Черное Сердце (ЛП)





( Детектив Бен Райли - 1 )


Анна-ЛуУэзерли





Захватывающий триллер о серийном убийце

Когда Найджела Бакстера, женатого банкира средних лет с ничем не примечательным прошлым, находят мёртвым в ванной роскошного гостиничного номера с перерезанными венами, всё выглядит так, будто он покончил с собой. Поначалу. Но когда за дело берётся детектив-инспектор Дэниел Райли, он вскоре понимает, что всё не так, как кажется на первый взгляд. Когда вскрытие показывает, что Бакстер был отравлен, Райли подозревает неладное. А ещё на месте преступления был оставлен странный плюшевый мишка…

Пытаясь смириться с потерей своей невесты Рэйчел, погибшей в нелепой аварии на мотоцикле, и ребёнка, которого она носила под сердцем, Райли с головой уходит в расследование, чтобы отвлечься от горя. И его знаменитая интуиция подсказывает ему, что здесь что-то не так, очень не так. С помощью своей преданной команды Райли начинает вникать в жизнь Бакстера и вскоре понимает, что добропорядочный семьянин пользуется «услугами» сомнительных сайтов, на которых молодые женщины встречаются с мужчинами постарше в обмен на «одолжения». И есть одна женщина, с которой он хотел бы поговорить. Женщина, которая называет себя Златовлаской…

ВНИМАНИЕ: из-за некоторых эпизодов, произведение имеет возрастное ограничение 16+, о чём имеется предупреждение на обложке.

При создании обложки, использовал изображение, предложенное англоязычным издательством.





Анна-Лу Уэзерли


Черное Сердце





ГЛАВА ПЕРВАЯ




Она прошла через вращающиеся двери, ее каблуки-шпильки цокали по декоративному мраморному полу, когда она вошла в шикарный вестибюль отеля. Там было много народу. Это было хорошо. Ее взгляд метнулся к консьержу за блестящей изогнутой стойкой регистрации и группам хорошо одетых японских туристов, бизнесменов и богатых гостей, суетящихся вокруг нее, за которыми громоздились дизайнерские сумки. Она выбрала идеальный момент — и обдуманно. La Reymond, один из самых престижных пятизвездочных отелей Найтсбриджа, придерживался политики позднего выезда, разумеется, за дополнительную плату, и его эксклюзивная клиентура не задумывалась о том, чтобы платить за такие преимущества. Она осталась бы относительно незамеченной в суматохе людского движения.

На улице тоже шел сильный дождь; еще один бонус — в сырую погоду люди всегда были озабочены тем, чтобы не испортить свои дорогие фены и костюмы. Она смахнула несколько капель дождя с плеч своего тренча Burberry, который была одета с поднятым воротником, и сосредоточилась на том, чтобы идти прямо к лифтам, стараясь не поскользнуться на мокром мраморном полу, поскольку ее лакированные туфли на шпильках оказались еще более ненадежными в таких условиях.

Она вошла в лифт, коротко улыбнувшись пассажирам, прежде чем повернуться к ним спиной, затем выскользнула на третьем этаже и прошла два лестничных пролета до пятого. Номер в пентхаусе 106. Она позвонила в звонок и услышала, как его массивная фигура пошевелилась, когда он встал, чтобы открыть дверь.

«Привет, папа Медведь». Она вошла в номер, бросила сумку на огромную круглую кровать и распахнула пальто. Она сразу же заметила «магнум оф Краг» со льдом и маленькую, цвета утиного яйца, голубую коробочку от Тиффани с белой лентой на одной из пухлых подушек. По 60-дюймовому телевизору с плоским экраном транслировалась приглушенная порнография. Она почти одновременно сняла пальто и тонкое черное платье на бретельках, бросив их на обитый шелком шезлонг, один из изысканной пары, отметила она.

«Ну, приветик, Златовласка», — его глаза расширились, когда он любовался ее дорогим нижним бельем, которое он лично выбрал для нее в агентстве «Провокатор» специально для сегодняшнего случая, — «ты выглядишь… потрясающе».

Она поправила один из своих чулок.

— Должна сказать, отличный выбор, — она любовалась собой в большом напольном зеркале. — Особенно мне нравится, как баска облегает талию, а трусики ouvert… Она искоса взглянула на него: «Грязный, мерзкий, плохой папа-медведь…» Она смотрела, как он лежит, ухмыляясь, на кровати, его тяжелое тело оставляет отпечаток на тонких простынях. Он был наполовину обнажен; его живот выступал над обтягивающими трусами». Сними их.

Он мгновенно подчинился, радуясь избавлению от них.

«Шампанского? — спросил я. Он потянулся за бутылкой». У меня есть для тебя подарок.

«Потом». Она толкнула его обратно на кровать и оседлала.

«Мммм, папа-Медведь, уже так возбужденно, «она закрыла глаза и начала тихонько постанывать, опускаясь на него.

«Только для тебя, мой ангел, все только для тебя…»

Она рассмеялась, откинув голову назад, и начала жестко скакать на нем. Он чувствовал себя как надувной замок.

«Детка… Детка, притормози… Я ухожу… Я собираюсь…

Слишком поздно.

Она посмотрела вниз, на его круглое лицо, на котором следы экстаза постепенно исчезали вместе с его почти мгновенным оргазмом; капли нездорового пота блестели у него на лбу.

«Прости, «она пожала плечами. — Я просто так сильно хотела тебя.

Он почти мурлыкал от восторга, его эго росло почти так же быстро, как уменьшалась его эрекция.

«Ты… ты что-то другое, ты знаешь об этом, Златовласка?»

Она улыбнулась; она улыбнулась.

«Не выпить ли нам шампанского в ванне?»

Она слезла с него и прошла в ванную комнату. Впечатляет, подумала она, рассматривая большую ванну и золотые краны. Она включила горячую воду, изучила ассортимент высококачественных средств для ухода за телом, не определилась между маслом для ванн Jo Malone с лаймом, базиликом и мандарином или инжиром L'Occitane, в конце концов остановив выбор на первом. Напевая мелодию, она начала наливать сладкую, ароматную жидкость в проточную воду.

«Ну же, папочка Медведь, где это шампанское?» — позвала она его в спальне, увидев свое отражение в зеркальной плитке. На ней все еще были баска и подтяжки, и она начала снимать их, дразня себя перед зеркалом, пока не осталась обнаженной. «Здесь идеальная температура», — сказала она, когда он неуклюже заковылял в ванную, голый, если не считать ведерка со льдом и шампанского «магнум».

Он налил им обоим по охлажденному бокалу.

«Ммм, божественно», — промурлыкала она, шампанское в ванне такое… декадентское». Она заколола свои платиновые светлые волосы высоко на затылке заколкой в виде бульдога, когда ступила в ванну, осторожно, чтобы не намочить их». Ну что, ты залезаешь в папиного Медведя?

Из-за его мясистой массы вода значительно поднялась, когда он неуклюже опустился в ванну.

Она расслабилась, положив ноги на его выпуклый живот, как на подушку, и пошевелила наманикюренными пальчиками ног, слегка хихикая и потягивая свой напиток.

«Я знаю, я знаю, мне нужно отнести это в спортзал», — он неловко схватился за свою лишнюю плоть. «Я собирался», — извинился он, потянувшись за трюфелем Charbonnel et Walker из дополнительной коробки, которая прилагалась к «магнуму». Те, что ей прислали. Он отправил одну в рот, а другую протянул, чтобы скормить ей.

«Не для меня, милый», — она сморщила носик. — «Я должна следить за своей фигурой».

«Ты шутишь, не так ли?» — сказал он. — «Ты абсолютно идеальна».

«Идеально подходит для тебя, папа-Медведь».

Он смеялся, одурманенный, не в силах отвести от нее глаз. Кончики ее темных сосков торчали из воды, дразня его.

Она позволила своим пальцам продвинуться дальше вниз по его животу.

— Это ты написал записку? «ее голос был слащавым.

Он проглотил еще одну шоколадку.

«Записка?» Он на мгновение растерялся. «О, да… это… да, это в моем портфеле».

Она похотливо улыбнулась, ее пальцы ног интимно массировали его, пока она соблазняла его своим взглядом.

«Мой хороший, дорогой папа-медведь». Она наблюдала, как его голова начала слегка втягиваться в плечи, а глаза стали немного тяжелыми.

«Боже, я чувствую усталость», — внезапно громко выдохнул он, — «и небольшую тошноту». Он пошевелился, вода расплескалась по бокам, когда он попытался избавиться от неприятного чувства, которое испытывал.

«Должно быть, это все из-за напряжения. Тебе следует немного вздремнуть, — предложила она, — освежиться к большому финалу.

«Финал?»

Она взяла фланель; она была мокрой.

«Дай я умою тебе лицо, — сказала она, — ты весь в шоколадной крошке». Она цыкнула на него, как ребенок. Встав на колени, она придвинулась к нему всем телом и прикрыла фланелью его рот. На долю секунды его глаза расширились, но тошнота, которую он испытывал, значительно приглушила его реакцию, и он не спешил поднимать руку. Он пытался заговорить, его голос звучал приглушенно.

«Что это было, папа-медведь?» — спросила она. — «Боюсь, я не могу разобрать, что ты говоришь».

Он схватил ее за руку, продолжая пытаться что-то сказать, но его голос замедлялся, он стал немного невнятным по краям и бессвязным.

Она моргнула, глядя ему в глаза и улыбаясь.

«Спокойной ночи, папа Медведь», — сказала она, — «сладких снов».

Его голова с легким стуком ударилась о керамическую ванну, когда упала обратно на плечи.

Он был без сознания. Наконец-то.

Она вздохнула, забирая бокал с шампанским из его руки. Его рука почти комично свесилась с края ванны, и ей пришлось сдержаться, чтобы не рассмеяться. Но желание вскоре угасло, когда он начал постепенно соскальзывать в воду. Она сделала ставку на его огромные размеры, предотвращая это, и внезапно разозлилась. Это было скользкое масло для ванны.

