешь, я не обращался? Каждый год в лемурии[25] я исполняю все обряды, чтобы отпугнуть призраков. Я бросаю через плечо чёрные бобы и девять раз повторяю заклинание, как положено. Наверно, это помогает; на всю весну и лето они оставляют меня в покое. Но каждую осень с началом листопада они возвращаются. Они приходят, чтобы свести меня с ума!

— Гражданин, мне некогда…

— Они насылают на меня чары!

— Я должен…

— Прошу тебя, — прошептал он. — Когда-то я ничего не боялся. Я храбро сражался за Суллу, за Рим. Я убивал без счёта. Я шёл по долинам, превратившимся в реки крови, и по равнинам, превратившимся в моря крови, шёл по колено в крови и не знал страха ни перед кем и ни перед чем. А теперь… — На лице его выразилось такое отвращение к самому себе, что я отвёл взгляд. — Помоги мне, — повторил он умоляюще.

— Потом. Когда вернусь.

Он жалко улыбнулся, как приговорённый, которому объявили, что казнь его отложена.

— Да, потом… Когда вернёшься.

Я зашагал дальше вниз.

Фасад дома, к которому подвёл меня раб, был вполне обычным и мало чем отличался от остальных домов на Палатине. Так уж повелось, что в самой фешенебельной части нашего города простота и безыскусность считаются признаком истинного аристократизма. Единственной примечательной деталью, не считая двух колонн в форме кариатид, был похоронный венок из ветвей кипариса и ели над входной дверью.

Короткий коридор, где с обеих стен смотрели восковые маски благородных предков, вёл в скромный атриум. Здесь на погребальных носилках слоновой кости лежал мертвец. Я подошёл, всматриваясь. На вид покойник был совсем ещё молодой человек, моложе тридцати. На лице, при жизни наверняка ничем не примечательном, застыло выражение непередаваемого ужаса. Обычно погребальные служители искусно убирают с лица покойников следы страданий, разглаживают лбы, разжимают сведённые челюсти. Но это лицо застыло так, что никакому служителю не удалось придать ему выражение безмятежности. Не боль и не страдание читались на нём, а лишь смертельный ужас.

— Он упал и разбился насмерть, — услышал я за спиной и обернулся на знакомый голос.

С Луцием Клавдием я познакомился этой весной, когда он обратился ко мне за разъяснением одного довольно странного обстоятельства, с которым столкнулся по чистой случайности. Так уж вышло, что мы подружились. Теперь он стоял передо мной всё такой же — невысокий, пышущий здоровьем, добродушный, круглолицый и румяный даже в сумрачном свете атриума.

— Тит, — сказал Луций, после того, как мы поздоровались, и кивнул на покойника. — Владелец этого дома. По крайней мере, последние два года дом принадлежал ему.

— Говоришь, он упал?

— Да. С балкона. Балкон выходит на запад, идёт вдоль всей стены. Там склон уходит вниз и получается довольно высоко. Три ночи назад Тит упал оттуда и сломал спину.

— Он был уже мёртв, когда его нашли?

— Нет. Он промучился всю ночь и весь день. Умер только к вечеру. Говорил странные вещи. Конечно, он бредил, стонал всё время, хотя лекарь и давал ему какое-то зелье, чтобы облегчить боль. — Луций беспокойно переступил с ноги на ногу, смущённо почесал рыжую с заметной проседью макушку и вдруг выпалил. — Гордиан, тебе случалось когда-нибудь сталкиваться с лемурами?

Должно быть, при этих словах моё лицо изменилось, потому что он поспешно добавил.

— Я сказал что-то не то?

— Нет, не в этом дело. Просто ты сегодня уже второй, кто спрашивает меня о лемурах. Как раз когда я шёл сюда, какой-то человек — он живёт в соседнем со мной доме… ну да ладно, это к делу не относится. Можно подумать, лемуры сегодня ополчились на Рим. Сейчас же не май месяц, в конце концов. Правда, время уж больно унылое. Холод, ветер этот до костей. Вообще-то мой отец говаривал, что недоброе всегда чудится от несварения желудка.

— Мой муж умер не от несварения желудка. И не оттого, что ему что-то почудилось или его просквозило на холодном ветру.

Голос принадлежал высокой, стройной женщине в чёрной до пят столе и наброшенной на плечи голубой накидке. Собранные в узел на затылке чёрные волосы открывали бледное лицо с ясными голубыми глазами; и хотя оно выглядело совсем молодым, его обитательницу никак нельзя было назвать юной. Держалась она строго, как весталка; и во всём её облике, в каждом её слове сквозила властность патрицианки.

— Это Гордиан, про которого я тебе говорил, — представил меня Луций Клавдий.

Женщина чуть заметно кивнула.

— А это, — продолжа Луций, обращаясь ко мне, — моя давняя добрая знакомая Корнелия из сулланской ветви рода Корнелиев.

Я вздрогнул.

— Да, — гордо сказала вдова, уловив моё невольное движение. — Родственница недавно покинувшего нас диктатора, чья кончина осиротила нас. Он приходился мне двоюродным братом. И хотя он был намного старше, мы были очень близки. Я оставалась с ним на его вилле в Путеоли до самого конца. Великий человек. — Властный голос смягчился. Вдова взглянула на покойника на носилках. — Теперь и Тита тоже больше нет. Я одинока и беззащитна.

— Может, нам лучше поговорить в библиотеке, — предложил Луций Клавдий.

— Пожалуй, — кивнула Корнелия. — Здесь холодно.

Она провела нас в небольшую комнату. Преуспевающий адвокат Цицерон, для которого мне время от времени случается выполнять кое-какую работу, пожалуй, и не назвал бы эту комнату библиотекой — здесь был один-единственный шкаф, забитый свёрнутыми пергаментами — но непритязательность обстановки он, бесспорно, одобрил бы. Стены были окрашены в красный цвет, без всяких украшений, а сиденья были без спинок. Раб зажёг жаровню и удалился.

— Что именно известно Гордиану? — спросила Корнелия Луция Клавдия.

— Немногое. Я только сказал ему, что Тит убился, упав с балкона.

Она посмотрела на меня так, что мне сделалось не по себе.

— Моего мужа мучил страх. Не давал ему покоя. Он говорил, что его преследуют.

— Кто преследует? Или что? Луций упомянул лемуров.

— Один лемур. Он преследовал моего мужа. Всегда один и тот же.

— Ваш муж знал, чей это дух?

— Да. Его знакомого. Когда-то они вместе изучали закон на Форуме. Прежний владелец этого дома. Его звали Фурий.

— И этот лемур являлся твоему мужу неоднократно?

— Да. Всё началось прошлым летом. Тит стал замечать какую-то странную фигуру — то в стороне от дороги, когда ехал на нашу загородную виллу; то в толпе на Форуме, то возле дома в тени деревьев. Всегда лишь мельком. Поначалу он пытался приблизиться и разглядеть её; но она исчезала. Потом фигура стала появляться уже в доме. Тогда Тит и понял, что это лемур; и понял, чей. Он больше не пытался приблизиться; наоборот, всякий раз обращался в бегство.

— А ты тоже видела этот призрак?

— Прежде нет.

— Тит видел его в ту ночь, когда упал, — тихо сказал Луций. Он осторожно взял Корнелию за руку, но она отняла её.

— В тот вечер Тит был молчалив и задумчив. Он вышел на балкон, чтобы немного подышать и размять ноги. Я осталась в комнате. Потом в бреду Тит рассказывал, как всё случилось. Призрак появился и стал приближаться, манить к себе. И позвал его: «Тит!» Тит стал пятиться; он отступил до самого края балкона. Призрак всё надвигался, и Тит совсем обезумел от страха. Он упал.

— Этот — призрак — столкнул его?

Она пожала плечами.

— Столкнул или он сам сорвался, но убило его не это. Он не умер при падении; мы отнесли его в дом. Настало утро, потом день; он был жив. Но когда зашло солнце и стало темнеть, Тит стал дрожать от страха. Пот катился с него градом. И хотя малейшее движение причиняло ему страшную боль, он весь корчился на своей постели, не затихая ни на миг. Всё твердил, что не вынесет, если опять увидит лемура. И умер. Умер, лишь бы больше не видеть призрака! Ты видел его лицо. Это не боль убила его. Это страх, ужас.

Я плотнее запахнулся в плащ и поджал пальцы на ногах. Казалось, жаровня совершенно не даёт тепла.

— Твой муж говорил, как выглядит этот лемур?

— Много раз. Он сразу узнал его. Фурий, прежний хозяин этого дома. Кожа на руках была вся в пятнах; зубы жёлтые и сломанные. Волосы как солома в заскорузлой крови. Шея тоже в крови. И зловоние. Но это точно был Фурий. Вот только…

— Только что?

— Только выглядел он много моложе, чем Фурий. Как Фурий в юности он выглядел. Как в те годы, когда они с Титом учились на Форуме.

— А когда ты сама впервые увидела этого лемура?

— Вчера ночью. Я стояла на балконе — думала про Тита, и как вышло, что он упал. И тут я увидела это. Только на миг. Я тут же кинулась в дом. А оно заговорило со мной.

— Что сказало?

— Только два слова: «Теперь ты». — Корнелия глубоко втянула, кутаясь в покрывало, и устремила взгляд на рдеющие угли жаровни.

Я встал и, шагнув к жаровне, протянул над ней руки, чтобы хоть немного согреться. Что за день такой сегодня? Лемуры ходят по земле и досаждают живым, а огонь не даёт тепла.

— Я могу сказать тебе лишь то, что сказал сегодня одному своему соседу — его тоже донимают лемуры. Почему ты обращаешься ко мне, а не к авгуру? Есть вещи, в которых я бессилен. Украденные драгоценности, пропавший документ, письма с угрозами, обнаруженный труп — тут зови меня. С этим я разберусь, это по моей части. Но совершенно не представляю себе, как умилостивить разгневанного лемура. Конечно, когда Луций Клавдий просит, я всегда прихожу; но сейчас я просто не понимаю, зачем меня позвали.

Корнелия ничего не ответила, по-прежнему глядя на огни жаровни.

— Может, дело в том, что ты не веришь в то, что это лемур, — осторожно предположил я. — Может, ты подозреваешь, что это обыкновенный человек, а никакой не лемур?

— Да какое это имеет значение, во что я верю и что подозреваю? — спросил она устало. В её глазах я увидел ту же мольбу и отчаяние, что и в глазах своего соседа— ветерана. — Авгур тут не поможет. Никакой авгур не может защитить от лемура, задавшегося целью тебя погубить. Но если это и вправду человек… ведь может же человек выдавать себя за лемура?

— Думаю, да. Я сам, правда, никогда не сталкивался…

— Вот почему я попросила Луция обратиться к тебе. Если это человек, ты сможешь мне помочь. Если же нет — если это на самом деле лемур — меня ничто не спасёт. Я погибла. — Она умолкла, кусая пальцы.

— Но преследовал он твоего мужа. Теперь, когда твоего мужа больше нет…

— Ты что, не слушал, что я тебе сказала? Он говорил со мной, он сказал: «Теперь ты». Это были его слова. «Теперь ты!» — Её начало трясти. Луций поднялся и встал рядом. Усилием воли она взяла себя в руки.

— Хорошо, Корнелия. Я попытаюсь тебе помочь. Но прежде мне нужно кое-что знать. Ты сможешь говорить?

Она прикусила губу и кивнула.

— Ты говоришь, у этого призрака было лицо Фурия. Твой муж тоже так думал?

— Да. Он всё время говорил об этом. Каждый раз, когда видел его. В ту ночь оно приблизилось настолько, что Тит ощутил его зловонное дыхание. Он узнал его. Без всяких сомнений.

— А ты сама? Ты говоришь, что видела его лишь прошлой ночью и лишь мельком и сразу же убежала в дом. Ты уверена, что видела Фурия у себя на балконе?

— Да! Его лицо мелькнуло передо мной, но этого было достаточно. Бледное, искажённое, с жуткой усмешкой — но лицо Фурия; не узнать его было невозможно.

— Но ты же говоришь, что он выглядел моложе.

— Да! Его щёки, рот… Что вообще делает лицо молодым или старым? Не знаю. Но хоть и жуткое, оно выглядело гораздо моложе, чем Фурий два года назад, когда он умер. Призрак — или что это было — походил на Фурия, когда тот был безбородым юношей.

— Ясно. В этом случае я вижу три варианта. Может это быть Фурий — не его лемур, а он сам? Ты точно знаешь, что он умер?

— Точнее некуда. — Корнелия снова вздрогнула. Мне показалось, что она чего-то недоговаривает. Я глянул на Луция, который тут же отвёл глаза.

— А брат у него есть? Близнец? Или младший брат?

— Брат у него был, но намного старше. Погиб на войне.

— Вот как.

— Да. Он воевал против Суллы.

— Ну тогда, возможно, у Фурия остался сын? Похожий на отца, как две капли воды?

Корнелия отрицательно покачала головой.

— Нет у него сына. Только дочь, и она ещё совсем маленькая.

— А кто вообще из родных у него остался?

— Вдова, дочь и мать. И ещё, кажется, у него есть сестра.

— А где они теперь?

Корнелия отвела взгляд.

— Я слышала, что после смерти Фурия они перебрались в дом его матери на Целии.

— Итак, — подытожил я, — что мы имеем. Фурий мёртв, братьев у него не осталось, сына у него нет. И всё же у того, кто преследовал твоего мужа, было лицо Фурия. И ты, и твой муж видели это своими глазами.

Корнелия испустила тяжёлый вздох.

— Бесполезно. Какой во всём этом смысл? Я позвала тебя только от отчаяния. — Она прижала ладони к глазам. — Голова разламывается. Настанет ночь, и как мне пережить её? Уйдите, прошу вас. Я хочу побыть одна.

— Что ты обо всё этом думаешь? — спросил Луций, провожая меня до атриума.

— Думаю, что Корнелия напугана до полусмерти, а её муж был напуган до смерти. Не пойму, почему Тит так боялся лемура этого Фурия, если при жизни тот был его другом.

— Не другом, Гордиан, не другом. Тит просто знал его.

Я остановился.

— Луций, мне почему-то кажется, что Корнелия чего-то не договаривает. Ты можешь рассказать всё начистоту? Чем больше я буду знать, тем вернее смогу помочь ей.

Луций засопел, переминаясь с ноги на ногу.

— Ты знаешь, Гордиан, я терпеть не могу сплетен. И что бы ни говорили о Корнелии, она по-своему человек неплохой. Просто немногие знают её так, как я.

Я молча ждал. Он наморщил лоб, почесал лысую макушку и неохотно сказал.

— Ладно. Последние два года дом принадлежал Титу и Корнелии, я говорил тебе. А раньше это был дом Фурия. Два года назад Фурий умер.

— Я так понимаю, Тит и Корнелия не просто купили дом у его наследников?

— Не у наследников. Когда началась война, Фурии приняли не ту сторону. Старший сражался против Суллы и погиб. А потом и младшего казнили, объявив врагом Республики.

— Так, так. Кажется, я начинаю понимать.

— Вижу, что понимаешь. Ты был тогда в Риме?

— Да.

— Тогда ты знаешь, что тут началось, когда Сулла пришёл к власти и заставил Сенат провозгласить его диктатором. Проскрипции…

— Списки на Форуме. Я помню.

— Того, кто попадал в эти списки, уже ничто не могло спасти. Любой, даже раб, мог принести Сулле его голову и получить награду. Головы выставляли перед курией.

— И много же их было, этих голов.

— Фурий попал в эти списки. Его схватили, отрубили голову и выставили её перед курией вместе с остальными.

— Так вот, значит, почему Корнелия так уверена, что Фурий мёртв.

— Именно. Она видела его голову. Насаженную на пику.

— А дом, стало быть, достался Титу и Корнелии?

— Дом был конфискован и назначен к продаже с публичный торгов; Тит и Корнелия купили его.

— Ну, публичные торги были не такие уж и публичные. Бывало же, что люди из ближайшего окружения Суллы раньше остальной публики получали возможность выбрать из конфискованного имущества то, что им по вкусу. Друзья там, родственники…

Луция передёрнуло.

— Мне неприятно это говорить, но ты прав. Тит и Корнелия тут же обратились к Сулле насчёт дома. Дом давно приглянулся Корнелии, и раз уж он всё равно пошёл на продажу, какой смысл было упускать возможность купить его, да ещё по сходной цене? — Луций понизил голос. — Ходили слухи, что никто не стал торговаться с ними; и что дом достался им за тысячу сестерциев!

— Как за средней руки египетский ковёр. — Я кивнул. — Это даже не по сходной цене — это по бросовой.

— Корнелия слишком жадна; что есть, то есть, — вздохнул Луций. — Но разве она одна такая? Алчность — бич нашего времени.

— Но далеко не единственный. Скажи, Луций, а этот Фурий что, и вправду был врагом Республики? Он и в самом деле был так опасен, что с ним пришлось разделаться?

— Что ты этим хочешь сказать? — насторожился Луций.

— Так ведь не секрет, что не один и не двое попали в эти списки и лишились голов лишь потому, что на своё несчастье были богаты. И кое-кому приглянулось кое-что из того, что у них было.

Лицо Луция окаменело.

— Гордиан, я уже рассказал тебе много такого, чего мне, как другу Корнелии, не следовало рассказывать. Какие ты сделал выводы, я не знаю и знать не хочу; прошу только нигде этого не повторять. Думаю, нам лучше оставить этот разговор.

Оставить так оставить. Луций хороший, добрый человек, и он мой друг; но он патриций, и узы, связывающие его с Корнелией и такими, как она, прочнее железа, ибо они из золота.

Всю дорогу домой я размышлял, что же могло стать причиной смерти Тита и так запугать его жену. Разговор с соседом начисто вылетел у меня из головы; я вспомнил о нём, лишь когда увидел знакомое лицо над садовой стеной и услыхал знакомый голос.

— Сыщик! Ты обещал, что поможешь мне, когда вернёшься. Входи же! — Голова исчезла, и маленькая деревянная калитка в стене отворилась внутрь. Я шагнул и очутился в окружённом колоннадой саду. Ноздри мои наполнил запах горящих листьев; дряхлый раб сгребал их со всего сада в кучи вокруг жаровни.

Ветеран улыбнулся мне. Казалось, улыбка давалась ему с трудом. Теперь, стоя совсем близко, я разглядел, что несмотря на лысую макушку и седые брови, он не так уже и стар — пожалуй, ненамного старше меня. Под глазами темнели круги, как у человека, которому давно не удавалось как следует выспаться. Хромая, он подтащил мне стул и жестом предложил сесть.

— Скажи мне, сосед, где ты родился, в деревне? — голос у него был надтреснутый, словно дружеская беседа давалась ему с таким же трудом, как и приветливая улыбка.

— Нет; здесь, в Риме.

— Я спросил потому, что ты так смотрел на горящие листья. Сам я родом из Арпина[26]. Осенью у нас всегда сжигают опавшие листья. Вы, горожане, опасаетесь пожаров, и разводите огонь только для того, чтобы готовить еду; но я по привычке жгу листья. Это опасно, но я осторожен. Их запах напоминает мне детство. Как и этот сад.

Я посмотрел на деревья, чернеющие на фоне успевшего затянуться облаками неба. Тисы и кипарисы сохраняли свой вечнозелёный убор; лиственные же деревья стояли голые. Было там одно невысокое, чуть повыше куста, дерево с тонким искривленным стволом; оно росло в самом углу, и земля вокруг него была устлана ковром из жёлтых листьев. Пока мы разговаривали, всё тот же дряхлый раб принялся медленно сгребать их.

— Давно ты здесь живёшь? — спросил я.

— Три года. Продал землю, которую дал мне Сулла, и на вырученные деньги купил этот дом. Война ещё не кончилась, но я уже не мог сражаться. Две раны — в ногу и в руку. Ни ходить толком, ни меча держать. Плечо до сих пор ноет, особенно когда наступают холода. Как сейчас. Хуже времени, чем это, не придумаешь. — Он болезненно скривился — то ли от болей в плече, то при мысли о призраках.

— Когда тебе начали являться лемуры? — раз уж он всё равно не отцепится, с таким же успехом я могу брать быка за рога.

— Сразу же, как только я поселился здесь.

— Так может, они и раньше были тут.

Солдат покачал головой.

— Нет, — сказал он с самым серьёзным видом, — они явились за мной.

Он нагнулся с видимым усилием и подобрал несколько листьев. Шагнул, волоча ногу, к жаровне и бросил на крошечные огоньки.

— Понемногу, по чуть-чуть. Надо быть очень осторожным с огнём, особенно в саду. И потом, так их хватит на дольше. Немножко сегодня, немножко завтра. Запах горящих листьев — совсем как в детстве.

— Откуда ты знаешь, что они явились следом за тобой? Лемуры?

— Знаю, потому что я узнал их.

— Ты знаешь, кто они? Ты знал их?

— Нет. — Он не отрывал взгляда от крошечных язычков пламени. — Я видел их лишь однажды — перед тем, как убить. Я помню того этруска, которому выпустил кишки; он смотрел на меня, хватая ртом воздух. Помню часовых, которых мы застали врасплох, возле Капуи это было. Глупцы напились вина и захмелели; когда мы вспороли им животы, винный дух ударил мне в лицо вперемешку с вонью. Ещё помню одного парня, почти мальчишку, которого убил в битве; такого худенького и с такой тонкой шеей, что мой меч перерубил её, и голова его отлетела, как мяч; один из моих товарищей поймал её и швырнул мне. Она упала у моих ног; глаза были ещё открыты. Клянусь, мальчишка был ещё жив и понимал, что с ним творится!

Он снова нагнулся, застонав от боли, схватил целую пригоршню листьев и бросил в огонь.

— Пламя очищает. Запах горящих листьев — и я снова чувствую себя ребёнком. Счастливым, беззаботным.

Он надолго замолчал, глядя на огонь.

— Они всегда приходят вместе с осенью, лемуры. Приходят, чтобы мстить. Убить меня они не в силах; они пытались сделать это, когда были живы, но смогли лишь сделать меня калекой. Я убил их, я победил их в бою; теперь они мертвы, а я жив, и в отместку они пытаются лишить меня разума. Они насылают на меня безумие, стаскивают меня в яму. Они вопят и пляшут на моей голове; они вспарывают себе животы и заваливают меня своими внутренностями так, что я не могу дышать; они разрывают себя в клочья и заливают меня кровью. Пока мне ещё удаётся выбраться. Но с каждым годом сил у меня всё меньше. Однажды я не смогу выбраться, и это будет конец.

Он опустил голову, закрыл лицо ладонями.

— Теперь уходи. Мне стыдно, что ты видишь меня таким. А в следующий раз будет ещё хуже. Но ты ведь придёшь в следующий раз? Я пришлю за тобой раба. Приходи, и ты их увидишь. О тебе говорят, что ты человек смышленый; может, тебе удастся договориться даже с мертвецами.

Он опустил руки, и я поразился, как изменилось за эти считанные мгновения его лицо. Глаза налились кровью, щёки ввалились, губы дрожали.

— Поклянись, что придёшь, Сыщик. Хотя бы для того, чтобы видеть, как погибнет старый солдат.

— Я не стану давать клятвы.

— Тогда просто обещай мне, как мужчина мужчине, не призывая в свидетели богов. Умоляю тебя.

— Хорошо, — ответил я со вздохом, мысленно спрашивая себя, считается ли обещание, данное сумасшедшему.

Раб провёл меня к двери в стене.

— Боюсь, твой хозяин уже сошёл с ума, — тихонько сказал я ему. — Все эти лемуры чудятся его больному рассудку.

— Нет, — отвечал старый раб, — я тоже их видел. Всё так, как рассказывает хозяин.

— А ещё кто-нибудь, кроме вас двоих, видел их?

— Да. Другие рабы. Мы все их видели.

Я посмотрел в его выцветшие от старости глаза. Он не отвёл взгляда. Я вышел, и он закрыл за мной дверь.

— И что только на них на всех нашло сегодня, — сказал я, устраиваясь на обеденном ложе. — Послушать их, так весь Рим кишмя кишит лемурами!

Бетесда, без труда уловив за моей напускной весёлостью тревогу, слегка склонила голову, но промолчала.

— А Луций ещё писал, не бери, мол, с собой мальчика, потому как для него это может быть слишком страшно. Да чего ни отдал бы мальчишка в двенадцать лет, чтобы увидеть настоящего лемура!

Эко с набитым ртом смотрел на меня во все глаза, не будучи уверенным, шучу я или говорю серьёзно.

— По мне, это просто глупые бредни, — заявила Бетесда. Как всегда, она поела раньше на кухне, и теперь, скрестив на груди руки, просто стояла и смотрела, как мы с Эко обедаем. — В Египте любой глупец знает, что душа умершего не может вернуться в тело, если только оно не было должным образом сохранено. Давным-давно жрецы знали, как хранить тела, делая мумии. Но где это слыхано, чтобы мертвец, да ещё с отрезанной головой, разгуливал по городу и заставил кого-то прыгнуть с балкона? Нет, Тита столкнули, и сделал это живой негодяй, а никакой не лемур. Спорить готова, это жена его спихнула!

— А тот солдат, наш сосед? Раб говорит, что и он, и все остальные, кто живёт в доме, тоже видели лемуров! Не одного даже, а целое полчище!

— Ха! Раб лжёт, чтобы не выставить хозяина слабоумным. Он верен господину, как надлежит рабу; но это ещё не значит, что он говорит правду.

— И всё же я, пожалуй, пойду, если сосед позовёт меня. Посмотрю, что там творится. А уж этим непонятным лемуром на Палатине точно стоит заняться. Корнелия обещает хорошо заплатить. При наших расходах это совсем не лишнее.

Бетесда недовольно пожала плечами. Решив, что надо бы переменить тему, я обратился к Эко.

— Кстати, о расходах — чему твой учитель научил тебя сегодня? Дерёт он за свои уроки будь здоров, так что учить должен хорошо.

Эко тут же вскочил и побежал за своими табличками и стилосом. Едва он выбежал из комнаты, пренебрежительное выражение на лице Бетесды уступило нескрываемому беспокойству.

— Ты как знаешь, — сказала она уже совершенно другим тоном, — но твой друг Луций Клавдий прав. Разбирайся с этими лемурами или кто они там, если считаешь нужным, но Эко в это не впутывай. Он учится — вот и пусть сидит дома и учится. Здесь до него не доберутся ни злые духи, ни злые люди.

— Ты права, — кивнул я.

В тот вечер, вопреки опасениям, сосед не послал за мной. Не окликнул он меня и на следующее утро, когда я проходил мимо его дома, спускаясь с Эсквилина; но я точно знал, что он дома и не спит, потому что ветер доносил из его сада запах горящих листьев.

Накануне я обещал Луцию и Клавдию, что с утра зайду; на прежде, чем отправиться на Палатин, я хотел побывать ещё кое-где. Несколько тихонько заданных нужным людям вопросов, подкреплённых несколькими сунутыми им же монетами, позволили мне узнать достаточно, и очень скоро я уже стоял перед узким домишком, втиснутым в ряд таких же узких домишек. Все они выглядели так, будто простояли тут лет сто, не меньше. Узенькая тихая улочка избежала городских пожаров; застройщики почему-то обошли её стороной. Я словно перенёсся в простой Рим прежних времён, когда каждая семья, будь она богатая или бедная, жила в своём маленьком доме — ещё до того, как богатые стали строить просторные особняки, а бедные скучились в многоэтажных инсулах. Здесь и ютилась семья Фуриев, после того, как их муж, сын отец и брат был объявлен врагом Рима и обезглавлен.

На стук дверь отворил огромного роста и могучего сложения раб — пришлось отступить на несколько шагов, чтобы смотреть на него, не задирая голову. Явно телохранитель, а не привратник, как в состоятельных домах.

— Мне надо видеть хозяина.

Раб смотрел грозно.

— Если бы ты пришёл по делу, то знал бы, что в этом доме давно уже нет хозяина.

— Я просто оговорился, я конечно же, хотел сказать «хозяйку».

— Ты снова оговорился или не знаешь, что после смерти сына с хозяйкой случился удар? — рыкнул раб. — Ни хозяйка, ни её дочь никого не принимают

— Но я имел в виду вдову Фурия…

Но раб уже захлопнул дверь у меня перед носом.

Услышав за спиной хихиканье, я обернулся. Беззубая старуха-рабыня подметала перед домом напротив.

— К Сулле пробиться было легче, чем к ним.

Я с улыбкой пожал плечами.

— Они всегда такие неприветливые?

— Они ни за что не пустят к себе незнакомого. Чего ж тут удивительного, если в доме только женщины и ни одного мужчины, не считая телохранителя. Им приходится быть осторожным.

— И с тех пор, как не стало Фурия, они так и живут одни?

— А ты знал Фурия?

— Не то, чтобы знал; но я о нём слышал.

— Это ужасно — то, что с ним сделали. Никакой он был не враг Сулле — он вообще был не такой человек, чтобы вмешиваться в политику и с кем-то враждовать. Не тот характер. Он и шелудивого пса не прогнал бы от своего порога.

— Однако же его брат сражался против Суллы.

— Так то брат. Я знала их обоих, когда они были ещё детьми. Они выросли у меня на глазах. Фурий всегда был такой тихий, такой спокойный мальчик. Мухи не обидит. Он и взрослым оставался таким же. Осторожный, спокойный, ни во что не вмешивался. Философ, а не воин. Кто-то оговорил его, что он враг Республики, и его убили и обобрали до… — Она прекратила мести, выпрямилась и откашлялась. — А ты кто будешь? Пришёл донимать несчастных женщин?

— Вовсе нет.

— Забудь и думать. Не видать тебе ни его сестры, ни матери. После того. Как Фурия не стало, а с его матерью случился удар, они не выходят из дому. Может, и слишком долго для траура; но теперь у них никого не осталось. На рынок ходит вдова с маленькой дочкой; они обе до сих пор носят чёрное.

Как раз в это время дверь дома отворилась, и появилась высокая светловолосая женщина в чёрной столе. Рядом, держась за её руку, семенила маленькая девчушка с чёрными кудряшками. По пятам за ними следовал давешний верзила-раб; он закрыл входную дверь. Проходя мимо, он бросил на меня недовольный взгляд и грозно нахмурился.

— На рынок пошли, — прошептала старуха. — Всегда выходят в это время. Малышка такая серьёзная. На мать совсем не похожа — та светлая. А девочка вся в тётю, как две капли воды.

— В тётю? Не в отца?

— И в него, конечно же…

Я ещё немного поболтал со старухой, а потом заспешил за вдовой. Я надеялся. Что мне удастся поговорить с ней; но великан-телохранитель ясно дал понять, что мне не следует приближаться. Понаблюдав, как вдова делает покупки на мясном рынке и убедившись, что поговорить с ней нечего и думать, я отправился на Палатин.

Луций и Корнелия заторопились мне навстречу, едва раб доложил о моём приходе. Лица у обоих были вытянувшиеся и измученные.

— Он опять был здесь, — сказал Луций. — Ночью.

— Прямо в моей спальне, — сказала Корнелия. Лицо её было белее мела. — Я проснулась среди ночи от вони — от страшной вони — и увидела это! Я хотела вскочить, хотела закричать, но не могла ни пошевельнуться, ни слова произнести — оно заколдовало меня; у меня язык словно прилип к гортани. Оно опять сказало: «Теперь ты». Потом оно вышло в коридор.

— Ты не попыталась схватить его?

Она посмотрела на меня, как на ненормального.

— Я тоже его видел, — сказал Луций. — Я был в комнате дальше по коридору. Услышал в коридоре шаги и позвал: «Корнелия!» Я думал, это она. Мне никто не ответил; только шаги сделались быстрее. Тогда я вскочил и выбежал в коридор.

— И увидел его?

— Только на миг. Я окликнул его, но оно прошло дальше и куда-то исчезло. Я хотел кинуться следом — клянусь тебе, Гордиан! Но тут Корнелия позвала на помощь. Я поспешил к ней в комнату.

Я едва сдержал ругательство.

— Значит, оно было тут исчезло, и никто не пытался задержать его.

— Да, — с раскаянием сказал Луций. — Но когда я окликнул его, оно остановилось и обернулось, это было уже в атриуме; и получилось так, что лунный свет упал на его лицо.

— И ты хорошо его разглядел?

— Да. Я достаточно хорошо знал Фурия в лицо, чтобы узнавать на Форуме. Так вот, при всех этих ужасах — пятна на коже, сломанные зубы, жуткая усмешка — это было лицо Фурия, точно тебе говорю.

Корнелия вдруг пошатнулась, хватая ртом воздух, и стала оседать на пол. Луций подхватил её и стал звать на помощь. Прибежали служанки, подхватили госпожу под руки и бережно повели в спальню.

— Так было с Титом последние дни, — вздохнул Луций. — Он вдруг слабел, не мог дышать, жаловался, что у него кружится голова. Говорят, это признаки воздействия лемура.

— Или же муки нечистой совести. Луций, покажи-ка мне. Где ты видел этого лемура. Посмотрим, не оставил ли он следов.

Луций повёл меня по проходу и остановился в нескольких шагах от двери в свою комнату.

— Здесь, — сказал он. — Ночью сюда падает свет луны, и я смог его разглядеть.

Я присмотрелся внимательнее и принюхался. Луций последовал моему примеру.

— Запах мертвечины, — пробормотал он. — Лемур оставил после себя запах своей гниющей плоти.

— Запах, конечно, не аромат, — согласился я, — но это не мертвечина. Ага, вот и след.

На известковых плитах пола ясно отпечатались два тёмных пятна — следы сандалий. Я двинулся по проходу, разглядывая пол. В ярком утреннем свете были ясно видны следы, идущие в обоих направлениях. К спальне Корнелии вели многочисленные отпечатки, они наступали друг на друга и скоро сделались неразборчивыми. Следы, ведущие в обратном направлении, были много слабее и без пяток, словно оставивший их удалялся на цыпочках.

— Он остановился здесь, как ты и сказал, а потом пустился бежать. Зачем лемуру бежать на цыпочках, хотел бы я знать? И в чём это он изгваздался, что так наследил?

Я опустился на колени и стал разглядывать следы, едва не касаясь их носом. Луций, забыв патрицианскую гордость, последовал моему примеру.

— Фу! — заявил он, морщась. — Запах гниющей плоти!

— Никакая это не гниющая плоть. Обычная вонь от испражнений. — Я выпрямился. — Пойдём, посмотрим, куда ведут эти следы.

Следы привели по проходу за угол к закрытой двери.

— Это выход на улицу?

— Нет, — смутившись, ответил Луций, к которому вернулась вся его патрицианская чопорность. — Это домашняя уборная.

Как и следовало ожидать, уборная столь утончённой женщины, как Корнелия, была роскошной и идеально чистой; только на полу темнели коричневые следы. Оконца под потолком были забраны решётками. Подойдя к мраморному стульчаку, я всмотрелся в темноту отверстия, в уходящую вниз свинцовую трубу.

— Она идёт прямо по склону Палатинского холма в Клоаку Максима и оттуда в Тибр, — гордо сказал Луций. Наши патриции стесняются говорить о телесных отправлениях, но римской канализационной системой они заслуженно гордятся.

— Человеку туда не пролезть, — заметил я.

— Человеку туда? Как тебе это только в голову пришло!

— Но как-то же он сюда попал. Есть тут кто-нибудь из слуг?

Прибежавший на зов мальчишка-раб отыскал для меня скребок.

— Что ты задумал, Гордиан? Осторожнее, эта плитка очень дорогая, она из лучшего камня! Не расковыривай её!

— Да тут и ковырять не надо, смотри. — Я поддел скребком одну из плит, и она поддалась без сопротивления.

— Ого! — Луций уставился в открывшееся отверстие. — Да здесь лаз! Подземный ход!

— Похоже на то.

— Кому-то надо туда спуститься!

— И не проси. Я туда не полезу, даже если Корнелия посулит мне двойную плату.

— Что ты, Гордиан, я вовсе не тебя имел в виду. — Луций посмотрел на мальчишку-раба, принесшего мне скребок. — Вот он парень щуплый, пролезет.

Мальчишка попятился, умоляюще глядя на меня.

— Думаю, не стоит рисковать. Лемуров там, пожалуй, и нет, но могут быть ловушки. К тому же парень может напороться на скорпиона или разбиться о камни, а это ни к чему. Выход из лаза мы найдём и так — он, скорее всего, идёт в том же направлении, то и канализационная труба.

Так оно и оказалось. Разглядывая с балкона уходящий вниз склон, мы прикинули, где канализационная туба спускается в долину между Капитолием и Палатином, чтобы войти в проходящую там Клоаку Максима. У подножия Палатина, на замусоренном пустыре, куда выходили задами склады и амбары, я заприметил густые заросли кустарника. Даже лишённые листвы, они были настолько плотными, что разглядеть с балкона, что там находится, не представлялось возможным. Мы стали спускаться. Луций, слишком тяжёлый и неповоротливый, очень скоро запыхался, да и его одежда и обувь явно не подходили для таких экскурсий; всё же он упорно следовал за мной. Наконец мы спустились и стали продираться в гущу зарослей, ныряя между ветками и отводя от лиц острые сучки. Наконец упорство наше было вознаграждено. За густыми ветвями кипариса скрывался лаз; и когда я заглянул внутрь, последние сомнения развеялись: то был выход из подземного хода, кирпичной кладкой и строительным раствором. Раствор был наляпан кое-как, многие кирпичи успели выпасть. Лаз был достаточно широк, чтобы человек мог пролезть без труда; но вонь наверняка отбивала бродяг или любопытных мальчишек всякую охоту туда соваться.

Ночью здесь должно быть совершенно безлюдно. Человек — или лемур — может пробраться через этот лаз в дом, а потом уйти тем же путём, и ни одна живая душа его не заметит.

Насколько безлюдно, мы убедились той же ночью, затаившись в кустах в нескольких шагах от подземного хода. Я предупредил Луция, что просидеть в засаде наверняка придётся всю ночь, и вполне возможно, зря; но Луций настоял на том, чтобы отправиться со мной. Он предлагал нанять для охраны каких-нибудь головорезов из Субуры; но я отговорил его. Если моя догадка верна, они нам не понадобятся, а лишние свидетели в таком деле ни к чему.

— Ну и холодина, — проворчал Луций. — И сырость до костей. Да ещё ни зги не видно. Сдуру мы сюда попёрлись. Что нам мешало в доме его поджидать? Схватили бы его, как только показался бы из хода, и не мёрзли бы тут. Так нет же, надо было сюда тащиться сидеть тут, поджидая незнамо кого и трястись при каждом звуке.

— Я не просил тебя сюда тащиться, Луций Клавдий. Мог оставаться дома.

— Ну да, и Корнелия сочла бы меня трусом.

— Да какая разница, что она подумает, эта Корнелия?

Я прикусил язык. Холод и сырость здорово действовали на нервы. Луна спряталась за тучами, темно было, хоть глаз выколи; к тому же моросил противный дождь. Ночной холод забрался под плащ; меня проняла дрожь. Луций стал стучать зубами от холода. Мало-помалу подступила жуть. Что если я ошибся, и тот, кого мы здесь поджидаем, вовсе не человек?

Хруст сломанной ветки. Потом ещё и ещё. Кто-то — или что-то — пробиралось сквозь заросли. И двигалось к нам. Луций схватил меня за руку.

— Их много!

— Нет. Судя по звукам, только двое.

Шаги приблизились вплотную, затем свернули в сторону — к старому кипарису, где прятался выход из подземного хода. Послышалось приглушённое ругательство.

— Ход закрыт!

Этот голос я уже слышал сегодня. Раб из дома на Целии

— Может, он обвалился?

При звуках этого голоса Луций снова схватил меня за руку, но уже не со страхом, а с удивлением.

— Нет, — громко сказал я. — Мы завалили вход специально, чтобы вы больше не могли пробираться в дом.

На миг стало тихо, потом послышался торопливый шорох.

— Стойте, где стоите! — выкрикнул я. — Так будет лучше для вас самих. Стойте и слушайте меня!

Шорох прекратился, и снова наступила тишина, нарушаемая лишь взволнованным дыханием и торопливым перешёптыванием.

— Я знаю, кто ты, — продолжил я. — Знаю, зачем ты здесь. Я не желаю тебе зла, но нам надо поговорить. Ты будешь говорить со мной, Фурия?

— Фурия? — удивлённо переспросил Луций. Дождь прекратился, луна выглянула из-за туч, и в её свете я увидел. Как широко раскрылись от удивления его глаза.

Тишина, затем снова торопливый шёпот — раб-телохранитель пытался отговорить свою госпожу. Наконец она отозвалась.

— Кто ты?

— Меня зовут Гордиан. Ты меня не знаешь. Но я знаю, что с тобой и с вашей семьёй обошлись несправедливо и причинили вам горе. Возможно, твоя месть Титу и Корнелии справедлива в глазах богов — я не берусь судить. Но теперь твой замысел разоблачён, и пришло время остановиться. Сейчас я выйду к вам. Нас здесь двое. Никакого оружия у нас нет. Скажи своему рабу, что мы не желаем вам зла; и что, убив нас, он ничем тебе не поможет.

Я медленно двинулся к кипарису, чей силуэт возвышался среди окружающих кустов. Рядом темнели две фигуры — высокая и поменьше.

Жестом приказа рабу оставаться на месте, Фурия шагнула из тени к нам. Лунный свет упал на её лицо. Рядом со мной Луций глубоко втянул воздух и отшатнулся. У меня самого, хоть я и ожидал чего-то подобного, внутри всё похолодело.

Передо мной стоял молодой человек в изорванном плаще. Короткий чёрные волосы были все в крови, точно так же, как и шея — её словно перерубили надвое, а потом каким-то образом снова сложили вместе. С белого, как мел, испещрённого кроваво-красными вздутиями лица смотрели глубоко запавшие тёмные глаза. Когда же Фурия заговорила, её приятный мягкий голос прозвучал резким контрастом с её кошмарным обликом.

— Ты обо всём догадался.

— Да.

— Это ты приходил к нам сегодня утром?

— Да, я.

— Кто меня выдал? Ведь не Клето? — спросила она шёпотом, украдкой бросив взгляд назад, где оставался её телохранитель.

— Никто тебя не выдавал. Я обнаружил этот ход днём.

— Вот оно что. Ход. Мой брат велел вырыть его, когда началась война — чтобы в случае чего мы все могли бежать. Но когда это чудовище сделалось диктатором, бежать стало уже некуда.

— Твой брат действительно был противником Суллы?

— Нет. То есть мой брат не был опасен для Суллы; он не стал бы ничего предпринимать против него. Зато нашлись те, кто был рад оговорить его — просто для того, чтобы завладеть всем, что у него было.

— То есть, Фурия внесли в проскрипции ни за что?

— Его внесли в проскрипции из-за этой алчной твари! — вскричала она. Я покосился на Луция; к столь нелестному отзыву о своей давней доброй знакомой тот отнёсся на удивление смирно отнёсся.

— Но ты же поначалу преследовала лишь Тита…

— Только для того, чтобы Корнелия поняла, что ожидает её. Тит был ничтожество. Трус, слабый человек, из которого Корнелия вила верёвки. Спроси её сам. У него никогда не хватало духу слово ей поперёк сказать. Боялся её, как огня, и делал то, что она хотела — даже если она хотела погубить ни в чём неповинного человека. Это Корнелия уговорила своего расположенного к ней родственника Суллу внести имя моего брата в проскрипции — просто потому, что хотела прибрать к рукам наш дом. Она возомнила, что раз в нашем роду после смерти Фурия больше не останется мужчин, то это сойдёт ей с рук.

— Но теперь ты должна остановиться. Ты и так сделала достаточно.

— Нет!

— Жизнь за жизнь, — сказал я. — Жизнь Тита за жизнь Фурия.

— Нет! — вскричала она. — Не жизнь за жизнь — гибель за гибель! Разве смерть Тита вернула нам наш дом, наше достояние, наше доброе имя?

— А разве смерть Корнелии вернёт вас всё это? Фурия, уймись. Иначе рано или поздно тебя поймают. Ты сумела отомстить наполовину — так удовольствуйся же этим. Остальное оставь богам.

— Ты расскажешь ей? Про меня?

Я ответил не сразу.

— Скажи мне, Фурия — но только правду: ты столкнула Тита с балкона?

Она смотрела на меня прямо и непреклонно; тёмные глаза в лунном свете казались двумя осколками оникса.

— Тит сам бросился с балкона. Решил, что ему явился лемур моего брата, и не смог вынести чувства вины.

Я кивнул.

— Уходи. Уходите оба. Возвращайся домой, к своей матери, к своей племяннице и вдове своего брата. И не приходи сюда больше.

По лицу её заструились слёзы. Странное это было зрелище — плачущий лемур. Она окликнула раба; вдвоём они двинулись сквозь заросли и скоро исчезли в темноте.

К дому мы поднимались молча. Очень скоро Луций перестал стучать зубами от холода и начал сопеть и отдуваться. У самого дома я остановил его.

— О Фурии ни слова.

— Но как же…

— Скажем, что нашли лаз и караулили возле него; но никто не появился. Видимо, его отпугнуло наше появление. Если оно снова начнёт появляться, пусть выставит охрану или делает, что хочет.

— Но Корнелия же будет думать, что лемур — или кто он там — может вернуться в любой миг.

— Вот и пусть так и думает.

— По-твоему, Корнелия не заслуживает того, чтобы жить спокойно?

— По-моему, если Корнелия чего-то и заслуживает, то только той участи, которую уготовила ей Фурия. Скажи мне, ты знал, что она просто-напросто уговорила своего родственника Суллу вписать Фурия в проскрипции — потому что её приглянулся его дом?

Луций прикусил губу.

— Я… В общем, я догадывался. Но ведь не одна же она такая. Так все делали — те, кто со связями.

— Нет, не все. Ты же не делал.

Он застенчиво улыбнулся.

— Верно. Но ведь Корнелия не заплатит тебе полностью из-за того, что ты никого не поймал.

— Пускай.

— Я возмещу тебе разницу, — решительно сказал Луций.

Я положил руку ему на плечо.

— Кого встретишь реже, чем верблюда в Галлии? — Он недоумённо наморщил лоб, и я расхохотался. — Честного человека в Риме, вот кого!

— Но как ты догадался?

— Я говорил тебе, что побывал сегодня утром на Целии. Не сказал только, что разговорился с рабыней из дома напротив. От неё я узнал много любопытного. К примеру, что маленькая дочь Фурия ничего не взяла от матери, зато вылитая тётя — сестра своего отца. А это значило, что Фурия очень похожа на брата, и вполне сойдёт за него в молодости, стоит ей лишь остричь волосы и одеться по-мужски.

— Но этот её ужасный вид…

— Ну, это уже проще. Когда вдова Фурия вышла из дому и отправилась рынок, я пошёл за ней — посмотреть, что она будет покупать. Она купила среди всего прочего бутыль телячьей крови и ягоды можжевельника — дала их нести дочке.

— Ягоды?

— Ну да. Фурия порезала их надвое и налепила половинки себе на лицо. А кровью вымазала шею и волосы. Что же до всего остального, то мы с тобой можем только гадать, насколько изобретательны могут оказаться женщины, объединённые жаждой мести. Фурия очень долго оставалась в четырёх стенах, почти не выходя на улицу — этим объясняется её бледность и то, что никто не заметил, что она отрезала волосы. Да, замечательная женщина. — Я покачал головой. — Странно, что она не вышла замуж. А впрочем, удивляться на приходится. Война, смерть обоих братьев, конфискация имущества, потеря положения в обществе… Если у неё и был жених, то он либо погиб, либо отказался от неё. Да уж, несчастье как камень, брошенный в спокойную воду — круги от него расходятся всё шире и шире.

Домой я возвращался с тяжёлым сердцем. Бывают дни, когда видишь слишком много той мерзости, что есть в этом мире; и лишь долгий спокойный сон в безопасности и уюте своего дома возвращает способность радоваться жизни. Всю дорогу я пытался изгнать из памяти лицо Фурии, думая о Бетесде и Эко. Меньше всего я в этот момент думал о своём соседе и его полчищах лемуров. Я не вспомнил о нём даже тогда, когда проходя мимо стены, за которой находился его сад, ощутил знакомый запах горящих листьев. Но тут скрипнула деревянная дверь в стене, и меня окликнул хриплый шёпот.

— Сыщик! Хвала богам, ты вернулся.

В дверях стоял давешний старый раб — тот, что тогда сгребал в саду листья. Казалось, он был охвачен приступом. Хотя высота дверного проёма позволяла выпрямиться в полный рост, он стоял согнувшись. Зрачки были расширены; челюсть мелко тряслась.

— Господин посылал за тобой. Нам сказали, что ты должен скоро вернуться. Но когда приходят лемуры, время останавливается. Прошу тебя, иди сюда! Спаси нашего господина — спаси нас всех!

Изнутри доносились стоны — и не одного, а нескольких. Пронзительно вскрикнула женщина, послышались звуки падения чего-то тяжёлого. Да что они там с ума все сошли?

— Спаси нас! Лемуры, лемуры!

Его лицо выражало такой ужас, что я отшатнулся. Рука моя сама собой нащупала под плащом кинжал. Но что может кинжал против тех, кто уже и так мёртв?

Чувствуя, как бешено колотится сердце, я шагнул в сад.

Меня сразу же охватили сырость и дым. После ночного моросящего дождя пелена тяжёлой, холодной сырости опустилась на Рим; она словно придавливала дым от очагов и жаровен, заставляя его стлаться по земле. Я вдохнул и закашлялся от удушливого дыма; на глазах выступили слёзы.

Из дому, пошатываясь, выбежал солдат. Споткнулся, упал, подполз ко мне на коленях и обхватил руками.

— Они здесь! Они пришли за мной! Тот парень без головы, солдат со вспоротым животом и остальные! Боги, сжальтесь!

Я вгляделся в темноту, но не увидел ничего, кроме клубов дыма. Внезапно подступило головокружение. Это потому, что ты с утра ничего не ел, сказал я себе. Нечего было быть таким щепетильным и отказываться, когда Корнелия предложила перекусить у них дома. Из темноты выплыл клуб дыма; он разрастался и приобретал форму — и вот передо мной уже юное лицо, искажённое болью.

— Смотри! — вскричал солдат. — Видишь, бедный парень держит в руке свою голову, как Персей — голову Горгоны? И она смотрит — смотрит прямо на меня!

И я увидел. В темноту и дыму я увидел юношу, почти мальчика. Точно таким, каким его описывал ветеран Суллы: в доспехах, держащего собственную голову в высоко поднятой руке. А за его спиной появились и другие, один, двое — и вот их уже целое полчище, изрубленных, окровавленных, извивающихся. Я хотел кинуться прочь, но ужас приковал меня к месту.