«О, нет, ты не понимаешь. Большой, жирный, гребаный медведь». Выпрыгнув из ванны, она встала у него за спиной и попыталась поднять его за подмышки. Это было нелегко; он был мертвым грузом вдобавок ко всему тому, что нес с собой, и постоянно соскальзывал обратно в ванну. Выругавшись себе под нос, она схватила одно из пушистых белых полотенец с перекладины и сунула ему за спину. Это оказало сопротивление, необходимое ей, чтобы удержать его в вертикальном положении, но она знала, что должна действовать быстро.

«А теперь оставайся там, папа-Медведь, я сейчас вернусь».

Обнаженная и все еще мокрая, она поспешно пошла в спальню, чтобы взять то, что ей было нужно, ее надпочечники работали сверхурочно, пока она рылась в большой сумке. Вернувшись в ванную, она взяла его за запястье и одним глубоким разрезом вертикально вскрыла его. Из раны немедленно хлынул фонтан ярко-красной артериальной крови. Она отступила, но недостаточно быстро, и струйка крови ударила ей в лицо и грудь. Черт возьми! Почти загипнотизированная, наблюдая, как кровь вытекает из его главной артерии, образуя впечатляющую лужу на блестящем белом мраморном полу, она быстро взяла его за другое запястье и повторила процесс. Начальный рывок был менее впечатляющим, чем первый, но этого следовало ожидать, поскольку он уже начал истекать кровью. Она отступила, чтобы полюбоваться делом своих рук, наблюдая, как из него уходит жизнь. Вода в ванне из розовой стала ярко-красной, как краска.

Несколько мгновений спустя второй выброс адреналина вывел ее из состояния транса, она посмотрела на себя и фыркнула. В каком она была беспорядке! Схватив фланель с бортика ванны, она подставила ее под кран, наблюдая за пальцами его ног, покачивающимися над водой. Как только она убедилась, что на ней не осталось видимых следов крови, она спустила фланель в унитаз, завернув в нее лезвие бритвы. Обойдя лужу крови, она собралась выйти из ванной, но не раньше, чем бросит последний взгляд на сцену, которую она сотворила. Вид из дверного проема был каким-то образом еще более впечатляющим, почти кинематографичным, подумала она. Его кровь путешествовала, разбрызгиваясь по зеркальным плиткам, и теперь медленно стекала к краю ванны и стекала обратно в воду. Она была поражена тем, насколько бледной выглядела его кожа на фоне ярко-рубиновой крови. Его раздутый живот выступал над ватерлинией, его гениталии, едва видимые, мягко покачивались в такт естественному движению воды. Его голова была откинута назад под нелепым углом, отчего казалось, что у него сломана шея, а глаза были широко открыты, в них читалось отчаяние, как будто он каким-то образом знал. Он был мертв, конечно. Это действительно была довольно красивая картина, даже возвышенная, и она наклонила свою голову под тем же углом, что и его, еще немного наслаждаясь моментом.

Вернувшись в спальню, она подумала заказать доставку еды и напитков в номер, но передумала. Она могла бы обойтись без дополнительных следов ДНК, которые нужно было заметать. По дороге домой она брала бургер; один из тех изысканных, которые ей нравились, в том новом заведении рядом с ее квартирой.

Она налила себе еще один бокал Krug и достала одежду из своей большой сумки. Пара повседневных черных брюк с напуском, футболка Adidas, шапочка-бини, ботинки в байкерском стиле и куртка-бомбер цвета хаки. Она тщательно оделась, сложила платье и пальто и положила их вместе с туфлями на шпильках в сумку, затем заново нанесла макияж: дымчатые глаза и ярко-красные губы, что, по ее мнению, немного в стиле панк. Ее помада сочеталась с водой в ванне. Затем она собрала волосы в верхний узел, надела на голову темный парик до плеч и поправила его перед зеркалом, прежде чем надеть сверху шапочку.

«Неплохо», — поздравила она свое отражение, восхищаясь своим полным преображением. Сделав глоток «Круга», она взяла сухую тряпку из модной кухонной зоны, надела резиновые перчатки и начала протирать все поверхности, к которым прикасалась, используя банку «Мистера Шина», которую принесла с собой, напевая старую композицию Oasis, название которой она не могла вспомнить, пока полировала. Запах напомнил ей о доме ее матери.

Как только тщательная уборка была завершена, она открыла подарок, который он ей купил». Хммм, «сказала она, доставая серьги от Тиффани из коробки и рассматривая одну из них на свет. Она с благодарностью наблюдала, как оно блеснуло у нее между большим и указательным пальцами». Очень мило, спасибо, папочка Мишка, «сказала она, снимая маленькие золотые кольца и заменяя их бриллиантовыми запонками. Она улыбнулась своему отражению в зеркале, откидывая волосы с ушей, чтобы осмотреть их. Она допила свой бокал и, налив себе еще полстакана, аккуратно придерживая бутылку прилагаемой салфеткой, обошла пентхаус, проверяя, не оставила ли она видимых следов Златовласки. Она была педантично осторожна, чтобы не трогать слишком много, но за тщательность придется заплатить. Она не хотела давать кому-либо что-либо для работы. После того, как главный номер был осмотрен, она проверила ванную. Она не воспользовалась туалетом и не вытерлась полотенцем, а смыла фланель и бритвенное лезвие в бачок. Однако в качестве меры предосторожности она вытерла все поверхности, уделив особое внимание раковине, где умывалась. Она осмотрела пол в поисках видимых волосков, крошек лака для ногтей, ворсинок и тому подобного и осталась довольна, что не оставила никаких следов от себя.

Усевшись на дно ванны, она еще раз посмотрела на него; теперь у него перестало идти кровь, его пухлая левая рука безжизненно свисала с края ванны, другая рука была погружена в красную жидкость. Кровь уже свернулась на его запястье и кисти, а открытая рана потемнела до цвета баклажана. Его глаза все еще были открыты, и на долю секунды она подумала закрыть их, в качестве последнего акта доброты, в знак благодарности за подарок, который он ей купил, но рациональный смысл подсказал ей не делать этого. И все же она была рада, что он не пострадал. Его органы довольно быстро отказали бы из-за мышьяка, который он проглотил из шоколадных конфет. Ах да, шоколад! Она взяла маленькую коробочку в форме сердца. Из шести осталась только пара. Прожорливый папа-Медведь. Она достала два оставшихся из коробки, завернула их в туалетную бумагу и смыла, вернув коробку на пол, где она ее нашла.

Допив остатки шампанского, она отнесла свой бокал на кухню и начала тщательно мыть его в горячей воде с мылом, вытирая кухонным полотенцем, прежде чем поставить обратно в ведерко со льдом рядом с недопитой бутылкой. Такое расточительство, вздохнула она. Возможно, она купит еще что-нибудь сама, чтобы подкрепить этот изысканный бургер по дороге домой. Это напомнило ей; она начала искать его бумажник и нашла его на прикроватном столике, рядом с его «Ролексом». Она открыла его и обнаружила почти 500 фунтов наличными. Она взяла 230 фунтов, а остальное оставила. Это то, о чем они договорились, и она, конечно же, не была воровкой. Затем портфель. Он немедленно открылся с приятным щелчком. В этот момент она действительно почувствовала к нему немного любви; она рассчитывала на время, потраченное на взлом кода замка, но в этом не было необходимости. Заботливый папа-медведь. Она несколько секунд рылась в его бумагах, пока не нашла записку.

Письмо было написано от руки на скрепленной бумаге, как она и просила, и она достала его из портфеля вместе с модной шариковой ручкой серебристого цвета. Босиком вернувшись в ванную, она небрежно взяла его за руку и, вложив ручку между его пальцев, сильно надавила. Затем она положила записку рядом с ванной и случайно уронила шариковую ручку сверху. Она посмотрела на каминные часы, видневшиеся только из дверного проема: было 3.45 пополудни. Она пробыла в номере всего три четверти того часа, который назначила себе на выполнение задания, и была довольна, что управилась со всем так вовремя., неужели она что-то забыла? Боль в солнечном сплетении подсказала ей, что да. Она постояла мгновение, мысленно перебирая список. Лезвие бритвы! Господи», — мысленно ругала она себя, доставая из косметички свежую косметичку и возвращаясь в ванную. Она окунула его в немного застывающей крови на полу, прежде чем попытаться зажать между его большим и указательным пальцами. Однако было очевидно, что он больше не мог держать его. С третьей попытки она прокляла его и сдалась, наблюдая, как кольцо на долю секунды задержалось в его пальцах, прежде чем упасть в лужу крови рядом с ванной. Это могло бы сработать, предположила она.

Вернувшись в главный номер, она сняла резиновые перчатки и положила их в свою сумку, прежде чем в последний раз оглядеться вокруг, пробежавшись по своему мысленному списку. Как только она убедилась, что ничего не упустила из виду, она достала из сумки маленького мягкого игрушечного мишку и бросила его на кровать, взяла свою сумку, надела ботинки и рукавом куртки открыла дверь.

«Прощай, папа-медведь», — тихо сказала она, закрывая за собой дверь и снимая табличку «Не беспокоить» с ручки.





ГЛАВА ВТОРАЯ




Самоубийства. Это рискованная работа. Вы, вероятно, думаете, что это одно из многих, с которыми вы сталкиваетесь, работая копом, но самоубийства меня особенно расстраивают. Я сочувствую самоубийцам, людям, которые превзошли самих себя, и тем, кого они оставляют позади. Поверьте мне, не так давно я сам был недалек от такого отчаяния. Тем не менее, мое сердце упало, когда мне позвонил мой губернатор Кен Вудс.

«У нас труп в том шикарном отеле на Найтсбридж, Ла Реймонд. Какой-то банкир в пентхаусе. Его опознали как Найджела Бакстера, сорока семи лет. Похоже на возможное самоубийство».

«Почему самоубийство?»

«У него были перерезаны запястья», — бесстрастно говорит Вудс.

«Горничная только что нашла его в ванне, полной крови».

Я вешаю трубку, вздыхаю, разворачиваюсь и направляюсь туда.

Горничная плачет, когда я добираюсь до отеля. Она выглядит потрясенной, что вполне понятно. Ей недостаточно платят, чтобы иметь дело с таким дерьмом. Кстати, я тоже.

«Я… я нахожу его сегодня утром».