Солдат всё цеплялся за мои колени. Старый раб бормотал что-то и беспрестанно всхлипывал. Из дома доносились плач и стоны.

— Ты слышишь их? Слышишь, они вопят, как гарпии?

Я слышал. Сад наполнился стонами и завываниями; их наверняка было слышно по всему Риму…

Утопающий хватается за соломину; разум, чувствуя, как волны безумия захлёстывают его, хватается за что угодно. Соломинка держится на поверхности, но не спасёт идущего ко дну; доска или бревно могут дать ему передышку, но лучше всего — скальный выступ над поверхностью воды, утёс, твердь. Мой разум лихорадочно искал опоры, которая стала бы спасением от этого всеобъемлющего, необъяснимого ужаса. Время замерло, как и говорил старый раб; и в за это нескончаемое, невыносимое мгновение в голове у меня пронёсся вихрь образов, отрывочных мыслей, воспоминаний. Я пытался удержаться за них, а безумие, точно чёрный стремительный поток, увлекало меня вниз, в бездну; и я погружался и погружался, пока, хватаясь за соломинки, вдруг не ощутил твердь.

— Куст! — прошептал я. — Горящий куст! Это он говорит!

Солдат, решив, что я заметил что-то среди извивающихся лемуров, вцепился в меня, что было сил.

— Где? А вот, вижу…

— Нет, куст! Вот, в углу! — Низкорослое дерево среди стройных кипарисов и тисов, с тонким, искривленным стволом, земля вокруг усыпана жёлтыми листьями… Только никаких листьев больше не было. Старый раб сгрёб все листья в саду, а солдат сжёг их в жаровне, вот откуда дым…

Я поволок солдата прочь из сада, через дверь в стене на улицу. Затем вернулся за старым рабом, а потом и за остальными, выволакивая их по одному. Они столпились у стены, глядя вокруг широко раскрытыми, налитыми кровью глазами.

— Лемуры вам чудятся! На самом деле их нет! — прошептал я, чувствуя, как от дыма дерёт горло, и ясно видя, как они исчезают и появляются снова — сидя на гребне стены, с гоготом подбрасывая в воздух свои внутренности…

Рабы кричали и всхлипывали, цепляясь друг за друга. Солдат стоял молча, убрав руки за спину.

Когда они немного пришли в себя на свежем воздухе, я по одному, по двое отвёл их к себе домой. Там они сгрудились — всё ещё перепуганные насмерть, но целые и невредимые. Бетесде пришлось не по вкусу ночное вторжение толпы полубезумных соседей; зато проснувшийся Эко был в восторге оттого, что никто не гонит его спать. Казалось, конца не будет этой холодной сырой ночи. То и дело кто-то один начинал вскрикивать, и остальные успокаивали его, как могли.

Первые проблески дня и выпавшая роса стали лучшим лекарством для больного воображения. Мне почему-то было очень больно смотреть на свет, голова болела сильнее, чем с похмелья; но по крайней мере, я перестал видеть лемуров и слышать их завывания.

Солнце уже стояло высоко, когда солдат, ещё более измученный, чем я, собрался с силами, чтобы спросить у меня.

— Так что же это было?

— Листья, — сказал я. — Ты говорил, что лемуры всегда появляются осенью. Каждую осень ты принимался сжигать опавшие листья. Каждую осень тебе являлись лемуры. Я понял, что тут должна быть какая-то связь. Осень; сожжение листьев в твоём саду; дым от них; лемуры. Потом я понял. То корявое деревце, что растёт у тебя в самом углу. Такие в Риме не растут; и по всей Италии тоже. Думаю, его семена попали сюда с Востока; там-то растения, способные вызывать видения, не в диковинку. К примеру, в Эфиопии есть растение, настой из листьев которого вызывает видения такие ужасные, что под влиянием их человек совершает самоубийство: этот настой заставляют выпить тех, кого уличают в святотатстве. На берегах Инда, я слышал, встречается трава — если её жечь, дым вызывает помрачение рассудка и безумные видения. Но думаю, деревце в твоём саду сродни тому кусту, что произрастает на востоке Египта; это о нём говорится в легенде, которую я узнал от Бетесды.

— Какой ещё легенде? — спросила Бетесда.

— Ну, той, что ты слышала от своего отца — про его предка по имени Моисей, который однажды в пустыне повстречал горящий куст, и тот заговорил с ним. А листья твоего дерева, сосед, когда их жгут, не только говорят, но и заставляют видеть то, чего нет.

— Но почему тогда лемуры?

— Ты видел тех, кого боялся больше всего на свете — духи убитых тобою на войне, жаждущие мести.

— Но как же тогда мои рабы их тоже видели?

— Они видели то, что ты им говорил — под влиянием дыма. Ты же сам увидел горящий куст, как только я сказал про него, помнишь?

— Но этой ночью всё было как наяву. И в доме тоже. Раньше было только в саду…

— Может, потому, что раньше ты сжигал только по нескольку листьев с этого дерева за раз, и дым быстро уносило ветром; оттого и видения были слабее и являлись лишь тем, кто находился в саду. А вчера я заметил, что вокруг дерева совсем не осталось листьев. Должно быть, ты бросил в жаровню всё сразу; ночь выдалась безветренная, и дым наполнил сад и дом. У всех, кто надышался им, помрачился рассудок и начались видения. А когда мы выбрались на воздух и достаточно отдышались, всё прошло — как проходит бред, когда спадает жар.

— Значит, на самом деле никаких лемуров не было?

— Думаю, нет.

— И если я выкорчую это проклятущее дерево и выброшу в Тибр, лемуры больше не появятся?

— Ты перестанешь видеть их наяву, — сказал я и мысленно прибавил: «Хотя в кошмарах они наверняка будут являться тебе до конца дней твоих».

Позднее в тот день, когда сосед со своими рабами вернулся в свой дом, Бетесда сказала, прикладывая мокрое полотенце к моему пылающему лбу.

— Вот видишь, я была права.

— Как же права? — пробормотал я. Головная боль всё ещё накатывала по временам, и стоило закрыть глаза, как начинали мерещиться жуткие картины. — Ты же говорила, что Тита столкнули с балкона, и что сделала это его жена.

— Ну и что? Его заставили броситься балкона; а это всё равно, что столкнули. И заставила обыкновенная женщина, выдававшая себя за лемура. Так что я права.

— И ты сказала тогда, что раб нашего соседа лжёт, утверждая, будто видел лемуров вместе со своим господином. А ведь он говорил правду.

— Я говорила только, что мёртвые не могут ходить по земле, если только из их тел не сделали мумию по всем старинным правилам — и это так и есть. А про куст, говорящий из пламени, кто тебе рассказала? Как бы ты без меня догадался, в чём тут дело?

— Что верно, то верно, — согласился я, зная по опыту, что Бетесду не переспоришь.

— И вообще, какая глупость — верить, будто призраки мёртвых ходят среди живых.

— Не уверен, — пробормотал я.

— Но ты же сам убедился, что нет никаких лемуров! Оба раза! Титу и Корнелии под видом лемура являлась женщина, желавшая отомстить им за своего брата. А соседу лемуры тех, кого он убил на войне, просто чудились, потому что он надышался дурмана. А главное — и Тит с Корнелией, и сосед страшились возмездия за погубленных ими людей. Страх и нечистая совесть — вот и все лемуры.

— Если бы.

— А что же ещё?

— Я думаю, лемуры всё-таки существуют, хоть и не как призраки, являющиеся живым. Мёртвые способны сеять несчастье среди живых. И случается, что человек уже давно в могиле, а его дух продолжает ломать и губить чужие судьбы; и чем могущественнее человек был при жизни, тем более страшные разрушения он чинит после смерти. — Я невольно вздрогнул, и виной тому была не память о призраках в соседском саду, а правда — ещё более страшная, чем кошмарные видения, вызванные дымом от листьев заморского растения. — В Риме обитает злобный лемур. Сулла мёртв, но дух его никуда не делся. Он всё ещё среди нас и продолжает сеять смерть и страдания; и среди друзей, и среди врагов без разбора

Бетесда ничего не ответила. Я закрыл глаза и незаметно для себя уснул.

Спал я до следующего утра — крепко и без сновидений.





Маленький Цезарь и пираты (1 вариант перевода)


— О, Гордиан! Как удачно, что я тебя встретил! Ты слышал последние новости — про Юлия Цезаря, молодого племянника Мария?

Такими словами приветствовал меня мой добрый друг Луций Клавдий, когда мы с ним случайно повстречались у входа в Сениевы бани. Я направлялся внутрь, Луций же как раз выходил.

— Если ты имеешь в виду ту старую историю о том, как юный и прекрасный Цезарь, будучи в Вифинии, стал царицею для царя Никомеда, то да, слышал, и не один раз. В том числе и от тебя. Причём с каждым разом всё с большими пикантными подробностями.

— Ну, это уже старо. Я говорю о последней новости — как пираты захватили его и потребовали выкуп, и как он с ними потом разделался!

Заметив моё недоумение, он радостно улыбнулся, отчего два его подбородка на мгновение слились в один. Глаза на раскрасневшемся, ещё лоснящемся от недавней горячей ванны лице радостно блеснули в предвкушении первым сообщить мне потрясающую новость.

Я не стал скрывать, что он изрядно раздразнил моё любопытство. Однако, поскольку Луций уже выходил из бань, а я только направлялся туда — причём намеревался подольше понежиться в горячем бассейне, ибо в весеннем воздухе ещё ощущался пронизывающий холод — рассказ, по-видимому, придётся отложить до другого раза.

— Чтобы кто-нибудь другой рассказал тебе и при этом перепутал всё на свете? — вознегодовал Луций. — Ну уж нет. Я пойду вместе с тобой. — И он решительно повернул обратно, знаком приказав свите следовать за собой. Свита, довольно многочисленная — камердинер, парикмахер, маникюрщик, массажист и телохранители — на миг застыла в недоумении; однако тут же последовала за хозяином.

Для меня это было нежданной удачей. Сеанс хорошего, квалифицированного ухода мне явно не помешал бы. Бетесда довольно умело стригла меня; а уж как массажистка была выше всяких похвал; но Луций Клавдий, будучи богатым, мог позволить себе самых искусных, самых умелых парикмахера, массажиста и маникюрщика. Одно из преимуществ дружбы с богатым человеком состоит в том, что время от времени он позволяет тебе пользоваться услугами его рабов; так что благодаря этой счастливой встрече мои волосы были искусно подстрижены, ногти на руках и ногах аккуратно подпилены и борода подровнена. Пока рабы хлопотали надо мной, Луций то и дело порывался начать рассказ; но я всякий раз удерживал его, дабы получить полный уход, раз уж выпала такая возможность. Лишь когда мы по второму разу вошли в горячий бассейн, я позволил ему приступить.

— Ты наверняка знаешь, Гордиан, что за последние пару лет пираты совсем обнаглели.

— Скажи спасибо Марию и Сулле, — ответил я, расслабляясь в горячей воде. Всё заволакивал пар; головы наши торчали над водой, как островки на море в сплошном тумане. — Война — это всегда беженцы. Потерявшие всё, вконец отчаявшиеся люди. А такие нередко начинают разбойничать — что на суше, что на море.

— Ну, как бы то ни было, результат налицо: житья от них нет. Захватывают суда, грабят города; дошло даже до того, что берут заложников!

— А наш Сенат, по обыкновению, не может ни на что решиться.

— А что они могут — назначить кого-то одного командующим флотом, наделив его чрезвычайными полномочиями, чтобы он управился с пиратами? А если он потом захочет использовать флот против политических соперников? Нам только ещё одной гражданской войны не хватало!

Я покачал головой.

— Командующие, соперничающие за власть, с одной стороны; пираты с другой и Сенат во главе всего этого. Честное слово, иной раз мне делается страшно за нашу Республику.

— Как и любому здравомыслящему человеку, — заметил Луций.

Мы немного помолчали, мысленно сокрушаясь о судьбах Рима; но Луцию не терпелось продолжать, и он заговорил.

— Так я и говорю, пираты настолько обнаглели, что стали захватывать римских граждан и требовать с них выкуп. Я имею в виду не купцов, захваченных с их торговыми судами, а именитых граждан, патрициев. И молодой Цезарь попал им в руки.

— Когда это случилось?

— В самом начале зимы. Цезарь провёл лето на Родосе, обучаясь ораторскому искусству у Аполлония Молона. Он получил назначение в Сицилию, под начало тамошнего наместника; но всё тянул, желая подольше остаться на Родосе, и отплыл уже ближе к зиме. У самого острова Фармакуса за ними погнались пираты, настигли их и захватили — корабль и всех, кто на нём был! Они потребовали с Цезаря выкуп — полмиллиона сестерциев. Так представляешь — он рассмеялся им в лицо! Назвал глупцами за то, что они оценили его жизнь так дёшево. Сказал, что его жизнь стоит миллиона. И они запросили миллион. Конечно же, ему всего двадцать два года, и он из знатного рода и привык, чтобы ему во всём подчинялись — может, ещё и поэтому он повёл себя так храбро.

— Умно, — заметил я. — Оценив свою жизнь вдвое дороже, он и пиратов заставил сделать то же самое. Думаю, даже кровожадным убийцам достанет расчётливости ценить заложника, который может принести им миллион, больше того, за которого можно получить только полмиллиона.

— По-твоему, это был такой ловкий трюк? Те, кто не любит его — а таких хватает — утверждают, что в нём говорило самомнение. Однако в остальном он, несомненно, повёл себя в высшей степени мудро и храбро, добившись от пиратов, чтобы они опустили почти всех, кто был с ним — на том основании, что такую крупную сумму придётся собирать во всех его земельных владениях и со всех клиентов; и сборами должна заниматься вся его свита, чтобы собрать деньги в срок. В конце концов пираты согласились. С Цезарем осталось только двое его рабов — минимум прислуги, без которого не может обойтись человек знатный; да ещё личный врач, необходимый Цезарю из-за случающихся у него приступов падучей.

В таком плену Цезарь провёл почти сорок дней, и всё это время вёл себя так, будто находился на отдыхе. Если ему хотелось вздремнуть, а пираты слишком шумели, он посылал к ним одного из своих рабов с приказом вести себя тише. Когда они устраивали развлечения или состязания, он присоединялся к ним и нередко побеждал и обыгрывал — и обращался с ними так, будто не он их пленник, а они его телохранители! Чтобы заполнить досуг, он писал речи и сочинял стихи, практикуясь в искусстве, которому обучался у Аполлония Милона, а потом читал это всё пиратам — представляешь, те сидели и слушали! А если у них хватало наглости перебивать или насмехаться, Цезарь называл их в лицо варварами и невеждами, ни капли не боясь! Он в шутку говорил, что будь он их учителем, он бы задал им хорошенькую порку, и грозился, что в один прекрасный день все они будут распяты за то, что посмели оскорбить патриция!

— И ему сходило с рук?

— Да эти пираты были смирными, как овечки! Должно быть, почуяли сильного человека — не им чета! Чем больше он давал им понять, что в грош их не ставит, тем больше они обожали его!

— Когда наконец прибыл выкуп, и они отпустили его на свободу, он отправился прямиком в Милет, снарядил за свой счёт несколько кораблей и вернулся к тому островку, где пираты устроили себе гнездо. Он напал на них врасплох, взял в плен почти всех, и не только вернул свой выкуп, но и захватил всё, что они успели награбить, и объявил своими трофеями! И поскольку наместник медлил с приговором пиратам, выискивая в законах лазейку, которая позволила бы ему конфисковать у Цезаря его трофеи для передачи в свою сокровищницу, Цезарь решил покарать их сам. Пока он был у них в плену, он много раз похвалялся, что ещё увидит, как их развесят на крестах, а они лишь потешались над ним, принимая его слова за пустую похвальбу! Но хорошо смеётся тот, кто смеётся последний. В конце концов, это Цезарь посмеялся над ними, когда их поприбивали нагишом к крестам. «Пусть все раз и навсегда запомнят, что Цезарь держит слово», — так он сказал.

Несмотря на царившую в помещении жару, меня пробрал невольный озноб.

— И ты слышал это на Форуме?

— Ну да. Все только об этом и говорят. Цезарь возвращается в Рим, и слава опережает его.

— Нашим римлянам это придётся по вкусу, — проворчал я. — Бьюсь об заклад, этот юный патриций высоко метит. Эта история — как раз то, что нужно, чтобы снискать восторг избирателей.

— Что ж, Цезарю как раз и нужно восстановить свою репутацию. История с Никомедом её изрядно подпортила, — ухмыльнулся Луций.

— Ну да, и в глазах толпы нет деяния почётнее, чем взять человека и прибить к кресту.

— Как нет ничего позорнее, чем когда тебя самого взяли, — отвечал Луций. — Пусть даже взял сам царь.

— Пожалуй, вода становится слишком горячей, — заметил я. — Если ты не против, я хотел бы ещё раз воспользоваться услугами твоего массажиста.

Следующие несколько месяцев я слышал эту историю повсюду — от досужих болтунов на улицах, от посетителей в тавернах, от философов на Форуме и от акробатов за стенами Циркуса Максимуса. Степенные люди, качая головами, говорили, что эта история поистине доказывает, какую угрозу представляют пираты Республике; но главную мораль они видели в том, что молодой бесстрашный патриций сумел подчинить орду кровожадных пиратов и в конце концов покарал их с истинно римской справедливостью.

Стоял жаркий летний день в середине секстилия, когда меня вызвали в дом патриция по имени Квинт Фабий.

Особняк, расположенный на Авентинском холме, выглядел одновременно и старинным, и ухоженным — вернейший признак, что владельцы его преуспевали на протяжении многих поколений. Стены передней были сплошь увешаны восковыми масками предков хозяина, ибо Фабии были старинным родом, восходившим ко временам основания Рима.

Раб провёл меня в комнату, где ждали хозяева. Квинт Фабий был человек средних лет с тяжёлой челюстью и седеющими висками. Валерия, его жена, шатенка с голубыми глазами, поражала красотой. Оба держались очень прямо, сидя на стульях без спинок. За спиной у каждого стоял раб с опахалом. По знаку Фабия для меня принесли точно такой же стул, за которым тоже стал раб с опахалом.

Обыкновенно в моей практике чем выше общественное положение нанимателя, тем больше времени требуется ему, чтобы изложить своё дело; Квинт Фабий, однако же, явно не намерен был терять время попусту.

— Что ты можешь сказать об этом? — спросил он, когда по его приказу ещё один раб развернул передо мной свиток папируса.

— Ты ведь умеешь читать? — спросила Валерия, и в голосе её не слышалось ни малейшего желания оскорбить — одна лишь переполнявшая его тревога.

— Умею, только не очень быстро, — ответил я, желая выиграть побольше времени, чтобы ознакомиться с письмом — ибо папирус был именно письмом — и сообразить, что же, собственно, от меня требуется.

На папирусе явственно видны были пятна от воды, края были порваны. Ещё заметно было, что его не сворачивали, а сложили в несколько раз. Почерк был детский, но твёрдый, изобилующий вычурными завитушками.



Моим дорогим отцу и матери

Вы наверно уже знаете от моих друзей, что меня похитили. Простите меня! Конечно же, глупо было заплывать одному так далеко. Понимаю, что вы очень переживаете за меня. Могу немного утешить вас: те, кто меня похитил, обращаются со мною не очень жестоко; я не голодаю и похудел лишь самую малость.

Они сказали мне, чтобы я передал вам их требования: они требуют выкупа в сто тысяч сестерциев. Деньги должны быть переданы их человеку в Остии утром в первый день ид секстилия в таверне «Летучая рыба». Пусть человек, который привезёт деньги, будет в красной тунике.

Судя по акценту и по замашкам это, скорее всего, сицилийские пираты. Возможно, кто-то из них умеет читать; и хотя я в этом сомневаюсь, но не могу рисковать и потому не пишу всего. Впрочем, как я уже сказал, похитители обращаются со мной не слишком грубо. Молю богов о скорой благополучной встрече с вами.



Ваш любящий сын Спурий.



Читая письмо, я уголком глаза заметил, как Квинт Фабий нетерпеливо барабанит пальцами по подлокотнику своего стула; Валерия неотрывно следила за мной, бессознательно прижав к губам тонкие нервные пальцы.

— Полагаю, — заметил я, окончив чтение, — вы хотите, чтобы я отправился в Остию, передал выкуп и принял у них вашего сына?

— Да! — воскликнула Валерия, подавшись вперёд. — И привёз нашего мальчика домой!

— Он не мальчик. — Голос Квинта Фабия прозвучал неожиданно резко. — Ему семнадцать лет. Он уже год как надел тогу.

— Ты берёшься за эту работу? — спросила Валерия.

Я сделал вид, будто перечитываю письмо.

— Почему вы не пошлёте кого-нибудь из своих людей? У вас же наверняка есть доверенный секретарь?

Квинт Фабий посмотрел на меня изучающе.

— О тебе говорят, что ты умный человек. Проницательный.

— Для передачи выкупа не требуется ни ума, ни проницательности.

— Кто знает, какие непредвиденные трудности могут возникнуть? Мне сказали, что на твою осмотрительность и знание людей можно полагаться. И на твоё умение молчать тоже.

— Бедный Спурий! — голос Валерии прервался. — Ты прочитал письмо. Ты сам видишь, как он страдает.

— По его словам, неудобства, которым он подвергается, минимальны, — заметил я.

— Конечно же! Знай ты, какой он жизнерадостный по натуре, то сразу бы понял, что если он хоть намёком обмолвился о неудобствах — значит, условия, в которых он содержится, просто невыносимы! Если он признаётся, что немного похудел — значит, от него остались кожа да кости! Чем такие люди могут кормить пленника — бросать ему рыбьи головы и заплесневелые корки? Если он говорит, что похитители обращаются с ним «не очень жестоко» — значит, они жестоки так, что и вообразить страшно! Когда я думаю, как он сейчас страдает — о, я не вынесу этого! — И она всхлипнула, готовая вот-вот разрыдаться.

— Когда и где его похитили?

— В прошлом месяце, — отвечал Квинт Фабий.

— Двадцать два дня назад, — добавила Валерия, шмыгнув носом. — О, эти бесконечные двадцать два дня и ночи!

— Он отправился с друзьями в Байи, — пояснил Квинт Фабий. — У нас там вилла, а на другой стороне, в Неаполе — дом. Они всей компаний взяли скиф и отправились на морскую прогулку. Подняли парус, плавали среди рыбачьих лодок. День выдался жаркий, и Спурий решил искупаться. Его приятели оставались в лодке.

— Спурий замечательный пловец, — с гордостью сказала Валерия сквозь слёзы.

Квинт Фабий передёрнул плечами.

— Мой сын преуспел в плавании больше, чем во всём остальном. Спурий плавал от лодки к лодке, а его друзья смотрели, как он перекликается и шутит с рыбаками.

— Он по натуре очень общительный, — заметила Валерия.

— Он заплывал всё дальше и дальше, — продолжал Квинт Фабий. — Его друзья потеряли его из виду и начали волноваться. Потом один из них разглядел его на борту чьей-то лодки. Поначалу они приняли её за рыбачью, хотя она и была больше остальных. Когда те, кто был на лодке, подняли парус и поплыли в открытое море, друзья Спурия даже не сразу сообразили, в чём дело. Когда до них дошло, они пустились в погоню, но ни один из этих молодых людей не был искусен в обращении с парусом, так что лодка скрылась из виду. После безуспешных поисков друзья Спурия вернулись на виллу. Они всё ещё надеялись, что Спурий появится — не в этот день, так на следующий. Но время шло, а от него не было никаких вестей.

— Мы себе места не находили! — снова вступила в разговор Валерия. — Мы написали нашему управляющему на виллу; он поднял на ноги всю округу, расспросил всех местных рыбаков, надеясь, что найдётся хоть один, кто знает хозяев той лодки; но так и не сумел ничего узнать.

— Местных рыбаков! — презрительно фыркнул Квинт Фабий. — Если ты, Гордиан, когда-нибудь бывал в Неаполе и его окрестностях, то знаешь, что это за народ. Потомки греческих колонистов, до сих пор цепляющиеся за свои нравы. Многие из них даже не говорят на латыни! Что до их нравов, то чем меньше о них говорить, тем лучше. Нечего и ждать от таких людей помощи в поисках римлянина, похищенного пиратами. Тем более, патриция.

— Совсем напротив, — возразил я. — Как бы ни относились местные рыбаки к патрициям, пиратов им любить не за что.

— Во всяком случае, мой управляющий не смог добиться от них толку. Мы понятия не имели, где Спурий и что с ним, пока не получили на днях это письмо.

Я снова принялся разглядывать папирус.

— Ваш сын пишет, что захватившие его люди — пираты с Сицилии. Мне это представляется весьма сомнительным.

— Но почему? — удивилась Валерия. — Разве они не совершают набеги на всём побережье — от Азии до Иберии?

— Но не в Италии. Никогда прежде не слыхал, чтобы сицилийские пираты сунулись на итальянский берег.

— Значит, теперь сунулись, — сказал Квинт Фабий. — Ты прав, это неслыханно; но говоря по совести, чему тут удивляться? Наш Сенат не решается ничего предпринять, вот они и обнаглели от безнаказанности.

— Допустим; но явиться за выкупом в Остию? В устье Тибра, откуда рукой подать до Рима?

— Какое это имеет значение — куда привезти выкуп? — срывающимся голосом произнесла Валерия. — Какая разница — плыть до самых Геркулесовых Столбов или просто спуститься на Форум? Мы должны сделать так, как они хотят, иначе они не отпустят Спурия.

Я кивнул.

— Ещё одно. До ид два дня. Сто тысяч сестерциев — это десять тысяч талантов. Вы успеете собрать такую сумму?

Квинт Фабий пренебрежительно фыркнул.

— Деньги не проблема. Скорее, это оскорбление — запросить всего-навсего сто тысяч. Хотя, — чуть слышно добавил он, — я не уверен, что мальчишка стоит даже этого.

Валерия яростно глянула на него.

— Будем считать, что я этого не слышала, Квинт! Да ещё при чужом человеке! — она бросила взгляд на меня и тут же опустила глаза.

Квинт Фабий пропустил её слова мимо ушей.

— Итак, Гордиан. Берёшься?

Я поглядел на письмо. Всё это мне совершенно не нравилось.

— Если дело в оплате, то уверяю тебя, я не поскуплюсь, — сказал Фабий, по-своему истолковавший мою нерешительность. — Я достаточно щедр и хорошо тебе заплачу.

— Размер платы всегда ключевой вопрос, — заметил я, хотя скудость доходов в последнее время и сумма, до которой возросли мои долги, вынуждали меня хвататься за предложенную работу практически на любых условиях.

— Я поеду один?

— С тобой поедут мои люди. У них будет оружие.

Я поднял руку.

— Этого-то я и боялся. Квинт Фабий если ты намерен освободить своего сына силой, прошу тебя, выбрось это из головы. Ради безопасности твоего сына и своей собственной я не стану в этом участвовать.

— Гордиан, я сделаю так, как решил.

— Тогда твои люди поедут без меня.

Он глубоко вздохнул.

— Значит, я посылаю тебя одного, ты передаёшь им деньги, они отпускают моего сына — и уходят с миром? Просто потому, что нет никого, кто решился бы схватить их?

— А ты собираешься их схватить?

— Хватать грабителей — одна из тех целей, для которых нанимают вооружённых людей.

Я покачал головой.

— Ладно, — угрюмо сказал Квинт Фабий. — Мне говорили, что с тобой можно договориться, если хорошо поторговаться. Как тебе такое условие: если ты передашь им выкуп в обмен на моего сына, а потом мои люди сумеют отбить деньги обратно, я плачу тебе двадцатую часть от выкупа? Сверх оговорённой платы?

Звон монет никогда не претил мне, а одна двадцатая от ста тысяч сестерциев равнялась пяти тысячам, что составляло пятьсот талантов.

— Пять тысяч сестерциев? — уточнил я, чтобы не осталось никаких недоразумений.

— Пять тысяч сестерциев, — повторил Квинт Фабий.

Пять тысяч хватит на то, чтобы расплатиться с долгами, починить прохудившуюся крышу и наконец-то купить телохранителя — что мне давно следовало сделать. И ещё останется ещё изрядная сумма.

С другой стороны, вся эта история скверно пахла.

В конце концов, я решил, что за пять тысяч плюс гонорар можно на время зажать нос.

После того, как мы окончательно договорились о размере оплаты, я спросил хозяев, не найдётся ли в доме изображения их сына, чтобы я мог узнать молодого человека при встрече. Квинт Фабий ушёл, предоставив отвечать своей жене. Валерия в ответ на мой вопрос вытерла слёзы и слабо улыбнулась.

— Йайа из Цибицен — она известная художница — сделала наш групповой портрет в прошлом году, когда мы всей семьёй были в Байи.

Она провела меня в соседнюю комнату и показала портрет, мастерски выполненный на дереве восковыми красками: слева Квинт Фабий, суровый и надменный; справа — радостно улыбающаяся Валерия; а между ними — на удивление миловидный юноша с тёмными волосами и голубыми глазами. И хотя на портрете все были изображены по плечи, можно было разглядеть, что юноша облачён в тогу.

— Этот портрет был сделан, чтобы отпраздновать совершеннолетие вашего сына?

— Да, верно.

— Он очень красив. Почти как ты. — Я сказал это, потому что так оно и было, а вовсе не для того, чтобы польстить ей.

— Все говорят, что мы похожи.

— Хотя вот тут, в складках у рта, немного проглядывает сходство с отцом.

Она покачала головой.

— Квинт Фабий не отец Спурию. Спурий мой сын от первого брака. Его отец, мой первый муж, погиб в гражданскую войну. Когда мы с Квинтом поженились, он усыновил Спурия и назначил своим наследником.

— Значит, он его отчим. А ещё дети у вас есть?

— Нет. Квинт хотел, но… — Она пожала плечами и тяжело вздохнула. — Но Квинт любит Спурия, как родного. Я в этом ничуть не сомневаюсь, хотя с виду иной раз этого и не скажешь. Между ними случаются размолвки; но разве между родными отцами и сыновьями их не бывает? Да, они нередко ссорятся из-за денег. Спурий экстравагантен в своих вкусах, не отрицаю, а Фабии известны своей прижимистостью. Но то, что сказал мой муж про Спурия — не принимай его слов всерьёз. Мы оба вымотаны до предела.

Она снова обернулась к портрету и прошептала дрожащими губами.

— Мой маленький Цезарь!

— Цезарь?

— Цезарь, племянник Мария. Тот, которого схватили пираты и держали, пока он не заплатил им выкуп; а он потом напал на них и разделался с ними. Спурий просто бредит этой историей. Молодой Цезарь стал его кумиром. Всякий раз, когда Спурию случалось увидеть его на Форуме, он прибегал потом домой и говорил: «Угадай, мама, кого я сегодня видел?» Что там было гадать. Цезаря, кого же ещё? Кем ещё он мог так восхищаться? Он во всём старается походить на него; и вот теперь …

Её губы снова задрожали, но она справилась с собой.

— Вот почему я зову его мой маленький Цезарь и, зная, как он храбр, молю богов, чтобы всё обошлось.

Назавтра я отправился в Остию в сопровождении целой армии наёмников Квинта Фабия. Наёмники эти были сплошь ветераны и вольноотпущенники из бывших гладиаторов, не способные зарабатывать на кусок хлеба иначе, как убивая других и рискуя своей шкурой за довольно умеренную плату. Было нас пятьдесят человек, и мы теснились в узкой лодке. Наёмники гребли по очереди, распевали старые солдатские песни и хвалились друг перед другом своими подвигами на полях сражений и на цирковой арене. Послушать их, так они поубивали столько народу, что хватило бы на несколько таких городов, как Рим. За командира у них был старый вояка по имени Марк, бывший центурион в армии Суллы. Лицо его, от правой скулы через обе губы и вниз к подбородку пересекал уродливый шрам. Возможно, из-за этого ему было трудно говорить; во всяком случае, он почти не раскрывал рта. Когда я попытался выведать у него, какие приказы дал ему Квинт Фабий, Марк этот недвусмысленно дал мне понять, что я буду знать не меньше и не больше, чем он сочтёт нужным мне сообщить; а считает он нужным не сообщать мне ничего — по крайней мере, пока.

Я был для них чужаком. Они избегали моего взгляда. Всякий раз, когда я пытался завязать с кем-то из них разговор, тот, к кому я обращался, сразу же находил себе какое-нибудь неотложное дело, так что слова мои повисали в воздухе.

Всё же отыскался среди них один, кто не стал воротить от меня нос — возможно, потому, что он и сам был в этом отряде отщепенцем. Звали его Белбон, и он единственный из всех был раб, бывший гладиатор, откупленный в своё время Квинтом Фабием и приставленный им к лошадям; а теперь посланный вместе с наёмниками за исполинскую силу и умение обращаться с оружием. Шевелюра у этого Белбона была цвета соломы; а волосы на руках и груди с рыжеватым оттенком. Он был на голову выше самого высокого и заметно шире в плечах самого плечистого из остальных; и если ему случалось слишком быстро перейти от борта к борту, остальные подшучивали, что он, того и гляди, перевернёт лодку.

Я не предполагал узнать от этого Белбона ничего существенного; но вопреки моим ожиданием, он оказался достаточно осведомлённым и подтвердил мою догадку, что отчим и пасынок между собой на ножах.

— Они никогда особенно не ладили, — сказал он в ответ на мои расспросы. — Хозяйка души не чает в сыне, а он очень любит мать; а вот хозяин его всегда недолюбливал. Это немного странно; потому что молодой хозяин похож на отчима так, как не каждый сын на родного отца похож.

— Правда? Я видел его портрет; мне показалось, он вылитая мать.

— Лицом — верно. И улыбкой, и манерами. Но всё это вроде маски, если ты спросишь меня. Как солнце, играющее в холодной воде. В душе он так же суров, как хозяин, и такой же жёсткий. Рабы, которым случилось не угодить ему, могут кое-что об этом рассказать.

— Может, потому они и не могут поладить, — предположил я. — Слишком похожи и вдобавок добиваются внимания одной и той же женщины.

В Остии мы пришвартовались к короткому причалу. За длинным рядом лодок блестела речная гладь. Над головой кружили чайки. Ветер доносил запах моря. Самые сильные из наёмников выгрузили ящики с деньгами и перенесли их в крытую повозку, которую потом закатили внутрь склада. Примерно половина отряда осталась охранять её. Я ожидал, что остальные отправятся прямиком в ближайший кабак, но Марк не намерен был допускать никаких послаблений — по крайней мере, до того как выкуп молодого хозяина и всё прочее, задуманное его отчимом, будет успешно завершено; и приказал всем, кто не занят в охране, оставаться в лодке.

Что касается меня самого, то я намеревался поискать ночлега в «Летучей рыбе», о чём и уведомил Марка, сообщив ему, что хочу взять с собой Белбона.

— Нет, — отрезал он. — Раб остаётся здесь.

— Но мне нужен телохранитель.

— Квинт Фабий ничего об этом не сказал. Ты не должен вызывать ничьих подозрений.

— Я вызову подозрения, если появлюсь в таком месте один и без телохранителя. Одинокий путник бросается в глаза.

На миг он задумался.

— Ладно, бери его с собой.

— Забирай, забирай его, — выкрикнул нам вслед один из наёмников. — Сразу просторней станет. А то этот бугай занимает столько места, что троим хватило бы!

Белбон в ответ рассмеялся, не усмотрев в его словах ничего обидного.

«Летучая рыба» находилась уже на морском берегу, где якорь бросали более крупные суда. Здание было двухэтажным; внизу таверна, наверху — крошечные комнатки для желающих переночевать. Кроме того, имелась конюшня. Я заплатил за комнату и заказал для нас с Белбоном плотный ужин из копчённой рыбы и устриц. Поев, мы отправились бродить по улицам, чтобы назавтра лучше ориентироваться. Мне давненько не приходилось бывать в Остии, так что освежить память не помешает.

Вдоволь находившись по городу, мы уселись на морском берегу и стали смотреть, как багряное солнце погружается в волны. Перед нами чуть покачивались корабли: маленькие — у самого берега, более крупные — подальше, на рейде. Среди рыбачьих лодок и торговых судов выделялся боевой корабль; он был выкрашен в ярко-красный цвет, с бортов торчало множество вёсел. Огромная бронзовая баранья голова на носу отливала кроваво-красным в лучах заката.

Мы с Белбоном то и дело передавали друг другу мех разбавленного вина, купленного мною в «Летучей рыбе», так что мой собеседник не терял разговорчивости. Выждав удобный момент, я спросил его, какие приказания дал Марку хозяин.

— Нам велено перебить всех пиратов, — просто ответил Белбон.

— И всё?

— Ну, конечно, так, чтобы молодой хозяин не пострадал. Но никто из пиратов не должен уйти живым.

— Не схватить их и доставить в Рим, чтобы их там судили?

— Нет. Хозяин приказал, чтобы мы перебили их на месте, всех до единого.

— И ты сможешь, Белбон?

— Убить? — он пожал плечами. — Я не такой, как остальные. Мне не приходилось убивать так много, как им.

— Сдаётся мне, они сильно преувеличивают.

— Думаешь? Ну, всё равно, я недолго был гладиатором, и убил не очень многих.

— Не многих?

— Нет. Только… — он сосредоточенно сдвинул брови, — человек двадцать или тридцать.

На следующее утро я проснулся рано и надел красную тунику, как было указано в письме похитителей. Прежде, чем спуститься в таверну, я велел Белбону найти на улице место, откуда хорошо просматривается выход.

— Если я выйду, следуй за мной, но держись на расстоянии. Постарайся, чтобы тебя не заметили. Сумеешь?

Он кивнул. Я поглядел на его огромную фигуру и шевелюру цвета соломы, и меня обуяли сомнения; но переигрывать было поздно.

Солнце стояло уже довольно высоко, и хозяин таверны поднял жалюзи, впустив в помещение утренний свет и свежий морской воздух. Перед таверной сделалось оживлённее. Сидя у входа, я смотрел на спешащих по своим делам моряков и торговцев. Краем глаза я мог видеть Белбона; он нашёл себе удобное местечко в тени сарая и стоял, привалившись к стене, с самым что ни есть сонным видом — ни дать, ни взять, раб-бездельник, который, пользуясь отсутствием хозяина, отлынивает от работы. Он либо мастерски притворялся, либо на самом деле был такой тугодум, каким выглядел.

Ждал я недолго. Молодой человек, выглядевший даже слишком молодо для своей бородки, шагнул в таверну с улицы, моргнул раз и другой, привыкая к полумраку после яркого солнечного света, и разглядев моё одеяние, приблизился ко мне.

— Кто тебя прислал? — Акцент у него был греческий, а вовсе не сицилийский.

— Квинт Фабий.

Он кивнул, разглядывая меня, а я стал разглядывать его. Длинные чёрные волосы и негустая чёрная бородка обрамляли тонкое лицо, загорелое и обветренное, с зелёными глазами, хранившими диковатое выражение. Никаких шрамов — ни на лице, ни на руках; и вообще он совсем не походил на матёрого пирата. Не чувствовалось той равнодушной, вошедшей в привычку, въевшейся в плоть и кровь жестокости, которая отличает разбойников — что на суше, что на море.

— Меня зовут Гордиан, — сказал я. — А тебя как называть?

Он растерялся — видно не ожидал, что посланный с выкупом заинтересуется его именем.

— Клеон. — Это прозвучало так, словно он не нашёлся, что придумать.

Имя тоже было греческое. Да и лицом он походил на грека.

Я поглядел на него с сомнением.

— Ты здесь для того же, что и я, верно?

— Выкуп. — Он понизил голос. — Где выкуп?

— А где ваш пленник?

— С ним всё в порядке.

— Я должен удостовериться в этом своими глазами.

Он кивнул.

— Я могу отвезти тебя к нему, если хочешь.

— Хочу.

— Тогда иди за мной.

Мы вышли из таверны и некоторое время шли вдоль берега, пока не свернули в узкую улочку между двумя рядами складов. Клеон шагал очень быстро, сворачивая на каждой поперечной улице. Раз или два он вдруг разворачивался и шёл назад. Я опасался, что мы вот-вот наткнёмся на Белбона; но либо бывший гладиатор искусно скрывался, либо давно потерял нас.

Наконец Клеон привёл меня к телеге с покрытым парусиной дном, знаком велел мне забраться на неё и накрыл меня с головой плотной тканью. Возница тронул лошадей. Из-под парусины ничего не было видно. Поначалу я пытался определить, куда мы едем, считая повороты; но повозка сворачивала то и дело и всякий раз в другую сторону, так что я скоро сбился и вынужден бы оставить это занятие.

Наконец телега остановилась. Послышался скрип дверных петель. Повозка дёрнулась, проехала ещё немного. Снова скрип петель, затем стук захлопнувшихся дверей. Сразу же запахло сеном и навозом.

Мы находились в конюшне. Это я понял ещё прежде, чем Клеон откинул парусину.

Я сел и огляделся. Внутри царил полумрак, который рассеивали лишь лучи, проникающие сквозь щели в стенах. Проникал в них также и запах моря. Мы явно не слишком отъехали от берега. Я попытался разглядеть лицо возницы, но он тут же отвернулся.

Клеон схватил мою руку.

— Ты хотел видеть пленного.

Я слез с телеги и последовал за ним. Мы сделали несколько шагов и остановились перед одним из стойл. При нашем приближении с кучи сена поднялась фигура в тёмной тунике.

Даже в полумраке конюшни я легко узнал его. Вживую Спурий ещё больше походил лицом на мать, только кожа у него была не молочно-белая, а покрыта бронзовым загаром, отчего голубые глаза выделялись ещё ярче. И выражение их было не взволнованно-меланхоличное. Скорее уж, происходящее забавляло его. На портрете в лице его ещё просматривалась детская округлость щёк. Теперь он похудел, и это шло ему, придавая его облику мужественность. Что до страданий, то ни в лице его, ни в поведении не чувствовалось никаких признаков запуганности. Спурий отнюдь не выглядел затравленным. Выглядел он человеком, наслаждающимся отдыхом от всех забот. Однако при виде меня он сразу же, без всяких расспросов, приступил к делу.

— Что так долго? — резко спросил он, и даже в полумраке было видно, как блеснули его белые зубы. Парень явно подражал Цезарю в самоуверенности; и, похоже, не без успеха, потому что Клеон посмотрел виновато и пожал плечами.

— Ладно. — Спурий перевёл взгляд на меня. — А ты кто?

— Меня зовут Гордиан. Твой отец поручил мне передать выкуп.

— А сам он не приехал?

Я ответил не сразу.

— Нет, — сказал я наконец и слегка кивнул в сторону Клеона, давая понять Спурию, что незачем говорить лишнего при его похитителях.

— Деньги с тобой?

— При себе у меня их нет. Я хотел сначала взглянуть на тебя.

— Хорошо. Передай этим дикарям деньги, и пусть они меня уже отпустят. До смерти надоело находиться среди отребья. Хочется вернуться в Рим и очутиться наконец среди порядочных людей. Не говоря уже о том, чтобы съесть какую-нибудь порядочную стряпню. — Он скрестил руки на груди. — Поторопись! И не вздумай хитрить; вокруг полно пиратов; они прирежут нас обоих, дай им только повод. Им человека убить — раз плюнуть. Ты убедился, что со мной всё в порядке? Отдай этим головорезам деньги, и они отпустят меня на все четыре стороны. Поторапливайтесь оба!

Мы вернулись к телеге, забрались на неё, Клеон снова накрыл меня парусиной, и повозка тронулась. Когда после бесчисленных поворотов она остановилась, Клеон откинул парусину, я сел и заморгал от солнечного света. Мы находились на той же приморской улочке, неподалёку от «Летучей рыбы». Направляясь вместе с Клеоном к входу, я заметил Белбона, и сердце моё упало: великан стоял точно там же, где я его оставил, привалившись к стене сарая, с закрытыми глазами и приоткрытым ртом. Он что же, так и проторчал тут всё это время, заснув стоя?

— Когда и где ты заплатишь нам? — спросил Клеон.

Я рассказал ему, где находится склад.

— Приезжай со своими людьми, и вы получите выкуп. После того, как вы заберёте его, я поеду с вами. Когда отъедете на достаточное расстояние, отпустите парня со мной.

— Идёт.

— А откуда мне знать, что заполучив деньги, вы отпустите парня… да и меня тоже?

— Нам нужны деньги, а не ты и не парень. — Его голос странно дрогнул при последних словах. — Так через час. — Он зашагал прочь и быстро скрылся из виду.

Круто развернувшись на месте, я решительно направился к Белбону, твёрдо намереваясь хорошенько пнуть его и хотя бы этим отвести душу; но тут же ткнулся во что-то большое и твёрдое — в самого Белбона, потерял равновесие и упал бы, не подхвати он меня и не поставь на ноги — легко, как ребёнка.

— Я думал, ты дрыхнешь! — сказал я.

Он рассмеялся.

— Что, здорово я умею прикидываться мёртвым? Когда я ещё был гладиатором, этот трюк однажды спас мне жизнь. Мой противник решил, что я грохнулся в обморок со страху. Дуралей поставил мне ногу на грудь и торжествующе обернулся к своему хозяину — и не успел и глазом моргнуть, как уже валялся на земле с набитым песком ртом и острием моего меча у своего горла!

— Отлично! Ты проследил, куда мы ехали?

Белбон виновато повесил голову.

— Я почти сразу же потерял вас из виду.

— Нумины яйца! Значит, мы даже не знаем, где они его держат. Ничего не остаётся, как ждать, когда Клеон явится за выкупом. И почему от всего этого так скверно пахнет?

— Скверно?

— Здесь пахнет жареным.

— Так, наверно, обед готовят. — Великан кивнул на двери таверны.

— Я не о том… А, вот оно что! Наконец-то хоть что-то начинает проясняться! — И заметив, как Белбон недоумённо задрал голову к безоблачному небу, пояснил. — Я хочу сказать, что начинаю догадываться… надеюсь, что начинаю. И мне всё это очень не нравится.

— Так ты понял? Когда Клеон заберёт золото, ни в коем случае не пытайтесь помешать ему или следовать за ним! Ни в коем случае!

Марк смерил меня насмешливым взглядом.

— И за тобой тоже? Откуда мне знать, что ты не задумал удрать вместе с ними — и с золотишком?

— Квинт Фабий поручил мне передать выкуп за своего сына. Он мне доверяет. Этого для тебя должно быть достаточно.

— Мне он тоже кое-что поручил. — Марк смотрел на меня в упор, скрестив на груди могучие волосатые руки.

— Послушай, Марк. Я думаю, что разгадал намерения этих людей. Если они получат выкуп, то отпустят парня, не причинив ему никакого вреда…

— Ха! Полагаться на обещания пиратов!

— Ровным счётом никакого. И если я прав, потом вам нетрудно будет отбить деньги обратно. Но если вы попытаетесь проследить за ними или напасть, когда они явятся за выкупом, я не дам за жизнь Спурия и ломаного гроша. За свою, кстати, тоже.

Марк в задумчивости закусил губу.

— Сам посуди, — продолжал я. — Квинт Фабий будет очень недоволен, если с его сыном что-нибудь случится. Ну так что? Клеон со своими людьми вот-вот появятся.

Марк буркнул что-то, что можно было истолковать как согласие, и отвернулся. Наёмник, выставленный караулить на улице, рысцой вбежал на склад.

— Четверо и повозка, командир! Едут сюда!

По знаку Марка его люди отступили и скрылись среди теней. Кто-то коснулся моего плеча. Я обернулся.

Белбон.

— А мне что делать? — спросил он. — Попробовать проследить, куда они поедут?

Не сводя глаз с входа, я отрицательно покачал головой.

— Но ведь это опасно — ехать с ними одному, — настаивал Белбон. — Скажи им, что тебе нужен телохранитель, иначе ты не поедешь.

— Тихо! Спрячься вместе с остальными! Ну же! — прошептал я, отталкивая его обеими руками — вернее, пытаясь оттолкнуть. С таким же успехом я мог толкать дерево.

Поколебавшись секунду-другую, Белбон отступил следом за остальными. Почти сразу же в дверях появился Клеон. В повозке, кроме него и давешнего возницы, были ещё двое — тоже совсем молодые и тоже похожие на греков.

— Выкуп здесь. — Я указал Клеону на ящики и поочерёдно откинул крышку каждого. Даже в полумраке склада блеск золота, казалось, ослепил его.

— Ух ты, как много! — сказал он со смущённой улыбкой. — Я всё думал, сколько же это будет. Всё пытался представить себе стаю в десять тысяч золотых рыбёшек… — Он тряхнул головой, словно желая прийти в себя после сна, и вместе со своими товарищами принялся грузить ящики в повозку.

Пираты бурно радовались бы богатой добыче; но эти четверо делали своё дело поспешно, невесело и даже как-то испуганно. Покончив с погрузкой, Клеон утёр струившийся со лба пот и указал мне на длинное узкое пространство в повозке между двумя ящиками.

— Ты сможешь здесь поместиться, если лёжа. — Он беспокойно поглядел на тёмные углы склада, погружённые в тени, и продолжал, повысив голос. — Повторяю ещё раз: не вздумайте проследить за нами. Мы расставили на дороге своих людей. Малейшее подозрение — и я ни за что не ручаюсь. Понятно? — Он равно обращался и ко мне, и к тёмным углам склада.

— Понятно, — отозвался я. Забираясь в повозку, я схватился за его руку, чтобы не потерять равновесия, и шепнул ему в самое ухо, чтобы никто больше не услыхал. — Клеон, ты ведь на самом деле не сделаешь ему ничего плохого?

Ответом мне был жалобный взгляд — точно Клеон наконец-то нашёл кого-то, кто его понял. Молодой человек судорожно глотнул; затем придал лицу суровое выражение и нарочито резко ответил.

— Если всё будет без обмана, с ним ничего не случится.

Вынужденный довольствоваться этим ответом, я улёгся между двумя ящиками. Повозку накрыли парусиной, и она тронулась с места, угрожающе раскачиваясь под тяжёлым грузом.

Трясясь в повозке между двумя ящиками, я старался уверить себя, что тревожиться не о чём. Марк согласился ничего не предпринимать, пока Спурий не будет на свободе. Клеон получил деньги. Скоро они отпустят Спурия со мной. И даже если я ошибаюсь в своих предположениях насчёт похитителей, им нет никакого резона убивать пленника. Или меня. Что они выиграют от нашей смерти? Главное, чтобы не случилось ничего неожиданного…

Возможно, всему виной была темнота, теснота и духота, но я ощутил подступающий под сердце холодный страх. Я принял неразборчивый ответ Марка за согласие выждать; но что, если я просто не расслышал? Как знать — может, сейчас его люди следят за нами? А если их заметят расставленные по дороге часовые? Кто-то из них запаникует, закричит; наёмники, поняв, что их всё равно обнаружили, нападут на повозку, и чей-нибудь меч, проткнув парусину, вонзится мне в сердце? Видение было таким реальным, что я невольно дёрнулся, будто пробуждаясь от дурного сна; хотя сна-то у меня не было ни в одном глазу… Я глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки.

Но взять себя в руки не получалось; в вихре мыслей возникло новое подозрение, ещё ужаснее прежнего: что, если я совершенно ошибся в Клеоне? Что если его смущение, неуверенность в себе — всего лишь искусное притворство бездушного, опытного вымогателя и убийцы? Красивый, надменный мальчик, которого я видел в это утро, может быть уже мёртв; Клеон положил конец его мальчишеской браваде, перерезав ему горло. Меня везут в конюшню, где его убили; и как только они убедятся, что никто не следил за ними, они вытащат меня из повозки, заткнут рот, свяжут по рукам и ногам и потащат на свой корабль, где примутся приплясывать от радости, с лихвой вознаграждая себя за всё прошлое притворство. Корабль отчалит, и тщетно стану я вырываться и звать на помощь. А когда настанет ночь, они подожгут на мне одежду, и я загорюсь, как факел — а потом, когда им надоест слушать мои вопли, вышвырнут меня за борт. Я почти чувствовал горелый запах собственной плоти; почти слышал, как зашипели, угасая, языки пламени, когда надо мной сомкнулись волны; почти ощущал, как хлынула в ноздри солёная вода. Волны поглотят меня, и стаи рыб устремятся к мёртвому телу…

В узком пространстве между ящиками я кое-как исхитрился утереть вспотевший лоб краем красной туники. Нечего воображать себе невесть что, укорил я себя. Надо полагаться на собственные суждения и знание людей и жизни. А насколько я могу судить, Клеон не тот человек, который способен на убийство — по крайней мере, на хладнокровное и обдуманное убийство. Даже знаменитый актёр Росций не сумел бы так прикинуться невинной овечкой. Тоже мне, пират!

Но едва я немного успокоился, как меня хватил новый приступ страха — более сильный, чем предыдущие. Более реальный. Что, если Квинту Фабию на самом деле всё равно, останется Спурий жив или нет? По словам Белбона, Квинт Фабий наказал позаботиться, чтобы с юношей не случилось ничего худого; но возможно, это только его догадки? Не может же раб знать, что именно приказал его хозяин главе наёмников. Фабий Спурию не отец и говорит о нём с презрением. Так может, он на самом деле не прочь раз и навсегда избавиться от нелюбимого пасынка, коль скоро представился случай? Ну да, он послал выкуп; но что ещё ему оставалось? Как иначе он мог успокоить Валерию? И потом, он был бы опозорен на весь Рим, откажись он выкупить пасынка, которого к тому же усыновил. Но в конце концов, пираты могут убить мальчишку. Или же мальчишка может погибнуть так, чтобы его смерть можно было свалить на пиратов… Если уж на то пошло, вполне возможно, что это Квинт Фабий и организовал похищение пасынка. А что? Ловкий ход. Избавиться от Спурия, не навлекая на себя никаких подозрений. Звучит дико, но знавал я на своём веку людей, вполне способных задумать и не такое. Только зачем ему тогда понадобилось нанимать меня?

А чтобы доказать Валерии и всему Риму, что он ничего не пожалеет, лишь бы освободить сына. Но в этом случае его план как избавиться от Спурия включает трагическую гибель некоего Гордиана Сыщика в результате провалившейся по несчастной случайности миссии выкупа заложника…

Казалось, мы едем целую вечность. Дорога сделалась хуже; повозку трясло всё сильнее. Все опасности, нарисованные моим разыгравшимся воображением, померкли перед одной, реальной — быть раздавленным тяжеленными ящиками. До чего душно было на дне повозки под проклятой парусиной! К тому времени, когда повозка, наконец, остановилось, моя туника была мокрой насквозь, как будто я искупался в ней.

Похитители стянули парусину, и моё взмокшее тело охладил прохладный бриз.

Вопреки моим ожиданиям, мы находились не в конюшне, а на пустынном морском берегу на узкой песчаной полоске между морем и грядой пологих низких холмов. Никаких признаков жилья вокруг, насколько хватало глаз, не было. Я увидел вытащенную на песок лодку, а чуть поодаль от берега покачивалась на волнах рыбацкая шхуна.

Пока я озирался, Клеон с тремя товарищами принялись перетаскивать в лодку ящики с золотом.

— Ух, и тяжеленные же! — проворчал тот, что был за возницу. — За один раз точно не перевезём. Да и за два, похоже…

Не дослушав, я схватил Клеона за руку.

— Куда вы подевали парня?

— Я здесь, — произнёс Спурий, выходя из-за валунов. Теперь, когда солнце жарило вовсю, он скинул тунику и лишь вокруг бёдер его был обёрнут кусок ткани. Судя по бронзовому загару, равномерно покрывавшему его стройное тело и длинные, мускулистые руки и ноги, он обычно именно так и одевался. Если вообще одевался.

Я поглядел на Клеона. У него был вид человека, который внезапно уколол себе палец. Он не сводил глаз со Спурия, и я заметил, как он трудно глотнул, словно в горле у него стоял комок.

— Ну, наконец-то! — сказал Спурий, скрестив руки на груди. — Надменность ему шла, что и говорить. — Давно пора!

— Ну, раз пора, одевайся и пошли, — сказал я. — Клеон, скажи, в какой стороне Остия, и мы пойдём. Или же ты оставишь нам повозку?

Клеон стоял, словно не слыша нас. Спурий быстро встал между нами, схватил меня за руку и отвёл в сторону.

— За вами никто не следил? — спросил он. — Когда вы сюда ехали?

— Никто.

— Ты уверен?

— Само собой, головой я не поручусь. — Я снова поглядел в сторону Клеона, который по-прежнему никак не реагировал на происходящее. Лодка с частью золота уже шла к шхуне; я видел, как низко просели её борта под грузом тяжёлых ящиков.

— Не виляй! — прикрикнул Спурий, будто разговаривал с рабом. — Послал мой папаша с тобой вооружённых наёмников? Отвечай!

— Молодой человек, — оборвал я сурово, — я обещал твоим матушке и отцу…

— Отчиму! — он буквально выплюнул это слово.

— Моё дело — доставить тебя домой живым и невредимым. И пока мы не добрались до Остии, тебе лучше придержать язык.

Мой ответ привёл его в замешательство. Смерив меня ненавидящим взглядом, юноша произнёс, намеренно повысив голос.

— Они всё равно меня не отпустят, пока всё золото не будет на корабле. Верно, Клеон?

— Что? Да, верно, — рассеянно отозвался Клеон. Ветер трепал его чёрные волосы. Он заморгал, словно в глаза ему попали солёные брызги.

Спурий снова схватил меня за руку и отвёл ещё на несколько шагов.

— А теперь отвечай, — зло сказал он. — Послал мой папаша с тобой наёмников с оружием, или же ты явился сюда один?

— Я уже сказал тебе, помолчи…

— А я тебе приказываю отвечать! А не то такого наговорю о тебе своим родителям, что ты не обрадуешься!

Его настойчивость окончательно развеяла мои сомнения. Я был прав в своих подозрениях — прав с самого начала. Никакое это не похищение…

Если я явился в Остию один, Спурию совершенно незачем возвращаться домой. Он вполне может остаться со своими «похитителями» — и со своим золотом; вернее, со своей долей. Возможно даже, ему удастся содрать с отца ещё один выкуп. Если же со мной солдаты, которые только и ждут, чтобы напасть — тогда ему лучше позволить мне спасти его, дав, таким образом, своим подельникам — которые, конечно же, никакие не пираты, а самые что ни есть обычные рыбаки из Неаполя и его окрестностей — спокойно уйти с золотом.

— Ну, допустим, послал, — сказал я. — В этом случае твоим дружкам надо сматываться отсюда вместе с золотом, да поскорее. Как ты тогда сможешь получить свою долю?

Он ошеломлённо захлопал длинными ресницами и вдруг улыбнулся — так обаятельно и подкупающе, что я перестал удивляться, отчего Клеон так очарован и совсем потерял голову.

— Как будто я не знаю, где они все живут! Да стоит мне указать на них и объявить, что это они меня похитили, и их всех быстро на крестах перевешают! Так что обмануть меня они не посмеют. Сохранят мою долю как миленькие, пока я не явлюсь за ней.

— И как же ты с ними договорился? Девять десятых выкупа тебе, остальное им?

Он усмехнулся так, словно его поймали на непристойной, но остроумной проделке.

— Ну, вообще-то я не был так щедр.

— Как же ты надыбал этих «пиратов»?

— Да просто прыгнул в воду и плавал между рыбачьими лодками, пока не нашёл тех, кто сгодится. Эти четверо рождены для того, чтобы ими командовали. Они были как рыбы в сети. Мне не понадобилось много времени, чтобы заметить, что они от меня без ума. Клеон-то уж во всяком случае. Чему тут удивляться?

— А тебе не приходило в голову, что пока ты тут загораешь нагишом и красуешься перед поклонниками, твоя мать места себе не находит от страха за тебя?

— Ничего ей не будет, — отвечал он без тени сожаления или смущения. — Она сама виновата. Заставила бы старого скупердяя давать мне больше денег — не переживала бы теперь. Но у неё же никогда не хватало духу идти ему поперёк. Вот и пришлось мне самому поломать голову, как заставить папашу раскошелиться и вырвать у него то, что и так моё по праву.

— А эти четверо? Ты хоть понимаешь, что с ними сделают, если поймают?

— Они с самого начала знали, что идут на риск. Им есть, ради чего.

— А Клеон? — Я оглянулся на молодого грека. Он по-прежнему смотрел на Спурия с мольбой. — Бедняга совсем потерял голову. Что ты с ним сделал?

— Ничего такого, из-за чего моему почтенному отцу пришлось бы краснеть. Во всяком случае, ничего такого, чего мой почтенный отец сам не проделывал бы время от времени с молоденькими рабами — из тех, кто посмазливее. Я знаю, что подобает человеку моего положения, и никогда не опозорю себя. Мы рождены не для того, чтобы доставлять наслаждение другим — мы наслаждаемся сами! Не как Цезарь, ставший мальчиком для Никомеда! Клеону просто не повезло — Венера сыграла с ним злую шутку, сделав так, чтобы он без памяти влюбился в меня. Мне это было на руку; но теперь я буду рад от него избавиться. Его ухаживания мне порядком поднадоели. Предпочитаю, чтобы меня услаждал раб, а не преследовал поклонник. От раба, по крайней мере, можно избавиться, хлопнув в ладоши.

— А ведь для него всё это может очень плохо кончиться. Его даже могут убить.

Он вскинул брови, глядя поверх моего плеча в сторону холмов.

— Значит, ты всё-таки здесь не один? И солдаты…

— Глупая была затея, Спурий. Неужели ты всерьёз рассчитывал, что она сработает?

Он сверкнул на меня глазами.

— Сработает!

— Не сработает. Я заинтересован благополучно доставить домой не только тебя, но и золото. Видишь ли, часть этого золота обещана мне.

Наверно, зря я это сказал. Не следовало так открыто выставлять себя его противником. Впрочем, Спурий мог бы предложить мне плату за молчание.

Но мальчишка оказался ещё скупее отца.

Взмахом руки он подозвал Клеона, который тут же подбежал к нам.

— Вы всё забрали?

— Только что погрузили последние ящики, — ответил Клеон. Слова давались ему с трудом. — Сейчас отплываем. Ты с нами, Спурий?

— Пока не знаю. — Спурий всё разглядывал холмы и пустынный берег. — Но в одном я уверен: этому, — он кивнул на меня, — рот надо заткнуть. Раз и навсегда.

Похоже, Клеон не сразу сообразил, о чём речь. Какой-то миг он по-прежнему печально смотрел на Спурия. Потом до него дошло, и он неуверенно глянул на меня.

— Ну же, Клеон, — сказал Спурий. — У тебя ведь есть нож. А у него нет. Так что это должно быть нетрудно.

Клеон не двинулся с места. Вид у него был самый несчастный.

— Давай же, Клеон! Ты же говорил, что однажды уже убил человека — зарезал в драке в одной таверне в Помпеях. Потому я и взял тебя в помощники. Ты же с самого начала понимал, что рано или поздно до этого дойдёт.

Судорожно глотнув, Клеон медленно потянулся к ножнам на поясе и вытащил зазубренный нож — из тех, какими рыбаки чистят и потрошат добычу.

— Клеон! — заговорил я. — Я всё знаю. Он же тебя просто использует. На твои чувства ему наплевать. Убери нож. Всё ещё можно исправить…

Спурий расхохотался.

— Зря стараешься, Гордиан. Клеон не великий умник, но он не идиот. Он прекрасно понимает, что раз уж ввязался в эту игру, то должен идти до конца. У нег нет выбора. Ему не меньше, чем мне, надо убрать тебя, Гордиан.

Клеон застонал.

— В тот самый день в заливе, когда ты подплыл к нам и взобрался на борт, я понял, что ты несёшь одни несчастья. — Он не сводил с меня глаз, но слова его были адресованы Спурию. — Твоя безумная затея…

— Тогда она не показалась тебе безумной. Она тебе понравилась — особенно когда я заговорил о золоте.

— Забудь про золото! Другие согласились ради золота — не я. Я хотел только…

— Да, да, Клеон. — Спурий возвёл очи горе. — Я знаю, чего ты хочешь. И как-нибудь мы обязательно… обещаю тебе. Но сейчас… — Спурий нетерпеливо махнул рукой. Представь себе, что он рыба. Вспори ему брюхо! И мы тут же отплывём. Мы вернёмся в Неаполь — с золотом!

— Ты с нами?

— Конечно же! Но только этого надо убрать. Он слишком много знает, он нас всех выдаст.

Клеон шагнул ближе. У меня мелькнула мысль броситься бежать, но я тут же отказался от неё. По песку Клеон наверняка бегает быстрее меня; а уж при мысли, что этот зазубренный нож воткнётся мне в спину… Лучше уж схватиться с ним врукопашную. Мы были примерно одного роста и сложения; к тому же опыта в драках у меня наверняка больше…

Только всё это мало что значит, если он с ножом, а я нет.

Оставалось лишь надеяться на переполнявшую его явную неуверенность. Всякий раз, когда он обращался к Спурию, в голосе его звучала мольба — но звучала в нём и обида. Если сыграть на этом, то возможно, мне удастся вызвать в нём ярость против Спурия. Или же хотя бы удержать его от нападения на меня самого.

Но прежде чем я успел хотя бы рот открыть, выражение его лица совершенно изменилось. Клеон принял решения в мгновение ока в самом буквальном смысле этих слов. На какой-то миг мне показалось, что он сейчас кинется на Спурия — как пёс, бывает, кидается на хозяина. На миг я даже испугался, как же объясню Валерии, почему стоял в стороне, когда её сына закололи у меня на глазах?

Но как оказалось, чего-чего, а этого я боялся совершенно зря. Клеон кинулся не на Спурия. Он кинулся на меня.

Мы сцепились, и мне тотчас обожгло правую руку, словно по ней хлестнули бичом или розгой — и, падая на песок, я увидел, что он забрызган кровью.

Мы покатились по земле. Песок заскрипел у меня на зубах. Я почувствовал жар от тела Клеона, и в лицо мне ударил едкий запах пота. Клеон успел здорово устать, перенося в лодку тяжёлые ящики с золотом. Но всё равно у меня едва хватало сил отбиваться от него. Он придавил меня к земле, зазубренный нож был уже у самого моего горла…

Чья-то могучая фигура показалась из-за валунов и бегом кинулась к нам.

Белбон.

В один миг Клеона сорвало с меня, как пёрышко. Белбон поднял его в воздух и с силой швырнул оземь. Он упал навзничь, и лишь благодаря мягкому песку хребет его не переломился надвое. Нож по-прежнему был у него в руке; молниеносным ударом ноги Белбон вышиб его, лезвие сверкнуло на солнце и вонзилось в песок. Великан обрушил колени на грудь упавшему, поднял тяжёлый кулак…

— Нет, Белбон! — закричал я. — Ты же его убьёшь!

Белбон повернул голову и уставился на меня с недоумением. Клеон, придавленный его коленями, слабо трепыхался, как рыба, вытащенная из воды.

Тем временем трое остальных рыбаков поспешно выбрались из лодки на берег. Пока мы с Клеоном дрались один на один, они не вмешивались; теперь же поспешили на помощь товарищу, на ходу вытаскивая ножи.

Я вскочил и кинулся к валявшемуся на песке ножу Клеона и схватил его. При виде лезвия, окровавленного моей же кровью, меня слегка замутило. Белбон уже стоял на ногах, выхватив свой кинжал. Клеон оставался лежать на песке, судорожно хватая ртом воздух. Итак, нас двое против троих; и мы, и они вооружены. На моей стороне исполин— гладиатор; но я ранен в правую руку. Значит ли это, что силы равны?

Видимо, рыбаки так не считали, потому что внезапно замерли на месте, а потом беспорядочно кинулись назад в лодку, натыкаясь друг на друга.

— Бежим! — кричали они Клеону. — Уходим!

На миг я даже возомнил, будто это я обратил их в бегство — с некоторой помощью Белбона, разумеется; но тут же сообразил, что они смотрели куда-то поверх моей головы. Я резко обернулся — и увидел Марка с солдатами. Они бежали по склону, размахивая мечами.

Трое рыбаков были уже в лодке. Двое схватились за вёсла; третий, ухватившись одной рукой за борт и подавшись всем телом к берегу, всё кричал Клеону.

— Уходим! Скорее же!

Клеон с трудом поднялся на четвереньки, но встать не мог. Марк с солдатами были уже совсем близко. Рыбаки в лодке всё медлили. Спурий стоял в нескольких шагах от Клеона, скрестив руки на груди и со скучающей миной, словно вынужденный смотреть отчаянно несмешную комедию.

— Ради Геркулеса, Спурий! — заорал я. — Помоги ему хотя бы подняться!

Спурий не двинулся с места. Подбежав к Клеону, я помог ему встать и подтолкнул в сторону лодки.

— Беги! — крикнул я ему. — Беги, если хочешь жить!

Он побежал; но вдруг, уже по колено воде, остановился и, обернувшись, стал смотреть на Спурия, который стоял, по-прежнему скрестив руки на груди, и рассматривал Клеона отрешённо и насмешливо.

— Беги! — снова закричал я. — Беги же, идиот!

Рыбаки в лодке тоже кричали ему и уже взялись за вёсла. Но Клеон застыл на месте, словно прикованный взглядом Спурия, с несчастным, побитым видом.

Подскочив к Спурию, я схватил его за плечи и рывком развернул в сторону.

— Убери от меня свои руки! — возмущённо завопил он; но дело было сделано. Клеон словно очнулся. На лице его появилось осмысленное выражение. Он отвернулся и снова кинулся бежать. Ещё несколько шагов — и он поплыл следом за лодкой.

Я упал на песок, зажимая кровоточащую рану на руке. Мгновение спустя нас окружили люди Марка.

Убедившись, что Спурий цел и невредим, Марк обрушил всю свою ярость на меня.

— Ты помог ему! — заорал он. — Я видел, как ты помог ему подняться! И кричал, чтобы он убегал! Я всё слышал!

— Замолчи! — ответил я. — Ты не понимаешь…

— Я понимаю, что они уходят с золотом. Слишком далеко, чтобы их можно было догнать вплавь. Ладно, никуда не денутся. Пусть доберутся до своей шхуны, а там «Алый баран» управится с ними.

Прежде, чем я успел сообразить, причём тут какой-то баран, Белбон пронзительно закричал, указывая на воду. Клеон как раз догнал лодку; его товарищи стали втаскивать его на борт; но, видать, что-то пошло неладно: тяжело гружённая лодка накренилась и зачерпнула воду. Опытные рыбаки могли выровнять её; но они от страха, видно, совершенно потеряли голову. Как бы то ни было, мы и опомниться не успели, как лодка перевернулась.

— Золото! — завопили Марк и Спурий в один голос.

На шхуне стали поспешно поднимать парус. Я не мог взять в толк, почему они обращаются в бегство вместо того, чтобы поспешить на помощь товарищам; но тут увидал давешний боевой корабль, который уже видел вчера на рейде в Остии. Вёсла стремительно ударяли по воде; бронзовая баранья голова на носу вздымалась над пенящимися волнами. На шхуне, должно быть, его заметили ещё раньше. Вот оно что. «Алый баран». Марк махнул одному из своих людей, оставшихся на холме, и тот, в свою очередь, принялся размахивать красным плащом — сигнал, что Спурий освобождён, и можно атаковать пиратов.

Наверняка никто не хотел, чтобы так получилось; но ведь то же самое можно сказать и обо всей этой кошмарной истории. По всей вероятности, «Алый баран» намеревался обойти шхуну, чтобы взять её на абордаж; для боевого корабля это не составило бы никакого труда, если бы не ударившиеся в панику рыбаки. Как и их товарищи в лодке, они совершенно потеряли голову от страха. Когда «Алый баран» поравнялся с ними, шхуна, словно с отчаяния, повернула и подставила ему свой правый борт, прямо под удар массивной бронзовой головы — совсем как гладиатор, который, видя, что всё равно погибать, бросается на меч противника.

Отдалённый звук удара, треск ломающегося дерева, отчаянные крики… Парус упал; судно переломилось посередине и стало быстро погружаться в воду. Всё было кончено за несколько секунд.

— О боги, — пробормотал Белбон.

— Золото! — выкрикнул Марк.

— Всё золото, — с досадой вымолвил Спурий.

Те четверо, что находились в перевернувшейся лодке и пустились вплавь к своей шхуне, теперь беспомощно забарахтались в воде, не зная, на что решиться.

— Всё, — сказал Марк. — Деваться им больше некуда. «Алый баран» не выпустит их в море. Они попытаются выбраться на берег, и мы их всех перебьём. — И закричал своим людям. — Слушай меня!

— Нет! — закричал я, поднимаясь на ноги. — Марк, ты не можешь их убить! Это было не похищение! Они притворялись, это всё неправда!

— Неправда, да? — рявкнул Марк. — А золото — оно что, нам привиделось?

— Но они же не пираты. Они простые рыбаки. Спурий подговорил их. Это была его затея, с самого начала…

— Они вымогали деньги у Квинта Фабия.

— Они не заслужили смерти!

— Об этом не тебе судить. Не вмешивайся, Сыщик.

— Нет! — Я заковылял к кромке берега. Рыбаки боролись с волнами — слишком далеко, чтобы я мог различить среди них Клеона. — Не выходите на берег! Они убьют вас, не выходи…

Что-то обрушилось сзади мне на голову; небо и море слились в одну ослепительно-белую линию; она вспыхнула и погасла, и всё поглотила тьма.

Очнулся я от боли — пульсирующей в затылке, тупой и ноющей в правой руке. Потянувшись к голове, я обнаружил, что она забинтована; точно так же, как и рука.

— Наконец-то! — Надо мной склонилось лицо Белбона с выражением огромного облегчения. — Я уж боялся…

— Клеон? И остальные…

— Тише! Тебе не надо пока вставать, а то рана на руке опять откроется. Я разбираюсь в ранах — мне довелось кое-что узнать о них, пока я был гладиатором. Есть хочешь? Хорошая еда — лучшее лекарство. Разогревает кровь.

— Очень хочу. И не только есть, но и пить.

— Ну, так ты в самом подходящем месте. Мы в «Летучей рыбе»; а уж здесь найдётся всё, чтобы напоить и накормить человека.

В голове у меня немного прояснилось, и я огляделся. В маленькой комнате никого, кроме нас двоих, не было.

— Где Спурий? И Марк?

— Они все уехали назад в Рим. Ещё вчера. Марк хотел, чтобы и я уехал с ними; но я сказал, что кто-то должен остаться с тобой, пока ты не окрепнешь. Хозяин поймёт.

Я осторожно коснулся забинтованного затылка.

— Меня что, кто-то ударил?

Белбон кивнул.

— Кто? Марк?

— Нет, Спурий. Камнем. Ты упал, и он опять замахнулся, но я ему не дал. Встал над тобой и стоял всё время, чтобы он не смог снова тебя ударить.

— Сопливый подонок… — Ну, конечно же. Содрать с родителей деньги не получилось, и теперь Спурий надеялся хотя бы убрать всех, кто мог бы рассказать им правду.

— А Клеон и остальные…

Белбон опустил глаза.

— Марк приказал перебить всех до единого.

— Но не может же быть, чтобы никто не смог уйти…

— Это было ужасно. Видеть, как человек умирает, даже на арене тяжело; но там хотя бы честный бой: оба противника вооружены, и оба умелые бойцы. Но смотреть, как эти бедолаги выходят из воды, задыхаясь и моля о пощаде, а люди Марка рубят их одного за другим…

— А Клеон?

— Вроде его тоже убили. Марк всё кричал солдатам: «Чтобы ни один не ушёл!», а Спурий указывал на тех, кто пытался выбраться на берег. Всех пиратов поубивали и побросали их тела обратно в море.

Я представил себе, как это было, и боль в голове усилилась.

— Никакие это были не пираты, Белбон. Не было там никаких пиратов. — Комната расплылась у меня перед глазами, но виной тому была не боль в затылке, я стоящие в глазах слёзы.

— Ужасно! — пробормотал Луций Клавдий, когда я закончил свой рассказ. — Тебе повезло, что ты вообще остался жив. А ты потом был у Квинта Фабия?

Мы снова находились в Сениевых банях. Я лежал нагой на скамье, а надо мной трудился раб-массажист. Моё избитое тело нуждалось в живительном массаже; а моя избитая совесть требовала, чтобы я излил свои переживания сочувственному слуху моего доброго друга.

— Конечно, был. Отправился к нему, как только вернулся в Рим — надо же было забрать свою плату.

— И свою долю золота.

Я скорчил болезненную гримасу, и не массажист был тому виной.

— А вот с золотом получился полный пшик. Согласно договору, мне полагалась двадцатая часть от тех денег, что удастся вернуть. Ну, а поскольку выкуп мы потеряли…

— Он обсчитал тебя, придравшись к юридической оговорке? Так похоже на Фабия! Но ведь должно же было хоть что-то вынести на берег! И разве солдаты не пытались достать его со дна?

— Ещё как пытались; но поднять со дна удалось немного; а уж моя доля составила жалкие гроши.

— И это в награду за все твои труды, и за то, что ты рисковал головой! Да уж, Квинт Фабий, должно быть, и вправду так скуп, как говорит его сын. Но ты хоть рассказал ему правду?

— Рассказал, да что толку. Те, кто может подтвердить мои слова, убиты; а Спурий на голубом глазу твердит, что его держали в плену пираты.

— Вот врун бесстыжий! Будем хотя бы надеяться, что Фабий слишком хорошо его знает, чтобы ему верить.

— Он делает вид, что верит; по крайней мере, на людях. Думаю, он поступает так лишь для того, чтобы избежать семейного позора. Я-то сам считаю, что он с самого начала подозревал, в чём тут дело, потому и нанял меня — чтобы я выяснил правду. И наверно, потому он велел Марку не оставить в живых никого из подельников своего пасынка — чтобы правда никогда не вышла наружу. О да, он отлично знает правду и не питает никаких иллюзий насчёт своего пасынка. Он его вообще терпеть не может. Ну, и пасынок платит ему тем же.

— Но ведь такая семейная вражда нередко заканчивается…

— Убийством, — спокойно договорил я. — Я, правда, не берусь предсказывать, кто из них кого прикончит.

— А его мать? Валерия?

— Она чуть с ума не сошла от беспокойства — а всё потому, что её сынку захотелось денег. Я подумал, что она имеет право знать. Но едва я попытался рассказать ей, она словно оглохла. Если она и прислушалась хоть к одному моему слову, то вида не подала. Когда я закончил, она вежливо поблагодарила меня за то, что я вызволил её сына из рук этих ужасных пиратов, и попрощалась.

Слушая меня, Луций только головой качал.

— Но всё-таки я получил от Квинта Фабия то, что хотел.

— Что именно?

— Поскольку он отказался заплатить мне двадцатую часть выкупа, я уговорил его отдать мне взамен то, чем он не слишком дорожил.

— Ах, да. Твой телохранитель. — Луций глянул на Белбона, который, скрестив могучие руки, стоял перед нишей, где я оставил свою одежду, с таким видом, точно охранял сенаторскую тогу. — Парень просто клад, да?

— Он спас мне жизнь — тогда, на берегу. И похоже, не раз ещё спасёт.

Всякий раз, когда дела приводят меня в Неаполь и его окрестности, я непременно заглядываю в прибрежные таверны, где собираются местные рыбаки. Пользуясь случаем, я расспрашиваю всех и каждого о молодом рыбаке, греке по имени Клеон. К несчастью, неаполитанцы скрытны и подозрительны, и не доверяют чужакам. К кому бы я ни обратился, все в один голос твердят, что знать не знают никакого Клеона. Наверняка кто-то из них врёт; ведь невозможно же, чтобы во всём городе не нашлось ни единого человека, который бы его знал.

Не добившись толку в тавернах, я иду на берег и всматриваюсь в лица рыбаков в лодках. Сам не знаю, почему я вбил себе в голову, что Клеон непременно должен был уцелеть в той бойне…

Однажды мне показалось, что я увидел его — мельком. Человек в лодке был гладко выбрит, но глаза… Глаза были Клеона. Я окликнул его с берега; но лодка проплыла мимо прежде, чем я успел разглядеть его как следует, и я так никогда и не узнал, был ли это Клеон, или же меня обмануло внешнее сходство. В конце концов, это мог быть какой-нибудь его родственник или просто похожий на него человек. Я ведь так и не решился приняться за розыски по-настоящему — наверно из опасения, что правда окажется слишком жестокой и лишит меня всякой надежды. Лучше уж просто думать, что это был Клеон. Разве могут найтись в мире два человека с совершенно одинаковыми, печальными зелёными глазами?





Маленький Цезарь и пираты (2 вариант перевода)


— Как славно, что мы встретились, Гордиан! Скажи-ка мне, ты слышал о том, что говорят на Форуме о юном племяннике Мария, Юлии Цезаре?

Так обратился ко мне мой добрый друг Луций Клавдий, окликнув меня на ступенях Сениевых бань. Он, похоже, уже покидал их, в то время как я только пришёл.

— Если ты имеешь в виду ту старую историю о том, как, будучи в Вифинии, прелестный юноша Цезарь слишком хорошо вошел в роль царицы при царе Никомеде[27], то я её уже слышал — причём от тебя же, и от раза в раз со всё более интригующими подробностями.

— Нет, что ты, та сплетня уже быльём поросла. Я говорю об истории с пиратами, выкупом, местью — и распятиями!

Я окинул его непонимающим взглядом.

Луций расплылся в улыбке, от которой его двойной подбородок слился в единый валик. Его пухлые щёки рдели от банного жара, рыжие кудряшки ещё туже завились от влаги, а глаза посверкивали тем особым блеском, свидетельствующим об исключительном удовольствии первым поделиться на редкость пикантной сплетней.

Я, не чинясь, признал, что ему и впрямь удалось распалить моё любопытство, однако, учитывая, что он уже почтил бани своим посещением, в то время как я только прибыл, в особенности рассчитывая на горячий бассейн по причине морозного весеннего воздуха — увы, истории придётся обождать.

— Ещё чего, и позволить, чтобы её пересказал тебе кто-то другой, переврав всё, что только можно? Как бы не так, Гордиан! Ну уж нет, тогда и я пойду с тобой! — с этими словами он жестом велел своей свите поворачивать оглобли. Его костюмер, парикмахер, маникюрщик, массажист и телохранители выглядели немного сбитыми с толку, но безропотно подчинились воле хозяина.

Для меня это обернулось неожиданной удачей, потому что их присутствие оказалось как нельзя кстати. Бетесда не жалела сил и времени на мою стрижку, да и прикосновение её пальцев творило чудеса, но Луций Клавдий был достаточно богат, чтобы позволить себе штат самых лучших умельцев в своей области. Не стоит пренебрегать знакомством с состоятельным человеком хотя бы ради редкого доступа к услугам его рабов. На протяжении блаженных минут, в течение которых ногти на моих ногах и руках были старательно подстрижены, подпилены и отполированы, волосы тщательно подровнены, а борода обрита без единой царапины, Луций то и дело пытался возобновить свою историю, так что мне приходилось прерывать его, чтобы заручиться гарантией в благополучном завершении всех процедур.

Лишь после вторичного погружения в горячий бассейн я наконец дал ему отмашку, и, в то время как наши головы терялись среди клубов пара, словно острова в тумане, Луций приступил к своей морской истории.

— Как тебе известно, Гордиан, в последние годы проблема пиратства встала необычайно остро.

— Вини в этом Суллу, Мария и гражданскую войну, — отозвался я. — Войны порождают беженцев, а они пополняют собою число бандитов на больших дорогах и пиратов на морских просторах.

— Это да — но что бы ни послужило тому причиной, все мы вынуждены иметь дело с последствиями. Корабли захватывают и грабят, граждане Рима становятся заложниками.

— А Сенат, как всегда, ни на что не в силах решиться.

— Ну а что они могут сделать? Вот ты бы сам решился передать командование флотом какому-нибудь жадному до власти военачальнику, чтобы он обратил эту силу против своих политических соперников, развязав новую гражданскую войну?

— Между молотом в виде вояк, наковальней в виде разбойников и с Сенатом в роли кузнеца — порой я не вижу для нашей славной Республики никакого будущего, — покачал головой я.

— Как и все думающие люди, — признал Луций. С минуту мы помолчали, отдавая должное скорбным думам о судьбах Рима, затем он с новой силой ухватился за нить прерванного рассказа.

— В любом случае, говоря, что пираты настолько обнаглели, что не брезгуют похищениями римских граждан, я не имел в виду каких-то там купцов с торгового судёнышка. Я веду речь об именитых, благородных римлянах, на которых даже невежественным пиратам не следует поднимать руку. О самом Юлии Цезаре.

— И когда это стряслось?

— В самом начале зимы. Цезарь провёл лето на Родосе, изучая риторику под началом Аполлония Молона[28]. Его направили служить помощником правителя Сицилии, но он приложил все усилия, чтобы подольше задержаться на Родосе, и отплыл перед самым закрытием навигации. Отчаливший от острова Фармакуза[29] корабль преследовали и захватили пираты, и Цезарь со свитой стали их пленниками!

Луций приподнял бровь, отчего его мясистый лоб покрылся любопытным узором морщин.

— А теперь прими во внимание, что Цезарю всего двадцать два года от роду, что, возможно, и объясняет его отчаянную храбрость. А также держи в уме, что он необычайно хорош собой, а богатство и связи практически всегда позволяли ему добиться всего, чего бы он ни пожелал. И вот, вообрази — он обнаруживает, что попал в лапы сицилийских пиратов, кровожаднейших негодяев на свете! Думаешь, он съёжился под их угрозами? Склонил голову? Явил собою покорность и смирение? Как бы не так! Всё вышло как раз-таки наоборот! Он насмехался над своими пленителями с самого начала. Когда они сообщили, что намерены потребовать за него выкуп в полмиллиона сестерциев, Цезарь расхохотался им в лицо! Они будут полными идиотами, если за такого заложника, как он — так он им и сказал — они не потребуют хотя бы миллион — что они тотчас и сделали!

— Любопытно, — бросил я. — Оценивая свою жизнь настолько высоко, он принудил и пиратов к тому же. Полагаю, даже кровожадные негодяи не преминут позаботиться о миллионном заложнике ровно вдвое лучше, чем о полумиллионном.

— Итак, ты полагаешь, что этот ход свидетельствует о хитроумии Цезаря? Его враги приписывают это обычному тщеславию, но я сам готов всецело признать его заслугу в спасении почти всех спутников. Его многочисленным секретарям и помощникам вернули свободу лишь благодаря тому, что Цезарь заявил, что для того, чтобы собрать подобный выкуп из многочисленных источников, потребуются усилия всех его подручных. При себе он оставил лишь двух рабов — минимальное количество прислуги для благородного человека — и личного врача, без которого Цезарь не мог обойтись из-за приступов падучей. Итак, сказывают, что Цезарь провел в пиратском плену почти сорок дней, воспринимая это как незапланированный отдых. Если ему хотелось вздремнуть, а пираты слишком шумели, то он посылал одного из своих рабов их утихомирить! Когда пираты на досуге принимались за игры и упражнения, Цезарь присоединялся к ним и нередко брал верх, обращаясь с ними так, словно они были его телохранителями, а не тюремщиками. Чтобы убить время, он писал речи и сочинял стихи, применяя знания, приобретённые у Аполлония Молона, а закончив работу, заставлял пиратов безмолвно внимать своим творениям. Если они осмеливались перебивать его или делать критические замечания, то он обзывал их варварами и невеждами. Порой он даже отпускал шуточки о том, что велит высечь их, а то и распять на кресте за оскорбление достоинства римского гражданина.

— И пираты это терпели?

— Похоже, им это было по нраву! Цезарь произвел на них какое-то гипнотическое действие одной силой своей воли. И чем чаще он подвергал их издевательствам и оскорблениям, тем сильнее они им восхищались. В конце концов выкуп прибыл, и Цезарь был отпущен на свободу. Он тотчас отправился в Милет[30] и, собрав флот из нескольких кораблей, повёл их к тому острову, где размещалось логово пиратов. Застав их врасплох, он захватил большинство из них в плен и не только вернул выкуп за себя, но и присвоил всё награбленное, объявив это военными трофеями. Пока местный правитель колебался, решая судьбу пиратов, поскольку желал измыслить лазейку, которая позволила бы ему вернуть часть награбленного, Цезарь самолично вынес приговор. Много раз, будучи заложником, он хватился, что увидит, как пленителей распнут, и те смеялись, полагая, что это не более чем мальчишеская бравада — но последним смеялся Цезарь, глядя на то, как нагих пиратов приколачивали к крестам. «Пусть знают, что я слов на ветер не бросаю», — так он и сказал.

Я содрогнулся, невзирая на расслабляющий жар.

— Ты услышал эту историю на Форуме, Луций?

— Да, нынче она у всех на устах. Сейчас Цезарь на пути в Рим, и слухи о его деяниях опережают его.

— Вот та мораль, которая по душе римскому обществу! — буркнул я. — Без сомнения, этого многообещающего юного патриция ждёт карьера политика: эта история пойдет на пользу его репутации среди избирателей.

— Что же, Цезарю необходимо было подлатать доброе имя после того, как его поистёр царь Никомед, — ухмыльнулся Луций.

— Да уж, в глазах толпы ничто не возвышает человека так, как вознесение на крест кого-либо другого, — съязвил я.

— И ничто не принижает так, как возможность оказаться на кресте самому, пусть тебя приколотил хоть сам царь, — заметил Луций.

— Вода здесь слишком горячая, от неё я становлюсь раздражительным. Пожалуй, сейчас я бы не отказался от услуг твоего массажиста, Луций Клавдий.

***

Оказалось, что история про Цезаря и пиратов и впрямь необычайно популярна: за последние несколько месяцев, пока весенняя прохлада сменялась летней жарой, я слышал множество её вариаций от самых разных рассказчиков, в тавернах и на перекрёстках, от философов на Форуме и акробатов у Большого цирка. «Это яркое свидетельство тому, насколько серьёзной стала проблема пиратства», — угрюмо заключали они, качая головой, но что на самом деле их впечатлило — так это то, как развязный юный патриций умудрился заморочить свору кровожадных пиратов своей заносчивостью, в конце концов подведя их под молот римского правосудия.

***

Стояли испепеляюще жаркие дни секстилия[31], когда меня вызвали в дом патриция по имени Квинт Фабий.

Его дом располагался на Авентинском холме. Здание казалось древним и содержалось в безупречном порядке, что свидетельствовало о том, что предки Квинта Фабия процветали не одно поколение. Атриум[32]] был сплошь уставлен восковыми изваяниями предков: род Фабиев прослеживался до основания Республики.

Меня провели в примыкающую к перистилю[33] комнату, где ожидали хозяева дома. Расположившихся на сидениях без спинок Квинта Фабия — мужчину средних лет с резко очерченным подбородком и седеющими висками — и его жену, Валерию — поразительно красивую шатенку — обмахивали веерами рабы. Меня также обеспечили сидением, наряду с рабом и веером.

Обычно я сталкиваюсь с тем, что, чем выше стоит клиент по социальной лестнице, тем больше ему требуется времени, чтобы изложить суть дела. Однако Квинт Фабий, не тратя времени понапрасну, тотчас извлёк документ.

— Что вы скажете об этом? — спросил он, и ещё один раб передал мне от него клочок папируса.

— Вы ведь умеете читать? — поинтересовалась Валерия — впрочем, судя по искренне встревоженному голосу, она вовсе не намеревалась меня оскорбить.

— О да, хоть и не слишком бегло, — отозвался я, рассчитывая тем самым выиграть побольше времени на изучение письма (а это было именно оно) и раскумекать, чего эта парочка от меня ждёт. Изрядно потрёпанный по краям, запятнанный водой папирус был сложен в несколько раз, а не свёрнут. Почерк казался детским, но при этом твёрдым, с изящными росчерками у некоторых букв.



Дражайшие батюшка и матушка,

К настоящему времени друзья, должно быть, рассказали вам о моем похищении. Глупо с моей стороны было отправиться плавать в одиночестве — простите меня! Я знаю, что вы, должно быть, убиты горем и тревогой, но не беспокойтесь за меня слишком сильно; я лишь немного похудел, и мои похитители не слишком жестоки.

Я пишу, чтобы изложить их требования. Они говорят, что вы должны дать им 100 000 сестерциев. Деньги должны быть доставлены утром на секстилийские иды[34] в таверну «Летучая рыба» в Остии[35]. Пусть посланец наденет красную тунику.

По акценту и варварским манерам моих похитителей я подозреваю, что это сицилийские пираты. Быть может, кто-то из них умеет читать (хоть я в этом и сомневаюсь), поэтому я не могу быть полностью откровенным, но знайте, что со мной всё не так плохо, как можно было подумать.

Вскоре мы воссоединимся! Об этом все горячие молитвы вашего преданного сына,



СПУРИЯ



Раздумывая над запиской, я уголком глаза подметил, как Квинт Фабий барабанит пальцами по подлокотнику. Его жена также в нетерпении ёрзала на месте, постукивая по губам длинными ногтями.

— Полагаю, — наконец заговорил я, — вы хотели бы, чтобы я внёс выкуп за мальчика.

— О да! — воскликнула Валерия и, склонившись вперед, уставила на меня нетерпеливый взгляд.

— Он уже не мальчик, — неожиданно резко бросил Квинт Фабий. — Ему семнадцать. Он облачился в мужскую тогу уже год назад.

— Так вы возьметесь за это дело? — не выдержала Валерия.

Я притворился, будто изучаю письмо.

— А почему бы вам не послать кого-нибудь из слуг? Например, секретаря, которому вы доверяете?

— А мне говорили, будто вы невероятно умны, — наградил меня подозрительным взглядом Квинт Фабий, — и прозреваете самые тёмные дела.

— Едва ли доставка выкупа требует особой сообразительности.

— Кто знает, какие непредвиденные препятствия могут возникнуть? Меня уверили, что я могу довериться вашему суждению… и вашей сдержанности.

— Бедный Спурий! — Голос Валерии надломился. — Вы же прочли письмо. Неужели вы не поняли, как ужасно с ним на самом деле обращаются?

— Похоже, сам он воспринимает свои злоключения достаточно легко…

— Само собой! Если бы вы знали моего сына, его жизнерадостную натуру, то поняли бы, насколько отчаянной должна быть ситуация, чтобы он хотя бы обмолвился о страдании! Если он упоминает, что немного похудел, значит, его морят голодом. Да и чем подобные люди могут его кормить — рыбьими головами да заплесневелым хлебом? Если он пишет, что эти чудовища «не слишком жестоки», то представляю, что они на самом деле вытворяют! Стоит мне лишь подумать о его мучениях — о нет, я не в силах это выдержать! — Она сдавленно всхлипнула.

— Когда он был похищен, и где?

— В прошлом месяце, — ответил Квинт Фабий.

— Двадцать два дня назад, — вновь всхлипнула Валерия. — Двадцать два бесконечных дня и бессонные ночи!

— Он был в Байях[36] с несколькими друзьями, — пояснил Квинт Фабий. — У нас там летняя вилла на побережье и городской дом на другом берегу залива, в Неаполе. Спурий и его друзья взяли небольшой ялик и отправились поплавать среди рыболовных судов. День выдался жарким, и Спурий захотел выкупаться, в то время как его друзья остались на лодке.

— Спурий — прекрасный пловец. — Гордость за сына вернула дрожащему голосу Валерии твёрдость.

— Плавание и впрямь даётся ему куда лучше, чем что-либо другое, — пожал плечами Квинт Фабий. — Пока его друзья наблюдали, он совершил заплыв, передвигаясь от лодки к лодке. Его спутники видели, как он болтает и пересмеивается с рыбаками.

— Спурий очень хорошо ладит с людьми, — вставила его мать.

— Он заплывал все дальше, — продолжил Квинт Фабий, — пока друзья не начали волноваться, потеряв его из вида. Затем один из них заметил Спурия на борту судна, которое они приняли за рыбацкое, хотя оно было побольше прочих. Им понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, что лодка поднимает парус и отплывает. Юноши попытались догнать его на ялике, но никто из них толком не умел с ним управляться. Прежде чем они осознали это, судна и след простыл, а вместе с ним и Спурия. В конце концов они вынуждены были возвратиться на виллу в Байях. Они полагали, что рано или поздно Спутий объявится, но этого так и не случилось. Дни тянулись за днями, а от него — ни слова.

— Представьте себе, что мы пережили! — вмешалась Валерия. — Мы засыпали отчаянными посланиями нашего управителя на вилле. Он расспросил всех рыбаков залива, пытаясь найти хоть кого-то, кто объяснил бы случившееся и опознал бы хоть кого-то из тех, что увезли Спурия, но его изыскания так ни к чему и не привели.

— Эти неаполитанские рыбаки — если вы хоть раз там бывали, то вы знаете, что это за люди, — угрюмо ухмыльнулся Квинт Росций. — Потомки древнегреческих колонистов, которые так и не отреклись от старых обычаев. Некоторые из них даже на латыни не говорят! А что касается их нравов и пороков, то об этом лучше и вовсе не заговаривать. Едва ли стоит рассчитывать, что они хоть чем-то помогут в поисках римского патриция, похищенного пиратами.

— Я бы с вами поспорил, — возразил я. — У меня есть основания думать, что рыбаки — заклятые враги пиратов, невзирая на все их предубеждения против патрициев.

— Как бы то ни было, мой человек в Байях так ничего и не разведал, — отрезал Квинт Фабий. — Так что мы не получали никаких известий о Спурии, пока несколько дней назад не пришло это письмо.

Я вновь взглянул на папирус.

— Ваш сын пишет, что пираты — сицилийцы. Это предположение представляется мне не слишком обоснованным.

— Почему? — поразилась Валерия. — Все говорят, что они — самые кровожадные люди на свете. Я слышала, что они устраивают рейды повсюду, от азиатских берегов до испанских и африканских.

— Это так, но Италия? И, тем паче, воды Байи?

— Согласен, в это непросто поверить, — признал Квинт Фабий. — Но чего ещё ожидать, когда проблема пиратства обостряется всё сильнее, в то время как Сенат бездействует?

Я поджал губы.

— А это не кажется вам странным, что пираты велят доставить выкуп в Остию? Это чересчур близко к Риму — стоит лишь спуститься по Тибру.

— Да кому есть дело до подобных мелочей, — не выдержала Валерия — ее голос вновь опасно задрожал. — Какая нам разница, должны ли мы ради этого плыть к самым Геркулесовым столбам или пройти несколько шагов от Форума? Мы готовы отправиться куда угодно, лишь бы Спурий вернулся домой целым и невредимым!

— А как насчет самого выкупа? — кивнул я. — До ид всего два дня, а сто тысяч сестерциев — это десять тысяч золотых. Вы успеете собрать такую сумму?

— Деньги не проблема, — фыркнул Квинт Фабий. — Подобное требование звучит почти как оскорбление. Хоть я сомневаюсь, что мальчишка и этого стоит, — добавил он себе под нос.

— Я сделаю вид, что не слышала этого, Квинт, — в гневе воззрилась на него Валерия. — Да ещё перед посторонним! — Взглянув на меня, она поспешно опустила глаза.

Квинт Фабий не удостоил эту вспышку вниманием.

— Так как, Гордиан, вы берётесь за это дело?

Я вновь опустил глаза на письмо, ощущая какое-то смутное беспокойство. Выведенный из себя моей нерешительностью, Квинт Фабий бросил:

— Если дело в оплате, то, уверяю вас, я не поскуплюсь.

— Вопрос оплаты всегда имеет место, — признал я, хотя, учитывая зияющую пустоту в моих сундуках и настроения моих кредиторов, выбирать мне не приходилось. — Я буду действовать в одиночку?

— Разумеется. На самом деле, я собираюсь послать следом группу вооружённых людей…

Я воздел руку предостерегающим жестом.

— Этого я и боялся. Нет, Квинт Фабий, я категорически возражаю. Если вы питаете надежду отбить вашего сына живым, то я призываю вас с ней проститься. Ради безопасности юноши, равно как и моей собственной, я не могу этого позволить.

— Гордиан, я всё равно пошлю вооружённый отряд в Остию.

— Воля ваша, но тогда без меня.

Сделав глубокий вдох, он уставил на меня исполненный мрачности взгляд.

— Ну и что прикажете делать мне? После того, как выкуп будет выплачен и мой сын вызволен, дозволить пиратам убираться на все четыре стороны безнаказанными?

— Так что всё-таки является вашей главной целью — освобождение сына или пленение пиратов?

— Вооружённый отряд одним махом справится и с тем, и с этим.

Прикусив губу, я медленно покачал головой.

— Меня предупредили, что вы любите набивать себе цену, — буркнул он. — Ладно, имейте в виду: если вы обеспечите благополучное освобождение моего сына, а затем мои люди смогут вернуть выкуп, то я награжу вас одной двадцатой от того, что они вернут, сверх вашей обычной платы.

Звяканье монет наполнило моё сознание чудной музыкой. Прочистив горло, я произвёл в голове поспешные расчёты: одна двадцатая от сотни тысяч сестерциев равняется пяти тысячам сестерциев, или пяти сотням золотых. Это число я и озвучил вслух, чтобы в дальнейшем не возникло недопонимания. Квинт Фабий медленно кивнул.

Пять сотен золотых покроют мои долги, залатают крышу дома и приведут к моему порогу телохранителя (необходимость, которой я пренебрегал обходился чересчур долго), немало оставив про запас.

С другой стороны, это дело дурно попахивало.