Она из Восточной Европы, я могу судить по акценту». Как тебя зовут?

«Ирена», — шмыгает она носом, вытирая его рукавом.

«Ирена, не могла бы ты сказать мне, была ли на двери номера табличка «Не беспокоить»?» Я стараюсь говорить как можно мягче, бедняжка выглядит так, словно вот-вот упадет в обморок.

«Нет… Нет, сэр, его там не было»… Я проверяю… и поэтому захожу».

Я киваю, делаю какие-то пометки. Менеджер стоит рядом с ней — выглядит преисполненным собственной важности, но, возможно, я слишком тороплюсь с выводами, еще одна опасность моей работы. Его зовут Мартин Спенсер, довольно непривычное название для довольно модного отеля.

«Стандартный двухместный номер в этом заведении стоит около 600 фунтов стерлингов», — говорит он мне, как будто это имеет какое-то значение.

«Провести ночь?»

Он бросает на меня взгляд.

«Да, за ночь, а номер в пентхаусе стоит около 3000 фунтов стерлингов».

Я поднимаю бровь. За такие деньги я бы ожидал, что Анджелина Джоли поменяет мне постельное белье.

«Был ли мистер Бакстер вашим постоянным клиентом?»

«Нет, «резко говорит он, «насколько я знаю, нет, но у нас много клиентов, детектив, и я не знаком со всеми лично. Однако я могу перепроверить систему, чтобы узнать, бывал ли он здесь раньше.»

Полезно.

«Вы не знаете, мистер Бакстер приехал один?»

«Да, по словам консьержа, и никто не регистрировался в качестве его гостя».

Горничная выглядит так, словно ее сейчас вырвет, поэтому я быстро спрашиваю ее, во сколько она вошла в номер сегодня утром, и она смотрит на своего менеджера, как бы прося разрешения заговорить.

«Я думаю… может быть, в 11 утра», — нервно говорит она.

Сейчас 11.38. Очевидно, в пентхаусе уже есть два компьютера с телом, поэтому я киваю и немедленно направляюсь наверх на лифте. Молю Бога, чтобы они ничего не потревожили.

Когда я выхожу из лифта, мой телефон подает звуковой сигнал. У меня есть хорошая идея, кто бы это мог быть, и я права: Ширли, онлайн-девушка, с которой я впервые познакомилась пару дней назад, после недели обмена любезностями через киберпространство. По большей части, те немногие женщины, с которыми я действительно познакомился с тех пор, как начал свои онлайн-поиски счастья после смерти Рейчел — если это вообще возможно — казались заинтригованными тем фактом, что я полицейский, не меньше, чем детектив. Возможно, на кого-то из них это даже произвело впечатление. Но одного или двоих явно отталкивала моя карьера; без сомнения, мысль о долгих часах, сменной работе и потенциальном эмоциональном осадке, который может возникнуть при общении с убийцами, насильниками, педофилами и жизненными неудачниками.

Рейчел никогда не возражала против моей работы. Я знал, что она была женщиной, с которой я проведу остаток своей жизни. Она также собиралась стать матерью моего ребенка, может быть, даже детей. Но потом ее забрали у меня. Однажды она была здесь, и мы жили вместе, а потом все закончилось. ЗАКОНЧЕННЫЕ. Выполнено. Кусок дерьма, который врезался в ее мотоцикл, получил два года. Смерть из-за опасного вождения. Я и ее семья получили пожизненное заключение вместо этого. Жизнь без Рейчел. О, и жизнь без нашего десятинедельного ребенка, который рос у нее внутри.

Я не читаю сообщение, и оно уже вылетело у меня из головы, когда я вхожу в номер 106. Запах смерти и духов — первое, что я замечаю, когда вхожу. У меня острое обоняние; Рейчел говорила, что я могу учуять воробьиный пук за десять шагов.

«Здравствуйте, сэр», — два констебля почтительно приветствуют меня кивками. «Мы опознали тело, на прикроватном столике был бумажник», — говорит мужчина-констебль.

«Хорошо», — говорю я, окидывая комнату первым взглядом. «Что-нибудь еще трогали?»

«Нет, сэр, «отвечает женщина-констебль, «криминалисты уже в пути».

Я киваю». Хорошая работа.»

Люкс огромен, это массивная комната студийного типа с белыми кожаными диванами и стеклянными вазами, наполненными зелеными яблоками. На полу большой ковер с рисунком зебры, низкий стеклянный столик с открытым портфелем, а также шикарная кухонная зона с одним из тех огромных холодильников в американском стиле, которые раздают лед, и множеством других высококлассных приспособлений. Похоже, ничего не тронуто. Один из компьютеров показывает мне удостоверение ЛИЧНОСТИ Найджела Бакстера — его водительские права — и я замечаю, что он зарегистрирован на адрес в Челси. Ставни опущены, поэтому я открываю их, чтобы впустить немного света и получить лучшую перспективу, прежде чем надеть пару синих латексных перчаток. Я вижу часы Rolex на прикроватном столике и маленького плюшевого мишку на кровати. Кровать круглая и большая — достаточно большая для оргии — и выглядит так, как будто на ней кто-то был занят или, по крайней мере, лежал, поскольку подушки немного не на своем месте, а на простынях есть небольшие вмятины. На полу рядом с кроватью пара мужских трусов Calvin Klein. Похоже, их сбросили в спешке, ластовицей вверх.

Я киваю одному из ПК, и он проводит меня в ванную. Бакстер лежит в ванне, его голова откинута набок, глаза и рот открыты. Его левая рука свешена с края большой ванны, покрытая кровью ниже запястья. Рана выглядит глубокой, и я замечаю, что она вертикальная. Он голый. На кафеле рядом с ванной значительное количество крови — капли, брызги и разлетаются, без сомнения, из-за разрыва артерии, когда он или кто-то другой вскрывал себе запястья. Его пальцы на ногах, которые приобрели оттенок синего, омерзительно торчат из красной воды.

«Здесь пахнет духами», — говорю я компьютерам.

Я слышу, как прибывают криминалисты, и на минутку выхожу из ванной, чтобы проинструктировать их.

«Опечатайте комнату, упакуйте его вещи и медведя после того, как сделаете снимки места происшествия. Ясно? Будет проведено стандартное дознание. Я колеблюсь. Я еще не решил, что к чему, но мое подсознание не дает мне покоя». О, и пыль для снятия отпечатков, да?

Один из криминалистов поднимает на меня глаза. Она знает, что это не стандартная процедура при самоубийстве.

Приезжают парамедики, и я оставляю констеблей разбираться с ними. Сначала мне нужно разобраться со всем, провести оценку. На полу рядом с кровью письмо, серебряная ручка и лезвие бритвы — стандартное мужское лезвие single edge. Оно почти полностью покрыто кровью, и я говорю криминалистам, чтобы они упаковали его. В записке говорится: «Моя прекрасная дорогая, мне жаль, пожалуйста, прости меня» и она подписана поцелуем. Там пустая коробка шоколадных конфет в форме сердца. Они и это упакуют.

Я осматриваю ванную и замечаю, что на вешалке висит только одно банное полотенце. Фланели тоже не хватает. Я снова чувствую запах духов, и у меня странное чувство, что я знаю, что это. Это знакомый запах, и мне интересно, может быть, это аромат, которым раньше пользовалась Рейч? Она не была особенно девчачьей женщиной, вообще не требовательной к уходу, но каким-то образом все равно оставалась женственной, даже в байкерской коже. И ей нравились духи. Жаль, что я не купил ей больше.

Я смотрю на продукты и делаю пометку спросить о них в отеле, проверить, не пропало ли чего-нибудь. В мусорном ведре ничего нет.

Коронер, Вик Лейтон, сейчас опрашивает тело. Мне нравится Вик; она эксцентричная, но теплая, остроумная и очень хороша в своей работе.

«Каков предполагаемый TOD, Вик?» Я спрашиваю.

Она слегка пожимает плечами, приветствуя меня. Жест, который предполагает, что нам не стоит продолжать встречаться в таком духе.

«Я бы сказал, где-то между 14:00 и 17:00 вчера днем».

Я киваю.

«И что ты думаешь?»

«Трудно сказать… Очевидно, он, или кто бы то ни было, имел в виду дело. Порезы были вертикальными».

«Вертикальный»?

«Да, вертикальные вены вскрывают больший объем вены, поэтому он истек бы кровью быстрее, к тому же остановить кровотечение, оказывая давление, сложнее. Судя по его виду, оба раза он задел артерию, но, как поется в песне, первый порез был самым глубоким.»

Я улыбаюсь. Старая добрая Вик. Она все еще могла отпустить забавную шутку, даже столкнувшись с такой жалкой сценой.

Парамедики начинают вытаскивать тело из ванны. Бедняги. Затем я замечаю полотенце, закрепленное у него за спиной, почти как какая-то опора. Это странно. Зачем тебе заворачивать полотенце за спину, когда ты был в ванне и собирался совершить хари-кари?

Я позволяю парашу делать свою работу и возвращаюсь в главный номер. Когда я прохожу через комнату, до меня доносится запах полироли для мебели, как будто здесь уже убирались. Я замечаю ведерко со льдом и бутылку шампанского, одну из тех «магнумов», больших, которые все гонщики Формулы–1 опрокидывают в себя, когда побеждают, — я всегда находил это довольно вульгарным, грубым проявлением чрезмерного богатства. На мраморной кухонной столешнице стоит одинокий стакан, в котором еще осталась капля, а второй стакан, который, похоже, еще не использован, стоит в ведерке со льдом вместе с бутылкой.

Я начинаю подводить итоги: есть рудиментарная предсмертная записка, которая ничего не объясняет относительно того, почему Найджел Бакстер вскрылся в ванной; он заказал большую бутылку шампанского и съел шоколад — прощальный ужин? Плюшевый мишка на кровати и банное полотенце позади него, ароматный запах воды в ванне и полироли, как будто это место только что осмотрели. На первый взгляд кажется, что мистер Бакстер был один и решил покончить с собой самым жестоким способом. Но вскрытие может пролить больше света. И мне нужно поговорить с горничной и персоналом отеля более подробно, проверить записи с камер видеонаблюдения. Но есть кое-что… в основном моя интуиция, которая заставляет меня думать, что Бакстер был не один в этой комнате. С годами я научился доверять этому чувству. Как говорила Рейч, «я профессиональный циник».