В конце концов обещание щедрой платы в совокупности с пятью сотнями золотых побудили меня просто зажать нос.

***

Прежде чем покинуть дом я спросил, нет ли где-нибудь изображения похищенного юноши. К этому времени Квинт Фабий удалился, оставив меня в распоряжении супруги. Промокнув глаза, Валерия выдавила слабую улыбку, провожая меня в соседнюю комнату.

— Художница по имени Иайа[37] рисовала нашу семью в прошлом году, когда мы все были в Байях на праздники. — Она улыбнулась, явно гордясь сходством. Портрет был выполнен восковыми красками по дереву: слева хмурился Квинт Фабий, справа нежно улыбалась Валерия, а между ними стоял необычайно красивый молодой человек с каштановыми волосами и полными жизни голубыми глазами — безусловно, её сын. Портрет захватывал только плечи, но давал понять, что молодой человек облачен в мужскую тогу.

— Портрет был написан в честь совершеннолетия вашего сына?

— Да.

— Почти такой же красивый, как его мать. — Вырвавшиеся слова были не лестью, а простой констатацией факта.

— Мне часто говорят, что мы похожи.

— Но в линиях рта есть что-то от отца.

— Спурий и мой муж не связаны кровным родством, — покачала головой она.

— Не связаны?

— Мой первый муж погиб во время гражданской войны[38]. Женившись на мне, Квинт усыновил Спурия, сделав его своим наследником.

— Выходит, Спурий его пасынок. А другие дети у вас есть?

— Только Спурий. Квинт хотел ещё детей, но не вышло. — Она горестно пожала плечами. — Но он любит Спурия как родного, я уверена в этом, хоть он редко показывает свои чувства. Конечно, у них были некоторые разногласия, но у каких отца с сыном их не бывает? Вечно эти ссоры из-за денег… Конечно, Спурий бывает расточителен, а Фабии известны своей прижимистостью. Но не принимайте близко к сердцу те жестокие слова, что вы услышали от моего мужа — из-за этого ужасного несчастья мы оба на грани.

Вновь взглянув на портрет сына, Валерия грустно улыбнулась дрожащими губами:

— Мой маленький Цезарь! — шепнула она.

— Цезарь?

— О, вы ведь знаете, кого я имею в виду — племянника Мария, который прошлой зимой попал в плен к пиратам и сумел вырваться. Как Спурию полюбилась эта история! Цезарь стал его кумиром. Всякий раз, встретив его на Форуме, Спурий возвращался домой едва дыша и сразу ко мне: «Мама, знаешь, кого я сегодня видел?» А я лишь смеялась в ответ, зная, что в подобный восторг его мог привести лишь Цезарь… — Её губы дрогнули. — А теперь, словно став жертвой какой-то шутки богов, Спурий сам угодил в лапы пиратов! Потому я и зову его «мой маленький Цезарь», зная, что он настолько же храбр, и молюсь о благополучном исходе.

***

На следующий день я отбыл в Остию в сопровождении нанятых и снаряжённых Квинтом Фабием вояк — старых служак и освобожденных гладиаторов, не имеющих иных перспектив, кроме как убивать и рисковать собственной жизнью за умеренную плату. Всего в идущую вниз по течению Тибра лодку нас набилось пятьдесят человек. Наемники по очереди гребли, горланя солдатские песни и похваляясь подвигами на поле боя или на арене — если верить их россказням, то эта компашка изничтожила население нескольких равных Риму городов.

Во главе отряда стоял Марк — старый центурион Суллы с уродливым шрамом, тянущимся от правой скулы до подбородка через губы. Возможно, из-за этого ранения обычная речь причиняла ему боль — трудно было представить себе более молчаливого человека. Когда я попытался выведать, какого рода инструкциями снабдил его Квинт Фабий, Марк сразу дал понять, что мне надлежит знать лишь то, что он сочтёт нужным — а на данный момент это ничего.

Я был чужаком среди этих забияк. Стоило мне приблизиться — они тотчас отводили глаза, а когда я пытался завести разговор, мой потенциальный собеседник тотчас находил более важное дело, и я обнаруживал, что веду беседу с речным воздухом.

Однако одному из них я, похоже, пришелся по нраву. Белбона — так его звали — остальные жаловали немногим лучше моего, потому что он, в отличие от них, был рабом, принадлежащим Квинту Фабию — тот послал его на подмогу прочим, сообразуясь с его внушительными размерами и силой. Предыдущий владелец тренировал его как гладиатора, но Квинт Фабий отправил его на конюшни. Этот здоровяк с шевелюрой соломенного цвета и обильной рыжеватой порослью на груди и подбородке был самым крупным в отряде — прочие шутили, что ему достаточно метнуться от борта к борту, чтобы опрокинуть наше судёнышко.

Полагая, что ничего толкового мне из него всё равно не вытянуть, я был удивлён его осведомлённостью. Он подтвердил, что юный Спурий не слишком ладит с отчимом.

— Между ними всегда было что-то вроде вражды. Госпожа любит мальчишку, а он любит мать, но что до господина, то пасынок ему словно бельмо на глазу. Что само по себе странно, потому как они во многом схожи, пусть и не родные по крови.

— Правда? А с виду он — вылитая мать.

— Да, и голосом, и жестами он тоже похож на нее, но сдаётся мне, что это не более чем маска — вроде солнечных бликов на холодной воде. В глубине души он не менее жёсткий, чем господин, и решимостью ему не уступит. Спроси любого из рабов, в чём-либо провинившихся перед ним.

— Может, в этом и кроется суть проблемы, — предположил я. — Они слишком похожи, и соперничают за внимание одной женщины…

Наконец судно достигло Остии, причалив к выдающемуся в Тибр короткому пирсу. За доками можно было разглядеть открытое море. Над головой кружили чайки, ветер приносил запах морской соли. Самые здоровые из наёмников подхватили сундуки с десятью тысячами золотых и погрузили их на повозку, которая направлялась к одному из прибрежных складов, сопутствуемая половиной отряда в качестве охраны.

Я полагал, что остальная половина ломанется прямиком в ближайшую таверну, однако Марк сохранил дисциплину, запретив покидать судно: расслабляться им предстояло на следующий день, после того, как будет освобождён заложник, и всего прочего, что за этим воспоследует.

Что до меня, то я намеревался попытать счастья в «Летучей рыбе» — постоялом дворе, упомянутом Спурием в письме. Марку я сообщил, что желаю прихватить с собой Белбона.

— Нет. Раб останется здесь, — отрезал он.

— Мне нужен телохранитель.

— Об этом Квинт Фабий не упомянул. Тебе не следует привлекать к себе внимание.

— Как раз-таки отсутствие телохранителя его и привлечёт.

Поразмыслив над этим, Марк всё же согласился.

— Вот и славно, — отозвался кто-то, когда Белбон вышел на палубу. — Этот верзила занимает место за троих!

На это Белбон ответил лишь добродушным смешком.

Я обнаружил «Летучую рыбу» на побережье, там, где бросали якорь крупные морские суда. Она представляла собой таверну с пристроенной конюшней и крохотными комнатушками наверху. Сняв комнату, я решил побаловать себя и Белбона запечённой рыбой и моллюсками, а затем отправился на долгую прогулку по городку, чтобы освежить былое знакомство — на тот момент я давненько не бывал в Остии.

Когда солнце коснулось морских вод, воспламеняя горизонт, я направил свои стопы к побережью, болтая с Белбоном и между делом поглядывая на россыпь лодок у берега и маячащие в отдалении громады кораблей. Большинство из них были рыболовецкими судами, но в их число затесался ощетинившийся вёслами боевой корабль с красными бортами. Форштевень венчал бронзовый таран, отливавший кроваво-красным в лучах заходящего солнца.

Мы с Белбоном то и дело обменивались мехом с вином, которое, как известно, развязывает языки. В конце концов я спросил, что за указания дал Марку его наниматель относительно боевых действий.

Ответ раба отличался прямолинейностью:

— Мы должны убить пиратов.

— Всего-то?

— Ну, и парень должен остаться в живых, разумеется. Но по возможности ни один из пиратов не должен уйти.

— Так вы не собираетесь пленить их, чтобы представить на суд римских магистратов?

— Нет. Мы должны перебить их на месте, всех и каждого.

Я угрюмо кивнул.

— И ты на это способен, если уж на то пошло?

— Убить? — Он пожал плечами. — Я не такой, как те, на лодке. На моём счету нет сотен убиенных.

— Я подозреваю, что и они малость преувеличивают.

— Правда? Ну, я-то не так уж долго был гладиатором, так что не успел развернуться.

— Да ну?

— Ну да. Всего-то… — он нахмурился, подсчитывая в уме, — двадцать-тридцать.

***

На следующее утро я облачился в красную тунику, как и было велено в письме. Прежде чем спуститься в общий зал, я велел Белбону занять место перед таверной, чтобы вход просматривался.

— Если я куда-либо направлюсь, ступай следом, но на расстоянии. Как ты думаешь, сумеешь сделать это, оставаясь незамеченным?

Он кивнул. Я же, окинув критическим взглядом его соломенную шевелюру и громоздкую фигуру, порядком в этом усомнился.

Воздух стремительно нагревался, и трактирщик закатал вверх шторы, чтобы впустить внутрь солнце и свежий воздух. На набережной воцарялась дневная сутолока. Засев в таверне, я посматривал на следовавших мимо матросов и купцов. На другой стороне улицы Белбон расположился в укромном тенистом уголке, прислонившись к какому-то сараю. На его лице застыло тупое сонное выражение, как у прислуги, дремлющей в ожидании хозяина — то ли его игра была на диво убедительна, то ли Белбон и впрямь с трудом держался на ногах.

Долго ждать мне не пришлось: юноша с едва пробивающейся бородкой захлопал глазами, привыкая к полутьме таверны, а затем, заметив красную тунику, направился прямиком ко мне.

— Кто вас послал? — На мой взгляд, его акцент скорее походил на греческий, чем на сицилийский.

— Квинт Фабий.

Он кивнул, торопливо изучая меня, в то время как я пользовался шансом разглядеть его. Длинные чёрные волосы и клочковатая бородка обрамляли худое лицо, привычное к солнцу и ветру. В больших зелёных глазах таилось что-то дикое. На его лице и загорелых конечностях я не нашёл шрамов, отличающих закалённого в боях пирата, равно как не углядел в нём привычной для них отчаянной жестокости.

— Моё имя — Гордиан, — поведал я. — А как обращаться к тебе?

Казалось, этот простой вопрос изумил его до глубины души.

— Клеон, — наконец вымолвил он с таким видом, словно хотел бы назваться чужим именем, но так и не придумал, каким. Имя, к слову, греческое, как и черты его лица.

— Мы вообще здесь по одному и тому же делу? — с сомнением воззрился на него я.

— За выкупом, — отозвался он, понижая голос. — Где он?

— А где мальчик?

— В полной безопасности.

— Сперва я должен в этом убедиться.

— Могу отвести вас к нему прямо сейчас, если пожелаете, — кивнул он.

— Ещё как.

— Тогда следуйте за мной.

Покинув таверну, мы некоторое время шли по побережью, затем свернули на зажатую между складами узкую улочку. Клеон стремительно шёл вперед, резко оборачиваясь на каждом перекрёстке, внезапно меняя направление и порой следуя назад тем же путем. Я ожидал, что он того и гляди врежется прямиком в Белбона, но тот не показывался — то ли потерял нас в переулках, то ли и впрямь поднаторел в тайной слежке.

Подойдя к застеленной парусиной телеге, Клеон беспокойно оглянулся напоследок и подтолкнул меня к ней, велев залезать под ткань. Возница тотчас тронулся с места. Из моего укрытия мне было ровным счетом ничего не видно, и после множества поворотов я бросил всякие попытки понять, в каком направлении мы едем.

Наконец повозка остановилась. Заскрипели дверные петли, телега ещё немного продвинулась, и за ней захлопнулись двери. Ещё до того, как с меня сдернули парусину, я различил запах сена и навоза, из чего заключил, что оказался в конюшне. Морская соль также ощущалась, так что, должно быть, мы не слишком удалились от побережья. Я сел и оглядел обширное сумрачное помещение, пересеченное проникающими сквозь дыры от сучков лучами солнца. Стоило мне взглянуть на возницу, как тот поспешно отвернулся.

Клеон схватил меня за руку:

— Вы хотели видеть мальчика.

Спустившись с телеги, я последовал за ним. Когда мы подошли к одному из стойл, с сена поднялась фигура в тёмной тунике. Даже в сумеречном свете я тотчас узнал его по портрету. Во плоти юный Спурий ещё сильнее походил на Валерию, но её кожа была молочно-белой, он же загорел до черноты, отчего его глаза и зубы сверкали подобно алебастру, и, в то время как его мать была всецело поглощена тревогой и тоской, Спурий прямо-таки искрился сарказмом. Изображённый на портрете юноша ещё не вполне утратил детскую округлость черт, нынешний же Спурий был более худощав, и это было ему к лицу. Что до разговоров о страданиях, то он отнюдь не выглядел человеком, подвергшимся пыткам — скорее уж наслаждающимся затянувшимся праздником. Тем не менее, манеры его были весьма резки и деловиты.

— Где ты пропадал? — рявкнул он на моего провожатого.

Клеон виновато пожал плечами. Если мальчишка и впрямь решил запугать похитителей подобно Цезарю, то он явно в этом преуспел.

Затем настала моя очередь предстать пред его придирчивым взором.

— А ты кто такой?

— Моё имя Гордиан. Твой отец прислал меня, чтобы тебя выкупить.

— А сам он явился?

— Нет, — поколебавшись, всё же признал я, украдкой кивнув в сторону пирата — тем самым я хотел дать Спурию понять, что не стоит обсуждать подобные детали в присутствии одного из похитителей.

— Ты привёз выкуп?

— Нет, он хранится в надёжном месте. Сперва я хотел взглянуть на тебя.

— Хорошо. Что ж, передай выкуп одному из этих варваров и вытащи меня отсюда. Я устал от общества этого отребья и сгораю от желания наконец вернуться в Рим, к образованным собеседникам, не говоря уже о приличной пище! — С этими словами он скрестил руки на груди. — Ну что ж, ступай! Пираты повсюду, хоть и не показываются на глаза, и не сомневайся, что они без колебаний убьют нас обоих, если ты подашь им хоть малейший повод. Кровожадные твари! Ты ведь уже убедился, что я жив и невредим. Как только они получат деньги, тотчас же меня отпустят. Так что ступайте, вы оба. Да поторопитесь!

Я вернулся к телеге. Клеон вновь накрыл меня парусиной, и я услышал стук отворяемых дверей. Повозка двинулась с места, и вновь мы совершили бесчисленное количество поворотов, прежде чем она остановилась. Когда Клеон откинул ткань, я невольно потёр глаза, ослеплённый яркостью дневного света, и ступил на землю в том самом месте, с которого тронулся в путь — на побережье неподалеку от «Летучей рыбы».

Когда мы двинулись к таверне, я испытал немалое разочарование при виде Белбона, околачивающегося там же, где я его оставил — у сарая перед таверной, с закрытыми глазами и приоткрытым ртом! Выходит, он даже не пытался следовать за мной и всё это время просто дрых стоя?

— Здесь я вас оставлю, — сообщил Клеон. — Куда мне прийти за выкупом?

Я описал ему местоположение одного из складов на Тибре, обговорив, чтобы он явится с телегой и несколькими из своих людей. Когда они погрузят золото, я отправлюсь вместе с ними — один — и, удалившись на безопасное расстояние, они передадут Спурия на моё попечение.

— Каковы гарантии, что вы его отпустите? Или, если уж на то пошло, отпустите меня самого?

— Нам ведь нужен выкуп, а не вы… и не он, — при этом его голос странным образом дрогнул. — Значит, в час! — бодро заключил он и тотчас растворился в толпе.

Мгновение помедлив, я развернулся, намереваясь направиться к бывшему гладиатору, чтобы наградить его, по меньшей мере, добрым пинком по голени — но вместо этого я впечатался в массивную фигуру Белбона собственной персоной. Поскольку от неожиданности я потерял равновесие, он подхватил меня, поставив на ноги бережно, будто ребенка.

— Я думал, ты спал! — изумился я.

— Неплохо изображаю отключку, а? — рассмеялся тот. — Этот трюк как-то спас жизнь мне на арене. Мой соперник думал, что я грохнулся в обморок от страха, так что, встав ногой мне на грудь, послал лучезарную улыбку своему патрону — чтобы в следующее же мгновение угоститься песком и моим мечом у его горла!

— Потрясающе. Так ты пытался следовать за нами или как?

— Я пытался, — покаянно повесил голову Белбон. — Но довольно быстро вас потерял.

— Но ты хотя бы достиг того места, где я сел в телегу?

— Нет.

— Во имя яиц царя Нумы[39]! Выходит, у нас нет ни малейшего понятия о том, где они держат мальчишку. Так что нам ничего не остаётся, кроме как ждать, пока Клеон явится за выкупом. — Я в раздражении уставился на безмятежное море и парящих над нашими головами чаек. — Скажи-ка мне, Белбон, почему обстоятельства этого похищения отдают каким-то душком?

— Вы так считаете?

— Попахивает рыбкой в мутной воде.

— Ну так ведь мы на побережье, — брякнул Белбон.

Уставившись на ясное небо, он озадаченно нахмурился.

— Я имею в виду, Белбон, что наконец-то начинаю прозревать истину сквозь эту муть… — бросил я. — По крайней мере, мне так кажется. — И всё же у меня были весьма тяжёлые предчувствия насчёт всей этой ситуации.

***

— Понял? Крайне важно, чтобы ты со своими людьми не показывался на горизонте, пока Клеон будет вывозить золото.

— И этот туда же! — смерил меня скептическим взглядом центурион Марк. — Ну и что помешает тебе дать дёру вместе с этими пиратами — и золотом?

— Квинт Фабий доверил передачу выкупа мне, и это для тебя должно быть достаточным аргументом.

— На меня он тоже возложил некие обязанности. — Марк скрестил мясистые руки, ощетинившиеся чёрными и серебристыми волосками.

— Послушай, Марк, мне кажется, что я разгадал намерения этих людей. Если я прав, то юноше ничто не угрожает…

— Ха! Расскажи мне о пиратской чести! — лишь фыркнул тот.

— …не угрожает, — продолжил я, — если они получат выкуп, как оговорено. А также, если мои подозрения верны, то вы без особого труда сможете вернуть выкуп впоследствии. Если же вы попробуете следовать за нами и сорвёте передачу выкупа, то на тебе будет лежать вся ответственность за риск, которому ты подвергнешь жизнь юноши — и мою тоже.

Поиграв желваками, Марк наморщил нос.

— А если ты не сделаешь так, как я велел, — не унимался я, — и с юношей что-нибудь случится, то только вообрази, что устроит тебе Квинт Фабий. Ну так что? Клеон с его людьми будут тут с минуты на минуту. Что скажешь?

Пробормотав что-то, воспринятое мной как согласие, Марк обернулся к одному из подбежавших гладиаторов.

— Командир, четверо человек и повозка направляются сюда!

Марк поднял руку, и его люди растворились в глубине склада, где мы ожидали прибытия пиратов. По моему плечу похлопала чья-то ладонь.

— А как насчёт меня? — спросил Белбон. — Мне попробовать проследить за вами, как этим утром?

Я покачал головой, бросив обеспокоенный взгляд на дверь.

— Но ведь вам угрожает опасность, — не отставал Белбон. — Так что не помешает телохранитель. Пусть пираты возьмут с собой нас обоих.

— Тихо, Белбон! Ступай, спрячься вместе с остальными! Живо! — Я толкнул его обеими руками, тотчас осознав, что с тем же успехом мог попытаться свалить вековой тис. В конце концов он, подчинившись, с недовольным видом побрёл прочь.

Мгновением позже в дверях показался Клеон с возницей и ещё двумя молодыми людьми. Все они, как один, весьма походили на греков.

Я жестом обвёл сундуки, приподняв крышку одного из них. Казалось, даже в сумрачном свете склада сверкание золота зачаровало их вожака.

— Так много! — смущённо улыбнулся он. — Я воображал, как это будет выглядеть, но такого представить не мог. Подумать только, десять тысяч золотых…

Он встряхнул головой, словно чтобы прочистить её, а затем приступил к погрузке сундуков наравне с товарищами. Мне казалось, что кровожадные пираты при виде подобных богатств должны бы пуститься в пляс от радости, но эти работали в угрюмом, едва ли не сердитом молчании.

Когда с этим было покончено, Клеон стёр пот со лба и указал на узкое пространство между сундуками на дне повозки.

— Думаю, вы здесь поместитесь. — Окинув склад тревожным взглядом, он возвысил голос. — Повторяю ещё раз: никто не должен идти за нами. У нас вдоль всей дороги имеются соглядатаи, и они тотчас дадут знать, если заметят слежку. Если что-нибудь вызовет у нас подозрение — что угодно — пеняйте на себя. Ясно вам? — обратил он к пустому пространству вопрос, предназначавшийся и мне.

— Ясно, — ответил я за пустоту. Залезая в телегу, я схватился за его руку для равновесия и быстро шепнул ему на ухо:

— Клеон, ты ведь не причинишь мальчику вреда, так ведь?

Он наградил меня до странного грустным взглядом, словно человек, которого никто не понимает, внезапно встретивший сочувственного собеседника. Но его лицо тотчас посуровело.

— С ним не случится ничего дурного, если всё пройдет как намечено, — отрубил он.

Я устроился в щели между ящиками, и надо мной вновь натянули парусину. Телега двинулась с места, грузно покачиваясь под тяжёлой поклажей.

***

Я был искренне уверен, что с этого момента всё пойдет так, как надо. Марк согласился нас не преследовать. Клеон заполучил своё золото, и скоро я получу Спурия. Даже если мои подозрения беспочвенны, похитителям нет никакой нужды причинять вред юноше или мне самому — от наших смертей они ровным счётом ничего не выигрывают. Если, конечно, всё и впрямь пойдет как намечено…

Возможно, из-за тесноты и духоты мои мысли в итоге приняли совершенно нежелательный оборот: я решил, что Марк согласился, но верно ли я разобрал его бурчание? А что если они уже топают за нами следом на виду у вышеупомянутых соглядатаев, и полученное от них предупреждение заставит похитителей запаниковать? Один отчаянный вскрик — и зазвенят мечи, а одно из острых лезвий пропорет парусину, устремившись прямиком к моему сердцу…

Я представил это столь ярко, что отчаянно дёрнулся, будто от ночного кошмара, хоть и не смыкал глаз.

Чтобы вернуть себе самообладание, я сделал глубокий вдох, но безудержный полёт воображения было уже не остановить. Что если Клеон ввёл меня в заблуждение, и эти одухотворенные зелёные глаза и робкие манеры — не более чем искусное прикрытие для безжалостного убийцы? Быть может, этот красивый заносчивый мальчик, которого я видел утром, уже мёртв — и исторгаемый им поток сарказма пресекли одновременно с его горлом… Быть может, едва повозка достигнет конюшни, где свершилось убийство, пираты, убедившись, что никто не следовал за ними, вытащат меня из телеги, засунут в рот кляп, свяжут по рукам и ногам и, приплясывая со злобным хохотом, поволокут на свой корабль, чтобы вознаградить себя за сдержанность, которую они вынуждены были проявлять, грузя добычу. Сицилийские пираты, самые жестокие ублюдки на всем белом свете! И я отправлюсь в плавание, бессильно извиваясь в своих путах. А когда стемнеет, они подожгут мою одежду, используя меня как факел на своем нечестивом праздновании, чтобы потом, устав от моих криков, швырнуть меня за борт. Я уже почти чувствовал вонь моей горящей плоти, слышал шипение огня и предвкушал удар о воду, которая тотчас сомкнётся над моей головой, ощущая жжение соли в ноздрях. Что останется от меня после того, как мной всласть попируют рыбы?

В этой тесноте мне едва удалось извернуться, чтобы вытереть лоб краешком красной туники. Твёрдо решив положить конец этим омерзительным фантазиям, я принялся уверять себя, что должен руководствоваться собственными здравыми суждениями, которые стояли на том, что Клеон — не тот человек, что способен на убийство — во всяком случае, хладнокровное. Сам Росций был бы не в силах сыграть столь трепетную невинность. Воистину странный пират мне попался!

А затем у меня перехватило дыхание от ещё более леденящей душу догадки: Белбон сказал, что Квинт Фабий велел перебить всех пиратов. Разумеется, юноша при этом не должен пострадать — но знал ли это гладиатор наверняка или лишь предполагал? Едва ли его посвятили во все детали плана. Спурий ведь не родной сын Квинта Фабия, и патриций говорил о нём без малейшей симпатии. А что если на самом деле он жаждет избавиться от пасынка? Разумеется, он собрал выкуп — Квинт Фабий вынужден был сделать это хотя бы ради утешения жены и предотвращения публичного скандала. Но если в итоге юноша погибнет от рук пиратов — или, по крайней мере, всё будет выглядеть именно так…

Возможно даже, что Квинт Фабий сам организовал похищение Спурия — весьма хитроумный способ избавиться от пасынка, не вызвав ничьих подозрений. Разумеется, единая мысль об этом была чудовищной — но я знавал тех, кто был вполне способен пойти на такое злодейство. Но зачем в таком случае ему понадобились мои услуги? Возможно, чтобы продемонстрировать свою обеспокоенность постороннему человеку, а также доказать Валерии и остальному миру, что он приложил все возможные усилия, чтобы спасти пасынка. Тогда выходит, что частью плана по неудачному выкупу Спурия должна стать сопутствующая этой трагедии смерть сыщика, который и провалил всё дело…

Казалось, на сей раз мы ехали целую вечность. Дорога становилась все более каменистой и ухабистой, телега отчаянно гремела и шаталась. Мои дикие фантазии о предательстве и убийстве существенно поблекли перед куда более реальной опасностью быть раздавленным одним из этих неподъёмных сундуков. И, во имя Геркулеса, что за жара тут стояла! К тому времени, как телега наконец остановилась, моя туника так намокла, словно я только что окунулся в море.

Парусину откинули, и я с облегчением ощутил на коже прохладный солёный бриз.

Я думал, что мы вернёмся в ту же конюшню, где я впервые встретил Спурия, но вместо этого оказался на песчаном пляже где-то в холмистой местности за пределами города. В ограниченной валунами бухточке плавала лодка. В отдалении на якоре стоял более крупный корабль. Я выскочил из телеги, наслаждаясь свежим воздухом.

Клеон и его трое сотоварищей поспешно принялись перегружать сундуки в лодку.

— Вот же тяжёлые сволочи! — буркнул один из них. — Нам ни за что не переправить их за одну ходку. Потребуется как минимум две…

— Где юноша? — потребовал я, хватая Клеона за рукав.

— Вот он я.

Обернувшись, я узрел Спурия — тот брёл от видневшейся в отдалении груды валунов. Жара побудила его скинуть тунику, оставшись в одной набедренной повязке. Видимо, так он обычно и расхаживал — если не совсем нагишом: его поджарое тело и длинные конечности загорели совершенно равномерно.

Я взглянул на Клеона — брови того сдвинулись к переносице, словно он только что уколол палец. Подняв глаза на юношу, он с усилием сглотнул.

— Давно пора. — Скрестив руки на груди, Спурий раздражённо уставился на меня. Дерзость делала его еще более прекрасным.

— Может, всё же накинешь тунику? — предложил я. — И в обратный путь. Клеон, покажи нам направление на Остию — и мы пошли. Разумеется, если ты не будешь настолько добр, что оставишь нам повозку?

Клеон застыл в растерянности. Встав между нами, Спурий оттащил меня в сторону.

— Кто-нибудь следовал за повозкой? — шепнул он.

— Не думаю.

— Ты уверен?

— Не могу сказать наверняка. — С этими словами я бросил взгляд на Клеона, но тот будто не слышал. Гружёная лодка уже отчалила, направляясь к стоящему на якоре кораблю — видно было, как низко она осела в воде под тяжестью груза.

— Ну так папочка[40] послал за тобой вооружённый отряд или нет? Отвечай!

— Молодой человек, — сурово начал я, — в настоящий момент мой долг по отношению к твоим отцу и матери…

— Моему отчиму! — наморщив нос, юноша выплюнул это слово, будто ругательство.

— …моя работа состоит в том, чтобы ты прибыл домой в целости и сохранности, — как ни в чём не бывало продолжил я. — Так что, пока мы не достигнем Остии, изволь держать рот на замке.

На какое-то мгновение шок и впрямь погрузил его в молчание, затем, наградив меня убийственным взором, он возвысил голос:

— Что ж, как бы то ни было, эти парни не отпустят меня, пока не погрузят золото на корабль. Верно, Клеон?

— Что? А, да, — отозвался тот. Морской близ взметнул его длинные чёрные пряди, закрыв лицо, но я заметил, как он смаргивает слёзы, словно в них попала соль.

Схватив меня за руку, Спурий отвёл меня ещё дальше.

— А теперь послушай! — прорычал он. — Так этот скряга послал за мной отряд или нет? Или он расщедрился на тебя одного?

— Я ведь уже просил тебя помалкивать…

— А я приказываю тебе отвечать, — заявил он. — Если не хочешь, чтобы от меня родителям поступил отчёт, рисующий твои действия в крайне невыгодном свете.

Почему Спурий так настаивал на этом? И почему именно сейчас? Похоже, мои подозрения относительно его похищения оправдались.

Если бы вооружённого отряда и впрямь не было, Спурий мог бы преспокойно остаться со своими «пленителями», чтобы держаться поближе к золоту — или к своей доле — ведь как знать: быть может, удастся выдоить из отчима ещё денег под выкуп. Однако если вооружённый отряд здесь и готов к действию, то самым лучшим для него было бы позволить мне «спасти» его, чтобы дать рыбакам — а эти неаполитанские греки явно были кем угодно, но только не пиратами — быстренько смотать удочки вместе с золотом.

— Предположим, что вооружённый отряд и впрямь имеет место быть, — бросил я. — В таком случае твоим друзьям и впрямь лучше убираться отсюда подобру-поздорову. И представим, что им это и впрямь удастся — как же ты в таком случае получишь свою долю?

Спурий уставился на меня непонимающим взглядом, но спустя мгновение на его лице вспыхнула столь чарующая улыбка, что я почти понял, почему Клеон без ума от этого мальчишки.

— Не то чтобы я не знал, где они живут — дальше по берегу. Они не осмелятся меня одурачить, ведь я всегда могу донести на них, и тогда их распнут, всех до единого. Они будут хранить мою долю в неприкосновенности, пока я не явлюсь за ней.

— И какого рода сделку вы заключили? Девять десятых тебе, одну — им?

Он вновь улыбнулся хитрой улыбкой, будто застигнутый за чем-то неблаговидным, но ловко сработанным.

— Не столь щедрую.

— И где ты нашёл этих «пиратов»?

— Спрыгнул в бухте Неаполя и плавал от лодки к лодке, пока не нашёл подходящую команду. Мне не понадобилось много времени, чтобы убедиться, что Клеон ради меня готов на всё.

— Значит, идея этой эскапады принадлежала тебе одному?

— Разумеется! Думаешь, эти невежественные рыбаки способны породить такой план? Эти скоты рождены, чтобы выполнять чужую волю — они словно рыбки в моей сети. Они боготворят меня — во всяком случае, Клеон — а почему бы им этого не делать?

— Пока ты тут нагишом прохлаждался на солнышке, наслаждаясь каникулами с твоими обожателями, твоя мать с ума сходила от беспокойства. Неужто и это для тебя не имеет значения?

— Немного тревоги её не убъёт. — Скрестив руки, он смерил меня недовольным взглядом. — К тому же, это всё её вина: если бы у неё хватило силы воли вытрясти деньги из этого старого скряги, ничего бы не случилось. А так мне самому пришлось изыскивать способы вытянуть из папаши то, что и так моё по праву.

— А как насчёт этих рыбаков? Ты подверг их огромной опасности.

— Они знают, чем рискуют. А также, что получат в случае успеха.

— А Клеон? — Я оглянулся через плечо, поймав его тоскливый взор, уставленный на Спурия. — Бедолага по уши влюблён. Что ты сделал, чтобы довести его до подобного состояния?

— Ничего такого, что могло бы опорочить имя папаши, если ты об этом. И ничего такого, что сам папаша не проделывает время от времени с симпатичными юношами-рабами. Я помню о своём месте в обществе и о том, что прилично для человека моего положения — мы получаем удовольствие, а не одариваем им — не то что Цезарь, в юные года игравший роль жены при Никомеде! Венера сыграла с бедным Клеоном дурную шутку, заставив влюбиться в меня. Это хорошо послужило моим целям, но сейчас я был бы рад от него избавиться — он становится чересчур навязчивым. Я предпочитаю, чтобы меня ожидал раб, а не преследовал поклонник — ведь от раба можно в любой момент избавиться, лишь хлопнув в ладоши.

— Клеон может пострадать от твоей затеи — может даже погибнуть.

Спурий поднял брови, всматриваясь в низкие холмы за моей спиной.

— Значит, вооружённый отряд на подходе…

— Это был очень глупый план, Спурий. Ты правда думал, что он сработает?

— Ещё как сработает!

— Нет. К несчастью для тебя, молодой человек, я заинтересован не только в том, чтобы вызволить тебя, но и в том, чтобы вернуть выкуп — ведь часть этого золота обещана мне.

Открыто выступить против него было моей ошибкой. Он мог бы предложить мне денег, чтобы купить моё молчание, но, похоже, Спурий был ещё более скуп, чем его отчим. Махнув Клеону, который тотчас подбежал, он потребовал:

— Всё золото погружено?

— Это последняя ходка. — От этих слов у Клеона перехватило дыхание. — Лодка погружена и готова отчалить. Я отправляюсь с ними. А ты? Ты с нами, Спурий?

Тот вновь воззрился на бугрящийся холмами берег.

— Я пока не уверен. Но одно я знаю точно: нужно заставить этого человека молчать.

Клеон печально воззрился на Спурия, затем бросил смущённый взгляд на меня.

— Ну, Клеон, — поторопил его юноша, — у тебя же есть нож, а у него — нет. Это не сложно. Просто ступай и сделай это. Или мне позвать кого-нибудь с лодки?

Взгляд Клеона стал по-настоящему несчастным.

— Ну так что? Сделай это, Клеон! — велел ему Спурий. — Ты же говорил, что однажды убил человека в драке в какой-то кишащей крысами таверне в Помпеях[41] — это было одной из причин, по которой я выбрал тебя себе в помощь. Ты же с самого начала знал, что может кончиться именно этим.

С усилием сглотнув, Клеон потянулся к ножнам на поясе, чтобы извлечь зазубренный нож, каким рыбаки потрошат и чистят рыбу.

— Клеон! — обратился к нему я. — Я всё знаю. Этот мальчишка тебя попросту использует — ты ведь сам это понимаешь. Такой, как он, не стоит подобной привязанности. Опусти нож, и мы вместе придумаем, как поправить то, что ты наворотил.

— Может, Клеон и простачок, но не идиот, — рассмеялся Спурий, тряся головой. — Жребий брошен[42], так что у него нет другого пути. А это значит, ему придётся избавиться от тебя, Гордиан.

Клеон застонал. Не сводя с меня глаз он вновь обратился к Спурию:

— В тот день в заливе, когда ты подплыл к нашей лодке и вскарабкался на борт, в то самое мгновение, когда я впервые тебя увидел, я знал, что ты не принесёшь мне ничего, кроме беды. Твои сумасшедшие идеи…

— Мне казалось, они тебе по вкусу — в особенности когда я упомянул золото.

— Забудь о золоте! Оно нужно другим — я же хотел лишь…

— Да, Клеон, я знаю, чего ты на самом деле хочешь. — Спурий закатил глаза. — И обещаю, что однажды я тебе позволю. Но сейчас… — Он нетерпеливо взмахнул рукой. — Представь себе, что он — просто большая рыба. Выпотроши его! Как только ты покончишь с этим, мы оба сядем в эту лодку и отправимся в Неаполь вместе с золотом.

— Так ты пойдёшь с нами?

— Разумеется. Но только если ты заставишь его замолчать раз и навсегда. Он слишком много знает и сдаст нас всех сей же час.

Клеон сделал шаг ко мне. Я подумал было о бегстве, но быстро отказался от этой затеи: Клеону куда привычнее бегать по песку, а идея получить зазубренный нож в спину мне вовсе не по душе. Потому я решил драться с ним лицом к лицу: наша комплекция не так уж отличалась, а в рукопашной опыта у меня, надо думать, поболее. Вот только это преимущество сводилось на нет тем, что у него, в отличие от меня, был нож.

Моё единственное преимущество заключалось в том, что он действовал против воли. Когда он говорил со Спурием, в его голосе всё ещё чувствовалась любовная тоска, но ощущался и оттенок обиды. Быть может, сыграв на этом, мне удалось бы отвлечь его, так что я принялся судорожно искать способ, как воспользоваться его разочарованием, чтобы обратить его против мальчишки или хотя бы сбить с толку.

Но прежде чем я успел открыть рот, я заметил мгновенную перемену в лице Клеона — он принял решение буквально не моргнув глазом. Какую-то долю мгновения я думал, что он бросится на Спурия, как дворняга на хозяина — и как бы я потом объяснил Валерии, что просто стоял и смотрел на то, как её любимого сына закололи прямо у меня на глазах?

Но, разумеется, я в очередной раз принял желаемое за действительное — Клеон не набросился на Спурия. Он набросился на меня.

Мы сцепились, и я тут же почувствовал, как по правому плечу пробежала жгучая боль — словно меня хлестнули плетью, а не ударили ножом. Но это была явно ножевая рана: пляж перед глазами тотчас покачнулся, подёрнувшись дымкой, и уголком глаза я заметил забрызганный кровью песок.

Мы повалились на землю, и на зубах тут же захрустел песок. Я ощущал жар тела Клеона, вдыхая запах его пота — он потрудился на славу, грузя золото в лодку, и не на шутку утомился. Само собой, это было мне на руку: мне даже удалось оттолкнуть его от себя, прежде чем от булыжников в конце пляжа отделилась бегущая фигура.

В то же мгновение Клеон придавил меня и, преодолевая сопротивление пытающихся удержать его рук, приблизил лезвие к моему горлу; в следующее мгновение мне показалось, что какое-то божество явилось, чтобы, схватив его за тунику на спине, поднять его в небеса. На самом же деле это оказался Белбон, который, сдёрнув с меня Клеона, поднял его в воздух, чтобы тотчас швырнуть оземь — лишь благодаря мягкому песку он не расшибся насмерть от такого броска. При этом юноша сумел удержать нож, но пинок Белбона тотчас послал его оружие в полёт. Упав коленями на грудь Клеона, бывший гладиатор мигом вышиб из него весь воздух и воздел молотоподобный кулак, готовясь довершить начатое.

— Нет, Белбон, не надо! Ты же убьёшь его! — выкрикнул я.

Тот озадаченно нахмурился, обернувшись ко мне. Клеон отчаянно трепыхался под его весом, словно выброшенная на берег рыбёшка.

Тем временем из лодки выбрались трое приятелей Клеона — пока тот дрался со мной, они не вмешивались, но видя, что их друг повержен более многочисленным противником, пришли к нему на помощь, на ходу вытаскивая ножи.

Поднявшись на ноги, я бросился к ножу Клеона, и испытал тошноту при виде собственной крови на зазубренном лезвии. Белбон также встал, вытащив собственный кинжал — Клеон же оставался на песке, отчаянно ловя ртом воздух. «Итак, трое против двух, — подытожил я, — и все вооружены. На моей стороне этот великан, но я ранен в правую руку — так что силы, пожалуй что, равны».

Однако на поверку оказалось, что нет: рыбаки внезапно затормозили, в смятении врезаясь друг в друга, а затем резко сменили направление бега и кинулись к лодке, зовя Клеона за собой. Пару мгновений я наслаждался иллюзией, что они настолько устрашились моей персоны (ну, и Белбона, если уж на то пошло), а затем до меня дошло, что они спасаются от того, что увидели за моей спиной, и обернулся. Как и следовало ожидать, из-за гряды низких холмов выкатился отряд Марка, который теперь на всех парах нёсся к берегу с мечами наголо.

Тем временем, забравшись в лодку, двое рыбаков тут же схватились за вёсла, в то время как третий лёг на скамью, отчаянно призывая Клеона. Тому удалось кое-как подняться на четвереньки, но дальше дело пока не пошло. Я окинул взглядом Марка с его людьми, рыбаков в лодке, Спурия, который застыл неподалёку от Клеона со скрещенными на груди руками и кислым выражением на лице, будто ему довелось присутствовать на удручающе несмешной комедии.

— Во имя Геркулеса, Спурий, помоги ему хотя бы подняться на ноги! — выкрикнул я, после чего ринулся к юноше, чтобы сделать это самостоятельно. Кое-как вздёрнув Клеона на нетвёрдые ноги, я толкнул его по направлению к лодке.

— Беги! — взмолился я. — Беги, если хочешь жить!

Он послушался, врезавшись в прибой — но внезапно застыл. Лодка удалялась, но он, обернувшись, воззрился на Спурия, который в ответ наградил его язвительной улыбкой.

— Беги! — вновь возопил я. — Беги же, идиот!

Люди в лодке вторили мне, впрочем, продолжая налегать на вёсла. Но Клеон стоял, словно заворожённый взглядом Спурия, сопротивляясь накатывающим волнам, с обратившимся в трагическую маску лицом.

Бросившись к Спурию, я, схватив за плечи, развернул его прочь от Клеона.

— Убери от меня свои руки! — рявкнул он — однако заклятье было разрушено: Клеон словно очнулся, его лицо мигом ожесточилось. Отвернувшись, он нырнул в волны и устремился за удаляющейся лодкой.

Я же упал на песок, зажимая порез на руке. Мгновение спустя меня окружили люди Марка, размахивая обнажёнными мечами.

Убедившись, что Спурий не пострадал, Марк обратил свой гнев на меня:

— Ты дал уйти одному из них! Я видел, как ты помог ему встать на ноги! И слышал, как велел ему бежать!

— Прекрати, Марк. Ты не понимаешь.

— Единственное, что я понимаю — это что им удалось сбежать. Теперь они слишком далеко, чтобы их преследовать. Проклятье! Ну что ж, пусть убираются на свой корабль — а там о них позаботится «Багряный молот[43]».

Прежде чем до меня дошло, что он имеет в виду, Белбон вскрикнул, указывая на воду. Клеон наконец-то нагнал лодку, и друзья затаскивали его на борт, но что-то пошло не так: тяжело нагруженное судно начало черпать воду. Опытные рыбаки без труда справились бы с этим, но, должно быть, они попросту запаниковали; мгновение — и судёнышко перевернулось вверх дном.

Марк ощерился, Спурий вскрикнул — и оба в унисон взвыли:

— Золото!

Тем временем оставшиеся на большом корабле рыбаки торопливо ставили парус. Сперва мне подумалось: не слишком ли быстро они бросают своих товарищей — но затем я увидел истинную причину их спешки: должно быть, они прежде тех, что остался на берегу, заметили подход боевого корабля. Это было то самое судно с красными бортами, которое стояло на якоре в бухте Остии. Сверкающие на солнце вёсла синхронно взрезали водную гладь, бронзовый таран разбивал пенные волны. «Багряный молот» — так назвал его Марк. Стоило кораблю войти в бухту, как глава отряда подал сигнал одному из своих людей, оставшемуся на холме, и тот принялся размахивать красным плащом — это явно было сигналом того, что Спурий успешно вызволен и пиратов можно стереть с лица земли без опаски.

То, что произошло дальше, не мог предугадать никто из нас — и всё же это было единственно возможным завершением всей этой катастрофической аферы. Само собой, «Багряный молот» был призван, чтобы обойти пиратское судно с фланга и взять его на абордаж, чтобы вернуть золото — боевой корабль без труда справился бы с подобной задачей. Вот только они не могли предвидеть, что иметь дело им придётся не с опытными пиратами, а с незадачливыми рыбаками — которые, как и их сотоварищи на лодке, мигом запаниковали. Когда «Багряный молот» подошёл к ним, чтобы встать борт о борт, рыбацкое судно встало ему наперерез, словно в отчаянном саморазрушительном порыве — как гладиатор, бросающийся на меч соперника — подставив правый борт аккурат под бронзовый таран.

До нас донёсся отдалённый гул удара, треск дерева, крики рыбаков. Парус упал и, содрогнувшись, рыбацкое судно сложилось, мигом сгинув под накатившими волнами, прежде чем я успел осознать весь ужас произошедшего.

— Во имя богов! — вырвалось у Белбона.

— Золото! — стенал Марк.

— Всё золото… — вздыхал Спурий.

Люди из опрокинувшейся лодки поплыли было к своему кораблю — теперь же они барахтались в воде, зажатые в ловушке между «Багряным тараном» и отрядом на берегу.

— Рано или поздно они вынуждены будут выплыть к берегу, — буркнул Марк. — Как и выжившие с корабля. Мы окружим бухту и перебьём всех, кто выберется на сушу. Ребята! Слушай сюда!

— Нет, Марк! — Я поднялся на ноги, продолжая зажимать раненное плечо. — Ты не можешь их убить! Вся эта затея с похищением — не более чем афера!

— Афера, говоришь? А потерянное золото — скажешь, что оно мне привиделось?

— Но ведь эти люди не пираты — они простые рыбаки. Спурий подбил их на это дело — они действовали по его указке.

— Они обманули Квинта Фабия.

— Но они не заслуживают смерти!

— Не тебе судить об этом. Не лезь в это, сыщик.

— Нет! — Я бросился к воде. Разрозненные рыбаки качались на волнах слишком далеко, чтобы распознать, который из них Клеон. — Держитесь подальше от берега! — прокричал я что было сил. — Они убьют вас, как только вы подплывёте!

В этот момент что-то ударило меня по затылку — и море, и земля потонули во вспышке белого света, который тотчас потух, погрузив меня во тьму.

***

Я очнулся с раскалывающей головной болью и тупой — в правой руке. Потянувшись вверх, я обнаружил, что голова забинтована — как и плечо.

— Проснулся наконец! — Надо мной склонился Белбон с видом вящего облегчения на широком лице. — А я уж было думал…

— Клеон… и остальные…

— Ш-ш-ш, а ну-ка лежи и не двигайся, а то рука вновь начнёт кровоточить. Уж я-то знаю: я немало усвоил о ранах, будучи гладиатором. Есть хочешь? Сейчас самое время подкрепиться — вернёт огонь в твою кровь.

— Есть? Ага. И пить.

— Что ж, по счастью, ты там, где без труда обеспечат и то, и другое. Мы — в «Летучей рыбе», где есть всё, чего бы не пожелал твой желудок.

Я оглядел комнатушку — в голове постепенно прояснялось.

— А где Спурий? И Марк?

— Отбыли обратно в Рим, ещё вчера. Марк хотел забрать и меня, но я не пошёл: кто-то должен был остаться, чтобы присмотреть за тобой. Хозяин поймёт.

Я осторожно коснулся забинтованного затылка.

— Кто-то ударил меня.

Белбон кивнул.

— Марк?

На сей раз бывший гладиатор покачал головой:

— Спурий. Камнем. Он бы ещё раз тебя ударил, когда ты упал, но я его остановил. И стоял над тобой, чтобы у него не возникло таких идей в дальнейшем.

— Ах ты, мелкий злобный… — Само собой, этого стоило ожидать: его план провалился, так что всё, что оставалось Спурию — это заставить замолчать всех, кто знал о его афере, включая и меня.

— А Клеон и его товарищи…

— Солдаты сделали, как приказал им Марк, — опустил глаза Белбон.

— Не может быть, чтобы они всех убили…

— Это было кошмарное зрелище. Видеть, как людей убивают на арене, уже достаточно жутко, но там хотя бы честное состязание между двумя вооружёнными мужами, подготовленными к бою. Но смотреть на то, как эти измождённые бедолаги еле дыша выбираются на берег, моля о пощаде — и как люди Марка режут их одного за другим…

— А Клеон?..

— И его, насколько я знаю. «Убивать всех!» — так велел Марк, и его люди исполнили приказ в точности. И Спурий помогал им, подзывая их и указывая на тех, что подплывали к берегу. Перебив всех, они сбросили их тела в море.

Стоило мне представить описанное им, как голова немилосердно разболелась.

— Они не были пиратами, Белбон. Там не было ни одного пирата. — Внезапно комната поплыла — и отнюдь не от удара: это слёзы заволокли глаза.

***

Несколько дней спустя я вновь посетил Сениевы бани: лёжа обнажённым на скамье, я наслаждался массажем одного из рабов Луция Клавдия. Моё израненное тело и впрямь нуждалось в подобной холе, а не менее пострадавшая совесть — в том, чтобы излить всю эту отвратительную историю в подобные губке уши Луция.

— Возмутительно! — пробормотал он, стоило мне закончить. — Полагаю, ты должен быть рад, что вообще остался в живых. А когда ты вернулся в Рим, ты зашёл к Квинту Фабию?

— Разумеется, чтобы получить причитающееся мне жалование.

— Не говоря о твоей доле золота, надо думать!

Я поморщился — и отнюдь не от того, что раб надавил слишком сильно.

— Вот это непростой момент: как изначально указывал Квинт Фабий, мне полагалась одна двадцатая от золота, которое с моей помощью удастся вернуть. Ну а поскольку всё оно благополучно ушло на дно…

— Он на основании этого отказался платить? Впрочем, чего ещё ожидать от Фабиев! Но, разумеется, какую-то часть сундуков должно было прибить к берегу — они хотя бы пытались их достать?

— Пытались, и люди Марка и впрямь что-то выловили, но это были жалкие крохи, так что моя доля сократилась до жалкой горстки золота.

— И это за все твои труды, за опасность, которой ты подверг свою жизнь! Квинт Фабий воистину скряга, как и утверждает его пасынок! Полагаю, ты рассказал ему правду об этом «похищении»?

— Да. К несчастью, все, кто мог подтвердить мои слова — а именно, рыбаки — мертвы, а Спурий твёрдо стоит на том, что его похитили пираты.

— Ох уж этот безбородый лжец! Но, разумеется, Квинт Фабий и сам отлично знает цену его словам!

— Публично он принимает версию своего пасынка — но, полагаю, лишь чтобы избежать скандала. Возможно, он с самого начала догадывался об истинной подоплёке этой истории — думаю, он нанял меня, чтобы подтвердить собственные подозрения. Потому-то он и велел Марку прикончить всех сообщников своего пасынка на месте, чтобы правда не выплыла наружу. О да, он знает, что произошло на самом деле, и, должно быть, презирает Спурия ещё сильнее прежнего — и, скажу я тебе, это чувство взаимно.

— Ох, эта та самая семейная вражда, которая нередко выливается в…

— Убийство, — бросил я, осмелившись произнести это зловещее слово вслух. — И я бы не решился ставить на то, который из них переживёт другого!

— А что мать мальчика, Валерия?

— Сын заставил её пережить худшие дни в её жизни, лишь чтобы потешить свою алчность, и я думал, что она заслуживает того, чтобы знать об этом. Но, когда я попытался рассказать об этом ей, она словно бы оглохла — если она и расслышала хоть слово, то ничем этого не показала. Когда я закончил, она лишь вежливо поблагодарила меня за спасение её драгоценного сыночка из лап этих жутких пиратов и на этом соизволила меня отпустить.

Луций лишь покачал головой.

— Но я всё-таки получил от Квинта Фабия то, что хотел.

— И что же?

— Поскольку он отказался дать мне мою долю выкупа, я настоял, чтобы взамен он дал мне кое-что другое из своего имущества — то, что он явно недооценивает.

— А, ты о своём новом телохранителе, — догадался Луций, бросив взгляд на Белбона, который застыл в другом конце комнаты со скрещенными руками, невозмутимо сторожа нишу с моей одеждой с таким видом, словно охраняет выкуп за сенатора. — Этот малый — и впрямь истинное сокровище.

— Этот малый спас мне жизнь на пляже близ Остии — и, быть может, спасёт ещё не раз.

***

Иногда дела вновь заводят меня в окрестности Неаполя и той бухты — и я всякий раз отвожу время на то, чтобы посетить городской порт, где обретаются рыбаки. Я спрашиваю у них по-гречески, не знают ли они молодого человека по имени Клеон. Увы, неаполитанцы и впрямь весьма подозрительный и несловоохотливый народ: ни один из них так и не признался, что знает рыбака с таким именем — но ведь хоть кто-то в Неаполе должен был его знать?

Я рассматриваю все рыбацкие лодки в надежде увидеть его — почему-то меня не оставляет надежда, что он каким-то образом сбежал от людей Марка в тот судьбоносный день и сумел вернуться домой.

Однажды я был почти уверен, что заметил его: в отличие от Клеона тот мужчина был чисто выбрит, но глаза были те же. Я окликнул его с пирса, но лодка проскользнула мимо столь быстро, что я не успел толком присмотреться — я так и не смог убедиться, что не обознался. Быть может, то был его родич — или попросту похожий на него человек. Я не стал пытаться доискаться до истины — быть может, потому что боялся, что правда меня разочарует: я предпочитаю верить, что то был Клеон, без каких-либо доказательств. Да и разве найдётся в целом мире ещё один человек со столь одухотворёнными зелёными глазами?





Исчезновение серебра на празднике Сатурналии


— Азартные игры на Форуме! В самом деле, Гордиан, кто может одобрить такое поведение? — Фыркнул Цицерон, задрав нос к ближайшему кругу мужчин, занятых игрой в кости на брусчатке.

— Но Цицерон, это же Сатурналии, — устало сказал я. Мы с Эко столкнулись с ним по пути к дому Луция Клавдия, и Цицерон настоял, чтобы мы пошли с ним. Он был в раздражительном настроении, и я не мог понять, для чего ему наше общество, если только не для того, чтобы пополнить ряды своей небольшой свиты секретарей и нахлебников, пока он ходит по Форуму. Римский политик никогда не ходит со слишком большим сопровождением, особенно в его свите гражданин сомнительной респектабельности вроде меня и тринадцатилетний немой парнишка.

За стуком костей следовали визги ликований и стоны поражений, а затем звон монет, переходивших из одних рук в другие. — Да, Сатурналии, — вздохнул Цицерон. — По традиции городские власти не должны допускать такое поведение на публике во время праздника середины зимы, а римские традиции всегда следует уважать. Так, что, мне больно видеть такое унизительное поведение в самом сердце города.

Я пожал плечами.

— В Субуре мужчины постоянно играют в азартные игры.

— Да, в Субуре, это понятно, — сказал он, и в его блестящем голосе оратора прозвучало презрение к тому участку, где я жил, — но только не здесь, на Форуме!

Из ниоткуда появилась группа пьяных гуляк и прошла сквозь свиту Цицерона. Гуляки закружились, отчего края их свободной одежды приподнялись выше колен. Указательными пальцами они приподняли и с голов войлочные шапочки и стали раскручивать их в воздухе, образуя пятна красного, синего и зеленого цветов. Среди празднующих на носилках стоял горбун, одетый, как старинный царь Нума, в ярко-желтую мантию с короной из папируса на голове. Он пьяно кивал, брызгая в толпу вином из бурдюка в одной руке, а другой, словно скипетром. размахивал скрюченной тростью. Эко, восхищенный зрелищем, раскрыл рот в безмолвном смехе и захлопал в ладоши. А Цицерону было не до смеха.

— Конечно, Сатурналии — мой наименее любимый из праздников, как бы мудро наши предки не установили его, — проворчал он. — Всему этому пьяному разгулу и разврату не место в благоразумном обществе. Как видишь, я сегодня в своей тоге, как обычно, какой бы обычай ни предписывал празднику. Никакого свободного халата мне не надо, спасибо. На самом деле, им хочется показать свои голые ноги! Свободная одежда ведет к распущенным нравам. Тога держит человека в целости и сохранности, если ты понимаешь, о чем я говорю. — Он расправил плечи и слегка встряхнул локтями, чтобы складки его тоги сложились в аккуратный узор, затем прижал одну руку к груди, чтобы пригладить складки. «Чтобы выглядеть респектабельно в тоге, — говорил мой отец, — у человека должен быть железный хребет». Тога хорошо подходила Цицерону.

Он понизил голос.

— Хуже всего вольности, даруемые рабам на праздник. Да, я даю своим день отдыха и позволяю им высказывать свое мнение свободно, в разумных пределах, но я ставлю им условия, чтобы они кутили по улицам в подобающей одежде и в цветных фетровых шапочках, как свободные люди. Представь себе день, когда ты не можете определить, является ли незнакомец на форуме римским гражданином или чужой собственностью! Праздник посвящен Сатурну, но это может быть и Хаос! И я категорически отказываюсь следовать абсурдному обычаю, позволяющему моим рабам носить мою одежду и лежать на моем обеденном диване, пока я подаю им обед!

— Но Цицерон, это случается только раз в году.

— Хорошо, что не чаще.

— Есть те, кто скажет, что это не плохая привычка время от времени переворачивать все с ног на голову — позволить горбуну быть королем, а хозяевам прислуживать своим рабам. Что может быть лучше времени для капризов, чем середина зимы, когда Сбор урожая закончен, корабли благополучно пришвартованы, старых магистратов вот-вот вышвырнут из их офисов, чтобы их место заняли новые, и вся Республика вздыхает с облегчением, пережив еще один год коррупции, жадность, взятки и предательство? Почему бы Риму не надеть на несколько дней какую-нибудь свободную одежду и не откупорить новый кувшин вина?

— Ты выставляешь Рим продажной шлюхой, — неодобрительно сказал Цицерон.

— Вместо хмурого политика с крепкой шеей? Я думаю, что Рим и то, и другое, смотря с какой стороны посмотреть. Не забывай, говорят, что Сатурналии установил бог Янус, а у Януса два лица. — Цицерон хмыкнул. — Но я уверен, что вы соблюдаете, по крайней мере, одну из традиций Сатурналий, — сказал я, — а именно обмен подарками с друзьями и в семьях. — Я сделал это замечание без задней мысли, просто чтобы напомнить ему о более приятных аспектах праздника.

Он мрачно посмотрел на меня, затем на его лице появилась улыбка, как будто он внезапно сбросил маску.

— Да, это я делаю! — сказал он и сделал знак одному из своих рабов, который поднес ему маленький мешочек, из которого он вынул крошечный предмет и вложил мне в руку. — Это тебе, Гордиан! — Он громко рассмеялся, увидев удивленное выражение моего лица. — Ты что, думаешь, я заставил тебя пройтись со мной по Форуму только для того, чтобы порадовать тебя своим невысоким мнением о веселье?

Эко приблизился ко мне, и мы вместе взглянули на крошечный круглый предмет, который блестел на моей раскрытой ладони под мертвым белым зимним солнцем. Это была простая серебряная бусина с какой-то неровностью, но когда я поднес ее поближе, то увидел, что она сделана в виде миниатюрного зернышка фасоли, от которой род Цицерона получил свое название. Эко беззвучно вздохнул.

— Цицерон, я польщен! — Сказал я. — Судя по весу вещицы, она должна была быть из цельного серебра. Серебро является предпочтительным материалом для подарков на Сатурналии среди тех, кто может позволить себе такую расточительность.

— Я собираюсь подарить матери целое ожерелье из них, — гордо сказал Цицерон. — Я заказал их в прошлом году в Афинах, когда учился там.

— Ну, — сказал я, указывая Эко, чтобы он залез внутрь сумки, которую он нес, — боюсь, у меня нет ничего, что могло бы сравниться с ним, только это. — Во время Сатурналий ни один человек не выходит без подарков, если возникнет такая необходимость, и перед тем, как мы вышли, я дал Эко мешочек, в котором лежала связка восковых свечей. Эко вручил мне одну, которую я протянул Цицерону. Это был традиционный подарок бедных людей более состоятельным, и Цицерон любезно принял его.

— Он высшего качества, — сказал я, — из магазинчика на улице Свечников, выкрашен в темно-синий цвет и надушен гиацинтом. Остальной части толпы нужны горящие свечи, чтобы поджечь Форум.

— Вообще-то! Мой брат Квинт сегодня вечером присоединится ко мне на небольшом семейном празднике, так что я уверен, что сегодня я останусь дома. Но я часто не ложусь спать допоздна, читаю законы при свечах. Этот запах напомнит мне о сладости нашей дружбы. — Услышав такой мед из его уст, кто мог усомниться в том, что молодой Цицерон был уже на пути к тому, чтобы стать самым известным оратором Рима?

Эко и я простились с Цицероном и поднялись на Палатинский Холм. Даже здесь, в самом фешенебельном районе города, на улицах царили пьяные кутежи и открыто играли в азартные игры; единственная разница заключалась в том, что в азартных играх были более высокие ставки, а гуляки носили платья из более тонкой материи. Мы подошли к дому моего друга Луция Клавдия, который сам открыл нам дверь.

— Понижен до раба-привратника! — рассмеялся он. — Поверишь ли, я разрешил рабам взять выходной на весь день, и они восприняли меня очень серьезно. Один только Сатурн знает, где они все и что они затевают! — С красным носом и пухлыми щеками Луций Клавдий был воплощением самой доброжелательности, особенно с его чертами лица, озаренными, как сейчас сияющей и слегка пьяной улыбкой.

— Я не думаю, что без кошельков они далеко уйдут, — сказал я.

— О, ты не угадал, они у них есть! Я дал каждому по кошельку с несколькими монетами и по фетровой шапочке. Ну, как они могут развлечься, если они не примут участие в играх?

Я покачал головой в притворном пренебрежении:

— А теперь мне интересно, Эко, что бы сказал Цицерон о безрассудной щедрости нашего друга Луция?

Эко сразу понял намек и пустился в сверхъестественную пародию на Цицерона, натянув на себя праздничное платье, как тогу, запрокинув голову и сморщив нос. Луций смеялся так сильно, что закашлялся, и его лицо покраснело еще больше. Наконец, он отдышался и вытер слезы с глаз.

— Цицерон, несомненно, сказал бы, что рабовладелец с таким вялым нравом уклоняется от ответственности за поддержание мира и порядка в обществе, но спросите меня, не волнует ли меня это! Пойдем, позволь мне показать, почему я в таком хорошем настроении. Подарки прибыли только сегодня утром!

Мы последовали за ним через вестибюль, через безупречный сад, украшенный великолепной бронзовой статуей Минервы, по длинному коридору и в маленькую темную комнату в задней части дома. Раздался глухой звук и сдавленное проклятие, когда Луций ударился коленом о какой-то низкий сундук, прислоненный к стене.

— Вот химера, здесь должен быть хоть какой-то свет, — пробормотал он, склонившись над сундуком и теребя защелки ставней одного из высоких узких окон.

— Хозяин, позвольте мне сделать это самому, — раздался хриплый голос из темноты. Эко даже подпрыгнул, стоя рядом со мной от неожиданности. Глаза у него очень зоркие, но даже он не увидел обладателя голоса, когда мы вошли в комнату.

Способность быть невидимым — очень востребованная черта среди домашних рабов, и, по-видимому, она была одной из способностей правой руки Луция, старого седовласого грека по имени Стефанос, который отвечал за управление домом на Палатина уже много лет. Он ходил негнущейся походкой от окна к окну, отпирая узкие ставни и открывая их, чтобы впустить немного холодного воздуха и яркого солнца.

Луций произнес слова благодарности рабу, который в ответ пробормотал какую-то фразу, но я ее почти не расслышал. Как и Эко, я стоял, завороженный внезапным серебряным сиянием. На наших ослепленных глазах солнечный свет, льющийся через окна, превращался в белый жидкий огонь, который переливался, искрился и танцевал. Я взглянул на Эко и увидел его изумленное лицо, озаренное лепестками отраженного света, затем снова посмотрел на картину великолепия перед нами.

Предметом мебели, о который Луций ударился коленом, был деревянный сундук высотой до бедра. Само по себе это было изумительное произведение искусства, искусно выполненное и инкрустированное кусочками ракушек и обсидиана. На откидной крышке была постелена кроваво-красная ткань. А на ней была разложена самая потрясающая коллекция серебряных предметов, какую я когда-либо видел.

— Великолепные, не так ли? — сказал Луций.

Я просто кивнул, и от восторга онемел почти как Эко.

— Обрати внимание на кувшин, — с энтузиазмом сказал Луций. — Форма такая изящная. Видишь, ручку в виде кариатиды, скрывающей свое лицо?

Изделие было изысканным, как и серебряный гребень, инкрустированный верблюдом, рядом с соответствующей серебряной щеткой, на обратной стороне которой было рельефное изображение сатира, подглядывающего за купающимися нимфами. Ожерелье из серебра и янтаря лежало рядом с другим ожерельем из серебра и лазурита и еще одним из серебра и черного дерева, и у каждого было по паре одинаковых серег и одинаковых браслетов. Две серебряные чаши были украшены тиснением со сценами охоты вокруг основания, а другая пара чашек была украшена геометрическим греческим орнаментом.

Больше всего впечатляло своими размерами, огромное серебряное блюдо шириной с мужское предплечье. Его граница представляла собой круг из рельефных листьев аканта, а в центре среди головокружительного множества сатиров, фавнов и нимф буйствовал дух веселья Силен. Когда Луций на мгновение отвел взгляд, Эко указал на лицо Силена, а затем кивнул в сторону нашего хозяина. Я понял, что он имел в виду: что все изображение Силена имело портретное сходство с Луцием Клавдием, начиная с пухлого круглого лица поверх пухлого круглого тела, так что ничем иным оно быть не могло.

— Должно быть, вы заказали эти украшения специально для себя, — сказал я.

— Да, я заказал серебряных дел мастеру на улице Серебряных мастеров. Эти изделия, я думаю, доказывают, что здесь, в Риме, можно найти столь же высокое качество работы, как и среди изделий, привезенных из Александрии и других мест.

— Да, — согласился я, — при условии, что у вас есть кошелек, чтобы заплатить за это.

— Ну, это было немного экстравагантно, — признал Луций, — но необработанное серебро поступает из Испании, а не с Востока, что помогает снизить цену. В любом случае, стоит заплатить, чтобы увидеть, как будут выглядеть выглядят их лица, когда мои кузены увидят, что я подарю им на Сатурналии. Ведь ты же знаешь, традиционно дарят серебро…

— Если кто-то может себе это позволить, — пробормотал я.

— …но в прошлом, боюсь, некоторые из моих родственников провозгласили меня немного скрягой. Ну, у меня нет ни жены, ни детей, так что, я полагаю, не умею расточать свое богатство на окружающих, и иногда трудно уловить праздничное настроение, когда ты холостяк. Но только не в этом году — в этом году я выложился по полной, как видишь.

— Действительно, — согласился я, подумав, что даже утомленные своим, богатством патриции, такие как представители клана Клавдиев, наверняка, впечатлятся щедростью Луция.

Луций на мгновение постоял, глядя на различные сосуды и украшения, затем повернулся к рабу, который задержался рядом. — Но, Стефанос, что это с тобой? Неужели тебе интересно сидеть здесь, в темноте, в такой чудесный день? Сходил бы, погулял с остальными.

— Не беспокойтесь, хозяин! — сухо сказал морщинистый раб, как бы показывая, что вероятность того, что он совершит нечто подобное, весьма мала.

— Ну, ты понимаешь, что я имею в виду — тебе следовало бы сходить и развлечься.

— Мне и здесь достаточно уютно, хозяин.

— Ну, тогда развлекайся, как хочешь.

— Уверяю вас, я так же способен развлекаться здесь, как и везде, — сказал Стефанос. Хотя мне казалось сомнительным, что его вообще можно было чем-то развлечь.

— Хорошо, — засмеялся Луций, — пусть будет по-твоему, Стефанос. Отдыхай как хочешь. В конце концов, в этом и смысл праздника.

Луций снова остановился перед сундуком и с любовью потрогал кувшин, который он показал первым и к которому, казалось, особенно привязался. Оставив все эти сокровища лежать на красной материи, он провел нас в атриум и предложил каждому из нас по чашке вина.

— Добавь Эко побольше воды, — сказал я, когда Луций наливал его нам из простого серебряного кувшина, до краев наполненного пенистым фиолетовым вином. Эко нахмурился, но протянул свою чашку, желая получить то, что ему полагалось. По прошлому опыту я знал, что Луций держит запас только лучших вин, а для себя я попросил добавить совсем немного воды, чтобы насладиться прекрасным букетом в полной мере. Для человека, привыкшего к тому, чтобы ему прислуживали, Луций довольно-таки прилично обслужил нас, а затем, налив вина себе, и сам присоединялся к нам.

— Учитывая, как ты усердно работаешь, Гордиан, я полагаю, ты должен вовсю наслаждаться отдыхом в подобной ситуации.

— На самом деле, в дни фестивалей я бываю чаще занят, чем в другое время.

— Действительно?

— Ведь, у преступности не бывает выходных, — сказал я. — Или, если сказать точнее: праздники являются питательной средой для преступности. Вы не представляете, сколько краж и убийств происходит именно в праздничные дни, не говоря уже о неосмотрительности и безалаберности некоторых людей.

— Интересно, почему?

Я пожал плечами:

— Обычные социальные ограничения ослабевают; люди обнаруживают, что они более подвержены искушению и делают то, чего обычно не стали бы делать по разным причинам — из жадности, злости или просто ради веселой шутки. А это может привести к тому, что несколько голов обязательно будут разбиты. А расходы на развлечения могут довести до отчаяния даже богатого патриция. Что касается преступников, подумайте об их преимуществе во время праздников, когда люди теряют бдительность и одурманивают себя слишком большим количеством еды и вина. О да, в римские праздники и совершается большинство преступлений, так что это мои самые загруженные дни в году.

— Тогда я считаю, что мне повезло, что сегодня я оказался в твоей компании, Гордиан! — сказал Луций, поднимая чашку.

В этот момент мы услышали, как открылась входная дверь, за ней последовали громкие голоса из вестибюля, а затем в атриум спотыкаясь вошла пара молодых рабов. Щеки у них были румяными от холода, почти такими же красными, как войлочные шапочки на их головах. Их глаза были мутными от вина, но они сразу же выпрямились при виде своего хозяина.

— Тропс, Зотикус, надеюсь, вы хорошо развлеклись? — заботливо спросил Луций.

Стройный светловолосый Тропс вдруг напрягся, не зная, как реагировать, а его товарищ, коренастый и темноволосый, резко расхохотался и со смехом побежал через атриум к заднюю часть дома.

— Да, хозяин, очень хорошо, хозяин, — наконец сказал Тропс. Он переминался с ноги на ногу, словно ожидая, когда ему разрешат уйти. Наконец, Луций взял корочку хлебца и дал парню. — Продолжай! — засмеялся он. Тропс быстрым шагом поспешил за Зотикусом, выглядя совершенно сбитым с толку.

Некоторое время мы пили молча, наслаждаясь вином. — Ты определенно стремишься к какой-то фамильярности, Луций, — с усмешкой заметил я, — даже если это доставляет бедному рабу немного дискомфорта.

— Тропс новенький в моем доме. Он еще не понимает, что такое Сатурналии! — величественно сказал Луций. Он только что допил вторую чашу вина и собирался налить себе еще одну. Я повернулся к Эко, ожидая, что он весело подмигнет мне, но вместо этого тот казался рассеянным и смотрел в сторону задней части дома.

— И ты зайдешь так далеко, чтобы прислуживать своим рабам за обедом? — спросил я, вспомнив, как Цицерон отказался от такого поворота дел.

— Ну, нет, Гордиан, в конце концов, их так много в доме, а я всего один! Я уже устану сегодня еще днем так, как мне нужно навестить своих кузенов и раздать подарки. Рабы уж сами пускай полежат на моих обеденных кушетках, как гости, и по очереди обслужат друг друга, а я поужинаю в своей спальне. Судя по шуму, который они производят, им всегда нравится это маленькое развлечение. А, ты, сам будешь прислуживать своим домашним рабам за обедом?

— Их у меня всего двое.

— Ах, да, твой телохранитель, этот неуклюжий Белбон, и, конечно же, твоя египетская наложница, красавица Бетесда. Какой мужчина откажется прислуживать ей? — Луций вздохнул. Он всегда был неравнодушен к Бетесде и даже немного при ней смущался.

— Мы с Эко пойдем домой готовить им ужин сразу после того, как попрощаемся с вами, — сказал я, — а сегодня вечером, во время гуляния толп на улицах, с мы с ним с зажженными свечами, станем прислуживать им двоим и подавать ужин, а они будут возлежат на наших ложах.

— Как занимательно! Я должен прийти посмотреть!

— Только если вы готовы сами прислуживать за столом, как и все другие горожане в доме.

— Что ж…

В этот момент краем глаза я увидел, как Эко дернул головой в сторону задней части дома с внезапным резким движением. Его слух может быть довольно острым, поэтому он услышал приближение молодого раба раньше меня или Луция. Секунду спустя в атриум вбежал Тропс с выражением ужаса и смятения на лице. Он открыл было рот, но Луций его прервал:

— Ну, что там такое Тропс? — спросил он, наморщив мясистый лоб.

— Что-то ужасное, хозяин!

— Да?

— Этот старый Стефанос, хозяин…

— Да, говори быстрее…

Тропс заломил руки и скривился.

— Пожалуйста, хозяин, пойдите и убедитесь сами!

— Ну, что может быть такое ужасное, что раб даже не может этого произнести? — произнес Луций, легкомысленно относясь к этому вопросу и с трудом поднимаясь со стула. — Ну, Гордиан, это, вероятно, по твоей части! — сказал он, посмеиваясь.

Но его смешок тут же прервался, когда мы последовали за юным Тропсом в комнату, где Луций показывал нам свое серебро. Все окна были закрыты ставнями, кроме одного у сундука. При проникающем холодном свете, мы увидели то, из-за чего у Тропса отнялся язык. Красная ткань все еще была накинута на сундук, но теперь она вся перекосилась, и все серебренные вещи исчезли! Перед сундуком, на полу, неподвижно лежал на боку старый раб Стефанос, подняв руки к груди. На его лбу была кровавая рана, и хотя его глаза были широко открыты, я видел достаточно мертвецов, чтобы понять, что Стефанос навсегда покинул службу Луция Клавдия.

— Клянусь Гераклом, что случилось? — выдохнул Луций. — Серебро! И Стефанос! Что с ним? Он…?

Эко опустился на колени, чтобы нащупать пульс, и приложил ухо к приоткрытым губам мертвого раба. Он посмотрел на нас и серьезно покачал головой.

— Но что случилось? — воскликнул Луций. — Тропс, что ты знаешь об этом?

— Ничего, господин! Я вошел в комнату и увидел то же самое, что и сейчас, а потом сразу же пошел за вами.

— И Зотикус, — мрачно сказал Луций. — Где он?

— Не знаю, хозяин.

— Что ты имеешь в виду? Вы же пришли вместе.

— Да, но мне нужно было справить нужду, поэтому я пошел в уборную на другом углу дома. Потом я пошел искать Зотикуса, но не смог его найти.

— Ну, иди и найди его сейчас же! — бушевал Луций.

Тропс, удрученный, повернулся, чтобы уйти. — Нет, подожди, — сказал я. — Мне кажется, Зотикуса не стоит искать, если он все еще в доме. Но мне интереснее узнать, почему ты вообще оказался в этой комнате, Тропс.

— Я искал Зотикуса, как я уже сказал. — Он опустил глаза.

— Но почему именно здесь? Это одна из личных комнат твоего господина. Я не думаю, что сюда должен входить кто-либо, кроме Стефаноса или, может быть, уборщицы. Почему ты именно здесь искал Зотикуса, Тропс?

— Мне показалось, что я услышал шум.

— Какой шум?

Тропс сделал страдальческое лицо.

— Мне показалось, что я услышал чей-то… смех.

Эко вдруг хлопнул в ладоши, привлекая наше внимание, и энергично закивал.

— Что ты говоришь, Эко, что ты тоже слышал этот смех?

Он кивнул и сделал движение руками, показывая, что из атриума этот звук доходил слабо.

— Смех исходил из этой комнаты, Тропс?

— Я так и подумал. Сначала смех, а потом… потом какой-то дребезжащий звук, или стук, не очень громкий.

Я посмотрел на Эко, который двусмысленно поджал губы и пожал плечами. Он тоже, сидя в атриуме, слышал что-то из задней части дома, но звук был нечеткий.

— Это Зотикус смеялся? — спросил я.

— Возможно он, — с сомнением сказал Тропс.

— Так, Зотикус это был или нет? Ты, что, не можешь отличить его смех, вы ведь оба смеялись, когда недавно пришли с улицы.

— Не похоже было на смех Зотикуса, но я полагал, что это он, если только в доме нет кого-то еще.

— Никого нет, — сказал Луций. — Я в этом уверен.

— Кто-то мог войти, — сказал я, подходя к открытым ставням. — Любопытно, эта защелка, кажется, сломалась. Она и раньше была сломана?

— Я так не думаю, — сказал Луций.

— Что за окном?

— Небольшой сад.

— А что окружает сад?

— Дом с трех сторон и уличная стена с другой.

— А по ту сторону стены что?

— Улица. О, дорогой, я понимаю, что ты имеешь в виду. Да, я полагаю, что кто-то достаточно молодой и проворный мог бы взобраться на стену и проникнуть в дом.

— Можно ли на стену взобраться и с этой стороны?

— Я полагаю.

— Даже мужчина с мешком серебра на плече?

— Гордиан, ты же не думаешь, что Зотикус…

— Я надеюсь, что вряд ли он это сделал, но случались и более странные вещи, когда рабу давали немного свободы и возможность потратить несколько монет на слишком большой кувшин вина.

— Милосердная Фортуна, — выдохнул Луций. — Серебро! — Он подошел к сундуку и протянул руку, словно собираясь коснуться призрачных сосудов из исчезнувшего серебра. — Кувшин, украшения, чашки — все пропало!

— Никаких следов оружия, — сказал я, оглядывая комнату. — Возможно, использовалась что-то из пропавших вещей, чтобы нанести удар по голове Стефаноса. Что-то с довольно прямым и твердым краем, судя по виду раны. Возможно, тарелка…

— Что за ужасная идея? Бедный Стефанос! — Луций уперся руками в крышку сундука и вдруг отпрянул, задыхаясь от ужаса. Он поднял руку, и я увидел, что ладонь перепачкана кровью.

— Откуда это? — спросил я.

— Ткань на сундуке. При таком свете плохо видно, так как ткань красная, но на ней пятно, мокрое от крови.

— Вот, вам и ответ на то, чем его ударили. — Мы расправили ткань и обнаружили, что кровавое пятно было прямо над краем верхней части сундука.

— Как будто он ударился лбом о твердое дерево, — сказал Луций.

— Да, как будто он упал… или его толкнули, — сказал я.

Тропс прочистил горло.

— Хозяин, мне пойти поискать Зотикуса?

Луций поднял бровь.

— Мы пойдем искать его вместе.

Быстрый обыск помещения рабов показал, что Зотикуса в доме нет. Мы вернулись в комнату, откуда были украдены сокровища.

— Мне пойти поискать Зотикуса на улицах, хозяин? — Дрожь в голосе Тропса указывала на то, что он прекрасно осознает деликатность своего положения. Если Зотикус совершил убийство и кражу, не было ли вероятности, что его друг Тропс был соучастником этого? Даже если Тропс был совершенно невиновен, показания рабов по закону добываются с помощью пыток; если серебро не будет возвращено и вопрос будет решен быстро, Тропс, вероятно, окажется в ужасающем затруднительном положении. У моего друга Луция доброе сердце, но, в конце концов, он происходил из древнейшей патрицианской семьи, а патриции Рима достигли того, чем они являются сегодня, не своим альтруизмом или брезгливостью, особенно в обращении со своей собственностью, включая рабов.

Луций отпустил Тропса в свои покои, а затем повернулся ко мне.

— Гордиан, что мне делать? Он простонал, в тот момент это прозвучало совсем не по-патрициански.

— Конечно, не выпускайте отсюда Тропса. Сейчас он может запаниковать и прийти к какой-нибудь безумной мысли о побеге, а это всегда плохо кончается для раба. Я также предлагаю вам нанять несколько гладиаторов, если вы сможете найти трезвых, чтобы схватить Зотикуса, если они смогут его найти.

— А если у него нет с собой серебра?

— Тогда вам самому решать, как добиться от него правды.

— Что, если он заявит о своей невиновности?

— Я полагаю, что кто-то из посторонних мог перелезть через стену и украсть ваше серебро. Возможно, кто-то из ваших рабов или кто-то с Улицы Серебряных Кузнецов, который знал бы о ваших недавних покупках. Но сначала найдите Зотикуса и выясните. что он знает.

Эко, который какое-то время выглядел задумчивым, вдруг потребовал моего внимания. Он указал на труп Стефаноса, а затем изобразил пантомиму, глупо улыбаясь и делая вид, что смеется.

Луций был ошеломлен.

— Право же, в этом нет ничего смешного!

— Нет, Луций, ты неправильно понял. Эко, ты хочешь сказать, что это Стефанос смеялся?

Эко кивнул, показывая, что он о чем-то думает по этому поводу и, наконец, принял решение.

— Стефанос, смеялся? — спросил Луций тем же тоном, каким он мог бы отреагировать, если бы Эко сообщил, что видел, как Стефанос изрыгал пламя или жонглировал глазами.

— Он показался мне довольно угрюмым человеком, — согласился я, скептически взглянув на Эко. — А если рассмеялся Стефанос, то почему Тропс не сказал об этом?

— Наверное, потому, что он никогда раньше не слышал смеха Стефаноса, — сказал Луций. — Я не думаю, что когда-либо слышал его сам. — Он посмотрел на труп с озадаченным выражением лица. — Ты уверен, что слышал смех именно Стефаноса, Эко?

Эко скрестил руки на груди и серьезно кивнул.

— Что ж, возможно, мы никогда не узнаем этого наверняка, — сказал я, направляясь к двери.

— Ты не останешься, чтобы помочь мне, Гордиан?

— Увы, Луций Клавдий, я должен пока уйти. Мне нужно приготовить обед и обслужить наложницу.

Нам с Эко удалось добраться до дома относительно без происшествий. Правда, группа хихикающих проституток некоторое время препятствовала нашему продвижению, танцуя вокруг нас, еще один из царей Нума, которого несли на носилках, вылил мне на голову кубок вина, а пьяного гладиатора вырвало на один из ботинок Эко, но в остальном поездка от Палатина до Субуры прошла спокойно.

Еда, которую мы приготовили к обеду, была очень простой, что и соответствовало моим способностям. Несмотря на это, Бетесда, казалось, едва могла сдержать себя подальше от кухни. Время от времени она выглядывала из-за двери, скептически хмурясь и качая головой, как будто даже то, как я держал нож, выдавало мою полную некомпетентность в кулинарных делах.

Наконец, когда зимнее солнце начало склоняться к западу, мы с Эко вышли из кухни и увидели, что Бетесда и Белбон уютно устроились на обеденных диванчиках, обычно предназначенных для нас самих. Эко пододвинул обеденные столики, а я принес различные блюда: суп из чечевицы, пшенную кашу с бараньим фаршем, яичный пудинг с медом и кедровыми орешками.

Белбон, казалось, был доволен этой едой, но Белбон всегда наслаждался любой едой, пока ее было достаточно; он облизывал губы, ел пальцами и громко смеялся над новизной мысли послать своего молодого хозяина Эко еще раз за вином, радуясь традицией меняться ролями ради забавы. Бетесда же подходила к каждому блюду с холодной отстраненностью. Как всегда, ее типичная отчужденность маскировала истинную глубину того, что происходило у нее внутри что, как я подозревал, было столь же сложным и тонким, как самое изысканное блюдо. Отчасти она скептически отнеслась к моей стряпне, отчасти ей нравилась новизна сервировки и роль римской матроны, но все же она пыталась скрыть любые внешние признаки своего удовольствия, потому что… потому что Бетесда была Бетесдой.

Однако она соизволила сделать мне комплимент по поводу яичного пудинга, за что я отвесил ей поклон.

— А как прошел ваш день, хозяин? — небрежно спросила она, снова усаживаясь на диван. Я стоял рядом, почтительно сложив руки за спиной, не зная, был ли я в ее воображении низведен до раба или, того хуже, до мужа?

Я рассказал ей о событиях дня, как рабов часто призывают делать их хозяева в конце дня, Бетесда рассеянно слушала, проводя руками по своим роскошным черным волосам и постукивая по своим пухлым красным пухленьким губам. Когда я описал свою встречу с Цицероном, ее темные глаза вспыхнули, потому что она всегда с подозрением относилась к любому мужчине, который проявляет больший интерес к книгам, чем к женщинам или еде; когда я сказал ей, что посетил Луция Клавдия, она улыбнулась, потому что знала, как он восприимчив к ее красоте; когда я рассказал ей о кончине Стефаноса и исчезновении серебра, она глубоко задумалась. Она наклонилась вперед, чтобы опереться подбородком на руку, и мне вдруг пришла в голову опасная мысль, а не пародирует ли она меня.

После того, как я рассказал о прискорбных событиях, она попросила меня пересказать их еще раз, а затем позвала Эко, который играл с Белбоном в какую-то детскую игру, чтобы он подошел и прояснил некоторые аспекты этой истории. Опять же, как и в доме Луция, он настаивал на том, что слышал смех Стефаноса.

— Хозяин, — задумчиво сказала Бетесда, — этого раба Тропса будут пытать?

— Возможно. — Я вздохнул. — Если Луций не сможет вернуть серебро, он может потерять голову — я имею в виду Луция, хотя Тропс в итоге тоже может потерять голову, но в буквальном смысле.

— А если найдут Зотикуса без серебра, и он заявит о своей невиновности?

— Его почти наверняка тоже будут пытать, — сказал я. — Луций потерял бы авторитет перед членами своей семьи и коллегами, если бы позволил рабу одурачить себя.

— Одурачить себя рабом, — задумчиво пробормотала Бетесда, кивая. Затем она покачала головой и приняла самое властное выражение лица. — Хозяин, ты был там! Как ты мог не увидеть правды?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты пил вино у Луция Клавдия, не так ли? Должно быть, это и замутило твой рассудок.

Во время Сатурналий рабам позволено много вольностей, но это уже слишком Бетесда! Я требую…

— Мы должны немедленно отправиться в дом Луция Клавдия! — Бетесда вскочила на ноги и побежала за плащом. Эко посмотрел на меня в поисках выхода. Я пожал плечами.

— Возьми свой плащ, Эко, и мой тоже; ночь может быть прохладной. Ты тоже мог бы пойти с нами, Белбон, если сумеешь подняться с дивана. Сегодня ночью на улицах будет не спокойно.

Я не буду рассказывать о безумии пересечения Рима в ночь Сатурналий. Достаточно сказать, что на некоторых участках пути я был очень рад видеть с нами Белбона; одного его неуклюжего присутствия обычно было достаточно, чтобы расчистить путь сквозь кричащую толпу. Когда мы, наконец, постучали в дверь Луция, ее снова открыл хозяин дома.

— Гордиан! О, как я рад тебя видеть. Этот день становится все хуже и хуже. О, и Эко, и Белбон, и Бетесда! — Его голос немного сорвался, когда он произнес ее имя, и его глаза расширились. Он покраснел, если его и без того красное лицо могло стать еще краснее.

Он провел нас через сад. Статуя Минервы смотрела на нас сверху вниз, ее мудрое лицо казалось этюдом в лунном свете и тени. Луций провел нас через сад в роскошно обставленную комнату, обогреваемую пылающей жаровней.

— Я последовал твоему совету, — сказал он. — Я нанял людей для поисков Зотикуса. Они нашли его довольно быстро, пьяного, как сатира, и играющего в кости на улице возле лупанария в Субуре — он говорит, что пытался отыграться, поэтому и ушел.

— А серебро?

— Никаких следов. Зотикус клянется, что никогда не видел никакого серебра и даже ничего не знал, о его существовании, когда уходил.

— Ты ему веришь?

Луций схватился за голову.

— О, я не знаю, чему верить. Все, что я знаю, это то, что Зотикус и Тропс вернулись домой, Потом Зотикус сбежал, и в какой-то момент Стефанос был убит, а серебро украдено. Я просто хочу вернуть серебро! Сегодня приходили двоюродные братья, а мне нечего было им дать. Я, конечно, не хотел объяснять ситуацию, и сказал им, что мои подарки запоздали так, что я приду к ним завтра. Гордиан, я не хочу мучить рабов, но что еще я могу сделать?

— Вы можете отвести меня в комнату, где хранили серебро, — сказала Бетесда, шагнув вперед и сняв плащ, который она бросила на ближайший стул. Каскад ее черных волос сверкал темно-синими и фиолетовыми вспышками в свете пылающей жаровни. Ее лицо было бесстрастным, и ее глаза были устремлены на Луция Клавдия, который заморгал под ее взглядом. Я сам немного содрогнулся, глядя на нее в свете огня жаровни, потому что, хотя она ходила, как рабыня, с распущенными волосами, и была одета в простое платье рабыни, ее лицо имело такие же неотразимые черты величия, как медное лицо богини в саду.

Бетесда не сводила глаз с Луция, который вытер каплю пота со лба. Жаровня была горячей, но не настолько.

— Конечно, — сказал он, — хотя сейчас там не на что смотреть. Я приказал перенести тело Стефаноса в другую комнату… — Его фраза оборвалась, когда он повернулся и направился к задней части дома, сняв со стены масляную лампу, чтобы осветить путь.

В мерцающем свете лампы комната казалась очень пустой и немного жуткой. Ставни были закрыты, а окровавленная ткань с сундука была убрана.

— Какие ставни были открыты, когда вы нашли Стефаноса мертвым? — сказала Бетесда.

— Э-эти, — сказал Луций, слегка заикаясь. От его прикосновения они приоткрылись. — Кажется, защелка сломана, — объяснил он, снова пытаясь захлопнуть их.

— Сломаны, потому что ставни открывались не защелкой, а их толкнули снаружи, — заявила Бетесда.

— Да, мы выяснили это сегодня утром, — сказал он. — Должно быть, их толкнули снаружи. Кто-то посторонний ворвался внутрь…

— Я думаю, что нет, — сказала Бетесда. — А что, если бы кто-то взялся за верхнюю часть ставней и распахнул их, вот так? — У другого окна она распахнула ставни, сломав защелку посередине.

— Но зачем кому-то это делать? — спросил Луций.

Я приоткрыл губы и глубоко вздохнул, начиная понимать, что имела в виду Бетесда. Я почти заговорил, но спохватился. В конце концов, идея принадлежала ей. Я решил позволить ей раскрыть это.

— Раб Тропс сказал, что сначала он услышал смех, затем хрип, потом стук. Смеялся, по словам Эко, Стефанос.

Луций покачал головой. — Трудно такое даже представить.

— Потому что вы никогда не слышали, как смеется Стефанос? И я могу сказать вам почему: потому что он смеялся только за твоей спиной. Спроси кого-нибудь из рабов, которые были здесь дольше, чем Тропс, и послушайте, что они вам скажут.

— Откуда ты это знаешь? — запротестовал Луций.

— Этот человек вел ваше домашнее хозяйство, не так ли? Он был вашим главным рабом здесь, в Риме. Поверьте мне, время от времени он смеялся над вами за вашей спиной. — Луций, казалось, был ошеломлен такой идеей, но с Бетесдой спорить было невозможно. — Что касается грохота, который услышал Тропс, то вы только что слышали тот же звук, когда я рывком открыла эти ставни. Затем Тропс услышал удар, удар — это был звук удара головы Стефаноса о твердый край сундука. — Она вздрогнула. — И он упал на пол, как я думаю, схватившись за грудь и истекая кровью. — Она указала на то самое место, где мы нашли Стефаноса. — Но самым значительным звуком был тот, которого никто не услышал, — лязг серебра.

— И что ты этим хочешь сказать? — спросил Луций.

— Я хочу сказать, что ваш раб с деревянным лицом, у которого, как вы считали, нет чувства юмора, по-своему отпраздновал Сатурналии в этом году. Стефанос втайне подшутил над вами, а потом слишком громко рассмеялся над собственной дерзостью. Стефанос был очень стар, не так ли? У старых рабов слабое сердце. Она схватился за верхнюю часть ставней и рывком распахнул их. — Там была ненадежная опора. Он свалился и ударился головой, а затем упал на пол. Был ли этот удар головой смертельным для него, или его подвело сердце? Кто сейчас может сказать?

— Но серебро! — спросил Луций. — Где оно сейчас?

— Где Стефанос мог тщательно и молча запрятать его, думая напугать своего хозяина?

Я затаил дыхание, когда Бетесда открыла крышку сундука; что, если она ошиблась? Но там, внутри, поверх расшитых покрывал, блестевших в свете лампы, находились посуда, ожерелья и браслеты, которые Луций показывал нам утром.

Луций ахнул и мне показалось, будто он вот-вот потеряет сознание от облегчения.

— Но я все еще не могу в это поверить, — сказал он, наконец. — Стефанос никогда раньше не проделывал такие шутки!

— Да что вы говорите? — произнесла Бетесда. — Рабы все время отпускают такие шутки, Луций Клавдий. Смысл таких шуток не в том, чтобы их господа услышали их и почувствовали себя глупцами, ибо тогда дерзкий раб будет наказан. Нет, дело в том, что хозяин никогда не должен даже догадываться, что он стал мишенью для шуток. Стефанос, вероятно, планировал сходить развлечься на улице, когда вы обнаружили бы пропажу серебра. Он позволил бы вам какое-то время пометаться в панике, а потом вернулся бы домой, и когда вы в бешенстве набросились бы на него со словами, что серебро украдено, он показал бы его вам в самом сундуке.

— Но я бы пришел в ярость.

— Тем лучше, чтобы доставить еще большее удовольствие Стефаносу. Потому что, когда вы спросили бы его, почему он положил туда серебро, он ответил бы, что вы сказали ему это сами и что он только выполнял ваши приказы.

— Но я никогда не давал ему таких указаний!

— «Нет, но вы это сделали, хозяин», сказал бы он, покачав головой в ответ на вашу рассеянность, и с его суровым, лишенным юмора выражением у вас не было бы иного выбора, кроме как поверить ему. Вспомните, Луций Клавдий, и я подозреваю, что вы можете вспомнить и другие случаи, когда оказывались в затруднительном положении после слов Стефаноса, что это произошло из-за вашей собственной забывчивости.

— Ну, теперь, когда ты об этом упомянула… — сказал Луций, выглядя явно смущенным.

— И все это время Стефанос смеялся над вами за вашей спиной, — продолжала Бетесда.

Я покачал головой.

— Я должен был догадаться об этом еще тогда, — с сожалением сказал я.

— Чепуха, — ответила Бетесда. — Вы мудры в делах римских граждан, господин, но вы никогда не вникните в секрет работы разума раба, потому что вы никогда им не были. Она пожала плечами. — Когда вы рассказали мне эту историю, я сразу же поняла в чем суть. Мне не нужно было даже видеть Стефаноса, чтобы понять, как работает его разум; я думаю, надо было взглянуть на мир глазами рабов.

Я кивнул, а затем немного напрягся.

— Означает ли это, что иногда, когда я что-то не мог найти, или когда я отчетливо помнил, что не отдавал тебе никаких приказов, ты убеждала, что это вылетело у меня из головы…

Бетесда слегка улыбнулась, как могла бы улыбнуться богиня мудрости, размышляя над таинственной шуткой, слишком сложной для мозгов простых смертных.

Ближе к ночи мы вышли к толпе на Форуме, влившись со своими восковыми свечами в общий поток тех сотен и даже тысяч мерцающих огней, освещавших центральную площадь города и фасады храмов. Луций пошел с нами и присоединился к радостному пению — Оо-оо-оо, Сатурналии! — которые эхом и гремели на Форуме. По беспечной улыбке на его лице я понял, что к нему вернулось хорошее настроение. Бетесда тоже ему улыбнулась, а почему бы и нет? На ее запястье, в виде окружности переливающегося огня под мерцанием свеч, сверкал серебряный браслет, подарок благодарного поклонника Сатурналий.





Царь пчел и мед


— Гордиан! И Эко! Как прошло твое путешествие?

— Я скажу вам, как только сойду с этой лошади и пойму, остались ли у меня ли у меня еще обе ноги.

Луций Клавдий добродушно рассмеялся.

— Но ведь от Рима всего несколько часов пути! И вся дорога прекрасно мощеная. К тому же и погода славная!

Все сказанное было верно. Это был один из тех золотых весенних дней конца апреля, который хотелось бы, чтобы длился вечно. Само солнце, похоже, думало так же, так как замерло на небе, в восторге от красоты земли внизу, не желая двигаться дальше.

И земля тоже была прекрасна, особенно этот ее уютный уголок, спрятанный среди холмистой этрусской сельской местности к северу от Рима. Холмы были усеяны дубами и усыпаны желтыми и лиловыми цветами. Здесь, в долине, оливковые рощи переливались серебром и зеленью на слабом ветру. Сады смоковниц и лип были в полной листве. Пчелы жужжали и порхали среди длинных рядов виноградных листьев. Пение птиц в небе, перекликалось с мелодией, которую напевала группа рабов, шагающих по ближайшему полю и размахивающих косами в унисон. Я глубоко вдохнул сладкий запах высокой травы, подсыхающей на солнце. Даже мой добрый друг Луций выглядел необычайно крепким, как полнощекий Силен с вьющимися рыжими волосами; все, что ему нужно было для завершения образа — это кувшин с вином и несколько лесных нимф.

Я соскользнул с лошади и обнаружил, что ноги у меня все-таки есть. Эко спрыгнул со своего коня и подпрыгнул в воздух. О, быть четырнадцатилетним мальчишкой и не имел представления, что такое затекшие мышцы! Раб повел наших лошадей к конюшне.

Луций дружески похлопал меня по плечу и повел к вилле. Эко бегал вокруг нас кругами, как возбужденный щенок. У Луция был очаровательный дом, низкий и беспорядочный, со множеством окон, ставни которых были открыты, чтобы впустить солнечный свет и свежий воздух. Я подумал о домах в городе, где все они теснились на узких улочках, почти без окон из страха, что с улицы в них могут забраться грабители. В отличие от городских здешний дом, казалось, вздохнул с облегчением и позволил себе расслабиться.

— Видишь ли, я же тебе говорил, — сказал Луций. — Взгляни на эту улыбку на своем лице! В последний раз, когда я видел тебя в городе, ты был похож на человека в сандалиях, которые ему малы. Я знал, что это то, что тебе нужно — сбежать на несколько дней в сельскую местность. У меня это всегда работает. Когда политиканства и тяжб на Форуме становится слишком много, я сбегаю на свою ферму. Вот увидишь. Несколько дней, и ты родишься заново. А Эко прекрасно проведет время, взбираться на холмы, купаясь в ручье. Но почему вы не взяли с собой Бетесду?

— Ну… Она… — Я начал было говорить, что она отказалась ехать, что было чистой правдой, но я опасался, что мой высокородный друг ухмыльнется при мысли о рабыне, отказавшейся сопровождать своего хозяина в путешествии.

— Знаете, Бетесда привыкла к городу. Она не приспособлена к сельской местности, поэтому я оставил ее дома, а Белбон присматривает за ней. Здесь она была бы мне бесполезна.

— Ага, понятно. — Луций кивнул. — Она отказалась ехать?

— Ну… — Я начал было качать головой, но сдался и громко расхохотался. Что толку от городской суеты здесь, где солнце стояло неподвижно и освещало своим золотым светом совершенный мир? Луций оказался прав. Лучше оставить эту ерунду в Риме. Поддавшись импульсу, я потянулся к Эко, и, когда он сделал вид, что с трудом выскользнул из моей хватки, я бросился за ним в погоню. Мы вдвоем бегали кругами вокруг Луция Клавдия, который запрокинул голову и хохотал.

В тот вечер мы поужинали спаржей и гусиной печенью, затем грибами, обжаренными на гусином жире, и цесаркой в медово-уксусном соусе, посыпанной кедровыми орешками. Еда была простой, но превосходно приготовлена. Я так расхваливал еду, что Луций позвал повара чтобы я поблагодарил и его.

Я был удивлен, увидев, что поваром была женщина, выглядевшая лет на двадцать. Ее темные волосы были собраны в тугой пучок, без сомнения, чтобы не мешали ей на кухне. Ее пухлые щеки стали еще пухлее от засиявшей улыбки на ее лице; она оценила похвалу. Лицо у нее было приятное, а фигура даже в свободном платье казалась весьма сладострастной.

— Давия начинала как помощница моего повара в моем доме в Риме, — объяснил Луций. — Она помогала ему с покупками, отмеряла крупы и специи и все такое. Но когда прошлой зимой он заболел и ей пришлось занять его место, она проявила такое умение, что я решил передать ей управление кухней здесь, на ферме. Так ты одобряешь ее блюда, Гордиан?

— Действительно. Все было великолепно, Давия.

Эко тоже поблагодарил, похлопав в ладоши, но его аплодисменты были прерваны глубоким зевком.

— Слишком много вкусной еды и свежего воздуха, — объяснил Луций, указывая на стол и глубоко вдохнув. Он извинился и сразу пошел спать.

Поздно вечером мы с Луцием подошли к ручью со своими стульями, где потягивали его лучшее вино, слушая журчание воды и стрекотание сверчков, и наблюдая, как тонкие облачка проплывают, словно разорванные вуали, по лику луны.