У меня звонит телефон. Это Вудс.

«Я нашел Джанет Бакстер в одной из комнат для допросов», — сказал он. «Она пришла сообщить о пропаже своего мужа — Найджела Бакстера. Ты можешь вернуться сюда сейчас?»

Я мысленно вздыхаю, чувствуя, как мои легкие сдуваются, когда отвечаю: «Да, сэр, уже иду».

Самоубийцы: я их действительно чертовски ненавижу.





ГЛАВА ТРЕТЬЯ




Джанет Бакстер выглядит так, как вы могли бы представить себе женщину, которая только что обнаружила, что ее муж, с которым она прожила почти двадцать лет, только что покончил с собой. Ее круглое лицо опухло и покраснело от слез, и она ненадежно колеблется где-то между шоком и полномасштабной истерикой. Я сочувствую Джанет: я тоже там была, и это не самое приятное место для жизни. «Могу я предложить вам кофе или, может быть, чай? Она качает головой. «Есть ли кто-нибудь, кому я могу позвонить от твоего имени, Джанет? Кого-нибудь, кого ты хотела бы видеть здесь, с тобой?» Она продолжает качать головой.

«Мой Найджел ни за что бы так не поступил», — икает она, натягивая пальто на свое крепкое тело в очевидной попытке утешиться. «У нас двое прекрасных детей, наш младший только пошел в среднюю школу, а Лара, Лара уже на полпути к выпускным экзаменам.… Эти дети были его жизнью; мы были его жизнью. Он был счастлив… Нет, нет, я этого не потерплю… мой Найдж никогда бы не покончил с собой!»

Я стараюсь не говорить слишком много в этот момент, я просто позволяю Джанет говорить или кричать; позволяю ей выплеснуть часть тоски, разочарования и боли, которые явно проносятся сквозь нее подобно торнадо. Я вижу, что она в отрицании, на ранней стадии неверия, когда она услышала слова, но им еще предстоит усвоиться. Я знаю эту стадию: это чертовски больно. Но что еще хуже, я знаю, что настоящие страдания еще впереди.

«Когда вы в последний раз видели своего мужа, Джанет?»

«Вчера утром, перед тем как уйти на работу. Он поцеловал меня на прощание».

«Заметили ли вы что-нибудь необычное, какой-нибудь повод для беспокойства?

«Нет. Ничего, совсем ничего. Он казался в хорошем настроении, нормальным… просто Найджел… но когда он не пришел домой в тот вечер… ну, естественно, я запаниковала. Найджел часто ездит по работе, в основном в Японию и США, но эти поездки планируются заранее, и он всегда, всегда ставит меня в известность о них, «выпаливает она. «Мы были вместе более двух десятилетий, «говорит она, и в ее голосе слышна боль, — и Найдж никогда, ни разу не приходил домой, не предупредив меня заранее… не позвонив».

Я киваю, понимая, когда она продолжает рассказывать мне, сквозь слезливые рыдания, что на следующей неделе они отпраздновали бы свое двадцатилетие и что они планировали большую семейную вечеринку в своем доме в Челси.

«Вместо этого», — говорит она, — «Теперь я буду планировать его похороны», и, наконец, не выдерживает.

Женщина-констебль, которая со мной, Джилл Мюррей, которая выглядит достаточно молодо, чтобы быть дочерью Джанет, пытается утешить ее, но это кажется бесполезным — и мы все трое это знаем. Тем не менее, Джанет кажется милой, ничем не примечательной женщиной: обычной женой и матерью-домоседкой средних лет, преданной своему мужу и детям, ставящей себя в последнюю очередь. Я сочувствую этой женщине, потому что мы оба знаем — хотя, конечно, об этом не говорят вслух, — что после сегодняшнего дня ее жизнь уже никогда не будет прежней и что все, что она знала, безвозвратно изменится. И она никогда ни о чем таком не просила.

Я осторожно задаю свои вопросы, жалея, что мне приходится спрашивать. «Джанет, ты можешь предложить какое-либо объяснение того, почему Найджел мог занимать номер в пентхаусе отеля La Reymond?» Он говорил вам, что собирается быть там? Были ли какие-либо признаки того, что он страдал от депрессии, ну, вы знаете, отсутствия аппетита, необычного поведения, потери либидо? Испытывал ли он давление на работе? Были ли у него какие-либо финансовые проблемы, семейные или проблемы со здоровьем? Потерял ли он недавно близкого человека?»

На каждый вопрос отвечают решительным «нет».

«Мой Найдж любил свою еду и любил свою работу, даже если временами это было немного напряженно, но тогда чей же нет?» — спрашивает она.

За это она мне и нравится. Даже сейчас она думает о других. Но теперь я должен задать вопрос, который на самом деле не хочу задавать, тот, который всегда отправляет жен в еще более мрачную пропасть. «Джанет, у Найджела могла быть интрижка?»

Она снова ломается, мнется у меня на глазах, как бумага, почти съеживается у меня на глазах.

Опасная работа.

«Нет! НЕТ… Я так не думаю… Ее лицо краснеет. — Мы были счастливы в браке, детектив, во всех смыслах, хотя… ну… фаза медового месяца давным-давно миновала.»

Я киваю, выдавив легкую улыбку.

«Мы хорошо ладили, редко ссорились. Мы были счастливы».

Я рассказываю ей о записке, и она плачет еще сильнее; Я не рассказываю ей о шампанском, плюшевом мишке, запахе духов или полотенце. Я сужу об этом, исходя из того, что мне необходимо знать.

«Я не знаю, как я собираюсь рассказать детям», — говорит она, скорее себе, чем мне. И я снова киваю и рассказываю ей о связи с семьей и поддержке жертв, и прошу Джилл предоставить ей все, что ей нужно. Единственное, что Джанет Бакстер действительно нужно, так это чтобы Найджел Бакстер не превзошел самого себя.

«Я хочу, чтобы его компьютер проверили криминалисты, просмотрели записи его телефонных разговоров, тщательно изучили его расписание», — говорю я команде, возвращающейся в оперативный отдел. «Я хочу покопаться поглубже в жизни Бакстера, выяснить его передвижения, выяснить, что или кого он скрывал. Нам нужно дождаться результатов расследования, но тем временем я хочу, чтобы в отеле были камеры видеонаблюдения и допрошен персонал. Команда кивает и перешептывается, готовясь к работе. Самоубийства обычно оставляют вердикт открытым, но в Найджеле Бакстере есть что-то, помимо его непреклонной жены, что подсказывает мне, что что-то не совсем так, что в данном случае все не так, как кажется.

И мне действительно нравится быть правым.





ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ




Она поднялась по общей лестнице в свою квартиру на четвертом этаже, неся покупки из дневной поездки по магазинам Вест-Энда. Тратить деньги было приятно; она их заработала. Переполненная адреналином, она взлетела по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, избыток энергии струился через нее и заставлял чувствовать себя сильной, когда множество дизайнерских сумок для покупок, которые она несла в обеих руках, царапали стены. Сегодня она потратила около трех с половиной тысяч за столько же часов в магазинах Gucci, Victoria's Secret, Selfridges, All Saints… Но именно волнение от того, что произошло в La Reymond в пентхаусе номер 106, действительно дало ей ощущение всемогущества. Она удивлялась тому, как легко было отнять другую жизнь, и тому приливу неподдельного удовольствия, который она получила от этого, и удивлялась, почему не сделала этого раньше. То, что все сошло с рук, казалось поводом для празднования. Она знала, что первые сорок восемь часов были критическими, и они прошли без поводов для беспокойства. По крайней мере, не для нее. Очевидно, она достаточно эффективно замела свои следы и почувствовала себя немного глупо из-за того, что мимолетно усомнилась в себе. Она намеренно сделала так, чтобы сцена выглядела на первый взгляд как ужасное самоубийство, но она понимала, что при дальнейшем расследовании истинный мотив станет очевиден. Подсознательно она хотела, чтобы это было так, чтобы эти ублюдки действительно начали задавать себе вопросы. Она была осторожна, чтобы замести любые следы ДНК, но мысль о том, что полиция в конечном итоге обнаружит, что папа Медведь был убит, взволновала ее.

Она представила себе момент, когда кто-то, вероятно, экономка, вошел в номер 106 и обнаружил ужасную сцену. Наблюдение за чем-то подобным оставляет шрамы у человека, и это только добавило ей удовольствия от осознания того, что она таким образом повлияла на жизнь совершенно незнакомого человека. Однако у жены папы Медведя сейчас были бы настоящие проблемы. На это она могла рассчитывать. Он признался, что женат и у него двое детей, практически сразу, как только они подключились к Интернету; она была уверена, что он также назвал их имена и возраст, но она только изобразила интерес и не смогла их вспомнить. Теперь она жалела, что не может этого сделать, потому что это позволило бы ей представить их горе с гораздо большей ясностью. На сознательном уровне она знала, что должна была испытывать какие-то угрызения совести, жалость или вину за семью, которую он оставил позади. Потому что это то, что должны чувствовать человеческие существа. Но ее подсознание было пустым, как темная бездна. У нее не было доступа к таким эмоциям, и она могла только представлять, как они могут выглядеть и ощущаться. Ее эмоции состояли только из визуальных фантазий, когда она представляла себе его жену, сгорбленную и плачущую у его могилы, трагедию, отразившуюся на ее лице, когда она молча винила себя, и его детей, лишенных всего, поддерживающих ее, рыдающих и скорбящих о своем жирном, бесполезном отце-изменщике. Она поймала себя на том, что улыбается при мысли об этом сценарии. Это был первый раз, когда она подумала о его семье после убийства. Убийство. Ей нравилось это слово; оно почему-то подходило больше, чем «убийство». Папа Медведь был жертвой, и его кончина вызвала у нее чувство эйфории, которой она никогда раньше не достигала, даже во время своего прошлого репертуара девиантного и извращенного поведения. Это поддерживало ее психику, заполняя измеримую пустоту внутри нее до такой степени, что она почти чувствовала себя человеком, настоящей, живой.