— За десять дней такой роскоши, и я могу забыть дорогу обратно в Рим.

— Ах, но только не дорогу обратно к Бетесде, ержу пари. — сказал Луций. — Я надеялся увидеть ее. Да, она городской цветок, но помести ее в деревню, и она может выпустить несколько свежих цветов, которые тебя удивят. Ну ладно, тогда будем отдыхать втроем.

— Не ждете никаких других гостей?

— Конечно, нет! Я специально ждал, пока завершу некоторые социальные обязательства, чтобы у меня осталось время — Он улыбнулся мне в лунном свете, затем притворно нахмурился. — Это не то, о чем ты думаешь, Гордиан.

— А что я думаю?

— Что, несмотря на все свои домашние добродетели, твой друг Луций Клавдий все же остается патрицием и подвержен снобизму своего сословия; что я специально выбрал время, чтобы пригласить вас сюда, когда вокруг никого не будет, чтобы вы не сталкивались с моими более высокопоставленными друзьями и родственниками. Но дело вовсе не в этом. Я хотел, чтобы вы отдохнули свободно, как вам нравится, и чтобы вам не пришлось бы делить свой отдых с кем-нибудь посторонним! О, если бы ты только знал, о каких людях я говорю.

Я улыбнулся его дискомфорту.

— Вы знаете, на своей работе я иногда сталкиваюсь с богачами и высокородными аристократами.

— Ах, но это совсем другое дело — просто общаться с ними. Я даже не буду упоминать о своей семье, хотя они ведут себя безобразно, прокладывая себе путь к респектабельности, как хорьки, а старики, скучные, самодовольные пердуны, которые никогда никому не дают забыть, что какой-то их предок, который служил два срока консулом, разграбил греческий храм, или захватил карфагенский корабль, груженный золотом… А попадаются и сумасшедшие, утверждающие, что они произошли от Геракла или Венеры — скорее от Медузы, судя по их манерам за столом. И слишком богатые, избалованные молодые люди, которые не думают ни о чем, кроме азартных игр и гонках на лошадях, и слишком хорошеньких девушках, у которых на уме только новые платья и драгоценности. Я не могу думать ни о чем другом, кроме как подбирать мальчиков и девочек так, чтобы они могли разводить больше одинаковых.

— Видишь ли, Гордиан, ты встречаешься с этими людьми в депрессии, когда происходит ужасное убийство или какое-либо другое преступление, и все они встревожены, сбиты с толку и нуждаются в твоей помощи, но я вижусь с ними в лучшие времена, когда они самовлюбленно раздуваются от своей значимости, как африканские птицы, и обмениваются друг с другом показной любезностью, и поверь мне, в этом случае они в тысячу раз хуже тех с кем тебе приходилось встречаться! Так что я не жду их здесь, на вилле. Нет, нет, никого подобного в ближайшие десять дней. Пусть это будет передышкой и для вас, и для меня — для вас от города, а для меня от моего так называемого круга друзей.

Но это не должно было быть. Но такое, все же случилось.

Следующие три дня были как предвкушение Элизиума. Эко исследовал каждый уголок фермы, очарованный бабочками и муравейниками не меньше, чем тайной механикой прессов для оливкового масла и для вина. Он всегда был городским — до того, как я усыновил его, я подобрал его с улицы, — но было ясно, что у него может развиться определенный вкус к деревне.

Что касается меня, то я угощался стряпней Давии не менее трех раз в день, осматривал ферму с Луцием и его распорядителем и проводил часы отдыха, лежа в тени вдоль ручья, перелистывая дрянные греческие романы из маленькой библиотеки Луция. Сюжеты вроде бы все одинаковые — скромный парень встречает благородную девушку, девушку похищают пираты (гиганты, солдаты), парень спасает девушку и в конце сам оказывается аристократом — но такая чушь, казалось, идеально подходила моему настроению. Я позволил себе стать избалованным, расслабленным и совершенно ленивым телом, умом и духом, и я наслаждался каждым моментом. Наступил четвертый день, когда появились гости.

Они прибыли как раз в сумерках, в открытом дорожном фургоне, запряженной четверкой белых лошадей, за которой следовала небольшая свита рабов. Она была одета в зеленое, а ее каштановые кудри были заколоты в своеобразный вертикальный веер, который той весной считался модным в городе; это сделало подходящее обрамление для поразительной красоты ее лица. На нем была темно-синяя туника без рукавов с вырезом выше колен, чтобы показать его спортивные руки и ноги, и странно подстриженная бородка, которая, казалось, была создана для того, чтобы пренебречь условностями. На вид они были примерно моего возраста, между тридцатью и сорока годами.

Я случайно возвращался на виллу от ручья. Луций вышел из дома, чтобы поприветствовать меня, посмотрел мимо меня и увидел вновь прибывших.

— Яйца Нумы! — воскликнул он себе под нос, позаимствовав мое любимое ругательство.

— Твои друзья? — Я сказал.

— Да! — Он казался более встревоженным, чем, если бы его посетил призрак Ганнибала.

Как оказалось, это был аристократ по имени Тит Дидий. Рядом с ним была Антония, его вторая жена. (Они оба развелись со своими первыми супругами, чтобы жениться друг на друге, что вызвало огромный скандал и немалое количество зависти среди их несчастливых женатых сверстников.) Согласно Луцию, который отвел меня в сторону, пока пара устраивалась в соседней комнате, они пили вино, как рыбы, дрались, как шакалы, и воровали, как сороки. (Я заметил, что рабы осторожно убрали самые дорогие вина, лучшее серебро и самые хрупкие арретинские вазы вскоре после их прибытия.)

— Кажется, они собирались провести несколько дней у моего двоюродного брата Мания, — объяснил Луций, — но когда они прибыли, там никого не было. Что ж, я знаю, что произошло — Маний отправился в Рим, чтобы избежать встречи с ними.

— Как вы можете такое говорить о людях? Конечно, нет.

— Конечно, да. Удивительно, как они не встретили его по дороге! Так что теперь они приперлись сюда, якобы остаться ненадолго, — всего на день или два, прежде чем отправиться обратно в город. «Нам так хотелось пожить какое-то время в деревне. Ты будешь милым, не так ли, Луций, и позволишь нам остаться у тебя ненадолго? Их «ненадолго» может обернуться десятью днями, не меньше!

Я пожал плечами. — Они не кажутся мне такими уж ужасными.

— О, нет, подожди. Просто подожди немного.

— Ну, если они действительно такие ужасные, почему бы тебе не оставить их на ночь, а потом прогнать?

— Отвернуть их? — Он повторил фразу, как будто я перестал понимать латынь. — Отказать им? То есть отослать Тита Дидия, сына старого Марка Дидия? Отказать Антонии в моем гостеприимстве? Но, Гордиан, я знаю этих людей с детства. Помечтать об этом, это одно. Но сказать им это в лицо…

— Неважно. Я все понимаю, — сказал я, хотя на самом деле ничего не понял.

Какими бы ни были их недостатки, но у пары было одно главное достоинство: они были очаровательны. Так очаровательно, что в тот первый вечер, обедая в их компании, я начал думать, что Луций сильно преувеличивает. Конечно, они не проявляли характерного для своего класса снобизма по отношению ко мне и Эко. Тит хотел услышать все о моих путешествиях и моей работе на таких людей, как Цицерон. (— Правда ли, — спросил он, серьезным голосом, наклоняясь ко мне, — что он евнух?) Эко был явно очарован Антонией, которая при свете лампы казалась еще красивее. Она флиртовала с ним, но делала это с естественной грацией, в которой не было ни снисходительности, ни низости. Оба они были остроумны, живы и учтивы, а чувство юмора у них было лишь слегка, обаятельным, но вульгарным.

Они также оценили хорошую кухню. Как и я после первой трапезы на вилле, они настаивали на том, чтобы похвалить повара. Когда появилась Давия, лицо Тита озарилось удивлением, и не только от того, что кухаркой оказалась молодая женщина. Когда Луций открыл было рот, чтобы представить ее, у Тита сорвалось из уст ее имя. — Давия! — он сказал. Это слово оставило улыбку на его лице.

А в глазах Антонии мелькнуло недовольство.

Луций переводил взгляд с Давии на Тита и обратно, на мгновение потеряв дар речи. — Значит, ты… уже давно знаешь Давию?

— Да, конечно. Мы встречались с ней однажды, в твоем городском доме. Давия, правда, тогда еще не была кухаркой. Насколько я помню, только помощницей на кухне.

— Когда это было? — спросила Антония, мило улыбаясь.

Тит пожал плечами. — В прошлом году? В позапрошлом? На одном из званых обедов у Луция, я полагаю. Странное дело — тебя там не было, насколько я помню.

Его жена сочувственно улыбнулась, а затем посмотрела на Давию с другой улыбкой.

— А как так случилось, что ты встретился помощницей повара? — Голос Антонии стал немного резче.

— О, мне кажется, я, должно быть, заглянул на кухню, чтобы попросить что-то у повара или что-то в этом роде. А потом я… ну, я встретил Давию. Не так ли, Давия?

— Да. — сказала Давия и уставилась в пол. Хотя при свете лампы было трудно сказать, мне показалось, что она покраснела.

— Что ж, — сказал Тит, хлопнув в ладоши, — ты стала великолепным поваром, Давия! Полностью достойна знаменитых высоких стандартов своего хозяина. С этим мы все согласны, да? Гордиан, Эко, Луций… Антония?

Все дружно закивали, кто-то с большим энтузиазмом, кто-то с меньшим. Давия пробормотала слова благодарности и исчезла на кухне.

Новые гости Луция устали от путешествия. А мы с Эко наслаждались долгим теплым вечером. Все разошлись рано.

Ночь была теплая. Окна и двери были оставлены открытыми, чтобы пользоваться легким ветерком. На земле стояла великолепная тишина, какой никогда не бывает в городе. Когда я уже начал уплывать в объятия Морфея, в полнейшей тишине мне почудилось, что я слышу далекий, сонный шорох овец в загоне, приглушенные вздохи высокой травы где-то на пастбищах и даже намек на тихое журчание ручья. Эко, с которым я делил комнату, начал очень тихонько похрапывать. Затем начались боевые действия.

Сначала я услышал только голоса из соседней комнаты, не разобрав слов. Но через некоторое время они начали кричать. Ее голос был выше и звучал громче, чем его.

— Ты грязный прелюбодей! Мало того, что ты обманываешь девушек в нашем собственном доме, но путаешься с чужими рабынями…

Тит что-то крикнул, видимо, в свою защиту. Она не была впечатлена.

— О, ты грязный лжец! Тебе меня не одурачить. Я видела, как ты смотрел на нее сегодня вечером, распаляя свое собственное пьяное воображение!

Снова закричал Тит, потом что-то крикнула Антония. Это продолжалось довольно долго. Раздался звук бьющейся глиняной посуды. Некоторое время длилось молчание, а затем крики возобновились.

Я застонал и натянул одеяло на голову. Через некоторое время я понял, что крики прекратились. Я перекатился на бок, думая, что, наконец, смогу уснуть, и заметил, что Эко стоит на коленях на своем спальном диване, прижавшись ухом к стене между нашей и их комнатами.

— Эко, что, химера тебя забери, ты делаешь?

Он прижал ухо к стене и махнул рукой, чтобы я помолчал.

— Они ведь не дерутся снова?

Он повернулся и покачал головой.

— А что они делают?

Лунный свет отразил на его лице кривую улыбку. Он подвигал бровями вверх и вниз, как злобный уличный мим, сделал круг пальцами одной руки и стал тыкать в него указательным пальцем другой указательным пальцем другой, в общем, показал жесть жест, известный всем уличным разгильдяям.

— О! Понятно. Ну, тогда перестань так слушать. Это неприлично. Я перекатился на другой бок и натянул одеяло на голову.

Должно быть, я проспал довольно долго, прежде чем лунный свет, идущий из той части комнаты, где лежал Эко, добрался до меня, ударил в лицо и разбудил. Я вздохнул, поправил одеяло и увидел, что Эко все еще стоит на коленях, плотно прижавшись ухом к стене.

Эта парочка двое, должно быть, занималась этим всю ночь!

В течение следующих двух дней Луций Клавдий неоднократно отводил меня в сторону, чтобы я беспокоился о вторжении посторонних в мой отдых, но Эко занимался своими простыми развлечениями, а я все время читал книги в одиночестве у ручья, и поскольку Тит и Антония вторгались в нас отдых, они в равной мере, и раздражали, и забавляли. Никто не мог быть более остроумным, чем Тит за обедом, по крайней мере, до тех пор, пока он не выпивал на одну чашку больше, после чего его шутки становились слишком вульгарными, а его уколы — слишком резкими. И никто не мог быть более очаровательным за столом с жареной свининой, чем Антония, пока что-нибудь не случалось, и она не уводило ее не в ту сторону. У нее был взгляд, который мог пронзить мужчину точно так же, как зверя, лежавшего на столе разделанного и поджаренного на тосте.

Я никогда не встречал пары, похожей на них. Я заметил, что никто из их друзей не мог ни в чем им отказать. Я также начал замечать, как они доводили до безумия этих самых друзей своими внезапными вспышками гнева и всепоглощающей страстью друг к другу, которая то горячила, то охлаждала их, но и могла обжечь или охладить любого постороннего, оказавшегося слишком близко.

На третий день их визита Луций объявил, что придумал что-то особенное, что мы могли бы сделать вместе.

— Ты когда-нибудь видел мед, собранный из улья, Эко? Нет? Я так и думал, что нет. А ты, Гордиан? Тоже нет? А вы двое? Вы присоединитесь к нам?

— А почему, бы и нет, на самом деле, — сказала Антония. Она и ее муж проспали до полудня и как раз подошли к нам, чтобы пообедать.

— Эта вода так громко булькает? — Тит потер виски. — Ты что-то говорил о пчелах, Луций? Кажется, сегодня утром у меня в голове жужжал целый рой.

— Уже не утро, Тит, и пчелы не в твоей голове, а в долине немного ниже по течению, — укоризненно сказал Луций.

Антония наморщила лоб. — Как собирают мед? Полагаю, я никогда не задумывалась об этом. Мне просто нравится его есть!

— О, это настоящая наука, — сказал Луций. — У меня есть раб по имени Урсус, которого я купил специально за его познания в пчеловодстве. Он делает ульи из содранных полос коры, перевязывает их лозой, а затем покрывает грязью и листьями. Расставляет их там, где много цветов и собирает мед два раза в год. Теперь, когда Плеяда появилась в ночном небе, он говорит, что пришло время для весеннего урожая.

— Откуда берется мед? Я имею в виду, откуда его берут пчелы? — спросила Антония. Озадаченность придавала ее лицу обманчиво уязвимое очарование.

— Какая разница? — сказал Тит, взяв ее руку и целуя ладонь. — Ты сама, как мед!

— О, а ты тогда мой пчелиный царь! — Они поцеловались. Эко поморщился. Столкнувшись с настоящими поцелуями, его юношеская похотливость превратилась в брезгливость.

— Да, откуда берется мед? — Я сказал. — А у пчел действительно есть цари?

— Что ж, я скажу вам так, — произнес Луций. — Мед, конечно, падает с неба, как роса. Так говорит Урсус, и он должен знать. Пчелы собирают его и концентрируют, пока он не станет липким и густым. А также воск из определенных растений, чтобы создавать свои соты внутри ульев. А есть ли у них цари? О, да! Они с радостью отдадут свои жизни, чтобы защитить его. Иногда два разных роя идут на войну друг на друга. Цари держатся в стороне, продумывая стратегию, и их столкновения могут быть потрясающими — они проявляю акты героизма и самопожертвования, почти как в Илиаде!

— А когда у них нет войны? — спросила Антония.

— Улей подобен шумному городу. Кто-то работает в поле, собирая медвяную росу, кто-то работает в самом улье, строя и обслуживая соты, а цари издают законы для общего блага. Говорят, Юпитер в награду за спасение его жизни даровал пчелам умения управлять своим роем. Когда младенец Юпитер прятался в пещере, спасаясь от своего отца Сатурна, пчелы кормили его медом.

— Ты ставишь их чуть ли не выше людей, — сказал Тит, смеясь и покрывая поцелуями запястье Антонии.

— О, это вряд ли. В конце концов, ими по-прежнему управляют их цари, и они не дошли до республики, как мы, — серьезно объяснил Луций, не понимая, что его дразнят. — Итак, кто хочет пойти посмотреть, как собирают мед?

— Я не хочу, чтобы меня ужалили пчелы, — осторожно произнесла Антония.

— О, это не так опасно. Урсус усыпляет пчел дымом. Он делает их вялыми и сонными. А мы будем стоять и наблюдать в стороне.

Эко с энтузиазмом кивнул.

— Думаю, тогда это было бы интересно… — сказала Антония.

— Только не мне, — произнес Тит, откинувшись на травянистый берег и почесывая себя виски.

— О, Тит, не будь скучным, сонным царем, — сказала Антония, тыча в него пальцем и надув губы. — Пойдем.

— Нет.

— Тит… — В голосе Антонии прозвучал намек на угрозу.

Луций вздрогнул в ожидании скандала. Он прочистил горло.

— Да, Тит, пойдемте. Прогулка пойдет вам на пользу. Взбодрите кровь.

— Нет. Я принял решение.

Антония слабо улыбнулась:

— Хорошо, тогда будь по-твоему. Ты пропустишь веселье, и тем хуже для тебя. Пошли, Луций?

— Естественные враги пчел — ящерицы, дятлы, пауки и моль, — бормотал раб Урсус, идя рядом с Эко во главе нашей маленькой процессии. — Видите ли, все эти твари едят мёд и причиняют большой вред ульям, чтобы добраться до него.

Урсус был крупным, коренастым мужчиной средних лет с неуклюжей походкой, весь волосатый, если судить по волосам, торчавшей из вырезов его туники с длинными рукавами. Несколько других рабов следовали за нами по тропинке вдоль ручья, неся угольки и факелы из соломы, которые должны будут использоваться для получения дыма.

— Среди растений у пчел тоже есть враги, — продолжал Урсус. — Например, тис. Никогда нельзя ставить ульи рядом с тисом, потому что пчелы будут болеть, а мед станет горьким и жидким. Но они хорошо чувствуют себя рядом с оливковыми деревьями и ивами. с красными и пурпурными цветами, среди которых их самый любимый у них гиацинт. Если поблизости есть тимьян, они собирают его, чтобы придать меду нежный вкус. Они предпочитают жить рядом с ручьем с затененными, замшелыми заводями, откуда могут пить воду. И они любят тишину и покой. А сейчас ты увидишь, Эко, уединенное место, где мы держим ульи. Оно обладает всеми этими качествами, находясь рядом с ручьем, в окружении олив и ив и засажено всеми теми цветами, которые больше всего радуют пчел.

Я услышал пчел раньше, чем их увидел. Их жужжание присоединилось к журчанию ручья и стало громче, когда мы миновали живую изгородь из кустов кассии и вошли в залитую солнцем и усыпанную цветами маленькую долину, точно такую же, как описал Урсус. Это место было сказочным. Сатиры и нимфы, казалось, резвились где-то рядом в тени, но мы их не видели. Можно было даже представить себе младенца Юпитера, лежащего в мягкой траве и питающегося пчелиным медом.

Десять ульев, стояли в ряд на деревянных платформах высотой по пояс в центре поляны. Они имели форму высоких куполов и, покрытые засохшей грязью и листьями, и выглядели так, как будто их создала сама природа; Урсус был мастером не только знаний, но и ремесел. В каждом улье между корой имелась только крошечная щель вместо входа, и через эти отверстия пчелы деловито влетали и вылетали.

Мое внимание привлекла фигура под ближайшей ивой, и на мгновение я оторопел, подумав что на поляну вышел сатир, чтобы присоединиться к нам. Антония увидела его в тот же момент. Она встрепенулась а от удивления, а затем радостно захлопала в ладоши.

— А что этот парень здесь делает? — Она рассмеялась и подошла поближе, чтобы лучше рассмотреть его.

— Он охраняет долину, — сказал Урсус. — Постоянный охранник ульев. Отпугивает медоедов и птиц.

На самом деле, это была бронзовая статуя бога Приапа, похотливо ухмыляющегося, с одной рукой на бедре и поднятым вверх серпом в другой.

Он был голым и в высшей степени безудержно эротическим. Антония, очарованная, внимательно его осмотрела, а затем на удачу прикоснулась к его стоячему, гротескно негабаритному фаллосу.

Мое внимание в этот момент привлек Эко, который отошел на другую сторону долины и склонился среди лиловых цветов, росших почти у земли, Он сорвал несколько штук, когда я поспешил подойти к нему.

— Будь осторожнее с ними, Эко! Не рви больше. Иди, помой руки в ручье.

— В чем дело? — спросил Урсус.

— Это этрусский звездоязык, не так ли? — сказал я.

— Да.

— Если ты так внимательно относишься к тому, что здесь растет, как ты говоришь, то я удивлен, увидев это. Ведь, это растение ядовито, не так ли?

— Возможно, людям, — пренебрежительно сказал Урсус. — Но не пчелам. Иногда, когда улей заболевает, это единственное растение, которое может его вылечить. Берешь звездоязыковые корни, кипятишь их с вином, даешь напитку остыть и ставишь рядом с пчелиным ульем. Он дает им новую жизнь.

— Но это может сделать противоположное для мужчины.

— Да, но все на ферме знают, что нужно держаться подальше от этой дряни, а животные слишком умны, чтобы ее есть. Сомневаюсь, что цветы ядовиты, пчелиный тоник содержится в корнях.

— Ну, все равно иди и помой руки в ручье, — сказал я Эко, следившему за этим разговором и выжидающе смотревшему на меня. Пчеловод пожал плечами и занялся сбором меда.

Как и обещал Луций, за сбором меда было интересно наблюдать. Пока другие рабы то зажигали, то гасили факелы, выпуская клубы дыма, Урсус бесстрашно внедрялся в гущу пчел. Его щеки надулись от воды, которую он изредка сбрызгивал тонкой струйкой изо рта, если пчелы начинали просыпаться. Один за другим он поднимал ульи и длинным ножом выковыривал часть медовых сот. Клубящийся дым, медленный, неторопливый переход Урсуса от улья к улью, уединенная магия этого места и не в последнюю очередь присутствие бдительного улыбающегося Приапа придавали сборщикам меда атмосферу деревенской религиозной процессии. Так люди, видимо, собирали сладкий пчелиный мед с незапамятных времен.

Только одно происшествие поколебало атмосферу заклинание. Пока Урсус поднимал последний из ульев, из-под него вылетел поток призрачно-белых мотыльков. Они пролетели сквозь дымный смрад и растворились среди мерцающих оливковых листьев наверху деревьев. Из этого улья Урсус меда не взял, сказав, что присутствие мотыльков-разбойников — дурной признак.

Мы все покинули долину в праздничном настроении. Урсус отрезал кусочки сот и раздал их. У всех пальцы и губы вскоре стали липкими от меда. Даже Антония сделала из себя беспорядок.

Когда мы добрались до виллы, она побежала вперед.

— Царь-пчела, — воскликнула она, — у меня есть для тебя сладкий поцелуй! И сладкая причина для тебя, чтобы поцеловать мои кончики пальцев! Твой мед покрыт медом!

Что она увидела, когда вбежала в фойе дома? Наверняка не больше того, что увидели остальные, которые вошли всего через несколько ударов сердца после нее. Тит был полностью одет, как и Давия. Возможно, на их лицах мелькнуло мимолетное выражение, которое остальные из нас не заметили, но Антония скорее почувствовала, чем увидела то, что вызвало ее ярость.

Как бы то ни было, скандал начался тут же. Антония побежала из фойе в свою комнату. Тит быстро последовал за ней. Давия, покраснев, поспешила на кухню.

Луций посмотрел на меня и закатил глаза. — Что теперь? — Прядь меда, тоненькая, как паутинка, свисала с его пухлого подбородка.

Напряжение между Антонией и Титом не собиралось ослабевать за обедом. Пока мы с Луцием беседовали о сборе меда, а Эко красноречиво взмахивал руками (особенно ярким было его воспоминание о полете мотыльков), Антония и Тит ели в каменном молчании. Они рано удалились в свою спальню. В ту ночь не было никаких звуков примирения. Тит то лаял, то скулил, как собака. Антония пару раз вскрикнула и заплакала.

Эко спал, несмотря на шум, а я ворочался, пока, наконец, не решился прогуляться. Луна освещала мне путь, когда я вышел из виллы, обогнул конюшню и прошел мимо помещений для рабов. Свернув за угол, я увидел две фигуры, сидевшие близко друг к другу на скамейке у портика, ведущего на кухню. Хотя ее волосы не были собраны в пучок, а распущены на ночь, луна освещала ее лицо достаточно хорошо, чтобы я узнал Давию. По его медвежьей форме я узнал мужчину, который сидел, обняв ее одной рукой и поглаживая ее лицо: Урсус. Они были так увлечены друг другом, что не заметили меня. Я повернулся и пошел обратно тем же путем, которым пришел, гадая, знает ли Луций, что его повариха и пчеловод были любовниками.

Какой контраст составляли их безмолвные молитвы с парой в комнате рядом со мной. Когда я вернулся в свою постель, мне пришлось накрыть голову подушкой, чтобы приглушить звуки спора Тита и Антонии.

Утро, казалось, принесло новый день. Пока Луций, Эко и я завтракали хлебом и медом в маленьком саду перед кабинетом Луция, со стороны ручья подошла Антония с корзиной цветов.

— Антония! — сказал Луций. — А я думал, что вы все еще в постели.

— Вовсе нет, — сказала она, сияя. — Я встал до рассвета и по прихоти спустился к ручью, чтобы нарвать цветов. Разве они не прекрасны? Я попрошу одну из моих рабынь сплести из них гирлянду, которую я надену сегодня за ужином.

— Ваша красота не нуждается в украшениях, — сказал Луций. Действительно, в то утро Антония выглядела особенно сияющей. — А где… ммм, смею ли я назвать его так — ваш пчелиный король?

Антония рассмеялась.

— Я думаю, что все еще спит. Но сейчас я пойду и разбужу его. Этот день слишком прекрасен, чтобы его проспать! Я подумал, что мы с Титом могли бы взять корзину с едой и немного вина и позавтракать у ручья. Только мы вдвоем… — Она подняла брови.

Луций понял.

— Ах да, ну, у нас с Гордианом есть чем заняться здесь, на вилле. И Эко… я полагаю, запланировал, как всегда, исследовать здешние холмы, не так ли?

Эко, не совсем поняв, тем не менее кивнул.

— Ну, тогда похоже, мы передаем весь ручей в полное ваше распоряжение, — сказал Луций.

Антония просияла. — Луций, ты такой милый. Она остановилась, чтобы поцеловать его покрасневшую макушку.

Чуть позже, когда мы заканчивали наш неторопливый завтрак, мы увидели пару, идущую к ручью, даже без раба, который нес бы их корзину и одеяло. Они держались за руки, смеялись и души не чаяли друг в друге так радушно, что Эко стало даже тошно, наблюдать за ними.

По какой-то причине резкое журчание ручья могло иногда доноситься и до самого дома. Итак, некоторое время спустя, стоя рядом с Луцием перед виллой, когда он обсуждал дневную работу со своим распорядителем, мне показалось, что я услышал крик, а затем глухой треск с той стороны. Луций и бригадир, разговаривая друг с другом, казалось, не заметили этого, но Эко, околачивающийся неподалеку от старого винного пресса, навострил уши. Эко был немым, но его слух очень острый.

Крик издал Тит. Мы оба слишком часто слышали его крикливый голос за последние несколько дней, чтобы не узнать его.

Супруги видимо еще не помирились, — подумал я. — Хотя они снова были вдвоем…

Затем, чуть позже, закричала Антония. И мы все это услышали. Это был не тот знакомый нам крик Антонии в ярости. Это был крик паники.

Затем, она снова закричала.

Мы побежали к ручью: Эко впереди, Луций, пыхтя и отдуваясь, старался быстро идти сзади.

— Клянусь Гераклом, — закричал он, — он, должно быть, ее убивает! Возможно, она умирает…

Но Антония не умирала. Умирал Тит.

Он лежал на спине на одеяле, его короткая туника съехала набок и задралась вокруг бедер. Он уставился на листву над головой, его зрачки сильно расширились. — Голова… голова… кружится… — выдохнул он. Он закашлялся, захрипел, схватился за горло и наклонился вперед. Его руки потянулись к животу, судорожно его хватая. Его лицо было мертвенно-голубого цвета.

— Что за аид здесь творится? — воскликнул Луций. — Что с ним случилось, Антония? Гордиан, что мы можем сделать?

— Не могу дышать! — сказал Титу, беззвучно произнося слова. — Конец… конец мне… о, как мне больно! — Он схватился за набедренную повязку. — Будьте прокляты боги!

Он потянул тунику, словно она сдавила ему грудь. Хозяин дал мне свой нож. Я разрезал тунику и разорвал ее, оставив Тита голым, если не считать набедренной повязки на бедрах; это не помогло, разве что показало нам, что все его тело посинело. Я перевернул его на бок и потянулся к его рту, подумав, что он, возможно, задыхается, но это тоже не помогло.

Он пытался делать судорожные вдохи, борясь за то, чтобы схватить ртом побольше воздуха. Смотреть на эго смерть было ужасно. Наконец хрипы и стоны прекратились. Его конечности расслабились. Жизнь уже покинула его тело.

Антония стояла рядом, потрясенная и молчаливая, ее лицо было похоже на окаменевшую трагедийную маску.

— О, нет! — прошептала она, опускаясь на колени и обнимая тело. Она снова начала кричать и дико рыдать. На ее агонию было почти так же тяжело смотреть, как на предсмертную агонию Тита, и, похоже, нельзя было ничего поделать.

— Как, это могла случиться? — сказал Луций. — От чего такое могло произойти?

Эко, распорядитель и я тупо переглянулись.

— Это она виновата! — завопила Антония.

— Кто? — спросил Луций.

— Твоя кухарка! Эта ужасная шлюха! Это она виновата!

Луций огляделся на разбросанные остатки еды. Корки хлеба, баночка меда, маслины, бурдюк. Там еще лежала разбитый глиняный кувшин — по-видимому, его глухой треск я и услышал.

— Что вы имеете в виду? Вы хотите сказать, что Давия отравила его?

Рыдания Антонии застряли у нее в горле.

— Да, именно так! Да! Еду собрала и положила в корзину одна из моих собственных рабынь, но ее приготовила. Давия! Эта ведьма отравила его. Она отравила всю еду!

— О, дорогая, но это значит… — Луций опустился на колени. Он схватил Антонию за руки и посмотрел ей в глаза. — Вы тоже можете отравиться! Антония, вы чувствуете боль? Гордиан, что нам можно для нее сделать?

Я посмотрел на него пустым взглядом, так как не имел никакого представления.

У Антонии не было никаких симптомов отравления. В конце концов, стало понятно она не была отравлена. Но что-то убило ее мужа, причем самым внезапным и ужасным образом.

Вскоре прибежали ее рабыни. Мы оставили их оплакивать тело и вернулись на виллу, чтобы разобраться с Давией. Луций направился на кухню.

— Давия! — Ты знаешь, что случилось?

Она посмотрела в пол и тяжело сглотнула. — Говорят… что один из ваших гостей умер, хозяин.

— Да. Что ты об этом знаешь?

Она выглядела потрясенной.

— Я? Ничего, хозяин.

— Ничего? Они ели приготовленную тобой еде, когда Титу стало плохо. А ты говоришь, что ничего об этом не знаешь?

— Хозяин, я не понимаю, что вы имеете в виду…

— Давия, — сказал я, — ты должна рассказать нам, что происходило между тобой и Титом Дидием.

Она замялась и отвела взгляд.

— Давия! Этот человек мертв. Его жена обвиняет тебя. Ты в большой опасности. Если ты невиновна, только правда может спасти тебя.

— Ничего! Клянусь тенью моей матери. Не то чтобы, как раньше. Он подошел ко мне в вашем доме, хозяин, еще в городе в ту ночь, когда впервые приехал… и завел меня в пустую комнату. Я этого не хотела. Он и здесь пытался проделать то же самое. Преследовал меня, загонял меня в угол. Лапал меня. Я никогда не поощряла это, а он дергал меня за одежду, щипал, лез целоваться. Я его все время отстраняла. Но он не отставал, и все время преследовал меня. Когда вы все, наконец, вернулись, я чуть не заплакала от облегчения.

— Значит, он докучал тебе, — грустно сказал Луций. — Ну, я бы в это поверил. Признаю вину, я должен был сказать ему, чтобы он держал руки подальше от моей собственности. Но неужели эти приставания были так ужасны, что тебе пришлось его отравить?

— Нет! Я никогда…

— Тебе придется ее пытать, если ты хочешь узнать правду! — Антония стояла в дверях. Ее кулаки были сжаты, волосы взлохмачены. Она выглядела совершенно обезумевшей, как мстительная гарпия. — Мучай ее, Луций! Так поступают все, перед тем, как рабыня дает показания в суде. Это твое право — ты ее хозяин и это твоя обязанность — ты был ее хозяином до его смерти Тита!

Давия побелела, как мотыльки, вылетевшие из улья. Она упала в обморок прямо на пол.

Антония, обезумев от горя, удалилась в свою комнату. Давия пришла в сознание, но, похоже, была охвачена какой-то мозговой лихорадкой; она дико дрожала и не хотела ничего говорить.

— Гордиан, что мне делать? — Луций расхаживал взад и вперед по фойе. — Полагаю, мне придется пытать девушку, если она не признается. Но я даже не знаю, как это делать! Ни из одного из моих фермерских рабов вряд ли получился бы подходящий палач. Ведь мы живем здесь почти, как родственники…

— Говорить о пытках преждевременно, — сказал я, задаваясь вопросом, пойдет ли Луций на такое. Он был мягким человеком в жестоком мире; иногда ожидания мира побеждали его патрицианскую природу. Но он мог и удивить меня. Но я не хотел бы и слышать об этом. — Я думаю, нам следует еще раз взглянуть на тело, теперь, когда мы немного успокоились.

Мы вернулись к ручью. Тит лежал точно так же, как мы его оставили, обнаженный, если не считать набедренной повязки. Кто-то закрыл ему глаза.

— Ты много знаешь о ядах, Гордиан, — сказал Луций. — Что ты думаешь?

— Есть много ядов и много реакций на них. Я не могу предположить, что убило Тита. Если мы найдем какой-нибудь запас яда на кухне или если кто-то из рабов видел, как Давия что-то делала с едой…

Эко указал на разбросанную еду и изобразил, как овцы ее едят, а затем разыграл смерть животного — неприятную для нас пантомиму, поскольку он только что стал свидетелем настоящей смерти.

— Да, мы могли бы проверить наличие яда в еде таким образом, по испражнениям какой-нибудь бедной овцы. Но если он был в еде, которую мы здесь видим, то почему не отравилась и Антония? Эко, принеси мне эти осколки глиняного кувшина. Ты помнишь, говорил, что слышал звук чего-то разбитого примерно в то же время, когда мы услышали крик Тита?

Эко кивнул и протянул мне кусочки обожженной глины.

— Как вы думаете, что было в нем? — спросил я.

— Думаю, вино. Или вода. — сказал Луций.

— Но здесь для этого есть бурдюк. Внутри эта бутылка кажется такой же сухой, как и снаружи. У меня есть нехорошее предчувствие, Луций. Вы не позовете Урсуса?

— Урсуса? Но зачем?

— Хочу задать ему вопрос.

Вскоре с холма спустился пчеловод. Для такого крупного медведе-подобного парня он был очень брезглив по отношению к мертвецу. Он держался подальше от тела и корчил гримасу каждый раз, когда смотрел на него.

— Я горожанин, Урсус. Я не очень много знаю о пчелах. Меня никогда не жалила ни одна из них. Но я слышал, что пчелиный укус может убить человека. Это правда, Урсус?

Он выглядел немного смущенным при мысли, что его любимые пчелы могут сделать такое.

— Ну, да, такое случается. Но довольно редко. Большинство людей жалят пчелы, но это достаточно быстро проходит. Но некоторые люди…

— Ты когда-нибудь видел, как кто-нибудь умирал от укуса пчел, Урсус?

— Нет.

— Но со всеми твоими знаниями ты должен хоть что-то знать об этом. Как это происходит? Как они умирают?

— У них отказывают легкие. Они задыхаются, не могут дышать, синеют…

Луций выглядел ошеломленным:

— Думаешь, это они, Гордиан? Что его ужалила одна из моих пчел?

— Давайте посмотрим. Жало оставило бы след, не так ли, Урсус? Как выглядит укус?

— О, да, красная опухоль. И более того, можно найти отравленный шип. Он остается, в теле, когда пчела улетает. Совсем крошечный, но его нетрудно найти.

Мы осмотрели грудь и конечности Тита, перевернули его и осмотрели спину. Мы расчесали его волосы и осмотрели кожу головы.

— Ничего, — сказал Луций.

— Ничего, — признал я.

— Каковы вообще шансы, что пчела случайно пролетела…

— Кувшин, Эко. Когда ты слышал, как она разбилась? До того, как Тит закричал, или после?

— «После этого». — Эко махнул рукой, покрутив пальцем и показав вперед. Затем он дважды хлопнул.

— Да, я тоже это помню. Пчела, крик, разбитая бутылка… — Я представил себе Антонию и Тита, когда я в последний раз видел их вместе, шедших рука об руку и обожающих друг друга, когда они направлялись к ручью. — Двое влюбленных, одни на травянистом берегу — чего от них можно было ожидать разумного?

— Ну, что скажешь, Гордиан?

— Я думаю, нам придется изучить Тита более подробно.

— Что ты имеешь в виду?

— Я думаю, нам придется снять с него набедренную повязку. Видите ли, она уже слегка размотана. Наверное, Антонией.

Как я и предполагал, мы нашли красную опухоль от пчелиного жала в самом интимном месте.

— Конечно, чтобы быть абсолютно уверенным, мы должны найти это жало и удалить его. Я оставляю эту задачу на вам, Луций. В конце концов, он был вашим другом, а не моим.

Луций поискал и послушно извлек крошечный шип.

— Забавно, — сказал он. — Я думал, что размеры будут больше.

— Ты про жало?

— Нет, про его… орган… ну, судя по тому, как он всегда хвастался, я думал, что он должен быть… хотя, неважно.

Столкнувшись с правдой, Антония призналась. Она никогда не собиралась убивать Тита для того, чтобы наказать его за преследование Давии.

Цель ее раннего утреннего похода к ручью, якобы для сбора цветов, на самом деле была для другого. Для этого она использовала глиняный кувшинчик, засунув в него пчелу, закупорив пробкой и спрятав под цветами в своей корзине. Позже сам Тит невольно отнес эту пчелу в кувшинчике, спрятанном в корзине с едой к ручью.

Идею Антонии подала скульптура Приапа в лощине.

— Мне всегда казалось, что бог выглядит таким… уязвимым … именно в это самое место, — сказала она нам. Если бы она могла нанести Титу рану в самое чувствительное для мужчин место, подумала она, наказание было бы не только болезненным и унизительным, но и уместным.

Пока они расслаблялись на одеяле у ручья, Антония заключила Тита в любовные объятия. Они обнялись и расстегнули одежду. Тит возбудился, как она и планировала. Пока он лежал, закрыв глаза с мечтательной улыбкой, Антония потянулась за глиняным кувшинчиком. Она встряхнула его, чтобы взбудоражить пчелу, затем откупорила и быстро прижала горлышко к его возбужденному члену. Укус был нанесен до того, как Тит понял, что происходит. Он вскочил, вскрикнул и выбил кувшинчик из ее рук. Он разбился о ствол ивы.

Антония приготовилась убежать, зная, что он может взорваться от гнева. Вместо этого Тит начал хвататься за грудь и задыхаться. Последовавшая за этим катастрофа застала ее врасплох. Тит умер за считанные секунды. Шок и горе Антонии были совершенно искренними. Она хотела причинить ему только боль, но никак не убивать.

Но она с трудом призналась в содеянном. Импульсивно, она выбрала Давию козлом отпущения. В любом случае, думала она, Давия была виновата в том, что соблазнила ее мужа.

Было решено, что Луций не будет распространять всю правду о том, что произошло. Их кругу друзей сообщат, что Тит умер от укуса пчелы, но не по вине Антонии. В конце концов, его смерть была случайной, а не преднамеренным убийством. Горе Антонии, возможно, было достаточным наказанием. Но ее поиск козла отпущения в отношении Давии был непростителен. Довела бы она свою ложь на протяжении всего пути до пыток и смерти Давии? Луций так и подумал. Он позволил ей остаться на ночь, затем отправил ее обратно в Рим вместе с телом ее мужа и посоветовал ей никогда больше не навещать его и ием более не разговаривать с ним.

По иронии судьбы, Тита можно было бы спасти, если бы он был чуть более откровенным или менее влюбчивым. Позже Луций узнал из всех разговоров, которые последовали за смертью Тита, что того однажды в детстве ужалила пчела, и он сильно болел. Тит никогда не рассказывал об этом происшествии в детстве своим друзьям или Антонии; об этом знали только его старая няня и ближайшие родственники. Когда он отказался идти со сборщиками меда, я думаю, что он сделал это отчасти не потому, что ему хотелось побыть одному, и поприставать к Давии, но и потому, что он (вполне разумно) боялся приближаться к ульям и не хотел показывать свой страх. Если бы он рассказал нам тогда о своей болезненной восприимчивости к пчелиным укусам, я уверен, что Антония никогда бы не попыталась осуществить свой мстительный план.

Мы с Эко дождались конца нашего визита, но дни, последовавшие за отъездом Антонии, прошли в меланхолии. Луций был угрюм. Рабы, всегда суеверно относившиеся к любой смерти, были обеспокоены. Давию все еще трясло, и ее навыки страдали. Солнце было таким же ярким, как и тогда, когда мы приехали, цветы так же благоухали, ручей искрился, но трагедия омрачила все вокруг. Когда настал день нашего отъезда, я стал готовиться к забытой городской суете. И какую историю мне пришлось бы рассказать Бетесде!

Перед отъездом я нанес визит Урсусу и в последний раз взглянул на ульи в долине.

— Тебя когда-нибудь жалили пчелы, Урсус?

— О да, много раз.

— Должно быть это больно.

— К ним надо подходить с умом…

— Но, думаю, это не слишком ужасно. Иначе ты бы перестал быть пчеловодом.

Урсус усмехнулся:

— Да, пчелы могут ужалить. Но я всегда говорю, что пчеловодство похоже на любовь к женщине. Тебя жалят время от времени, но ты возвращаешься и занимаешься этим снова и снова, потому что мед того стоит.

— О, не всегда, Урсус, — вздохнул я. — Не всегда.





Александрийская кошка


Мы сидели на солнце в атриуме дома Луция Клавдия, обсуждая последние сплетни с Форума, когда ужасный вой пронзил воздух.

Луций вздрогнул от шума и широко открыл глаза. Вопли оборвались кошачьим визгом, за которым последовал скрежет по крыше, а затем появление гигантской желтой кошки, про мчавшейся прямо над нами. Ее когти плохо цеплялись за плитки из красной глины, когда она подлетела так близко к краю крыши, что мне на мгновение показалось, что она свалится прямо на колени Луция. Луций, похоже, подумал точно так же. Он вскочил со стула, опрокинув его, и отчаянно отступил к дальнему краю пруда с рыбками.

За большой кошкой тут же последовала поменьше, вся черная. Маленькая зверушка, должно быть, обладало особенно агрессивным характером, если броситься в погоню за соперницей, намного большей, чем она сама, но ее беззаботная свирепость оказалась ее и несчастьем, ибо, хотя ее противнице удалось пересечь крышу безошибочно, черная кошка так безрассудно пронеслась по плиткам, что при молниеносном повороте потеряла равновесие. После оглушительной какофонии диких визгов и яростного скрежета когтей по плитке черная кошка рухнула прямо к нам в атриум.

Луций закричал, как ребенок, а затем выругался, как рыночный мужик. Сразу же прибежал молодой раб, который наполнял вином наши кубки.

— Проклятое существо! — воскликнул Луций. — Убери ее от меня! Убери ее отсюда!

К рабу тут же присоединились другие, окружив зверя. Возникло некоторое противостояние, когда черная кошка прижала уши и зарычала, а рабы стояли в нерешительности, опасаясь ее зубов и когтей. Восстановив достоинство, Луций перевел дух и расправил тунику. Он щелкнул пальцами и указал на перевернутый стул. Один из рабов поставил его на место, после чего Луций влез на него. Без сомнения, он хотел как можно дальше обезопасить себя от кошки, но вместо этого совершил ужасную ошибку, поднявшись так высоко, что стал самым высоким объектом в атриуме.

Без предупреждения кошка сделала внезапный прыжок. Он прорвалась через оцепление рабов, вскочила на сиденье стула Луция, вскарабкалась вертикально по его телу и пробежала по его шее на макушку, затем прыгнула прямо на крышу и исчезла. Луций какое-то время ошеломленный стоял с открытым ртом.

Наконец, с помощью своих рабов (многие из которых, казалось, вот-вот расхохочутся, Луцию удалось неуверенно слезть со стула. Когда он присел, ему в руку дали кубок с новым вином, и он неуверенно поднес ее к губам. Он осушил кубок и вернул его рабу.

— Что ж! — сказал он. — А теперь можно продолжить беседу. Волнение закончилось.

Когда рабы вышли из атриума, я увидел, что Луций покраснел, без сомнения, от смущения, что он так внезапно потерял самообладание, не говоря уже о том, что дикий зверь взял верх над ним в его собственном доме на глазах у всех его рабов. Выражение его пухлого, румяного лица было таким комичным, что мне пришлось прикусить губы, чтобы не ухмыльнуться.

— Кошки! — сказал он наконец. — Проклятые твари! Когда я был мальчишкой, в Риме их вообще почти не было видно. Теперь они захватили город, и вряд ли так просто отсюда исчезнут. Хотя крайней мере, их почти не видно в сельской местности; фермеры гонят их, потому что они сильно пугают других животных. Странные, эти свирепые маленькие монстры! Я думаю, что они появились прямо из Аида.

— Вообще-то, они попали в Рим через Александрию, — тихо сказал я.

— Как так?

— Да. Моряки впервые привезли их из Египта, по крайней мере, я так слышал. Моряки любят кошек, потому что они ловят крыс и мышей на их кораблях.

— Какая разница — крысы и мыши или одна из этих страшных тварей с когтями и острыми зубами! А ты, Гордиан, все это время сидел, как ни в чем не бывало! Хотя, я забыл, ты же привык к кошкам. У Бетесды есть кошка, которую она держит как своего рода домашнее животное? Как будто это собачка! — Он напряг лицо. — Как она называет эту зверушку?

— Бетесда всегда называет кошек Бастами. Так египтяне именуют своего кошачьего бога.

— Что за странный народ, поклоняющийся животным, как богам. Не удивительно, что их правительство находится в постоянном смятении. Люди, которые поклоняются кошкам, едва ли способны управлять собой.

Я промолчал на эту часть общепринятой мудрости. Я мог бы указать, что поклонники кошек, которых он так презирает, сумели создать недосягаемую, изысканную культуру, не говоря уже об их монументальных достижениях, еще в то время когда Ромула и Рема грудью откармливала волчица, но день был слишком жарким, чтобы вступать в исторические дебаты.

— Если она снова вернется, я ее прибью, — пробормотал себе под нос Луций, нервно поглядывая на крышу.

— В Египте, — сказал я, — такой поступок посчитался бы убийством, наказуемым смертью.

Луций посмотрел на меня искоса.

— Ты, конечно, преувеличиваешь! Я понимаю, что египтяне поклоняются всевозможным птицам и зверям, но это не мешает им воровать их яйца или есть их мясо. Разве убийство коровы считается у них убийством?

— Возможно, нет, но убийство кошки, безусловно, считается. Я до сих пор помню, когда я в молодости некоторое время жил в Александрии, и одно из моих первых расследований касалось убийства кошки.

— Гордиан, ты, должно быть, шутишь! Ты же не хочешь сказать, что тебя специально наняли, чтобы выследить убийцу кошки, не так ли?

— Все было немного сложнее.

— Ну же, Гордиан, не дразни меня, — сказал он, хлопая в ладоши, призывая раба принести еще вина. — Ты должен рассказать мне эту историю.

Я был раду видеть, что он восстановил свое хорошее настроение.

Район под названием Ракотис — самая древняя часть Александрии. Сердцем Ракотиса является Храм Сераписа, великолепное мраморное сооружение, построенное в огромных масштабах и украшенное сказочными украшениями из алебастра, золота и слоновой кости. Римляне, которые видели этот храм, неохотно признают, что по своему великолепию он может (заметьте, может) соперничать с нашим собственным храмом Юпитера — красноречивый комментарий скорее к римскому провинциализму, чем к соответствующим архитектурным достоинствам двух храмов. Если бы я был богом, я знаю, в каком храме я хотел бы жить.

Храм представляет собой оазис света и великолепия, окруженный лабиринтом узких улочек. Дома в Ракотисе, сделанные из затвердевшей глины, построены высоко и плотно прижаты друг к другу. Улицы увешаны веревками, на которые жители вешают белье, рыбу и ощипанную дичь. Воздух обычно неподвижен и горяч, но иногда морскому бризу удается прорваться через остров Фарос, большую гавань и высокую городскую стену, чтобы расшевелить высокие пальмы, растущие на маленьких площадях и в садах Ракотиса.

В Ракотисе можно подумать, что греческого завоевания там никогда не было. Город, может быть, и назван в честь Александра и управляется Птолемеем, но жители этого древнего района явно коренные египтяне, смуглые, с темными глазами и чертами лица, которые можно увидеть на старых статуях фараонов. Эти люди отличаются от нас, так же, как и их боги, которые не похожи ни на греческих, ни на римских богов в человеческом обличье, а являются странными гибридами животных и людей, на которых страшно смотреть.

В Ракотисе можно увидеть много кошек. Они бродят, где хотят, безмятежно, греясь в солнечных лучах, гоняясь за кузнечиками, дремлют на выступах домов и крышах, глядя на недоступных рыб и птиц, висящих далеко за пределами их досягаемости. Но кошки Ракотиса не голодают; отнюдь нет. Люди расставляют для них миски с едой на улице, бормоча при этом заклинания, и даже голодный нищий не подумает взять себе такую освященную пищу, ибо кошки Ракотиса, как и все кошки Египта, считаются божественными. Люди кланяются, проходя мимо них на улице, и горе тому грубому гостю из Рима или Афин, который осмеливается хихикать при виде этого, ибо египтяне столь же мстительны, сколь и набожны.