Она задавалась вопросом, чувствовали ли себя так же другие люди в своей повседневной жизни? Ее болезненная ревность к «обычной» жизни других людей и их способности самостоятельно создавать счастье была частью расстройства, которое заставляло ее обеспечивать безопасность, заманивать в ловушку, а затем обесценивать и отбрасывать людей. Но не раньше, чем высосет из них саму жизнь; лишит их всех хороших, радостных человеческих чувств и переживаний и оставит им сломанную, пустую оболочку от их прежнего великолепного «я».

Однако сделать еще один шаг к физическому убийству требовалось много времени. Это была темная, коварная, постепенная фантазия, пока она не проявила себя как постепенно логичная реальность в ее извращенном сознании. Это была история, которую ей нужно было рассказать — та, в которой она должна была написать концовку и освободить себя.

Мысли о семье папы Медведя быстро испарились, когда резь в животе напомнила ей о голоде. Все эти покупки разожгли у нее аппетит. Может быть, она побалует себя едой навынос сегодня вечером, прежде чем снова подключится к Сети. Она не хотела терять время, не сейчас, когда она была на такой высокой волне. Однако она подозревала, что добывание Мумии-Медведицы будет более сложным процессом, чем заманивание в ловушку папы-Медведя.

Погруженная в свои мысли, она почти не заметила женщину из квартиры напротив, наверху лестницы. У нее было красное лицо и она выглядела взволнованной; у ее ног громоздилась груда пакетов с продуктами. Женщина улыбнулась почти извиняющимся тоном, когда увидела, что она поднимается по лестнице.

«Привет», — сказала она в ответ на улыбку соседки. Она была в хорошем, нет, отличном настроении и чувствовала, что хочет, чтобы кто-нибудь это засвидетельствовал. «Ты в порядке? Ты выглядишь немного взвинченным.»

Она не узнала эту женщину. Должно быть, она новенькая.

Соседка тяжело вздохнула. «Я просто пошла и заперлась снаружи», — сказала она, качая головой, не веря в собственную глупость. «Я такая… такая идиотка. Не знаю, где сейчас моя голова.… Повсюду…» — смущенно ругала она себя.

«Вот дерьмо, правда? Она улыбнулась, пытаясь казаться сочувствующей». У тебя нет запасной связки ключей?

Соседка раскрыла ладони и посмотрела на потолок. «Ну, вы могли бы подумать, не так ли, но нет. Запасной комплект… «она указала на запертую дверь, закатив глаза, «там.

«Ой… бедняжка».

«Ты имеешь в виду сонную задницу»… честно говоря, неделя, которая у меня была… — Она покачала головой, ее непослушные вьющиеся рыжие волосы выглядели почти такими же злыми, как и она сама на себя. «Теперь мне придется вызвать слесаря, еще больше кровавых расходов».

Она кивнула.

«Да… эти парни недешевы. Ты не можешь позвонить своему арендодателю? У него ведь будет набор, не так ли?» Она была полезной, вносила предложения. Иногда было забавно играть в человека.

«Оно принадлежит мне», — снова извиняющимся тоном сказала рыжеволосая женщина.

Она поняла, что относится к тому типу людей, на которых можно наступить ногой, и в конечном итоге именно они будут извиняться перед тобой за то, что у них вообще есть нога. Приятный человек. Теперь у нее был свой интерес.

«О, ты купил это место»… тебе повезло. Жаль, что я не могу позволить себе купить. Арендная плата за мое жилье грабительская».

«Это часть моего соглашения о разводе; он получил дом, но не смог оставить меня себе».… Хотя все в порядке, — быстро добавила она, явно не желая делиться.

Ее разум начал перебирать возможности, пока она мысленно оценивала эту женщину.

«Послушай, почему бы тебе не зайти внутрь, не занести свои покупки и не подождать, пока ты вызовешь слесаря?»

Плечи женщины заметно расслабились.

«Неужели? О, это так любезно с вашей стороны.» Голова ее соседа склонилась набок, напомнив ей о папе Медведе и о том, как он выглядел в ванне с титулованной головой, словно она пыталась вырваться из его шеи. «Только если ты уверен, что… Я тебя не выставляю, не так ли? Сегодня суббота, я уверен, у тебя есть планы…»

Она улыбнулась». Да, планирую разобраться с этой партией, — она гордо подняла свои покупки, — взять еду на вынос и посмотреть дерьмовый телик.… это совсем не хлопотно.

Женщина уже собирала свои сумки». Я так благодарна, спасибо тебе…

«… Данни-Джо», — сказала она. Она была Данни-Джо уже некоторое время.

«Я Карен, но все зовут меня Киззи… Мои друзья зовут меня Киззи».

«Приятно познакомиться, Киззи», — Данни-Джо потянулась за ключами. — «Заходи».





ГЛАВА ПЯТАЯ




Киззи повесила трубку.

«Они будут здесь в течение часа», — сказала она с тем же извиняющимся выражением на лице, нервно покусывая нижнюю губу выступающими передними зубами.

«Не беспокойся, «заверила ее Данни-Джо, — правда»… Как я и говорила, я мало чем занимаюсь. Кроме того, приятно встретить соседа, по крайней мере дружелюбного. Ты знаешь, я живу здесь уже два года, и никто никогда не говорил мне даже «привет»!»

Киззи выглядела искренне удивленной.

«Правда? Но ты сам такой милый и дружелюбный».

Она изобразила скромность, слегка опустив глаза.

«Мило с твоей стороны так говорить, но я провожу здесь не так уж много времени, я всегда на работе. Работай, работай, работай…» — пропела она слова в стиле песни Рианны.

Киззи сочувственно кивнула.

«Так чем же ты занимаешься, Данни-Джо, ради работы, работы, работы?»

Она размышляла на ходу. Выиграла несколько секунд, рассмеявшись. «Я работаю в отеле, недалеко от Мейфэра, это на самом деле совсем не увлекательно… но я учусь на актера. Я хожу в театральную школу.»

Да, это звучало неплохо: актер. По крайней мере, это делало ее звучание интересным. Она увидела, как взгляд Киззи скользнул по стопке дизайнерских сумок, которые она свалила на кресло, и догадалась, о чем она могла подумать.

«Недавно умер мой отец, он тоже был актером. Снялся в нескольких фильмах, на самом деле неплохо проявил себя. Достаточно, чтобы увидеть меня, когда он все равно скончался». Первая и последняя часть, кстати, были правдой. Ее сукин отец недавно умер. И как только через адвоката до нее дошла весть о том, что ей завещано все его состояние, она отпраздновала его кончину бутылкой «Дом Периньон» и пиццей «Доминос». Он не был актером, хотя проделал довольно хорошую работу, ведя себя как любящий, заботливый отец, когда это было необходимо. Этот монстр был должен ей каждый пенни из ее наследства, и в тот момент, когда оно было передано ей, она быстро продала семейный дом в Сурбитоне и купила свою квартиру в Мэйфейре. Тот дом не хранил ничего, кроме ужасных воспоминаний; больных, извращенных, темных и извращенных воспоминаний, и она была счастлива избавиться от этого. Ее мать умерла в том доме, и если бы ее не забрали, когда она это сделала, она была уверена, что тоже умерла бы там.

«Мне жаль», — печально сказала Киззи, — «Я понимаю, каково это — терять любимого человека. Моя сестра скончалась несколько лет назад. Рак груди, ей было всего тридцать четыре».

Данни-Джо покачала головой». Это так печально. Она была старше или моложе тебя?

«На шесть лет моложе меня, она была моей младшей сестрой. Я помню, как она родилась». Киззи выглядела явно расстроенной. «Когда она ушла, это заставило меня полностью пересмотреть свою жизнь».

«Такие вещи случаются», — ответила она, догадываясь. Ей было под сорок. Примерно подходящий возраст». Отсюда и развод?

Киззи опустила глаза на свои колени и сделала глоток горячего травяного чая, который ей предложили.

«Прости, я не хотел совать нос не в свое дело».

«Нет, нет, вовсе нет»… Да, это было на самом деле. Это были, «она неловко поерзала на мягком диване, — довольно токсичные отношения. Мне потребовалось семнадцать долгих лет, чтобы, наконец, набраться смелости и самоуважения, чтобы уйти от него. После смерти Меган что-то во мне просто сказало «хватит». Этот человек забрал лучшие годы моей жизни.»

Жертва жестокого обращения. Это понятно. Киззи явно приучили чувствовать себя невидимкой. Годы, когда ее собственные потребности никогда не удовлетворялись, превратили ее личность в подобострастную оболочку, извиняющуюся просто за то, что она жива. Она была пугливой, ее движения были отрывистыми и нервными. Она потянулась за печеньем на кофейном столике почти как ребенок, который уже съел слишком много и ждет, когда его уберут.

«У вас были общие дети?» Данни-Джо знала, что задает личные вопросы, но считала, что имеет на это право, находясь в том виде, в каком была Киззи, сидя в своей квартире на диване, попивая травяной чай и поедая печенье.

«Детей нет», — тихо сказала она. «Я хотела их, но я рада, что у нас с ним их не было… сейчас».

«Что ж, никогда не поздно», — беззаботно сказала она, чувствуя, что ее гость начал впадать в легкую меланхолию.

Киззи рассмеялась, но это прозвучало неубедительно. «О, я уже слишком взрослая для всего этого, и, кроме того, сначала мне нужно было бы найти мужчину!»

Данни-Джо усмехнулась. «Ну, таких ублюдков вокруг полно, позволь мне сказать тебе».

Лицо Киззи немного покраснело — как она предположила, из-за использования ее сквернословия, или, возможно, это была просто мысль о том, чтобы заполучить какого-нибудь потенциального члена? Она не могла представить, чтобы та ввязалась в такое преследование.

— Может быть, для такой привлекательной молодой женщины, как ты, — сказала она». Но я?..

«Не принижай себя», — сказала Данни-Джо, на мгновение почти желая понравиться ей. «Ты определенно не выглядишь старой». Это была ложь; Киззи выглядела каждый день в свои сорок с чем-то лет, а то и больше, хотя она подозревала, что с приличным макияжем у нее все будет в порядке. Однако зубы были проблемой: у нее был большой неправильный прикус, и один из ее передних зубов слегка перекрывал другой, добавляя оскорбления к травмам. Они были действительно довольно оскорбительными. Внезапно ей представилось, как она хватает Киззи за рыжие волосы на затылке и ударяет лицом о стеклянный кофейный столик, разбивая вдребезги ее плохие зубы.

«Знаешь, тебе стоит выйти в Интернет, там много разведенных мужчин на охоте, много женатых тоже».

«О, нееет. Она покачала головой». Я недостаточно храбра для этого. Все это… отказ. Киззи неловко улыбнулась.

«Ну, никогда не знаешь наверняка, этот слесарь может оказаться «тем самым».»

«Я восхищаюсь твоим позитивом», — ответила она.

Позитивность. Это было впервые. Теперь она действительно начинала получать удовольствие от общества своего странного соседа. Киззи явно видела в Данни-Джо превосходство: красивее, талантливее, остроумнее, моложе и увереннее в себе. Она наслаждалась таким образом, как она сама отражается в зеркале.

От бедной женщины буквально разило одеколоном с низкой самооценкой, и по ее почти детским жестам она заподозрила, что у нее какие-то умственные отклонения, возможно, биполярное расстройство или пограничная стадия. Не то чтобы это имело значение, тем лучше. Так ей будет легче заметать следы. Внезапно она подумала о бутылочке с мышьяком, крошечном пузырьке, спрятанном в кухонном шкафу вместе с приправами. Но нет, она не могла, не так ли? Она не продумала это должным образом, у нее не было достаточно времени, чтобы тщательно спланировать, и она не установила с ней настоящих отношений: по крайней мере, пока. Но ситуация каким-то образом представилась ей сама собой, и она решила, что это, должно быть, знак. Положительный знак.

«Послушай, «сказала Данни-Джо, присаживаясь на подлокотник дивана и встречаясь взглядом с водянисто-зелеными глазами Киззи, обрамленными морщинками, «как только слесарь сделает свою работу и с тобой все будет улажено, если тебе это понравится, постучи ко мне. У меня свободный вечер, и я собираюсь заказать китайскую еду навынос и открыть бутылку просекко, если хочешь присоединиться ко мне? Мы можем посмотреть «Х-фактор» вместе, если хочешь? Я виновато влюблена в Саймона Коуэлла, но никому не говори, — она заговорщически хихикнула, и Киззи присоединилась к ней, прикрыв рот рукой, как будто это было самое возмутительное признание, которое она когда-либо слышала. Возможно, так оно и было.

«Правда?» — спросила она, явно ошеломленная неожиданным приглашением. «Ну, знаешь, это так мило с твоей стороны, но я никак не могла вторгнуться в твой субботний вечер».

«Не будь дурочкой, «Данни-Джо легонько ткнула ее в предплечье, «я была бы рада, если бы ты присоединилась ко мне. Это лучше, чем сидеть здесь на одной ноге.

Киззи выглядела приподнятой. «Ну, если ты уверена, тогда это было бы здорово. Я люблю просекко и могу приготовить свиные фрикадельки в кисло-сладком соусе». Она рассмеялась над иронией своего заявления.

«Тогда свиные фрикадельки».





ГЛАВА ШЕСТАЯ




Я еду по трассе М25 со скоростью около 75 миль в час и слушаю Kasabian. На мой взгляд, они представляют собой гибрид Oasis и Muse: все драйвовые гитарные риффы и запоминающиеся припевы с большим чванством, несмотря на то, что они из Лестера, который, по общему мнению, не является особенно рок-н-ролльным местом. Я представляю, что они прямо-таки напыщенные маленькие придурки, это сразу видно, но у них есть несколько мелодий, так что игра честная. Я подумываю о том, чтобы ответить «Кин Шерл» — так я решил ее называть — и согласиться на второе свидание, но я пришел к выводу, что это было бы несправедливо, потому что я просто не думаю, что она мне нравится. Я думаю, она бы переспала со мной, Кин Шерл. На самом деле, я уверен, что она бы переспала, и я не имею в виду это высокомерно. Я просто знаю, ты знаешь, но на самом деле я не такой парень. Я никогда не был одним из тех, кто идет на хуй и забывает о них, просто ради интереса. И я уже слишком стар для секса на одну ночь.

У Рейч никогда в жизни не было секса на одну ночь, поэтому она сказала мне, и я ей поверил. «Они все продолжали возвращаться за добавкой», — засмеялась она, запрокинув голову, как делала всякий раз, когда смеялась. У нее был заразительный смех, к нему нужно было присоединиться. Часто смех сам по себе становился шуткой. Помоги мне Бог, я скучаю по этой девушке.

Мои мысли возвращаются к Джанет Бакстер, даже несмотря на грохот стереосистемы. Я бы предпочел, чтобы этого не происходило, и я немного прибавляю в Касабиане, но это не заглушает мои мысли, поэтому я следую им.

«Мой Найджел никогда не покончил бы с собой». Я вижу, как она яростно качает головой, горе и убежденность в ее водянистых, с красными ободками глазах. Она говорит, что это абсолютный непреложный факт. Цинизм в этой работе в порядке вещей. Вы могли бы подытожить это словами: «вы думаете, что знаете кого-то…» Работа копом научила меня тому, что, эй, ты можешь думать, что знаешь кого-то, но однажды ты просыпаешься и обнаруживаешь, что замужем за серийным убийцей. Такое дерьмо действительно случается. Что я нахожу интересным в таких ситуациях, так это сомнение, которое часто направлено в сторону жен. «Она ведь должна была знать, не так ли? Она, должно быть, подозревала, что ее муж был насильником / педофилом / трансвеститом / кем угодно, они женаты уже двадцать пять лет!» Это довольно несправедливо, потому что я думаю, что в некоторых случаях жена искренне не знает человека, за которым она замужем. Вы должны помнить, с кем вы можете иметь дело; психопаты — абсолютные мастера маскировки, способные менять облик и действовать на таком уровне, на фоне которого хамелеон выглядел бы дилетантом. Они невероятно искусны в том, чтобы пускать людям пыль в глаза; их способность манипулировать и обманывать делает их чрезвычайно убедительными, непревзойденными лжецами высшей степени, выходящими за рамки человеческого понимания и лишенными совести и сочувствия. Отсутствие сочувствия: в этом суть их расстройства, суть дела. Сочувствие мешает большинству из нас убивать, мародерствовать и насиловать друг друга. Совесть и способность сопереживать ближним останавливают нас от того, чтобы зарезать ребенка, разрезать его тело на куски и пригласить его мать на чай с печеньем. Но это случается. Я это видел.

Плюшевый мишка, помимо всего прочего, беспокоит меня. Мартин Делани, мой второй помощник по этому делу, провел кое-какие исследования и сказал мне, что это один из тех мишек Steiff, по-видимому, довольно дорогой, коллекционный. Когда мы забирали его, к маленькому медвежьему ушку все еще была прикреплена этикетка. Нет никаких указаний на то, что Найджел Бакстер купил его сам, ни квитанции в его документах, ни в бумажнике. Я сказал Дилейни проверить магазины, где они их продают, и оказалось, что маленькие ублюдки повсюду, в основном в торговых центрах и универмагах. Очевидно, вы даже можете создать своего собственного, и дети устраивают вечеринки в магазине, где они могут набить своего собственного мишку и выбрать ему одежду, прежде чем положить его в коробку со свидетельством о рождении и забрать домой. Очевидно, они сходят от этого с ума, и мне интересно, понравилось бы нашим детям, моему и Рейч, тоже эти медведи. Я думаю, мы бы узнали о подобных вещах, если бы ему или ей дали шанс выжить. В любом случае, я говорю Делейни, чтобы он начал копать, спросил, помнит ли кто-нибудь, что был сделан именно этот мишка. На нем костюм. Он деловой медведь. Алан милый, но пушистый.

Еще одна вещь, которая меня беспокоит, помимо Касабиана, который теперь начал немного раздражать, — это парфюм. Экономка в La Reymond дала мне список бесплатных туалетных принадлежностей, выделенных для каждого номера. Список в пентхаусе читается как пробел до получения. Вещи высокого класса. Рейчел нравились ее духи, ну а какая женщина не любит? Мне нравилось покупать ей духи и свечи — она любила ароматические свечи. Господи, может, мы все-таки были парой клише? Итак, список. Продукты L'Occitane все еще были там: галочка. Шампунь и кондиционер для волос Tigi: неиспользованные, галочка. Масло для тела Cowshed: все хорошо, тик. Шапочка для душа, пемза и одна из тех салфеток для тела, которыми ты моешься: все на месте. Тик, тик, тик. Масло для ванн Jo Malone с лаймом, базиликом и мандарином: исчезло. Так где же оно было? С мусором ничего не было. Мусора не было, кроме пробки от шампанского и обертки. Итак, вещи Джо Мэлоун пропали. Исчезли. Но ими пользовались. Оно было в воде для ванны, в чертовой воде для ванны. Я чувствовал его запах. И что-то подсказывает мне, что Найджел Бакстер не клал его туда. Вы должны спросить, почему такой человек, как Найджел Бакстер, добавил несколько капель сладко пахнущего масла в воду для ванны просто на удачу? Я не говорю, что это невозможно. Я имею в виду, кто знает, что творится в голове у человека, собирающегося покончить с собой лезвием бритвы? Но я почти уверена, что это не имеет большого отношения к приятному запаху. Джанет Бакстер сказала мне, что ее муж никогда не пользовался «одеколоном» — старомодным словом, обозначающим старомодных леди.

«Я не помню, чтобы он пользовался одеколоном или когда-либо нюхал его на себе», — печально сказала она, как будто давно отказалась от попыток оживить отношения между ними. Итак, медведь и масло для ванны не дают мне покоя. И полотенце, которое было засунуто у него за спину. Если подумать, то и «предсмертная» записка тоже — не слишком подходящее объяснение от человека, казалось бы, в прежнем здравом уме и характере. По моему опыту, который, к сожалению, больше, чем у большинства людей, самоубийство является симптомом глубокой депрессии. У жертв обычно есть история членовредительства или зависимости; это может быть вторая или даже третья попытка; и почти всегда есть событие, которое провоцирует это — потеря работы, финансовые проблемы, раскрытый роман, потеря любимого человека, злоупотребление наркотиками или алкоголем и все такое уродство. Довольно редко бывает, чтобы человек с прошлым Найджела Бакстера просто однажды проснулся, сказал: «Хватит» и вскрыл себе вены в ванне.