В возрасте двадцати лет, после путешествия к семи чудесам света, я оказался в Александрии. Я поселился в Ракотисе по ряду причин. Во-первых, молодой иностранец с небольшими деньгами мог найти только там жилье по средствам. Но Ракотис предлагал гораздо больше, чем просто дешевое жилье. Чтобы успокоить мой желудок, торговцы на многолюдных углах улиц предлагали неслыханные в Риме экзотические деликатесы. Чтобы питать свой разум, я слушал философов, которые читали лекции и спорили друг с другом на ступенях библиотеки рядом с храмом Сераписа. Именно там я познакомился с философом Дионом; но это уже другая история. Что касается других аппетитов, свойственных юношам, то и они легко удовлетворялись; александрийцы считают себя самыми спокойными людьми, и любой римлянин, который оспаривает этот пункт, только демонстрирует свое собственное невежество. В конце концов, в Александрии я встретил Бетесду; но это тоже другая история.

Однажды утром я шел по одной из малолюдных улиц района, когда услышал шум позади себя. В начале, это был смутный, неясный шум, похожий на шум ревущей толпы где-то вдалеке. Правительство Египта общеизвестно нестабильно, и беспорядки довольно часто там случаются, но было еще слишком рано, чтобы люди бушевали на улице. Тем не менее, когда я сделал паузу, чтобы прислушаться, шум стал громче, и эхо грохота превратилось в звук разгневанных человеческих голосов.

Мгновение спустя из-за поворота улицы появился человек в голубой тунике, и стремглав побежал в мою сторону, но повернул голову, чтобы оглянуться. Я поспешно отошел в сторону, но он слепо изменил курс и врезался прямо в меня. Мы рухнули на землю, в переплетении рук и ног.

— О, яйца Нумы! — закричал я, потому что этот идиот заставил меня поцарапать руки и колени о грубые булыжники.

Незнакомец внезапно прекратил свою безумную борьбу, чтобы подняться на ноги, и уставился на меня. Это был мужчина средних лет, ухоженный и хорошо упитанный. В его глазах сквозила абсолютная паника, но также и какой-то проблеск надежды.

— Вы ругаетесь на латыни! — сказал он хрипло. — Значит, вы — римлянин, как и я?

— Да.

— Земляк, спасите меня! — К этому времени мы оба снова были на ногах, но незнакомец двигался так судорожно и так отчаянно вцепился в меня, что мы снова чуть не свалились на землю.

Рев гневных голосов приближался. Мужчина оглянулся туда, откуда он пришел. Страх плясал на его лице, как пламя. Он схватил меня обеими руками.

— Клянусь, я никогда не прикасался к этому зверьку! — хрипло прошептал он. — Маленькая девочка сказала, что я убил его, но он был уже мертв, когда я наткнулся на него.

— О чем вы говорите?

— Кошка! Я не убивал кошку! Она уже была мертвая и лежала на улице. Но они разорвут меня на части, эти сумасшедшие египтяне! Если я не доберусь до своего дома…

В этот момент на повороте улицы появилось множество людей, мужчин и женщин, одетых в лохмотья бедняков. Появлялось все больше и больше людей, кричащих и корчащих лица с выражением ненависти. Они бросились на нас, некоторые из них размахивали палками и ножами, другие трясли голыми кулаками в воздухе.

— Помогите мне! — взвизгнул мужчина, его голос сорвался до мальчишеского. — Спасите меня! Я вознагражу вас! — Толпа была почти рядом с нами. Я изо всех сил пытался вырваться из его хватки. Наконец, он вырвался сам и возобновил свой стремительный бег. Когда разъяренная толпа приблизилась, мне на мгновение показалось, что я стал объектом их ярости. Действительно, некоторые из них направились прямо на меня, и я не видел возможности спастись. Смерть приходит внезапно, — говорится в старой египетской поэме, и я почувствовал, что она очень близка.

Но человек, стоявший впереди толпы и отличавшийся большой длинной бородой, завитой на вавилонский манер, увидел, что они ошиблись и громко закричал:

— Это не тот! Нам нужен человек в голубой тунике! Вон он, там, наверху, в конце улицы! Быстрее, а то он опять убежит от нас!

Мужчины и женщины, приготовившиеся меня ударить, в последний момент свернули и побежали дальше. Я вбежал в дверной проем, скрылся из виду, и поразился размеру толпы, когда она пробегала мимо. Половина жителей Ракотиса охотились за римлянином в голубой тунике!

Как только основная толпа прошла, я снова вышел на улицу. За ними следовало несколько поотставших. Среди них я узнал человека, который торговал выпечкой из лавки на улице Хлебопеков. Он тяжело дышал, но шел размеренным шагом. В руке он сжимал деревянную скалку для раскатывания теста. Я знал его как толстого, веселого пекаря, у которого главной радостью было набивать чужие желудки, но в это утро у него было мрачное лицо решительного мстителя.

— Менапис, что происходит? — спросил я, шагая рядом с ним.

Он бросил на меня такой испепеляющий взгляд, что я подумал, что он меня не узнал, но когда он заговорил, стало понятно, что очень даже узнал.

— Вы, римляне, являетесь сюда со своими напыщенными манерами и добытым нечестным путем богатством, и мы делаем все, что в наших силах, чтобы мириться с этим. Вы навязываете себя нам, и мы терпим это. Но когда вы оскверняете наши святыни, вы заходите слишком далеко! Есть вещи, от которых не ускользнет даже римлянин!

— Менапис, расскажи мне, что случилось.

— Он убил кошку! Этот идиот убил кошку в двух шагах от моей лавки.

— Ты видел, как это произошло?

— Маленькая девочка видела, как он это сделал. Она закричала от ужаса, поэтому, естественно, и сбежалась толпа. Они думали, что маленькая девочка в опасности, но все оказалось еще хуже. Этот римский придурок убил кошку! Мы бы забили его камнями прямо на месте, но он успел выскользнуть и броситься бежать. Чем дольше продолжалась погоня, тем больше людей подходило к ней. Теперь он от нас не убежит. — Римская крыса должна быть поймана!

Погоня, казалось, закончилась, потому что толпа остановилась на широкой площади. «Если они настигли его, то человек в голубой тунике, должно быть, уже растерзан в месиво», подумал я с тошнотворным чувством. Но когда я подошел ближе, толпа начала скандировать:

— Выходи! Выходи, убийца кошки! — Рядом со мной Менапис подхватил эти слова вместе с остальными, хлопая скалкой по ладони и топая ногой.

Казалось, что беглец укрылся в благополучном на вид доме. Судя по лицам, которые в ужасе смотрели из окон верхнего этажа, прежде чем они захлопнулись, в это месте казалось жили только римляне — скорее всего, здесь и жил этот человек. То, что он был не бедным, я еще раньше предположил по качеству его голубой туники, но размеры его дома подтвердили это. Богатый купец, подумал я, но ни его серебро, ни его богатство не спасут его от гнева толпы. Они продолжали орать, а затем стали бить в дверь дубинками.

Менапис закричал:

— Дубинками никогда не сломать такую дверь! Надо сделать таран. — Я посмотрел на обычно добродушного пекаря, стоящего рядом со мной, и по моей спине пробежали мурашки. И все это из-за какой-то кошки!

Я отошел в более тихий угол площади, где несколько местных жителей рискнули выйти из своих домов, чтобы понаблюдать за суматохой. Пожилая египтянка, безупречно одетая в белую полотняную одежду, пренебрежительно смотрела на толпу.

— Что за сброд! — сказала она тихим голосом. — О чем они только думают, вламываясь в дом такого человека, как Маркус Лепид?

— Это ваш сосед? — спросил я.

— Он живет здесь уже много лет, так же, как и его отец жил здесь до него. Честный римский торговец, сделавший для Александрии больше, чем любой из этого отребья. Вы тоже римлянин, молодой человек?

— Да.

— Я так и подумала, судя по вашему акценту. Что ж, с римлянами я не ссорюсь. Имея дело с такими людьми, как Маркус Лепид и его отец, мой покойный муж стал богатым человеком. Что такое сделал Маркус, что такая толпа собралась у его двери?

— Они обвиняют его в убийстве кошки.

Она вздрогнула. Ужас исказил ее морщинистое лицо. — Какой кошмар! Это же непростительно!

— Он утверждает, что невиновен. Скажите мне, кто еще живет в этом доме?

— Маркус Лепид со своими двумя двоюродными братьями. Они помогают ему вести торговлю.

— А их жены?

— Двоюродные братья женаты, но их жены и дети остались в Риме. Маркус вдовец. У него нет детей. Посмотрите туда! Что это за безумие?

Сквозь толпу, как крокодил сквозь заросли кувшинок, двигалась огромная вырванная с корнем пальма. Во главе тех, кто ее нес, я увидел человека с бородкой вавилонянина. Когда они нагнули дерево перпендикулярно двери дома Маркуса Лепида, ее предназначение стало понятно: это был таран.

«Я не убивал кошку!» — сказал мне Маркус Лепид. И «Помогите мне! Спасите меня!», и что не менее важно для моих ушей, «Я вас вознагражу!» Мне, как соотечественнику римлянина, которого позвали на помощь, было понятно: если человек в голубой тунике невиновен в преступлении, мой долг — ему помочь. Если одного долга было недостаточно, то мой урчащий желудок и пустой кошелек убедительно склоняли чашу весов.

Мне нужно было немедленно действовать. Я направился обратно тем же путем, которым пришел.

Путь к улице Хлебопеков, обычно многолюдной, был почти пуст; все покупатели и разносчики, похоже, бросились в погоню за римлянином. Лавка Менаписа была пуста; заглянув внутрь, я увидел, что груды теста лежали на столе нетронутыми, а огонь в его печи погас. Кошка была убита, сказал он, всего в двух шагах от его лавки, и примерно на этом расстоянии, за углом в маленьком переулке, я наткнулся на группу бритоголовых священников, которые стояли в кругу, с опущенными головами.

Заглянув между оранжевыми рясами жрецов, я увидел распластавшийся на брусчатке трупик кошки. Это было красивое существо с гладкими конечностями и чернотой шерстью. В том, что она была убита преднамеренно, сомнений быть не могло, так как у нее было перерезано горло.

Священники опустились на колени и подняли мертвую кошку на небольшие погребальные носилки, которые взвалили себе на плечи. Воспевая молитвы и причитая, они медленно двинулись к храму Басты.

Я огляделся, не совсем понимая, как действовать дальше. Мое внимание привлекло какое-то движение в окне наверху, но когда я посмотрел вверх, то ничего не увидел. Я продолжал смотреть, пока не появилось маленькое личико, которое затем снова быстро исчезло.

— Девочка, — тихо позвал я. — Малышка!

Через мгновение она снова появилась. Ее черные волосы были убраны с идеально круглого лица. Ее глаза были миндалевидной формы, а губки надуты.

— Ты смешно говоришь, — сказала она.

— Я?

— Как тот другой мужчина.

— Какой еще мужчина?

Казалось, она на мгновение задумалась, но не ответила.

— Хочешь услышать, как я кричу? — сказала она. Не дожидаясь ответа, она так и сделала.

Пронзительный вой ударил мне в уши и странным эхом отразился на пустой улице. Я стиснул зубы, ожидая, пока она не остановится.

— Это, — сказал я, — настоящий крик. Скажи мне, ты та самая маленькая девочка, которая кричала сегодня утром?

— Может быть и я.

— Я имею в виду, когда убили кошку…

Она задумчиво наморщила лоб:

— Не совсем.

— Разве ты не та маленькая девочка, которая закричала, когда убили кошку?

Она некоторое время обдумывала мой вопрос.

— Тебя прислал тот человек со смешной бородой? — наконец, спросила она.

Я на мгновение задумался и вспомнил человека с вавилонской бородой, чей крик: «Человек в голубом — это тот, кто нам нужен!» — спас меня от уличной толпы, и которого я видел во главе скандирующих.

— Ты имеешь в виду вавилонскую бороду, завитую кудряшками?

— Да, — сказала она, — кудрявые волосы, как солнечные лучи, растущие из его подбородка.

— Он спас мне жизнь, — сказал я. И это было правдой.

— О, тогда я думаю, мне можно говорить с тобой, — сказала она. — У тебя тоже есть для меня подарок?

— Подарок?

— Как тот, который он мне дал. — Она держала в руках куклу, сделанную из тростника папируса и кусочков тряпок.

— Очень красивая кукла, — сказал я, начиная кое-что понимать. — Он дал тебе куклу за твои крики?

Она засмеялась:

— Разве это не глупо? Хочешь снова услышать, как я кричу?

Я вздрогнул:

— Возможно, позже. Так, ты на самом деле не видела, кто убил кошку, не так ли?

— Глупый! Никто не убивал кошку, на самом деле. Ты разве не знаешь? Кошка просто сыграла роль, как и я. Спроси того человека со смешной бородой. — Она покачала головой в ответ на мою бестолковость.

— Конечно, — сказал я. — Я знаю все это, … я просто забыл. Так ты думаешь, что я смешно разговариваю?

— Да… я… знаю, — произнесла она, насмехаясь над моим римским акцентом. Александрийские дети очень рано приобретают склонность к сарказму. — Ты смешно говоришь.

— Как и тот мужчина, ты сказала.

— Да.

— Ты имеешь в виду человека в голубой одежде, за которым погнались за убийство кошки?

Ее круглое лицо немного удлинилось:

— Нет, я никогда не слышала, как он разговаривает, кроме того раза, когда пекарь и его друзья побежали за ним, а он закричал. Но я могу кричать громче. Хочешь, крикну?

Казалось, она готова была продемонстрировать это, поэтому я быстро спросил:

— Кто же тогда? Кто говорил так же, как я? … Ах, да, человек со смешной бородой, — сказал я, но подумал, что, должно быть, ошибся, потому что этот человек показался мне абсолютно египтянином, и уж точно не римлянином.

— Нет, не он, глупенький. А другой мужчина.

— Какой еще мужчина?

— Мужчина, который был здесь вчера, тот, что с насморком. Я слышала, как они говорили, вон там, на углу, тот со смешной бородой, и тот, кто разговаривал, как ты. Бородач теребил бороду, а тот, который с насморком, все время сморкался, а, потом, они придумали что-то смешное и оба засмеялись:

— А ведь ваш двоюродный брат такой любитель кошек! — сказал тот со смешной бородой. Я подумала, что они решили над кем-то пошутить. Я забыла об этом вплоть до сегодняшнего утра, когда снова увидела ту, смешную бороду, и он попросил меня закричать, когда я увижу кошку.

— Понятно. Он подарил тебе куклу, потом показал кошку…

— Да, такую мертвую, что ее вид всех одурачил. Даже жрецов, только что!

— Человек со смешной бородой показал тебе кошку, ты закричала, прибежали люди, … а, что дальше?

— Смешная борода указала на человека, который шел по улице, и закричал: «Это сделал римлянин! Вон тот в голубой тунике! Это он убил кошку! … Это ведь был актер, правда?»

— А, человек с насморком, который говорил, как я… Ты уверена, что он упомянул двоюродного брата?

— Конечно! У меня тоже есть двоюродный брат. И я тоже все время подшучиваю над ним.

— Как выглядел этот человек с насморком и римским акцентом?

Она пожала плечами:

— Просто, как человек.

— Да, но высокий или низкий, молодой или старый?

Она задумалась на мгновение, затем снова пожала плечами. — Обыкновенный мужчина, как и ты. Как человек в голубой тунике. Ведь все римляне одинаковые.

Она ухмыльнулась. Затем она снова закричала, просто чтобы показать мне, как хорошо это у нее получается.

К тому времени, как я вернулся на площадь, из дворца прибыл отряд солдат царя Птолемея, которые без особого успеха пытались оттеснить толпу. Солдат было значительно меньше, и толпа была лишь немного оттеснена до поры до времени. Время от времени в здание летели камни и кирпичи, некоторые из них попадали в уже потрескавшиеся ставни. Оказывается, была предпринята серьезная попытка выбить дверь, но дверь устояла.

Чиновник из королевского дворца, евнух, судя по его высокому голосу, появился на самом высоком месте площади. Это была крыша рядом с осажденным домом. Он попытался успокоить толпу внизу, заверяя их, что справедливость восторжествует. Разумеется, в интересах царя Птолемея было пресечь то, что могло стать международным инцидентом, так, как убийство богатого римского купца александрийцами могло нанести ему большой политический ущерб.

Евнух продолжал голосить, но толпа не впечатлилась. Для них проблема была проста и ясна: римлянин безжалостно убил кошку, и они не успокоятся, пока римлянин не умрет. Толпа снова заскандировала, заглушая слова евнуха:

— Выходи! Выходи, убийца кошки!

Евнух покинул крышу.

Я решил проникнуть в дом Маркуса Лепида. Подсознание подсказывало мне, что такой путь был безумным — ибо как я мог выбраться оттуда живым, если окажусь внутри? И, во всяком случае, это сделать было, явно, невозможно, ибо если бы был простой способ проникнуть в дом, толпа уже давно нашла бы его. Затем мне пришла в голову мысль, что с той крыши, где стоял евнух Птолемея, вполне можно было спрыгнуть или спуститься на крышу осажденного дома.

Все это казалось огромным усилием, пока я не услышал в своей голове жалобное эхо голоса незнакомца: «Помогите мне! Спасите меня!» И конечно же: «Я вас награжу!»

Здание, с которого кричал евнух, было оцеплено солдатами, как и другие здания, примыкавшие к осажденному дому, в качестве меры предосторожности, чтобы помешать толпе подойти к дому или поджечь весь квартал. Потребовалось немало усилий, чтобы убедить охрану впустить меня, но то, что я был римлянином и утверждал, что знаю Маркуса Лепида, в конце концов вызвало доверие у царского евнуха.

Царские слуги часто менялись в Александрии; те, кто не могли удовлетворить своего хозяина, становились пищей для крокодилов, а их места не рустовали. Этот царский слуга явно чувствовал давление со стороны правителя, который мог погубить его жизнь простым изгибом брови. Его прислали подавить волнение разъяренной толпы и спасти жизнь римского гражданина, а в данный момент его шансы на успех выглядели явно сомнительными. Он мог призвать больше войск и перебить толпу, но такая кровавая баня могла перерасти в еще более серьезную ситуацию. Еще больше осложняло дело присутствие верховного жреца богини Басты, который преследовал (если можно так выразиться) евнуха по пятам, выл и размахивал своими оранжевыми одеяниями и требовал немедленного свершения правосудия во имя убитой кошки.

Осажденный евнух был восприимчив к любым идеям, которые я могла предложить.

— Ты на самом деле друг того римлянина, которого преследует толпа? — спросил он.

— Убийцы, — поправил первосвященник.

— Скорее знакомый этого человека, — произнес я, если, честно говоря, обмен несколькими отчаянными словами во время столкновения на улице можно было назвать знакомством. — На самом деле, я его агент. Он нанял меня, чтобы вытащить его из этой передряги. — Это в какой-то мере тоже было правдой. — И я думаю, что знаю, кто на самом деле убил эту кошку. — Это было не совсем так, но могло бы стать таковым, если бы евнух высказал желание сотрудничать со мной. — Вы должны помочь мне пробраться в дом Маркуса Лепида. Я думаю, что ваши солдаты могли бы спустить меня на его крышу на веревке.

Евнух задумался:

— Тем же путем мы могли бы спасти самого Маркуса Лепида, подняв его на той же веревке на то здание, где мои люди смогут лучше защитить его.

— Спасти убийцу кошки? Дать ему вооруженную защиту? — возмутился священник. Евнух закусил губу.

Наконец было решено, что стражники снабдят меня веревкой, по которой я смогу пробраться на крышу осажденного дома. — Но ты не сможешь вернуться обратно тем же путем, — настаивал евнух.

— Почему бы и нет? — Перед моими глазами внезапное всплыла картина дома, подожженного вместе со мной, или разъяренной толпы, ломившейся в дверь и убивающей подряд всех жильцов ножами и дубинками.

— Потому что веревку будет видно с площади, — отрезал евнух. — Если толпа увидит, что кто-то выходит из дома, они решат, что это тот, за кем они охотятся. Тогда они уж точно ворвутся в этот дом! Нет, я пропущу вас в дом вашего земляка, но после этого предоставлю вам быть самим собой.

Я немного подумал, и согласился. Позади евнуха верховный жрец Басты улыбался, как кошка, несомненно, предчувствуя мою неминуемую кончину и мурлыча при мысли об очередном нечестивом римлянине, отходящем от берегов жизни.

Когда меня спускали на крышу купца, его домашние рабы поняли, что происходит, и забили тревогу. Они сразу же окружили меня и, казалось, намеревались сбросить на площадь головой внизу, но я поднял руки, чтобы показать им, что я безоружен, и закричал, что я друг Маркуса Лепида. Моя латынь, казалось, убедила их. Наконец, они повели меня вниз по лестнице, к своему хозяину.

Человек в голубой тунике укрылся в маленькой комнате, которую я принял за его кабинет, так как она была завалена свитками и обрывками папируса.

Он настороженно посмотрел на меня, потом узнал.

— Ты тот человек, с которым я столкнулся на улице. Но зачем ты пришел сюда?

— Потому что вы попросил меня о помощи, Маркус Лепид. И потому что вы меня наняли и предложили мне награду, — прямо сказал я. — Меня зовут Гордиан.

За закрытым окном, выходившим на площадь, толпа снова начала скандировать. Камень с грохотом ударил в ставни. Маркус вздрогнул и прикусил костяшки пальцев.

— Это мои двоюродные братья, Руфус и Аппий, — сказал он, представляя мне двух мужчин помоложе, которые только что вошли в комнату. Как и их старший двоюродный брат, они были ухожены и хорошо одеты, и, как и он, они вряд ли могли подавить панику.

— Охрана снаружи начинает ослабевать, — пронзительно сказал Руфус. — Что будем делать, Маркус?

— Если они ворвутся в дом, они перережут нас всех! — воскликнул Аппий.

— Вы, очевидно, богатый человек, Маркус Лепид, — сказал я. — Вы, торговец, как я понимаю.

Все трое кузенов непонимающе посмотрели на меня, сбитые с толку моим явным пренебрежением к ситуации. — Да, — сказал Маркус. — У меня есть небольшой флот. Мы перевозим зерно, рабов и другие товары между Александрией и Римом. — Разговоры о его работе заметно успокоили его, как чтение знакомой молитвы успокаивает молящегося в храме.

— Вы владеете всеми вашими деловыми акцизами вместе с вашими кузенами? — спросил я.

— Нет, они все полностью принадлежат мне, — произнес Маркус немного надменно. — Я унаследовал все от своего отца.

— Вы один? У вас нет родных братьев?

— Никого.

— А ваши кузены всего лишь сотрудники, а не ваши партнеры?

— Если можно так выразиться.

Я посмотрел на Руфуса, более высокого из кузенов. Был ли это страх перед толпой, который я прочитал на его лице, или горечь старых обид? Его двоюродный брат Аппий начал ходить по комнате, кусая ногти и бросая на меня, как мне показалось, враждебные взгляды.

— Я так понимаю, у вас нет сыновей, Маркус Лепид, — сказал я.

— Нет. Моя первая жена родила мне только дочерей, все они умерли от лихорадки. Моя вторая жена была бесплодна. Сейчас у меня нет жены, но я скоро женюсь, когда девушка прибудет из Рима. Ее родители отправляют ее на корабле, и они обещают мне, что она будет плодовитой, как и ее сестры. В это время в следующем году я, наконец, смогу стать гордым отцом! — Он выдавил из себя слабую улыбку, затем снова прикусил костяшки пальцев. — Но какой смысл думать о своем будущем, когда у меня его нет? Будь прокляты все боги Египта, которые поставили на моем пути эту дохлую кошку!

— Я думаю, это сделали не боги, — сказал я. — Скажи мне, Марк Лепид, хотя Юпитер и запрещает такую трагедию, — если ты умрешь до того, как женишься, до того, как у тебя родится сын, кто тогда унаследует твое имущество?

— Мои кузены, поровну.

Руфус и Аппий сердито посмотрели на меня. Еще один камень ударил в ставни, и мы все вздрогнули. Было невозможно прочесть на их лицах хоть какие-то тонкие признаки вины.

— Понятно. Скажите мне, Маркус Лепид, кто мог знать вчера, что сегодня утром вы будете идти по тому переулку в Ракотисе?

Он пожал плечами.

— Я не скрываю своих удовольствий. На этой улице есть дом, где я провожу некоторые ночи в обществе одной куртизанки. Жены у меня пока нет…

— Значит, кто-нибудь из твоих кузенов мог знать, что сегодня утром ты пойдешь домой этой дорогой?

— Вполне возможно, — сказал он, пожимая плечами. Если он был слишком рассеян, чтобы понять смысл, то его кузены — вовсе нет. Руфус и Аппий мрачно посмотрели на меня и с тревогой переглянулись.

В этот момент в комнату неторопливо вошла серая кошка, махая хвостом и высоко подняв голову, явно не обращая внимания ни на шум снаружи дома, ни на отчаяние тех, кто был внутри.

— Какая все же ирония! — запричитал Марк Лепид, внезапно разрыдавшись. — Горькая ирония! Быть обвиненным в убийстве кошки — когда я, возможно, единственный из множества людей, никогда бы не сделал такого! Я обожаю эти маленькие существа. Они занимают почетное место в моем доме, я даже кормлю их из своей тарелки. Иди сюда, дорогая Нефер! — Он нагнулся, протянул руку, и кошка услужливо прыгнула к нему на руки. Затем она перевернулась на спину и громко замурлыкала. Маркус Лепид прижал животное к себе, и стал ласкать его, чтобы успокоить свое горе. Руфус, казалось, разделял любовь своего старшего кузена к кошкам, потому что он слабо улыбнулся и присоединился к нему, поглаживая зверя по животу.

Я зашел в тупик. Мне казалось вполне определенным, что по крайней мере один из двоюродных братьев был в заговоре с бородатым египтянином, преднамеренно замышлявшим убийство Маркуса Лепида, но кто из них? Если бы только та маленькая девочка могла бы дать мне подробное описание. Но она сказала — «Все римляне одинаковые!»

— Это все из-за тебя и твоих проклятых кошек! — сказал вдруг Аппий, сморщив нос и отступив в дальний угол комнаты. — Из-за этих кошек я болею. Они накладывают на меня какие-то ненавистные чары! Александрия полна ими, и моя жизнь превращается в кошмар. Каждый раз, когда я приближаюсь к одной из них, происходит одно и то же! Я ни разу в жизни не болел так до того, как я приехал сюда — И тут он чихнул, фыркнул, и вытащил салфетку из туники, чтобы высморкаться.



То, что последовало за этим, выглядело некрасиво, хотя, возможно, и справедливо.

Я рассказал Маркусу Лепидусу все, что узнал от маленькой девочки. Я подозвал его к окну и открыл ставни настолько, чтобы указать на человека с вавилонской бородой, который сейчас наблюдал за разведением костра на площади внизу. Маркус уже видел этого человека раньше в компании своего кузена Аппия.

Какого результата я ожидал? Я собирался помочь одному римлянину вдали от дома, спасти невинного человека от гнева обезумевшей толпы и при этом получить от него несколько монет — все это было более-менее достойным занятием. Но было и так понятно, что кто-то должен будет умереть. Я в те времена был моложе и не всегда доводил дела до логического конца.

Освобожденная ярость Маркуса Лепида застала меня врасплох. Может быть, здесь сыграло свою роль не только ужасное потрясение, которое он перенес в тот день, но и то, что он был удачливым торговцем, а поэтому в какой-то степени безжалостным; учитывая, наконец, что предательства в семье часто толкают мужчин на акты крайней мести.

В страхе перед Маркусом Лепидом, Аппий признал свою вину. Руфус, про которого он сказал, что тот невиновен в заговоре, умолял о пощаде для своего кузена, но его мольбы оказались безрезультатными. Хотя мы были в сотнях миль от Рима, но римские нравы господствовала в этом доме в Александрии, и вся власть принадлежала главе семьи. Когда Маркус Лепид снял с себя голубую тунику и приказал облачить в нее своего кузена Аппия, домашние рабы повиновались; Аппий сопротивлялся, но был подавлен. Когда Маркус приказал сбросить Аппия из окна в толпу, это сразу же было сделано.

Руфус, бледный и дрожащий, удалился в другую комнату. Маркус сделал каменное лицо и отвернулся. Серая кошка обвилась вокруг его ноги, но утешение, которое она предлагала, было проигнорировано.

Бородатый египтянин, не осознав подмены, закричал остальным в толпе, чтобы они отомстили человеку в голубом. Лишь намного позже, когда толпа в значительной степени рассеялась, и египтянин смог поближе рассмотреть растоптанный, окровавленный труп, он увидел свою ошибку. Я никогда не забуду выражение его лица, которое сменилось с торжествующей ухмылки на маску ужаса, когда он подошел к телу, изучил его лицо, а затем посмотрел на окно, где стоял я. Получилось так, что он сам руководил убийством своего сообщника.

Возможно, Аппий получил ту судьбу, которую он предназначал своему двоюродному брату. Несомненно, он подумал, что, пока он переждет время в фамильном доме, бородатый египтянин приступит к исполнению плана, как они и задумали, и его старший кузен будет растерзан на улице Хлебопеков. Он не предвидел, что Маркусу Лепиду удастся ускользнуть от толпы и пробежать всю дорогу до своего дома, где все трое двоюродных братьев оказались в ловушке. Не предвидел он и вмешательства Гордиана Искателя — или, если уж на то пошло, вмешательства серой кошки, из-за которой он, чихнув, выдал себя.

Так закончился случай с александрийской кошкой, смерть которой была жестоко отомщена.



Через несколько дней после того, как я рассказал эту историю Луцию Клавдию, я снова случайно посетил его в его доме на Палатине и был удивлен, увидев, на его пороге новую мозаику. Из красочных маленьких плиток был изображен рычащий молосский мастиф вместе с суровой предупреждающей надписью.

Раб впустил меня и проводил в сад в центре дома. Пройдя туда, я услышал тявканье, сопровождаемое гортанным смехом Луция Клавдия, который сидел с чем-то вроде гигантской белой крысы на коленях.

— Что это такое? — воскликнул я.

— Это моя дорогая, моя милая, моя очаровательная маленькая Момо.

— Но, на вашем пороге изображен молосский мастиф, которым это животное точно не является.

— Момо — мелитинский терьер — правда, крошечный, но очень свирепый, — сказал Луций. Словно в доказательство слов своего хозяина, маленькая собачонка снова затявкала. Затем она нервно облизала подбородок Луция, что, похоже, доставила ему огромное удовольствие.

— На вашем пороге надпись советует посетителям остерегаться собаки, — скептически сказал я.

— Как и должно быть, особенно не прошенным четвероногим посетителям.

— Вы считаете, что эта собака сможет отпугнуть кошек?

— Никогда больше эти проклятые создания не нарушат мой покой, пока малышка Момо будет меня защитить. Разве это не так, Момо? Разве ты не самая лучшая охотница за кошками? Моя храбрая, смелая маленькая Момо…

Я закатила глаза и мельком увидела что-то черное и гладкое, лежащее на крыше. Почти наверняка это была та самая кошка, которая так напугала Луция во время моего последнего визита.

Через мгновение терьер сорвался с колен своего хозяина, исполнив на полу неистовый круговой танец, отчаянно затявкал и оскалил зубы. На крыше черная кошка выгнула спину, зашипела и исчезла.

— Вот видишь, Гордиан! Эй, все кошки Рима, берегитесь моей собаки! — Луций подхватил терьера на руки и поцеловал в нос. — Вот, такой вот, Момо! И в тебя не нужно верить, как в кошку а то бы Гордиан усомнился в тебе…

Я вспомнил прописную истину, которую узнал от Бетесды: в этом мире живут те, кто любит кошек, и те, кто любит собак, и никогда между ними не будет согласия. Но мы с Луцием Клавдием решили выпить, по крайней мере, по кубку вина, и обменяться последними сплетнями с Форума.





Дом Весталок


— Что ты знаешь о весталках-девственницах?[44] — спросил Цицерон.

— Только то, что знает каждый римлянин: что их шестеро, что они охраняют вечный огонь в храме Весты, что они служат не менее тридцати лет, в течение которых дают обет целомудрия. Каждое поколение или около того разражается ужасным скандалом…

— Да, да, — сказал Цицерон. Носилки слегка качнулись, пронеся нас вперед. Ночь была безлунная, и носильщики, идущие по неровным булыжникам при свете факелов, устроили нам ухабистую поездку. — Я поднимаю этот вопрос только потому, что мы живем во времена религиозного неверия, хотя я и сам придаю кое-какое значение всем этим бессмысленным суевериям…

Самый острый ум Рима городил несуразицу. Цицерон был необычайно взволнован.

Он подошел к моей двери среди ночи, вытащил меня из моей постели и настоял, чтобы я поперся с ним неизвестно куда.

Носильщики бежали быстрым шагом, от чего мы все время тряслись; я скорее, предпочел бы выбраться и побежать рядом с ними. Раздвинув шторы, и выглянул наружу. Внутри закрытой кабины я потерял ориентацию; темная улица была похожа на любую другую. — Куда мы направляемся, Цицерон?

Он проигнорировал мой вопрос: — Как ты заметил, Гордиан, весталки особенно подвержены скандалам. Ты, без сомнения, слышали о незавершенном деле против Марка Красса?

— Об этом говорят в каждой таверне города — самого богатого человека в Риме обвиняют в совращении весталки. И не какой-нибудь, а самой Лицинии.

— Да, Верховная Жрица Весты, дальняя родственница Красса. Обвинение, конечно, абсурдно. Вероятность того, что Красс втянется в такое дело, не выше, чем у меня. Как и я, в отличие от столь многих из наших современников Красс выше низменных плотских наслаждений, но при этом есть множество свидетелей, готовых подтвердить, что его неоднократно видели в обществе Лицинии — в театре во время празднеств, на Форуме — крутившимся возле нее неподобающим образом, чуть ли не приставая к ней. Мне также сказали, что имеются косвенные доказательства того, что он посещал ее даже днем в доме весталок, в отсутствии ее младших спутниц. Тем не менее, в этом нет никакого основания для преступления, если неосмотрительность не является преступлением. Люди ненавидят Красса только за то, что он так разбогател…

Величайший ум Рима снова начал погружаться в дебри логистики. Час, в конце концов, был поздним. Я прочистил горло:

— Ты будешь защищать в суде Красса? Или Лицинию?

— Ни того, ни другого! Моя политическая карьера вступила в очень деликатную фазу. Я не собирался иметь никакого публичного отношения к скандалу, связанному с весталками. Вот почему события этого вечера принимают для меня катастрофический оборот!

«Наконец, — подумал я, — мы приступим к делу». Я снова выглянула сквозь занавески. Казалось, мы приближались к Форуму. Какие у нас могли быть дела здесь среди этих храмов и площадей посреди ночи?

— Как тебе, наверное, известно, Гордиан, одна из младших весталок является моей родственницей.

— Нет, я не знал этого.

— Во всяком случае, родственница по моему браку; Фабия — сводная сестра моей жены и, следовательно, является моей невесткой.

— Но обвиняемая весталка — сама Верховная Жрица Лициния.

— Да, в скандале была замешана только Лициния… до событий сегодняшнего вечера.

— Цицерон, ты намеренно что-то скрываешь?

— Что-то произошло сегодня ночью в доме весталок. Что-то совершенно ужасное. Немыслимое! Это же Рим. — Цицерон заговорил тихим голосом, который начал повышаться до ораторского: — Я не сомневаюсь, что судебное преследование Лицинии и Красса каким-то образом связано с этой последней катастрофой; существует организованный заговор с целью посеять сомнения и хаос в городе, используя весталок в качестве отправной точки. В чем я уверен в полной мере, так это тому, что некоторые римские политики не остановятся ни перед чем!

Он наклонился вперед и схватил меня за руку:

— Ты знаешь, что в этом году исполняется десятая годовщина пожара, разрушившего храм Юпитера и уничтожившего оракулов Сивиллы? Народ суеверен, Гордиан, он вполне готов поверить, что в десятую годовщину такой ужасной катастрофы должно произойти что-то столь же ужасное. Теперь это произошло. Но сотворили это боги или люди, вот в чем вопрос.

Носильщики сделали последний рывок и остановились. Цицерон отпустил мою руку, откинулся на спинку скамьи и вздохнул.

— Наконец, мы на месте.

Я отдернул шторы и увидел колонны фасада Дома Весталок.

— Цицерон, может быть, я и не специалист в религиозных вопросах, но я знаю, что для человека, вошедшего в Дом Весталок после наступления темноты, это является преступлением и карается смертью. Надеюсь, ты не думаешь, что я…

— Сегодняшняя ночь не похожа на другие, Гордиан.

— Цицерон! Он, наконец, вернулся! — Голос из темноты показался мне странно знакомым. Копна рыжих волос попала в круг света факелов, и я узнал молодого Марка Валерия Мессаллу, прозванного Руфом из-за его пылающих рыжих волос, которого я не видел лет семь с тех пор, как он помогал Цицерону в защите Секста Росция. Ему тогда было всего шестнадцать, парень с красными щеками и веснушчатым носом; теперь он стал служителем культа, одним из самых молодых аристократов, когда-либо избранных в коллегию авгуров, которому было поручено истолковывать волю богов, читая предзнаменования по молниям и полетам птиц. Он все еще казался мне очень похожим на того парня. Несмотря на очевидную серьезность момента, его глаза ярко сияли, и он улыбался, когда подошел к Цицерону и взял его за руку;

— Руф все объяснит тебе все сам, а потом увезет отсюда, — сказал Цицерон.

— Что? Ты поднял меня с постели среди ночи, протащил через пол-Рима, не дав внятных объяснений, а теперь бросаешь меня?

— Мне кажется, я ясно дал понять тебе, что не должен быть замечен в какой-либо связи с сегодняшними событиями. Фабия призвала на помощь Верховную Жрицу Весты, которая позвала Руфа, а вместе они вызвали меня, зная мою семейную связь с Фабией; я привел тебя, Гордиан, и на этом мое участие заканчивается. — Он нетерпеливо жестом показал мне, чтобы я сошел с носилок. Как только мои ноги коснулись брусчатки, даже не попрощавшись, он хлопнул в ладоши, и носилки сорвались с места. Мы с Руфом смотрели, как он удаляется в сторону своего дома на Капитолийском холме.

— Вот уходит необыкновенный человек, — вздохнул Руф. — Я думал совсем о другом, но прикусил язык. Кортеж завернул за угол и исчез из поля зрения.

Мы стояли перед входом в Дом Весталок. По обеим сторонам находились двойные жаровни; мерцающие тени плясали по широкой крутой лестнице. Но в самом Доме было темно, его высокие деревянные двери были захлопнуты. Обычно они стояли открытыми днем и ночью, ибо кто осмелится войти в жилище весталок без приглашения или со злым умыслом? Напротив, круглый Храм Весты был как-то странно освещен, и из него доносилось тихое пение в спокойном ночном воздухе.

— Гордиан! — сказал Руф. — Как странно снова видеть тебя спустя столько лет. Я слышу о тебе время от времени…

— Я тоже слышу о тебе, а иногда и вижу, председательствующим на какой-нибудь публичной церемонии, призывающим к ауспициям. Ничего важного не может произойти в Риме без присутствия авгура, читающего предзнаменования. Ты, должно быть очень занят, Руф.

Он пожал плечами: — В Риме всего пятнадцать авгуров, Гордиан, а я самый молодой и только начинающий. Многие тайны для меня все еще остаются тайнами.

— Молния слева — хорошо, молния справа — плохо. Что в этом непонятного? И если человек, на которого ты гадаешь, недоволен результатом, то ему нужно будет только повернуться лицом в противоположную сторону, поменяв местами право — налево. Это все кажется довольно простым.

Руф поджал губы:

— Я вижу, ты так же скептически относишься к религии, как и Цицерон. Да, многое из этого — пустая формулировка и политика. Но есть еще один элемент, восприятие которого требует, я полагаю, определенной чувствительной восприимчивости.

— И ты предвидишь молнию сегодня вечером? — сказал я, принюхавшись к воздуху.

Он слабо улыбнулся:

— Вообще-то да, я думаю, может пойти дождь. Но мы не должны стоять здесь и разговаривать, где нас могут увидеть. Давай, пройдем. — Он начал подниматься по ступенькам.

— В Дом Весталок? В этот час?

— Сама Верховная Жрица ждет нас, Гордиан. Пошли!

С сомнением я последовал за ним вверх по лестнице. Он тихонько постучал в одну из дверей, которая бесшумно распахнулась внутрь. Глубоко вздохнув, я последовал за ним через порог.

Мы стояли в высоком фойе, выходящем в центральный дворик, окруженный со всех сторон проходом с колоннадами. Здесь было темно; не горел ни один факел. Длинный неглубокий бассейн в центре дворика был черным и полным отражения звезд, его гладкую поверхность нарушали только несколько камышей, росших в центре.

Я почувствовал внезапный суеверный страх. Мой затылок онемел, на лбу выступил пот, и у меня сперло дыхание. Мое сердце колотилось так сильно, что я подумал, что его стук должно быть был достаточно громким, чтобы разбудить спящих девственниц. Мне хотелось схватить Руфа за руку и прошептать ему на ухо, что мы должны немедленно вернуться на Форум — так глубоко страх перед этим запретным местом с детства укоренился во мне после рассказов об этом священном Доме, где обычных людей ждали невообразимые наказания. По иронии судьбы, подумал я, только благодаря общению с самыми уважаемыми людьми в мире, такими как Цицерон и Руф, человек может, неожиданно оказаться в самом запретном месте Риме, в тот самый час, когда только одно его присутствие означало смертельный приговор. А ведь в этот момент я мог безмятежно спать в своей постели.

Позади нас послышался слабый шум. Я обернулся и увидел в темноте смутный белый силуэт, который постепенно превратился в женщину. Должно быть, она открыла нам дверь, но это была не рабыня. Это была одна из весталок, как я понял по ее внешности: ее волосы были подстрижены довольно коротко, а на лбу у нее была широкая белая лента, похожая на диадему, украшенная лентами. Она была одета в простую белую столу, а на плечах у нее был белый льняной плащ весталки.

Она что-то смахнула с пальцев, и я почувствовал капли воды на своем лице.

— Очиститесь, — прошептала она. — Клянетесь ли вы богиней домашнего очага, что входите сюда без злого умысла и по просьбе хозяйки этого Дома, которая является Верховной Жрицей Весты?

— Да, — ответил Руф. Я последовал его примеру.

Весталка провела нас через двор. Когда мы проходили мимо бассейна, я услышал тихий всплеск. Я напрягся от шума, но увидел только легкую рябь, пробегающую по черной поверхности, заставившую замерцать отраженный звездный свет. Я наклонился к уху Руфа и прошептал:

— Наверное лягушка?

— Ну уж точно не мужчина! — прошептал он в ответ, затем жестом попросил меня помолчать.

Мы шагнули под колоннаду, в глубокую тень, и остановились перед дверью, которая была невидима, если не считать слабой полоски света, пробивавшейся из-под ее нижнего края. Весталка очень тихо постучала и прошептала что-то, чего я не расслышал, затем оставила нас и скрылась в тени. Через мгновение дверь открылась внутрь. Появилось лицо девушки — испуганное, красивое и совсем молодое. На девушке тоже была диадему весталки.

Она открыла дверь, чтобы позволить нам войти. Комната была слабо освещена единственной лампой, под которой сидела другая весталка, держа в руках раскрытый свиток. Она была старше своей спутницы, средних лет. Ее короткие волосы у краев были тронуты серебром. Когда мы подошли, она не сводила глаз со свитка и начала читать вслух по-гречески. Ее голос был чист и мягок:

"Вечерняя звезда, покровительница всего сущего,

Помоги появиться светлому рассвету…

Ты благодетельница всех живых существ: коз, ягнят, овец …

Облегчи путь ребенка к его матери…"





Она отложила свиток и посмотрела сначала на Руфа, потом на меня. Затем она вздохнула.

— В тяжелое время меня утешают слова поэтессы. Ты знаком со стихами Сапфо?

— Немного, — сказал я.

Она отложила свиток в сторону:

— Я Лициния.

Я посмотрел на нее внимательнее. Была ли это та женщина, ради которой самый богатый человек Рима рисковал своей жизнью? Верховная Жрица не показалась мне какой-то экстраординарной, по крайней мере, на мой взгляд; с другой стороны, какая женщина могла бы спокойно сидеть и читать Сапфо посреди того, что даже степенный Цицерон назвал катастрофой?

— Ты Гордиан, по прозвищу Сыщик? — спросила она.

Я кивнул.

— Цицерон послал через Руфа известие, что ты придешь. Ах, что бы мы делали сегодня вечером, если бы Цицерон не стал нам помогать?

— Он подобен бессмертному богу, — сказал Руф, процитировав еще одну строчку из Сапфо.

Наступило тревожное молчание. Девушка, открывшая нам дверь, оставалась стоять в тени.

— Тогда давайте продолжим, — сказала Лициния. — Ты уже должен знать, что меня обвинили в поведении, недостойном весталки; они обвиняют меня в флирте с моим родственником Марком Крассом.

— Да, я слышал нечто подобное.

— Я уже далеко не молода и не интересуюсь мужчинами. Обвинение абсурдно! Да, это правда, что Красс ищет со мной встреч на Форуме и в театре и постоянно докучает мне, но если бы наши обвинители только знали, о чем мы беседуем, когда остаемся наедине! Поверь мне, это не имеет ничего общего с сердечными делами. Красс так же легендарен своей жадностью, как весталки своей целомудренностью — но я не буду вдаваться в подробности. У Красса есть свои прекрасные адвокаты и защитники, а у меня свои и через три дня суды прослушают наши дела и решат их. У них нет свидетелей и нет доказательств чего либо, противоречащего моему обету; этот иск не что иное, как провокация, имеющая целью поставить Красса в неловкое положение и подорвать веру народа в весталок. Никакая разумная коллегия судей не признала бы нас виновными, и все же события этого вечера могут нам обоих все осложнить.

Она посмотрела в темноту, нахмурилась и погладила свиток на коленях, как будто разговор стал ей неприятен, и она хотела бы снова уйти в успокаивающие ритмы стихов поэтессы с острова Лесбос. Когда она заговорила вновь, ее голос стал томным и мечтательным.

— Я была посвящена Весте в возрасте восьми лет; всех весталок выбирают в раннем возрасте, между шестью и десятью годами. Мы служим не менее тридцати лет. Вот, например, Фабия, — она указала на девушку в тени. — вместе с такими же весталками ее уровня со второго десятилетия она выполняет священные обязанности по очищаю святынь и совершает солярные подношения, охраняет вечный огонь, освящает храмы, посещает святые праздники, охраняет священные реликвии. В третьем десятилетии мы становимся учителями и обучаем новичков, передавая им наши тайны. По прошествии тридцати лет нам разрешается оставить посвященную жизнь, но те немногие, кто решает это сделать, почти всегда заканчивают несчастьем. Она вздохнула. — В Доме Весталок женщина приобретает определенные привычки и ожидания, и придерживается ритма жизни, несовместимым с внешним миром. Большинство весталок уходят из жизни так же, как и жили, в целомудренном служении богине и ее вечному очагу.

— Иногда… — ее голос дрожал. — Иногда, особенно в ранние годы, можно соблазниться и уклониться от обета целомудрия. Это наказуемо смертью, и не простой, милосердной смертью, а ужасающей для созерцания участью.

— Последний такой скандал произошел сорок лет назад. Девственная дочь из хорошей семьи была поражена молнией и убита. Ее одежда была разорвана, а нагота обнажилась; прорицатели истолковали это так, что весталки нарушили свои обеты. Три весталки были обвинены нечистыми, вместе с их предполагаемыми любовниками, и предстали перед коллегией понтификов. Одна была признан виновной. Остальные были оправданы. Но народ не был удовлетворен. Они бушевали и бунтовали, пока не была создана специальная комиссия. Дело было прекращено только тогда, … когда все три весталки были осуждены.

Лицо Лицинии вытянулось. Ее глаза блестели в свете лампы.

— Знаешь ли ты какое у нас наказание, Гордиан? Возлюбленного прилюдно избивают до смерти; дело, конечно, ужасное, но простое и быстрое. Не то, что с весталкой. С нее снимают диадему и льняную мантию. Ее одевают как для погребения, укладывают в закрытые носилки и проносят через Форум, на котором присутствуют ее плачущие родственники, вынуждают пережить страдания собственных похорон. Под землей для нее подготовлена камера, где имеются ложе, лампа и стол с небольшим количеством еды. Обычный палач ведет ее вниз по лестнице в камеру, но он не причиняет ей вреда. Видишь ли, ее личность всегда священна для Весты; ни один человек не может убить ее. Затем лестницу поднимают, свод цементируют и запечатывают, а землю выравнивают.

— Хоронят заживо! — хрипло прошептала Фабий. Девушка, остававшаяся в тени, занервничала, ее руки теперь судорожно вытирали губы.

— Да, хоронят заживо! — голос Лицинии был твердым, но смертельно холодным. Довольно долго она смотрела на свои колени, где в ее руке лежал смятый свиток со стихами Сапфо.

— Я думаю, что пришло время объяснить Гордиану, для чего мы позвали его сюда. — Она отложила свиток и встала. — Сегодня ночью в этот дом проник злоумышленник. Точнее, двое злоумышленников, а, возможно, с ними был и третий. Мужчина пришел навестить Фабию после наступления темноты, как он утверждает, по ее приглашению…

— Никогда я такого не говорила! — вскрикнула девушка.

Лициния заставила ее замолчать испепеляющим взглядом.

— Его обнаружили в ее комнате. Но хуже того… Да ты сейчас сам все увидишь, Гордиан…

Она взяла лампу и провела нас по короткому проходу в другую комнату. Это было более простое и более уединенное помещение, чем то, в котором она нас встретила. Стены украшали декоративные шторы насыщенного темно-красного цвета, которые, казалось, поглощали свет жаровни, стоявшей в углу. Там было всего два предмета мебели, стул без спинки и спальный диван. Кушетка, как я заметил, выглядела заправленной, подушки взбиты и расправлены, покрывала аккуратно расстелены. Когда мы вошли, мужчина, сидевший в кресле, поднял голову. Вопреки господствовавшей моде, он не был чисто выбрит, а носил аккуратную бородку. Мне показалось, что при моем появлении он улыбнулся, правда, очень слабо.

Он выглядел на несколько лет моложе меня — около тридцати пяти лет, примерно столько же, сколько было Цицерону. В отличие от Цицерона, он был весьма привлекателен. Что не означает, что он был особенно красив; если я мысленно обрисую его лицо, то могу только сказать, что волосы и бородка у него были темные, глаза пронзительно-голубые, черты правильные. Но в самом его присутствии было что-то неопределенно притягательное и заразительная игривость в его глазах, которые, казалось, плясали, как искрящиеся язычки пламени.