У Кибера есть его компьютер и телефон, и я жду, чтобы увидеть, что это даст. Я не любитель делать ставки — хотя однажды и выиграл сотню фунтов на «Гранд Нэшнл», — но если бы был, я бы поставил кругленькую сумму на то, что они вернутся с какими-нибудь разоблачениями. Возможно, двойная жизнь? По крайней мере, любовница. Я бы поставил на это нашу квартиру. «Наша». Я продолжаю думать так, как будто она все еще здесь. Полагаю, она действительно здесь, продолжает жить в моих мыслях. Когда ты отпускаешь себя? Ты когда-нибудь отпускаешь?

Всякий раз, когда возникало нераскрытое дело, обычно с участием мужчины — дело, которое у меня никак не укладывалось в голове или приводило меня в ужас, — Рейч всегда говорила: «Здесь замешана женщина». Не поймите неправильно, Рейчел была по сути феминисткой; она любила представителей своего пола, ценила, что значит быть, чувствовать, любить и существовать как женщина. Но она также была реалисткой. Рейч не была дурой. Она знала, что к чему и как люди чувствуют и действуют. Она понимала человечество и жизнь, а также особенности людей — фактически, они очаровывали ее. Я помню одно дело, над которым я работал: какой-то парень, мойщик окон, разбился насмерть со своей стремянки. Это произошло в каком-то маленьком пригородном городке недалеко от Лондона, довольно непримечательном месте. В любом случае, когда мы приехали, это выглядело как несчастный случай, знаете, рискованная работа мойщика окон, лестницы и все такое. Не было причин подозревать какую-либо нечестную игру. Но потом любопытная соседка сделала замечание о том, что он моет окна в этом конкретном доме раз в неделю. И когда я рассказала ей, Рейч сказала: «Он трахает жену, это совершенно очевидно…» Она оказалась права. Муж упомянутой жены, как и положено, обиделся на это и решил дружески подтолкнуть его. К сожалению, к его смерти, но вы рискуете. В любом случае, я хочу сказать, что Рейч не была одной из тех женщин, которые думают, что мужчины виноваты во всем мире. Я любил ее за это. Помимо всего прочего.

Я думаю о Найджеле Бакстере, бедном старом измученном Найджеле Бакстере, и о том медведе, и о душистой воде для ванны, и все, что я слышу в своей голове, — это голос Рейч, мягкий, но хрипловатый, говорящий: «Запомни мои слова, Дэнни, здесь замешана женщина».





ГЛАВА СЕДЬМАЯ




К тому времени, как я добираюсь до своей квартиры — нашей квартиры — уже темно, и я эмоционально истощен из-за мучительных подозрений в моей голове по поводу сцены, свидетелем которой я стал сегодня. Я тоже чертовски проголодался. Я иду прямо на кухню и открываю холодильник, все еще в пальто. Со вздохом просматривая содержимое или его отсутствие, я слышу слова того парня, гнусавого американца из телика, у которого свой ассортимент дорогих соусов для макарон — черт, как его зовут? В любом случае, его коронная фраза: «Кто живет в таком доме?» Я беру готовую курицу джалфрези из «селекшн», протыкаю ее вилкой и бросаю в микроволновку. Рейч бы не понравилось, как я ем сейчас, в конце концов, она была шеф-поваром. Черт возьми, как зовут того американца?

Два копа, которые пришли ко мне в ночь ее смерти, Боб Дженкинс и Дэйв Смарт, теперь я никогда не забуду их имен. Я не знал их лично, но знаю сейчас. Такого рода встречи сближают людей. Боб был большим мужчиной, похожим на медведя, валлийцем с бородой и мягким напевом, а Дэйв, судя по его фамилии, был в приличном костюме и с прилизанными волосами. Мне было жаль их, потому что нет ничего даже отдаленно спасительного в том, чтобы сказать человеку, что его близкий умер. Это нехорошая ситуация со всех сторон, и поверьте мне, никто, даже самые суровые люди, которых я встречал в полиции, не могут сказать, что они ничего не чувствуют, когда вытягивают эту короткую соломинку. Итак, я вроде как понял, когда они появились на нашем пороге, и Боб держал ее шлем, «Триумф», и кое-какие вещи в запечатанном пакете. Вещи Рейч. Я помню, как просто смотрел на них и испытывал жалость. Это была моя главная эмоция в тот момент, жалость. К ним. За то, что им выпала дерьмовая задача сообщить мне, что женщина, которую я любил и боготворил, мертва.

Я загружаю свой компьютер и захожу на сайт sad singles, на который я зарегистрировался в безумный момент отчаяния, и думаю о том, чтобы выпить пива. Вместо этого я беру последний чистый стакан из буфета и наливаю себе щедрую порцию Джека. Это был любимый напиток Рейчел, поэтому я до сих пор храню припрятанную бутылку в память о ней. Она могла напоить меня до полусмерти, когда выходил JD, что случалось не так уж часто. Никто из нас не был большим выпивохой, но у нее было хорошее телосложение для «Джека Дэниэлса», учитывая, что она была вдвое меньше меня.

Я молча поднимаю тост за нее, делаю глоток и проверяю свои сообщения. У меня пять новых. Многообещающе.

Линда, сорок восемь… Довольно милое лицо, но слишком старая, извини, Линда. Вот Элейн, сорок четыре, забавный нос, но широкая улыбка.… опять же, может быть, слишком старая, во всяком случае, для детей. И Сара, тридцати шести лет, примерно подходящего возраста и — О, подожди, мне нравится, как выглядит Флоренс. Она блондинка, тридцати двух лет, из Северного Лондона. Местная, что удобно. Качество изображения плохое, темное и зернистое, и я не могу так четко разглядеть ее черты. Позор. В век селфи можно подумать, что она могла бы сделать хотя бы наполовину приличный снимок в профиль. В любом случае, я прочитал ее рекламный ролик. Он остроумный и теплый, не слишком длинный. Она говорит, что обожает лондонские парки и любит поесть на свежем воздухе; она смотрит документальные фильмы и ненавидит мыльные оперы; одно из ее любимых занятий — ходить босиком по пляжам; и, по-видимому, лучшее, что вы можете надеть в жизни, — это улыбка (или, по крайней мере, Лабутены!). Что-то в ней привлекает мой интерес. Я думаю, это парадокс — ходить босиком по пляжам и носить высокие шпильки. Это напоминает мне о Рейч.

Я все равно подмигиваю Флоренс. Терять нечего.

У меня звонит телефон. Я проглатываю остаток Джека и отвечаю.

Это Крис Бейлис, особо упорный сержант, который не прочь запачкать руки.

— Бейлис. Что происходит?

«Привет, губернатор. Что ж, похоже, довольно много. Звонила Вик. Она хочет, чтобы вы съездили туда. Говорит, что нашла «кое-что интересное».

Бейлис говорит быстро, взволнованно, и он спотыкается в своих словах, как будто его рот не успевает за его мозгом. Мне это в нем нравится.

«Я думаю, мы имеем дело с убийством, босс».

«Я уже в пути», — отвечаю я.

«И есть кое-что еще».

«Продолжай».

«Киберы подбросили кое-что на телефон Бакстера…»

«И… Я делаю паузу. — … женщина, верно?

«Похоже на то, губернатор».

Я улыбаюсь. Рейч была права. Черт возьми, она всегда была такой.

«Хорошо, Бейлис, спасибо. Я ухожу. О, и Бейлис…»

«Да, губернатор?»

«Как зовут того американского болвана, который шныряет по домам людей, он вел телешоу, и его коронной фразой было «кто живет в таком доме, как этот?»».

Наступает секундная пауза.

«Лойд Гроссман, губернатор».

«Вот оно!» Говорю я. «Это тот парень!» И хватаю пальто как раз в тот момент, когда пищит микроволновка.





ГЛАВА ВОСЬМАЯ




«Вау, это действительно красивая квартира».

Киззи, сжимая в руке охлажденную бутылку просекко, внимательно осматривается, осматривая квартиру, как мог бы потенциальный покупатель. «У меня так много дел».… новая ванная, кухню нужно переделать.… все это.» Она тяжело вздыхает, как будто знает, что ничего из этого никогда не случится.

«Ну, я здесь почти два года»… Такие вещи требуют времени. Данни-Джо ставит блюдо в форме рыбы на стеклянный кофейный столик вместе с китайскими закусками, тостами с кунжутными креветками и ребрышками. «Свиные тефтели уже в пути».

Киззи сияет, протягивая ей просекко.

«Значит, они тебя хорошо устроили, слесари?»

«Да, 125 фунтов позже». Она закатывает глаза.

«Я занимаюсь не тем бизнесом, «отвечает Данни-Джо, «но, по крайней мере, твои покупки не испортились — тебе удалось сохранить молоко?»

«К счастью,… Тем не менее, это была моя собственная вина. Не следовало быть таким беспечным».

«Не кори себя за это, «успокаивает ее Данни-Джо, «мы все делали это, запирались сами. Кстати, он был в форме?»

Киззи непонимающе смотрит на нее.

«Парень-слесарь»… Он был сексуальным?»

Она краснеет. — Боюсь, что нет.… ну, во всяком случае, не в моем вкусе.» Похоже, она не совсем уверена, какой у нее тип. Возможно, любой, кто не является насильником. «Я бы сказал, что ему было за шестьдесят, и выглядел он так, словно его нужно хорошенько помыть».

Данни-Джо смеется.

«Ну что ж, ты выиграешь немного…»

Киззи снова бросает на Данни-Джо извиняющийся взгляд, который говорит: «Спасибо, что был так добр ко мне, хотя я такой неудачник». Тряхнув своими непослушными рыжими волосами, она смотрит на блюдо с закусками и говорит: «Это так мило, я действительно не знаю, как вас отблагодарить. Пожалуйста, позвольте мне хотя бы заплатить за еду».