— Луций Сергий Катилина, — сказал он, вставая и представляясь.

Патрицианский род Сергиев восходил ко временам Энея; в республике не было более респектабельного имени.

Самого Катилину я знал по его репутации. Одни называли его очарователем, другие мошенником. Но все соглашались с тем, что он умен, а некоторые говорили, что даже слишком.

Он одарил меня странной полуулыбкой, которая наводила на мысль, что он внутренне смеется над чем-то, но над чем? Он склонил голову. — Скажи мне, Гордиан: что общего у пяти человек в этой комнате?

Озадаченный, я взглянул на Руфа, который нахмурился.

— Они еще живы, — сказала Каталина, — а шестой… нет! — Он шагнул к занавеске, висевшей на дальней стене, и отдернул ее, открывая еще одну нишу. На полу, скрючившись, совершенно неестественным образом, лежало тело человека, который, несомненно, был мертв.

Руф и Лициния сурово и неодобрительно посмотрели на театральный жест Катилины, в то время как Фабия чуть не расплакалась, но никто из них не выказал удивления. Я глубоко вдохнул, затем опустился на колени и долго изучала скрюченное тело.

Я откинулся назад и сел в кресло, почувствовав себя немного подавленным. Вид человека с перерезанным горлом никогда не бывает приятным.

— Вот почему ты позвала меня сюда, Лициния? Это та самая катастрофа, о которой говорил Цицерон?

— Убийство в Доме Весталок, — прошептала она, — неслыханное святотатство!

К моему горлу начала подступать тошнота. Руф достал кубок с вином и сунул его мне в руку. Я с благодарностью выпил его.

— Думаю, нам лучше начать с самого начала, — сказал я. — Что, во имя Юпитера, ты здесь делаешь, Катилина?

Он откашлялся и сглотнул; улыбка только мелькнула на его губах и исчезла, как будто это был нервный тик.

— Фабия вызвала меня, или, по крайней мере, я так подумал.

— Как так?

— Я получил эту записку сегодня вечером. — Он достал клочок сложенного пергамента:



«Сразу приходи в мою комнату в Доме Весталок. Игнорируй любую опасность. Умоляю тебя. На карту поставлена моя честь, и я не смею довериться кому-либо другому. Только ты можешь мне помочь. Уничтожь эту записку после прочтения.

Фабия.»



Я задумался на некоторое время.

— Это ты отправила эту записку, Фабия?

— Нет! Никогда!

— Кем она была тебе доставлена, Катилина?

— В мой дом на Палатине пришел посыльный, наемный мальчишка с улицы.

— Ты часто получаешь сообщения от весталок?

— Ни одной не получал.

— И все же ты посчитал это сообщение подлинным. Разве ты не был удивлен, получив такое сообщение интимного характера от весталки?

Он снисходительно улыбнулся:

— Весталки живут целомудренной жизнью, Гордиан, а не уединенной. Ты не должен удивляться, Гордиан, что мы с Фабией давно знакомы. Мы оба из старинных семей и часто встречались с ней в театре, на Форуме, на частных обедах. Я даже, иногда, и всегда днем и в присутствии ее спутниц, навещал ее здесь, в Доме весталок; нас объединяет интерес к греческим поэтам и арретинским вазам. Наше поведение на публике всегда было безупречным. Да, я был удивлен, получив это сообщение от нее, но только потому, что оно было таким тревожным.

— И все же ты решил сделать то, что она просила, — прийти сюда посреди ночи, вопреки законам людей и богов?

Он тихо рассмеялся. Чернота его бороды делала его улыбку еще более ослепительной.

— Гордиан, на какое оправдание при нарушении этих законов может рассчитывать человек, готовый прийти на помощь попавшей в беду весталке? Конечно, я пришел! — Его лицо стало тревожным. — Теперь я понимаю, что, вероятно, пришел не один.

— Ты не заметил, за тобой следили?

— В то время я не был уверен; идя в одиночестве по ночному Риму, всегда представляешь, что кто-то прячется в тени. Но да, я думаю, что за мной могли следить

— Один человек, или несколько?

Он пожал плечами.

— А что скажешь насчет этого человека? — я указал на труп.

Катилина снова пожал плечами:

— Я никогда не видел его раньше.

— Он определенно одет как преследователь — черный плащ с черным капюшоном, закрывающим голову. Где оружие, которым он был убит?

— Разве ты не видел? — Он снова отодвинул шторы и указал на нож, лежавший в луже крови дальше по коридору. Я взял лампу и осмотрел его.

— Очень скверный на вид клинок — длиной с человеческую ладонь и в половину его ширины, такой острый, что даже сквозь кровь видно, как блестит лезвие. Это твой нож, Катилина?

— Конечно, нет! И я его не убивал.

— Тогда кто?

— Если бы мы это знали, тебя бы здесь не было! — Он закатил глаза, а затем мило улыбнулся, как ребенок. В тот момент трудно было представить, как он перерезает горло какому-нибудь человеку.

— Если этот кинжал не принадлежит тебе, Катилина, то где же твой нож?

— У меня нет ножа.

— Что? Ты ходил по Риму безлунной ночью без оружия?

Он кивнул.

— Катилина, чем ты подтвердишь свои слова?

— Дом Весталок находится всего в нескольких минутах ходьбы от моей усадьбы, а это, в конце концов, один из лучших районов города. Я не люблю носить с собой нож, опасаясь порезать себе пальцы. — Мимолетная улыбка снова мелькнула на его губах.

— Возможно, тебе стоит продолжить свой рассказ о ночных событиях. Тебя вызвали сюда сфабрикованной запиской. Ты подошел ко входу…

— …чтобы обнаружить, что двери, как обычно, распахнуты настежь. Должен признаться, потребовалось некоторое мужество, чтобы перешагнуть порог, но все было тихо и, насколько я мог сказать, никто меня не видел. Я кое-что знаю о расположении этого места, посетив его при дневном свете; я зашел прямо в эту комнату и нашел Фабию, сидящую в кресле и читающую свиток. Должен признаться, она, казалось, удивилась, увидев меня.

— Вы должны ему поверить, — сказала Фабия, главным образом обращаясь к Лицинии. — Я бы никогда не отправила такую записку. Я понятия не имела о том, что он появится.

— А что случилось потом? — спросил я.

Катилина пожал плечами:

— Мы вместе тихонько посмеялись.

— Вы нашли ситуацию забавной?

— А почему бы и нет? Я всегда подшучиваю над своими друзьями, а они надо мной. Я предположил, что один из них обманом заставил меня прийти сюда, в одно из самых запретных мест. Согласись, это круто!

— За исключением того, что я вижу перед собой мертвое тело на полу.

— Ах, это, — сказал он, сморщив нос. — Я собирался уйти — о да, я задержался на несколько мгновений, наслаждаясь восхитительной опасностью моего положения; да и какой мужчина не сделал бы это на моем месте? И тут из-за этой занавески раздался ужасный крик… Я полагаю, это был тот момент, когда ему перерезали горло. Я отдернул занавеску, а он в этот момент лежит там и корчится на полу.

— Ты не видел следов убийцы?

— Только нож на полу, лежавший в этой луже крови.

— Ты не преследовал убийцу?

— Признаюсь, я оторопел от шока. Через некоторое время, конечно, сюда начали вбегать весталки.

— Крик был слышен во всем доме, — сказала Лициния. — Я прибыла первой. Остальные пришли вскоре после меня.

— И что ты увидела?

— Тело, конечно, и Фабия и Катилину, прижавшимися друг к другу…

— Можно поточнее?

— Я не понимаю.

— Лициния, ты заставляешь меня грубить. Как они были одеты?

— А, ты об этом? Именно так, как и сейчас! Катилина в тунике, Фабия в облачении весталки.

— А кровать…

— …был именно такой, какой ты его видишь ее сейчас. На ней никто не лежал, если ты намекаешь…

— Я ни на что не намекаю, Лициния, я только хочу увидеть событие в точности таким, каким оно случилось.

— И это было потрясающее зрелище, — произнес Катилина, опустив веки. — Окровавленный труп, нож, а рядом шестеро весталок, падающих в обморок — какой впечатляющий момент, если подумать! Сколько еще мужчин могут претендовать на то, чтобы оказаться в центре такой дикой и впечатляющей картины?

— Катилина, не глумись! — с отвращением сказал Руф.

— Никто не видел, как убийца сбежал? Ни ты, Лициния, ни кто-либо другой?

— Нет. Конечно, во дворе было темно, как и сейчас. Но я, не теряя времени, послал одну из рабынь, чтобы она закрыла и заперла все двери.

— Тогда, возможно, вы и злодея заперли в этом доме?

— Я на это и надеялся. Но мы уже обыскали помещение и никого не нашли.

— А потом он сбежал, если, конечно, ты, Катилина его вообще не выдумал…

— Нет! — воскликнула Фабия. — Катилина говорит правду. Все произошло именно так, как он говорит.

Катилина развел руками и поднял брови:

— Вот так вот, Гордиан. Разве весталка может солгать?

— Катилина, давай оставим шутки. Ты должен осознать, как складываются обстоятельства. У кого еще, кроме тебя, была причина убить этого незваного визитера?

На это у него не было ответа.

— Я не специалист в религиозном праве, — сказал я, — но трудно представить себе более серьезное преступление, чем убийство в Доме Весталок, найти адекватное оправдание поддельной записке или розыгрышу, и кроме того — еще остается труп. В обычном деле об убийстве, римский гражданин имеет возможность сбежать в какую-нибудь чужую страну, чтобы не предстать перед судом и наказанием; но когда дело касается осквернения святынь, у властей нет вариантов для снисхождения. Если, конечно, ты не сбежишь из города сегодня ночью…

Он остановил меня пристальным взглядом. Его глаза казались невероятно голубыми, как будто за ними плясали голубые язычки пламени.

— Хотя я и люблю шутить и загадывать загадки, Гордиан, я отлично осознаю обстоятельства, в которых оказался. Нет, я не убегу из Рима, как испуганная дворняжка, и не оставлю молодую весталку в одиночестве лицом к лицу с такой ситуацией.

Фабия заплакала.

Катилина снова закусил губу:

— Если это было больше, чем розыгрыш — и труп тому доказательство — то, думаю, что возможно знаю, кто за этим стоит.

— Это было бы началом… Кто?

— Тот самый человек, который стоит за обвинением против Лицинии и Красса. Его зовут Публий Клодий. Ты его знаешь?

— Лично я его не знаю, но много слышал о нем. Зачинщик смуты, возмутитель спокойствия…

— И мой личный враг. Постоянный интриган. Человек столь низких моральных качеств, что без колебаний вовлечет дев-весталок в заговор с целью свергнуть своих врагов.

— Значит, ты подозреваешь Публия Клодия в том, что он заманил тебя ложным сообщением и заставил явиться сюда. Но зачем ему посылать за тобой своего человека? Почему бы ему не поднять тревогу снаружи дома и не запереть тебя внутри? Я не вижу мотива для убийства этого человека.

Катилина пожала плечами:

— Я больше ничего не могу сказать конкретного.

Я покачал головой:

— Я, конечно, сделаю все, что смогу. Мне надо расспросить других весталок и всех рабов, которые были в доме сегодня ночью. Если это нам ничего не даст, то с утра я займусь Клодием. Я постараюсь разыскать человека или тех людей, которые преследовали тебя по пути сюда сегодня вечером, и, если они существуют; их можно будет заставить рассказать, что они знают о мертвом человеке, обнаруженным здесь и о причине его смерти. Боюсь, что все это будет похоже на какую-то мышиную возню, но я мог бы обнаружить кое-что полезное для твоей защиты, Катилина. Хотя, это выглядит почти безнадежно. Надо бы обыскать помещения…

— Мы уже искали и ничего не нашли, — сказала Лициния.

— Но мы могли бы поискать еще раз, — сказала Фабия. — Пожалуйста, Верховная Жрица?

— Хорошо, — строгим голосом произнесла Лициния. — Позови несколько рабынь и проследи, чтобы они вооружились кухонными ножами. Мы снова заглянем в каждый угол и щель.

— Я пойду с тобой, — сказала Катилина. — Чтобы защитить тебя, — добавил он, глядя на Фабию. — В конце концов, человек, которого мы ищем, — отчаянный убийца.

Лициния нахмурилась, но не запротестовала.



В безлунном дворике под колоннадой я резко остановился, чтобы мои глаза привыкли к темноте. Руф сразу же наткнулся на меня. Я споткнулся и пнул камешек, который покатился по камням. Звук оказался очень громким в тишине. Из бассейна донесся крошечный всплеск.

Этот шум напугал меня и заставил мое сердце забиться чаще. «Опять эта лягушка», — подумал я. Вместе с тем, мне показалось, что я вижу какие-то призраки в тенях и покачал головой при таких фантазиях.

«Точно так же, — решил я, — и Катилина мог вообразить, что за ним следят, хотя никого там не было.

Тем не менее, я каким-то образом почувствовал, что мы с Руфом не одни во дворике. Слабое пение весталок из соседнего храма, казалось, парило в неподвижном воздухе над нами. Я сидел на скамейке у камышей на краю пруда и смотрел на звезды, усыпавшие его черную гладь.

Руф сел рядом со мной.

— О чем ты думаешь, Гордиан?

— Я думаю, что мы находимся в глубоких водах.

— Ты веришь Катилине?

— А ты?

— Ни на секунду! Этот человек фальшивый насквозь, весь в своем обаянии и без содержания.

— Ах, ты, может быть, сравниваешь его с Цицероном и находишь его недостаточным.

— Совершенно точно.

— И все же в его характере было ответить бы на такое безрассудное письмо из-за чистой новизны восприятия, не так ли? Эта часть истории кажется правдоподобной; или он настолько хитер, что сам придумал такое письмо, чтобы использовать как уловка в случае необходимости?

— Возможно, так и есть, ведь он достаточно коварен!

— Я в этом не уверен. Что же касается его невиновности в убийстве, то меня впечатлила одна деталь, когда он нашел нож, все еще лежавший в луже крови. Это кажется слишком поразительным, чтобы придумать такое на месте.

— Ты недооцениваешь его сообразительность, Гордиан.

— Или, возможно, ты недооцениваешь его благородство. Что, если это Фабия убила незваного гостя, а Катилина солгал, чтобы защитить ее?

— Вот это действительно абсурдно, Гордиан! Эта девушка такая хрупкая и робкая…

— И явно влюблена в Катилину. Разве ты не заметил этого, Руф? Могла ли она убить человека в состоянии аффекта, чтобы защитить своего возлюбленного?

— Это звучит слишком фантастично, Гордиан.

— Возможно, ты прав. — Шепот отдаленного пения и пруд, полный звезд, мешали мне логически мыслить. — Я даже ловлю себя на мысли, что это Лициния ударила его ножом …

— Верховная Жрица! Но с какой целью?

— Чтобы отвлечь внимание от своего собственного предстоящего судебного процесса. Чтобы отомстить молодым любовникам — если они любовники — потому что она безумно ревнует их. Или защитить их, убив человека, посланного шпионить за ними, потому что она становится все более сентиментальной под тяжестью прожитых лет, как и я. А ее план провалился, когда мужчина вскрикнул, и на крик прибежали другие весталки…

— Да, тяжелый случай! — согласился Руф. — Сможем ли мы когда-нибудь найти правду?

— По кусочкам, — сказал я, — и, возможно, надо искать там, где мы не ждем ее найти. — Я протер глаза, и попыталась подавить зевоту. Затем я закрыл глаза и на мгновение задумался…

Я очнулся от прикосновения руки к моему плечу и, подняв глаза, увидел Катилину.

— Обнаружил что-нибудь? — спросил я.

— Ничего. Мы заглянули за каждую занавеску, под каждую кушетку, в каждый ночной горшок.

Я кивнул:

— Тогда я возвращаюсь домой, если Лициния будет так любезна, чтобы прислать несколько носильщиков к подножию лестницы. Я подожду на ступеньках снаружи. — Я направился к огромным зарешеченным дверям. — Я полагаю, что вряд ли еще когда-нибудь навещу это место в такой час ночи. Это был незабываемый момент.

— Надеюсь, тебе было не слишком неприятно, — сказала Катилина. Затем он понизил голос. — Постарайся сделать для меня все, что сможешь, хорошо? Найди этого посыльного, разузнай все о Клодии и его планах? Я не забываю своих друзей, Гордиан. Я щедро расплачусь с тобой в будущем.

— Хорошо, — сказал я и подумал: — «Если у тебя будет это будущее, Катилина».

Весталка, впустившая нас, подошла, чтобы отпереть дверь. Она отводила глаза, особенно от Катилины.

Когда дверь распахнулась, я услышал плеск из пруда. Я улыбнулся весталке. — Лягушки сегодня очень беспокойные.

Она устало покачала головой:

— В пруду нет никаких лягушек, — сказала она.

Дверь за мной закрылась. Я услышал, как упал засова. Я медленно спустился по ступенькам. Внезапный ветер пронесся по Форуму, принеся запах дождя. Я посмотрел вверх и увидел, что звезды начали исчезать одна за другой за завесой черных облаков, идущих с запада.

Внезапно меня осенило.

Я взбежал по ступенькам и постучал в дверь, сначала тихо. Когда ответа не последовало, я ударил по нему кулаком.

Дверь вздрогнула и открылась. Я проскользнул внутрь. Весталка нахмурилась, сбитая с толку. Катилина и Фабия стояли у бассейна, рядом находились Лициния и Руф. Я быстро подошел к ним, почувствовав всю странность звездного света, далекое пение, атмосферу святости и смерти в стенах запретного места.

— Убийца все еще здесь, в доме, — сказал я. — Здесь, в нашем присутствии!

Подозрительные взгляды забегали с глазу на глаз. Лициния отступила назад. Даже Фабия и Катилина отдалились друг от друга.

— У вас все еще есть ножи, которые вы брали с собой для поиска?

Лициния достала кухонный нож из складок столы, как и Фабия.

— А у тебя, Руф?

Он вытащил короткий кинжал, как и я. Только Катилина была без оружия.

Я подошел к краю бассейна. — Когда я вошел в Дом Весталок, я увидела камыши, растущие в центре пруда — только в центре. А теперь эти камыши передвинулись ближе к краю. Что-то там тихонько плещется, а лягушек в пруду нет. — Я быстро протянул руку к камышам, выдернул их из воды и бросил на брусчатку.

Через мгновение из воды выпрыгнул человек, отплевываясь и задыхаясь. Он рванулся вперед и поскользнулся, борясь с бременем промокшего шерстяного плаща, висевшего на нем, как кольчуга. Плащ был черный с капюшоном, как и тот, что носил его сообщник. В темноте он выглядел чудовищем, сотворенным из тьмы и появившимся из омута кошмаров. Затем что-то сверкнуло в темноте, отразившись в звездном свете. Он, пошатываясь, двинулся на меня, держа в руках кинжал.

Катилина, хотя и был безоружен, бросилась на убийцу. Вдвоем они упали в воду. Мы с Руфом подбежали за ними к бассейну, но среди пенящегося хаоса невозможно было понять, что там творится.

Затем борьба закончилась так же внезапно, как и началась. Катилина на четвереньках выполз из бассейна, вода капала с его бороды, он широко раскрыл глаза, как будто сам удивился тому, что совершил. Убийца корчился в воде, окруженный красным пятном, которое даже в темной воде нельзя было ни с чем спутать — это была кровь: звезды, отражавшиеся в ней, были огненно-красными.

— Помоги мне вытащить его из воды, — сказал я. — Быстрее, Руф!

Мы вытащили мужчину на брусчатку. Его нож по самую рукоятку вонзился ему в сердце. Его пальцы все еще сжимали ручку. Его глаза были широко открыты. Время от времени он вздрагивал и дергался, но его лицо — с широким носом, насупленными бровями и щетиной — было странно умиротворенным. Домашние рабы, встревоженные шумом, собрались вокруг. Жрицы храма Весты, не обращая ни на что внимания, продолжали петь.

Катилина, как и Цицерон, я подозреваю, был не особо верующим человеком. И все же мне кажется, что сам Юпитер оказал в тот момент свою милость Катилине. Признался бы убийца перед смертью, если бы тонкая нить собственной молнии Юпитера не пронзила небо?

Умирающий видел это. Его глаза расширились. Руф склонился над ним и коснулся руки мужчины, сжимавшей навершие кинжала:

— Я авгур, — сказал он властным, не по годам, тоном. Несмотря на копну рыжих волос, веснушки и ярко-карие глаза, в тот момент он совсем не показался мне мальчиком. — Я читаю предзнаменования. Что ты видишь?

— Молния… — простонал мужчина.

— Справа от тебя, рука, сжимающая кинжал в твоём сердце.

— Плохое предзнаменование? Скажи мне, авгур!

— Боги пришли за тобой…

— О, нет!

— Видишь, где они найдут тебя, в Доме Весталок, с еще теплой кровью человека, которого ты убил. Они сердятся…

Еще одна вспышка молнии разорвала небо. Небеса загрохотали.

— Я нечестивец! Я ужасно оскорбил богов!

— Да, и тебе лучше умилостивить их, пока ты можешь. Признайся в том, что ты совершил здесь, в присутствии Великой Жрицы.

Мужчина забился в конвульсиях так сильно, что я подумал, что он сейчас умрет. Но через мгновение он собрался с силами:

— Простите меня! О, боги…

— Зачем ты пришел сюда?

— Я следовал за Катилиной.

— По чьему приказу?

— Публия Клодия… (— Я так и знал! — прошептал Катилина.)

— Какова была твоя цель?

— Мы должны были проникнуть в этот дом, незамеченными. Затем мы должны были шпионить за ним в комнате весталки. Я должен был дождаться самого компрометирующего момента, но только они вообще не собирались раздеваться! — Он резко рассмеялся и задохнулся от боли.

— А потом?

— Потом я должен был убить Гнея.

— Человека, который пришел с тобой?

— Да.

— Но почему? Зачем тебе нужно было убивать своего напарника?

— Что может лучше и безнадежно погубить Катилину, кроме как застать его обнаженным вместе с весталкой, рядом с трупом и окровавленным кинжалом? Вот только они не… собирались снимать… свою одежду! — Он рассмеялся еще раз. Кровь потекла из уголка его рта. — Затем я… наконец… прошел вперед и перерезал Гнею горло. Бедняга никак не ожидал этого! После этого я должен был, молча, сбежать и поднять тревогу за дверью. Но я никак не рассчитывал, что Гней завопит так громко! Свой нож я оставил там, как велел мне Клодий, чтобы изобличить Катилину. Тогда я взял нож Гнея и выбежал во двор. Внезапно отовсюду стали появляться фонари, преградив мне путь к дверям. Я вспомнил об уловке, которой мой старый центурион научил меня в армии, я потихоньку со скользнул в пруд, как водяная змея, и срезал тростник, чтобы начать дышать через него. Когда я через некоторое время приподнял голову и посмотрел, как обстоят дела, двери были закрыты и заперты, а рядом стояла весталка, охраняя их! Я снова скрылся под водой и стал ждать. Там я почувствовал себя мертвым, глядя на черное небо и все эти звезды…

Молнии заплясали вокруг нас, как справа, так и слева. Раздался сильный треск грома, и небо над нашими головами разверзлось потоком дождя. Убийца в последний раз содрогнулся, напрягся, а затем обмяк.



Как известили весь Риму, судебные процессы над весталками Лицинией и Фабией и их предполагаемыми любовниками закончились оправдательными приговорами.

Лицинию и Красса судили одновременно. Защита Красса была новой, но эффективной. Причиной его страстного преследования Лицинии, как оказалось, была не похоть, а простая жадность. Похоже, ей принадлежала вилла на окраине города, которую он собирался купить по выгодной цене. Репутация Красса как алчного человека послужила тем, что судьи безоговорочно приняли это оправдание. Красс был публично осмеян и на какое-то время стал предметом шуток; но мне сказали, что он продолжал преследовать Лицинию до тех пор, пока, наконец, не приобрел собственность по той цене, которую хотел.

Отдельные судебные процессы над Фабией и Катилиной быстро переросли в политические дебаты. Цицерон заметно отсутствовал на слушаниях, но некоторые из самых уважаемых римских ораторов выступили в защиту, в том числе Пизон и Катулл и, вероятно, единственный человек в Риме, считавшийся более невосприимчивым к похотливым искушениям, чем Цицерон — Марк Катон. Именно Катон сделал такие смелые заявления о махинациях Клодия (правда, недоказуемые, поскольку убийцы были мертвы, а убийство было замято, но тем не менее вредные), что Клодий счел для себя удобным бежать из Рима и провести несколько месяцев в Байях, выжидая, чтобы скандал прошел. После этого Цицерон в частном порядке поблагодарил Катона за защиту чести своей невестки. Катон надменно ответил, что делает это не для Фабии, а для блага Рима. Прекрасная пара придурков!

Катилину также оправдали. Настойчивые свидетельства о том, что он с Фабией были обнаружены полностью одетыми, сильно повлияла на судей. Что касается меня, то я до сих пор не уверен в его виновности или невиновности того, что касается соблазнения Фабии. Мне показалось странным, зачем он так много времени тратил на ухаживание за молодой женщиной, поклявшейся в целомудрии, если его намерения не были низкими; и откуда Клодий мог знать, что Катилина откликнется на поддельную записку Фабии, если у него не было оснований полагать, что эти двое уже были любовниками? На первый взгляд может показаться, что неоднократно сказанные слова убийцы о том, что они не собирались раздеваться, оправдывают Катилину и Фабию; но есть очень многие вещи, которые может проделать парочка влюбленных и не раздеваясь, будучи полностью одетыми.

Намерения и мотивы Катилины до сих пор остаются для меня загадкой. Только время покажет, какой он на самом деле.

Спустя долгое время после того, как испытания закончились, я получил неожиданный подарок от Верховной Жрицы Весты — свиток, содержащий собрание стихов Сапфо. Экон, которому сейчас семнадцать, изучает греческий язык, и считает эти стихи своими любимыми, хотя я не уверен, что он достаточно взрослый, чтобы оценить ее многочисленные нюансы. Я люблю сам иногда брать этот свиток с полки, особенно долгими безлунными ночами, и тихонько вслух читать:

«Луна заходит, Плеяды ушли

И скоро наступит полночь.

А с ними и время незаметно уйдет

И одной лишь мне не уснуть на ложе»





Этот отрывок, в частности, заставляет меня думать о Лицинии, такой одинокой в Доме Весталок.





ХРОНОЛОГИЯ


ЖИЗНЬ И СОБЫТИЯ ГОРДИАНА-СЫЩИКА: ЧАСТИЧНАЯ ХРОНОЛОГИЯ

В этом списке рассказы, вошедшие в данный том, и романы (опубликованные на данный момент) серии "Roma Sub Rosa" расположены в хронологическом порядке, а также некоторые знаковые события, такие как рождения и смерти. В скобках указаны времена года, месяцы или (если это возможно узнать) конкретные даты их наступления.



ДО Н.Э.

110 Рождение Гордиана в Риме

108 Рождение Катилины

106 Рождение Цицерона близ Арпинума (3 января); рождение Бетесды в Александрии

100 Рождение Юлия Цезаря (традиционная дата)

9 °Cобытия "Александрийской кошки"; Гордиан встречает в Александрии философа Диона и Бетесду; рождение Эко в Риме

84 Рождение Катулла близ Вероны

82— 80 Диктаторство Суллы

80 Римская кровь (май); суд над Секстом Росцием с защитой Цицерона "Смерть носит маску" (15 — 16 сентября); Бетесда рассказывает Гордиану "Историю о хранилище серебра" (лето)

79 Рождение Метона

78 Смерть Суллы; "Завещание в пользу друзей" (18–28 мая); Гордиан встречается с Луцием Клавдием; "Лемуры" (октябрь); Юлий Цезарь захвачен пиратами (зима)

77 "Маленький Цезарь и пираты" (весна-август); Гордиан встречается с Белбоном; "Исчезновение серебра на празднике Сатурналии" (декабрь)

76 "Царь пчел и мед" (конец апреля)

74 Оппианика судят и признают виновным по многочисленным обвинениям; Гордиан рассказывает Луцию Клавдию историю об "Александрийском коте" (лето)

73 "Дом Весталок" (весна); начало восстания рабов Спартака (сентябрь)

72 Убийство Оппианика; Орудие Немезиды (сентябрь); убийство Луция Лициния в Байях

71 Окончательное поражение Спартака (март)

70 Рождение Гордианы (Дианы) в семье Гордиана и Бетесды в Риме (август); рождение Вергилия

67 Помпей очищает моря от пиратов

63 Загадка Катилины (история начинается 1 июня 63 года, эпилог заканчивается в августе 58 года); консульство Цицерона и заговор Катилины

60 Рождение близнецов Тита и Титании в семье Эко и Менении в Риме (весна); Цезарь, Помпей и Красс образуют Первый триумвират

56 Когда Венера смеется (январь — 5 апреля); убийство философа Диона

55 Помпей строит первый постоянный театр в Риме

52 Убийство на Аппиевой дороге (18 января — апрель); убийство Клодия и сожжение дома сената





ИСТОРИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ


Романы о Гордиане-Сыщике разделяют промежутки от четырех до девяти лет. Не всем читателям по вкусу подобные скачки во времени. С одной стороны, Гордиан стареет, а его дети растут с прямо-таки пугающей быстротой. (Хотя кто-то мог бы возразить, что это самый что ни на есть реализм, ведь то же самое тревожное чувство стремительно утекающего времени преследует нас и в реальной жизни). Похоже, читатели детективов в особенности предпочитают более плавный ход событий — чтобы следующая книга начиналась там же, где закончилась предыдущая. В идеале — следующим утром, но уж никак не спустя несколько лет!

Идея серии «Roma Sub Rosa» заключается в создании художественного портрета бурных последних лет существования Римской Республики, охватывая значительный период времени — от диктатуры Суллы в 80 г. до н. э. до убийства Юлия Цезаря в 44 г. до н. э., а может, и более поздние события. Вплетение детективной истории в канву сюжета каждого из романов не представляло собой проблемы, поскольку источники во множестве предоставляют убийства, отравления, казни и тому подобные вещи. Однако передо мной также стояла задача положить в основу сюжета каждой книги какое-либо значительное историческое событие, само по себе достойное полноценного исторического романа — диктатуру Суллы и дебют Цицерона («Римская кровь»), восстание Спартака («Орудие Немезиды»), деятельность Цицерона в качестве консула и заговор Катилины («Загадка Катилины»), суд над Целием Руфом и декадентское «потерянное поколение» Клодии и Катулла («Бросок Венеры»), убийство Клодия, суд над Милоном и начало заката Республики, балансирующей на грани гражданской войны («Убийство на Аппиевой дороге»). Подобная схема требует значительных перерывов между романами. Тем не менее, это может измениться в последующих книгах, поскольку с начала войны между Помпеем и Цезарем знаменательные события группируются более тесно, так что, возможно, и Гордиан будет стареть куда медленнее, наслаждаясь обретенной в трудах мудростью.

Порой в своих исследованиях я натыкаюсь на интересные загадки и занимательные факты, которые сами по себе не заслуживают отдельной книги, но от этого не менее любопытны. Так и появляются рассказы.

Читая речь Цицерона в защиту Клуенция, я наткнулся на такой лакомый кусочек, который вдохновил меня на создание первого рассказа о Гордиане "Завещание в пользу друзей". Оппианик, Азувий и Авиллий, дело о завещании и подкуп комиссара Квинта Манилия — все это прямо из речи Цицерона. Но, как говорит Гордиан Луцию, "такие мерзавцы, как Оппианик и Вулпинус, в конце концов получают своё". Конечно, через четыре года после дела о завещании, в 74 году до н. э., Оппианика судили и осудили за множество других преступлений, а еще через два года он сам был убит. (Все эти подробности мы знаем из выступления Цицерона в защиту человека, обвиненного в убийстве Оппианика, включая крошечную часть его речи, в которой затрагивается вопрос об Азувии и завещании).

Первым в сборнике был написан рассказ «Завещание в пользу друзей», но хронологически первое место принадлежит рассказу «Смерть носит маску». Он также (как и роман «Римская кровь») навеян трудами Цицерона — в особенности речью в защиту богатого и знаменитого комедийного актера Квинта Росция (он стал первым его известным клиентом из сферы шоу-бизнеса!), вовлечённого в имущественную тяжбу. Имеются некоторые разночтения в вопросе о дате затронутого в речи убийства (возможно, оно случилось в 81 г. до н. э., а не в 80-м); я поместил этот случай непосредственно после «Римской крови», в период ежегодного Римского фестиваля в сентябре, чтобы задействовать театральный сезон и поведать о некоторых особенностях древнеримской сцены. (Тем, кто интересуется этим вопросом, я бы посоветовал обратиться к книге «The Roman Stage» W. Beare и комедиям Плавта, которые поражают представлениями римлян о юморе). Статилий, Росций, Панург и Хорея взяты из этой речи.

Самым древним из всех, конечно же, является рассказ, рассказанный Бетесдой для развлечения Гордиана, под именем "История о хранилище серебра". Эту старинная басню можно найти у Геродота, в Книге II. Я впервые узнал о ней из "Инкунабулов" Эллери Квина (от латинского incunabula, "пеленки"), списка древних литературных предшественников современного детективного рассказа. Мне пришло в голову, что самому Гордиану может понравиться хорошая детективная история (разумеется, относящаяся к далекому прошлому; Гордиан, как и его создатель, увлекается историческими тайнами). Оригинальная версия Геродота недавно была опубликована под именем "Вор против царя Рампсинита" в "Антологии исторических загадок" Майка Эшли (Carroll & Graf, 1993 г.). Читатели могут сравнить различные версии, рассказанные Геродотом и Бетесдой.

Рассказы «Маленький Цезарь и пираты» и «Александрийская кошка» основаны на реальных историях из античных источников, к которым я придумал собственные окончания. Где-то в 80-х гг. до н. э. пираты, число которых существенно пополнилось беженцами римской гражданской войны, начали представлять собой реальную угрозу для Средиземноморья, так что многие римские командиры были направлены приструнить их; в конце концов это удалось Помпею, но не ранее 67 г. до н. э. Захват Юлия Цезаря пиратами, о котором рассказывает Луций Клавдий — известное происшествие, о котором повествуют Плутарх и Светоний. Похищение, совершенное в «Маленьком Цезаре», можно рассматривать как подражательное преступление, осуществлённое столь же хитроумным и безжалостным организатором.

Из всех рассказов в этом томе «Дом весталок» потребовал самых обширных исследований и, возможно, принёс автору наибольшее удовлетворение. Он чувствовал себя настоящим детективом, разыскивая множество манящих, но неполных деталей во многих, порой малоизвестных, источниках. Подробности наказания согрешивших весталок достоверны, и действительно, в 73 году до н. э. состоялся суд, в котором участвовали все лица, упомянутые в «Доме весталок». Источники включают мимолетные упоминания в «Бруте», «В белой тоге» и третьей речи Цицерона против Катилины; «Жизнеописаниях» Красса и Катона Младшего Плутарха; «Заговоре Катилины» Саллюстия; Аскония и Орозия. По иронии судьбы, в более поздней пропагандистской войне против Катилины родство Цицерона с Фабией (и его почтение к Крассу) помешали ему упомянуть скандальный суд 73 года (кроме как косвенно и окольными путями).

Остальные три истории не основаны на конкретных исторических событиях, а скорее раскрывают детали римской повседневной жизни, которые меня заинтересовали.

«Царь пчел и мед» был в значительной степени вдохновлен Георгиками Вергилия, Книга IV («Ныне о даре богов, о меде небесном я буду повествовать…»). Все знания о пчелах являются подлинно римскими, включая охранную роль Приапа у ульев. И римляне действительно использовали латинское слово для обозначения меда (mel) как ласковое обращение, так же, как мы это делаем.

Своеобразная римская вера в призраков послужила источником вдохновения для "Лемуров". История также опирается на Плиния в некоторых вопросах медицины.

Книга "Исчезновение серебра на празднике Сатурналии" посвящена римскому празднику середины зимы, некоторые традиции которого сохранились до наших дней в различных культурах, как, например, обмен подарками на Йоль. Я привожу цитату из моего постоянного спутника, издания 1869 года "Словаря греческих и римских древностей" Уильяма Смита:

Все сословия посвящали себя пиршествам и веселью, друзья обменивались подарками… и толпы народа заполоняли улицы…

Многие из этих обычаев удивительно похожи на наше Рождество и на итальянские карнавалы. Так, на Сатурналии публичные азартные игры разрешались эдилами, точно так же, как в дни наших предков самые строгие люди обычно закрывали глаза на игру в карты в сочельник; все население сбрасывало тогу, надевало свободное платье… и ходило с пилеусом (шапочкой) на головах, что напоминает нам о маскарадных нарядах-домино, остроконечных колпаках и других костюмах, которые носили на балаганах и во время ряжения… и, наконец, одним из развлечений в частном обществе было избрание шуточного короля, что сразу же вызывает в памяти характерное празднество Двенадцатой ночи.

Любопытно, что если "Александрийская кошка" была опубликована в тематическом сборнике Mystery Cats 3 (Signet, 1995), а "Лемуры" — в тематическом сборнике Murder for Halloween (Mysterious, 1994), то моя надежда увидеть "Исчезновение серебра Сатурналий" в рождественском сборнике до сих пор не оправдалась. Ведь это, в конце концов, рождественская загадка убийства — даже если действие происходит за семьдесят семь лет до Рождества Христова!





1


Сентябрьские иды — 13 сентября по римскому календарю.





2


Circus Maximus — самый обширный ипподром Древнего Рима. Располагался в долине между холмами Авентином и Палатином. В соревнованиях на ипподроме могло одновременно принимать участие 12 колесниц. Согласно легенде, именно на этом месте произошло похищение сабинянок (см. примеч. в след. части), а также похищение скота Геркулеса.





3


Субура (от этр. spura — «город») район Древнего Рима, располагавшийся в низине между холмами Эсквилин, Виминал, Квиринал и Циспий, являлась оживлённым местом, населённым в основном бедняками, с большим количеством притонов.





4


Скена — (греч. «палатка») первоначально временная деревянная постройка, в которой переодевались актеры, затем — стена позади орхестры, играющая роль декорации. Изначально театр состоял из деревянной скены, орхестры (где играли музыканты и актёры) и мест для зрителей.





5


В русском переводе — «Клад». Название пьесы происходит от латинского aulula, уменьшительного от aula — "горшок". Оригинал этой комедии указать невозможно, поскольку многие греческие драматурги IV–III вв. до н. э. писали комедии на этот сюжет, но ни одна из них до нас не дошла. Комедия написана не раньше 191 г. до н. э. и вызвала многочисленные подражания, наиболее известным из которых является "Скупой" Мольера.





6


Русский перевод пьесы А. Артюшкова.





7


Стафила в пер. с греч. — «виноградная гроздь», подразумевается пристрастие рабыни к вину.





8


Упоминание о вакханках и вакханалиях, возможно, связано с развившимся в Италии после 2-й Пунической войны культом Вакха с его оргиями, которые выродились в скандальную уголовную эпопею и вызвали в 186 г. до н. э. жесточайшие репрессии со стороны сената.





9


Большая Клоака, Великая Клоака, Клоака Ма́ксима — прототип античной канализации, до 3 м. ширины и более 4 м. глубины. Каналы были облицованы камнем, перекрыты каменными сводами и использовались для удаления из города нечистот и дождевых стоков. Большая клоака сохранилась и функционирует как ливневая канализация до настоящего времени.





10


Конец пьесы не дошёл до наших дней. Из стихотворных резюме (arqumentum) этой комедии, принадлежащих какому-то римскому грамматику около II в. нашей эры, следует, что золото было возвращено Эвклиону. На радости он выдает дочь замуж за Ликонида и отдает им золото в качестве приданого, радуясь, что наконец избавился от этого клада и теперь может спать спокойно.





11


Фидены — древний город Сабинской области, лежавший к северо-востоку от Рима, между Тибром и Аниеном, на высокой и неприступной горе.





12


Лупана́рий (также лупана́р, лат. lupānar или lupānārium) — публичный дом в Древнем Риме, размещённый в отдельном здании. Название происходит от латинского слова «волчица» (лат. lupa) — так в Риме называли проституток.





13


Бетесда (ивр. ‏ Бейт Хисда — «дом милости, милосердия», «место благодати, исцеления»), или О́вчая купе́ль — два водоёма (бассейна), вырытые в русле реки Бейт-Зейта в Иерусалиме. В Библии, в Евангелии от Иоанна упоминается как место исцеления Иисусом Христом расслабленного.





14


История сабинянок — согласно рассказам римских историков, некогда Рим был заселён одними только мужчинами, потому что соседние племена не хотели выдавать своих дочерей замуж за бедное население Рима. Тогда Ромул устроил праздник консуалий, пригласив соседей. Когда те явились со своими семействами, римляне неожиданно бросились на безоружных в разгар праздника, отбив у них девушек.

Возмущённые соседи начали войну. Наконец сабиняне под начальством царя Тита Тация одолели римлян, обратив их в бегство. Ромул принялся взывать к богам, обещая построить храм Юпитеру Статору (Останавливателю), если он остановит бегущих. В эту решительную минуту сабинские женщины, уже привязавшиеся к своим римским мужьям, ставшим отцами их детей, с распущенными волосами и в разорванных одеждах бросились между сражавшимися, умоляя их прекратить битву.

Сабиняне вняли их мольбам, и был заключён вечный мир, по которому два народа соединились в одно государство под верховным главенством Тита Тация и Ромула. Римляне должны были носить, кроме своего имени, ещё сабинское прозвание — квириты. Религия также стала общей.

Таким образом женщины спасли Рим. В память об этом Ромул учредил праздник Матурналий и дал женщинам много почётных прав.





15


Circus Flaminius — цирк в Древнем Риме, в южной части исторического Марсова поля, близ берега Тибра. Назначение Фламиниева цирка не вполне ясно. С одной стороны, в нём изредка проводились спортивные состязания («Таврийские игры»), с другой стороны, нет свидетельств тому, что обширная территория Фламиниева цирка была специально оборудована для конных или иных состязаний. Более того, известно, что на территории цирка Фламиния располагался рынок, несколько храмов, а также проводились народные собрания. Сегодня принято считать, что эта территория представляла собой просто огороженную площадь, которая использовалась так или иначе, в зависимости от текущих нужд, и постепенно застраивалась.





16


Тарквиния — коммуна в Центральной Италии, располагается в регионе Лацио на берегу реки Марты, в провинции Витербо.





17


Здесь и далее цитаты из «Клада» даны в переводе А. Артюшкова.





18


Домысел автора. В действительности финал этой комедии до нас не дошёл. (Прим. пер.).





19


Tarentum — северо-западная часть Марсова поля, где находился алтарь Плутона и Прозерпины. Именно там устраивались ритуальные игры Secular Games в честь этих божеств. Никаких упоминаний о горячих источниках мне найти не удалось.





20


Larinum





21


Columba — голубка, кроткая (лат.)





22


Vulpinus — лисий (лат)





23


Лабиканская дорога — Via Labicana — начиналась у Эсквилинских ворот; соединяла Рим с юго-востоком Италии.





24


Закон Корнелия — ad legem Corneliam de falsis — предусматривал наказания за подделку документов и изготовление фальшивых денег.





25


Лему́рии (лат. Lemuria), лемура́лии (Lemuralia) — Древнем Риме. Они проводились 9, 11 и 13 мая. Считалось, что в эти дни души блуждают по миру в виде призраков- вампиров, которых называли лемурами или ларвами. Отец семейства вставал в полночь и обходил босиком весь дом, чтобы отогнать духов. После этого он мыл руки в родниковой воде, клал в рот зерна чёрных бобов, которые затем перебрасывал через дом, не оглядываясь назад. При этом он девять раз повторял заклинание: «Это отдаю вам и этими бобами выкупаю себя и своих близких». По поверию, невидимые духи шли следом за ним и собирали рассыпанные по земле бобы. После этого глава семьи снова омывался водой, брал медный таз и бил в него изо всех сил, прося, чтобы духи покинули дом.





26


Arpinum — город вольсков, в затем самнитов в юго-восточной Латии (ныне регион Лацио).





27


Никоме́д IV Филопа́тр (умер осенью 74 года до н. э.) — последний царь Вифинии, правивший государством в 94–74 гг. до н. э. Воевал с Митридатом VI Евпатором, царем Понтийского царства.





28


Аполлоний Молон (I век до н. э.) — древнегреческий ритор. Был известен приблизительно в 70-е годы до н. э. Проживал на острове Родос, где руководил школой риторики. Известно, что он дважды посещал Рим как посол Родоса, а Марк Туллий Цицерон и Гай Юлий Цезарь брали у него уроки ораторского искусства. Молон имел известность в римских судах и, по сообщениям, однажды даже был приглашён выступить перед римским сенатом на греческом языке, чего обычно не удостаивали иностранных послов.





29


Фармакуза — остров у берегов Турции.





30


Миле́т— древнегреческий город в Карии на западном побережье Малой Азии, находившийся к югу от устья реки Меандр — самой полноводной реки Малой Азии, впадающей в Эгейское море. Среди всех полисов Ионии Геродот особо выделял Милет, называя его «жемчужиной Ионии». Милет был родиной философов (Милетская школа) Фалеса, Анаксимандра и Анаксимена.





31


Секстилий — от лат. Sextilis — шестой, переименован в «август» в честь Октавиана августа в 8 г. до н. э.





32


Атриум (лат. atrium, от ater — «закопчённый», «чёрный», то есть помещение, почерневшее от копоти) — крытый двор со световым колодцем (комплювий) над бассейном (имплювий). За имплювием, несколько поодаль, складывали очаг с таким расчётом, чтобы огонь не заливало дождевой водой, а дым вытягивало наружу, позднее очаг из этой комнаты исчез. Изначально атриум был местом сна матери семейства. Напротив входа в дом была глубокая ниша для её кровати, смотревшая на атрий с глубокой нишей — lectus adversus («ложе против дверей»). Римляне сохраняли эту нишу как знак святости брака. Ткацкий станок стоял в атрии в старозаветных семьях до конца республики. Здесь хранились ценности рода: тяжёлый сундук с семейными ценностями (денежный ящик), стол типа жертвенника (картибул), и шкаф (ниши) для хранения восковых масок и бюстов предков, а также изображений добрых духов-покровителей — ларов и пенатов (позже отдельное святилище — ларарий). Затем атриум превратился в публичную, приёмную часть дома, парадный зал. Был наиболее богато обставленной частью дома. Этот зал в случае необходимости делили на отдельные пространства занавесями и портьерами.





33


Перисти́ль (перистилиум) — открытое пространство, окружённое с четырёх сторон крытой колоннадой. Термин происходит от др. — греч. περίστῡλος — «окружённый колоннами». Открытая часть перистиля зачастую отводилась под бассейн (имплювий). Сообщение перистиля с атриумом осуществлялось через два узких коридора и более широкую проходную горницу. У древних римлян перистиль являлся средоточием интимной семейной жизни.

Перистильный двор известен с IV в. до н. э. и является составной частью греко-римского дома.

В средневековой и византийской архитектуре форму перистиля иногда придавали дворам в монастырях и перед храмовыми комплексами.





34


Секстилийские иды — 13 августа.





35


О́стия, ныне О́стия-Анти́ка (итал. Ostia Antica) — римский город в Лациуме, в устье Тибра; главная гавань Древнего Рима, традиционно считавшаяся также его первой колонией. Остия переводится с латыни буквально как уста, устье.





36


Ба́йи (лат. Baiae, итал. Baia) — приморский город в провинции Кампания, на берегу Неаполитанского залива.





37


Иайа из Кизика была, по всей видимости, греческой художницей, переселившейся в Рим. В Риме (и в Неаполе) она работала во время юности Марка Теренция Варрона (116–27 гг. до н. э.), т. е. в начале I в. до н. э. Писала преимущественно женские портреты.





38


Гражданская война — имеется в виду гражданская война 83–82 до н. э. (лат. Bella Civilia, 83–82 гг. до н. э.; иногда происходит объединение событий в гражданскую войну 88–82 до н. э.) — междоусобная война в Римской республике между сторонниками Суллы и приверженцами умершего Гая Мария, объединившимися вокруг его сына Гая Мария младшего и консула Гнея Папирия Карбона. Сторонники Гая Мария младшего, удерживая власть недемократичным путём, стремились законсервировать существовавший порядок, отстранить Суллу от всех занимаемых должностей и уничтожить оппозицию с помощью массового террора. В политической борьбе использовали италийцев (италиков), увеличив их избирательные права путём распределения их по трибам (избирательным округам). Одержав победу над Митридатом, проконсул Сулла двинулся на Рим, заручившись поддержкой родовой знати (оптиматов), а также переманив на свою сторону часть солдат и полководцев (в их числе — Помпея и Красса). Осадив Мария в крепости Пренесте, Сулла одержал победу над его объединёнными войсками у ворот Рима, после чего Гай Марий Младший покончил с собой, и его голову доставили Сулле. По оценкам историков, в ходе войны погибло более сотни тысяч человек, в стране установилась неограниченная диктатура Суллы.





39


Ну́ма Помпи́лий (Numa Pompilius) — полулегендарный второй царь Древнего Рима. Правил с 715 по 673/672 годы до н. э. Ему приписывается упорядочение календаря, учреждение жреческих и ремесленных коллегий, религиозных культов и празднеств Агоналий.





40


Папочка — в тексте Спурий именует Квинта Фабия «Pater» — в пер. с лат. «отец», в то время как в остальных местах употребляется «father» — тоже отец, поэтому мы, учитывая отношение Спурия к отчиму, употребили именно это слово.





41


В Помпеях — слово Помпеи (Pompeii) — множественного числа, как ряд других городов Италии, и в современном русском употребляется именно так. Однако в начале XIX века оно употреблялось в единственном числе — Помпея — что зафиксировано в названии картины Карла Брюллова «Последний день Помпеи» (1830–1833).





42


Жребий брошен — в оригинале «The die is cast» — в букв. пер. с англ. «кости брошены», что отсылает к фразе «alea iacta est» — в русском переводе «Жребий брошен», которую, как считается, произнёс Юлий Цезарь при переходе пограничной реки Рубикон на севере Апеннинского полуострова — существенно позже событий рассказа. В латинском языке alea относится к ранней форме игры в кости, в которую играли во времена Цезаря.





43


Багряный молот — в оригинале Crimson Ram — «Овен цвета крови». Ram — таран на носу судна, получил такое название по форме головы барана.





44


Жрицей богини Весты могла стать девочка от 6-ти до 10-ти лет из уважаемой семьи. При посвящении ей остригали волосы и вешали их на дерево. При этом юная весталка обязывалась блюсти девственность в течение 30 лет. Именно такой срок служения предусматривала традиция. Нарушительниц обета закапывали заживо, а их любовников забивали плетьми.