Данни-Джо отмахивается от нее взмахом руки.

«Я бы и слышать об этом не хотела. Этого более чем достаточно», — она поднимает бутылку Просекко, как трофей. «Это меньшее, что я могу сделать для тебя после такого дня. И вообще, так приятно встретить соседа… по крайней мере, дружелюбного. Так что давай раскроем эту крошку, а? Я уверен, что тебе не помешал бы стаканчик.»

Она наблюдает, как Киззи широко раскрытыми глазами восхищается квартирой Данни-Джо, мягким белым Г-образным диваном и ковриком из шкуры пони под ним. Огромная восьмирукая белая люстра, похожая на те, что вы можете увидеть в модных барах и ресторанах Лондона, и кожаный пуф в марокканском стиле.

«Я бы хотела, чтобы моя квартира выглядела так же, — изливается она, «это так… стильно».

Данни-Джо улыбается, возвращаясь с кухни с остальными блюдами китайской кухни, включая свиные тефтели, на большом сервировочном подносе. Она замечает, что ее гостья сняла туфли и положила ноги на диван. Обычно такая фамильярность может раздражать ее, но Киззи явно чувствует себя расслабленной в ее компании, и это ей нравится.

«Что ж, я всегда могу помочь тебе заняться твоими делами, если хочешь. Если ты сообщишь мне свой бюджет, я смогу найти кое-что для тебя».

«Вау, это было бы потрясающе. Хотя покупка этого места практически освободила меня», — добавляет она. «Когда-то у меня был хороший дом… с ним… Я вел себя прилично, потому что, ну, он бы взбесился, если бы увидел где-нибудь пылинку. Помимо всего прочего, у него было ужасное ОКР.»

«Звучит как вратарь», — криво замечает Данни-Джо, задаваясь вопросом, не вышибет ли она тоже из Киззи десять тюков дерьма, если будет вынуждена находиться в ее обществе дольше нескольких часов. Она была просто такой… безвкусной, такой жеманной и стремящейся понравиться.

Данни-Джо сомневалась, что по ней вообще будут скучать, не то что по папочке Медведю. Она снова подумала о его семье, представив их горе в тот момент, реальность его уродливой смерти, прорвавшуюся сквозь их отрицание, как вышедший из-под контроля поезд.

Она отбросила предыдущую мысль отравить свою соседку по прихоти. Убить ее сейчас было бы равносильно мастурбации перед сексом. Она также обсуждала, не может ли Киззи быть немного «слишком близко к дому», в буквальном смысле.

«Твое здоровье», — говорит она, чокаясь с бокалом Киззи. — «За то, чтобы завести новых друзей».

«Новые друзья, «повторяет Киззи.





ГЛАВА ДЕВЯТАЯ




Вик Лейтон склонилась над раздутым телом Найджела Бакстера, ее лицо приблизилось ко рту трупа. Она глубоко вдыхает, как будто нюхает особенно вкусное тушеное мясо, булькающее на плите. Такое зрелище видишь не каждый день.

«Ты чувствуешь этот запах?»

Мне не хочется вдыхать запах дыхания мертвеца, но я придвигаюсь ближе.

Вик ободряюще кивает.

«Ну…?»

Я смотрю на посиневший труп Найджела Бакстера и неохотно склоняюсь над ним. Его уже вскрыли, уродливые швы черного одеяла образуют Y-образную форму от его рук до таза, придавая ему мультяшный вид, как в фильме Тима Бертона, омерзительный и нереальный. Я стараюсь не думать о том, что то же самое, должно быть, сделали с моей Рейчел, что ее вскрыли, исследовали и препарировали ее органы, прежде чем засунуть обратно внутрь и сшить вместе. Достаточно того, что я был свидетелем ее травм головы, когда ходил опознавать ее тело., мой некогда идеальный Рэйч разбит и размазан по плите, как кусок мяса. Я не хотел, чтобы патологоанатом прикасался к ней, вытаскивал ей кишки ножницами или вскрывал череп скальпелем, чтобы обнажить поврежденный мозг. Я не хотел, чтобы они втыкали в нее иглы, чтобы определить, есть ли алкоголь в ее крови (его, конечно, не было), или проверяли ее мочу и желчь из желчного пузыря, и все остальное, что они делают как само собой разумеющееся. И я, правда не хотела, чтобы они вскрывали ее таз и обнажали матку, в которой находился маленький эмбрион, который мог бы стать нашим ребенком. Но это была их работа, это было неизбежное зло. Так оно и есть. Я не думаю, что Джанет Бакстер тоже на седьмом небе от счастья по этому поводу.

Это забавное старое призвание — разрезать мертвые тела и заглядывать в них в поисках заработка. Я полагаю, для этого требуется определенная степень эмоциональной отстраненности. Но это должно оказывать определенное психологическое воздействие, особенно когда речь заходит о раскрытии детей или жертв ужасного жестокого обращения, людей, которые были жестоко изнасилованы, и тому подобное. Видеть ужас, причиняемый человеческой форме изо дня в день, это сказалось бы на человеке, не так ли? Я знаю, что это повлияло бы на меня. Может быть, именно поэтому «пути», как мы называем их в бизнесе, пользуются репутацией чудаков. Хотя Вик Лейтон производит впечатление вполне нормальной — по крайней мере, сравнительно. Она методична, педантична, высокопрофессиональна и даже обладает чувством юмора. Черт возьми, я полагаю, в ее игре он был бы нужен. Она также неплохо обращается с иголкой и ниткой.

«Миндаль, «говорю, «марципан».

Она выглядит так, словно собирается наградить меня золотой звездой.

«Десять из десяти, Райли», — говорит она. «Это одна из первых вещей, которые я заметила».

«И?»

— Это вы мне скажите, детектив.

Я не очень хорошо знаю Вик, во всяком случае, не на личном уровне, но достаточно хорошо, чтобы знать, что ей нравится задавать тебе вопросы, прежде чем она предоставит тебе ответ, немного как учителю. Вы можете сказать, что она любит свою работу, и она хочет, чтобы вы относились к ней с таким же энтузиазмом, как и она, чтобы поиграть в небольшую судебно-патологическую игру в попытке обучить вас. Я поддерживаю игру, потому что в долгосрочной перспективе это идет мне на пользу. Засыпай ее слишком большим количеством прямых вопросов, слишком быстро, и она превращается в одну из своих подданных. Ее услуга за услугу — Жертва.

Я делаю паузу, и она вздыхает. Я понимаю, что я не примерная ученица, и она чувствует мою настойчивость.

«Мистер Бакстер на самом деле был довольно здоров, учитывая его избыточный вес, — сообщает она мне, — никаких видимых признаков болезни сердца; легкие, печень, почки функционируют довольно хорошо, никаких признаков распада. На самом деле он не был ни курильщиком, ни выпивохой.»

Я киваю, не желая прерывать ее поток мыслей.

«На его теле не было никаких других видимых следов, кроме, конечно, порезов, ни кровоподтеков, ни ушибов, ни следов борьбы, ни следов защиты, ни лопнувших капилляров, ни повреждений шеи или головы».

Я смотрю на лицо Бакстера и представляю, как мог бы звучать его голос. Он, конечно, невыразителен; его рот представляет собой просто мрачную тонкую линию, но почему-то я представляю его довольно веселым парнем. Джанет определенно описывала его как такового. Она рассказала мне, среди прочего, что он был постоянным Дедом Морозом в местном детском хосписе каждый год в течение почти десяти лет и что дети его обожали. И я могу представить его с белой бородой и в красной шляпе, радующим всех этих больных детей своим веселым «хо-хо-хо». Угнетает.

«Мы обнаружили минимальное количество алкоголя в его организме. 0,01 мл в крови, моче и тканях — он выпил стакан или два, но он определенно не был пьян, когда умер».

Вик откидывает бумажное одеяло, которым было накрыто тело Бакстера, обнажая его правое запястье. Крови больше не видно, только толстая черная линия, которая расширяется посередине, разрыв.

«Это был первый сделанный разрез. Желудочковый, «объясняет Вик, — чуть более 5 см в длину и достаточно глубокий, чтобы полностью перерезать лучевую артерию. Это привело к фатальному обескровливанию; процесс инвагинации культи артерии контролируется эластичной структурой стенок сосуда, и, следовательно, спонтанный артериальный гемостаз затруднен.»

Я смотрю на нее, приподняв брови, и она жалко улыбается мне. Такая мещанка, я знаю.

«По сути, он истек кровью», — говорит она.

«Как быстро?»

«Не так быстро, как вы могли подумать, это могло занять до часа, хотя глубина пореза предполагает, что, к счастью, это могло произойти раньше».

Я внутренне вздрагиваю.

«И то же самое с левой стороны?»

Я замечаю, что она осторожно кладет его руку обратно под бумажное одеяло.

«Почти идентично. Опять же, порез на брюшной стороне, возможно, даже глубже, чем справа, перерезающий важнейшую лучевую артерию. Раны соответствуют использованному лезвию бритвы».

Мои собственные запястья начинают немного гудеть.

«Что, однако, интересно, так это то, что наш мистер Бакстер был правшой».

Я знаю, что она собирается сказать, но я говорю это не за нее. Как я уже сказал, Вик любит показывать и рассказывать.

«Мне кажется немного странным, что он сначала перерезал себе правое запястье, тебе не кажется?»

Я киваю. Она к чему-то готовится, я это чувствую.

«Значит, причиной смерти была потеря крови?»

Я снова улавливаю смутный запах того аромата, миндаля и духов, сладковатую смесь, и внезапно вспоминаю запах полироли для мебели в пентхаусе, как будто кто-то провел здесь генеральную уборку, хотя экономка сказала, что никто не заходил в течение двадцати четырех часов.

Вик Лейтон отходит от тела и смотрит мне в глаза. У Вик красивые глаза. Большие и карие. Одному Богу известно, какие ужасы они видели.

«Ну, вы могли бы так подумать, но на самом деле, нет, — говорит она, делая паузу для драматического эффекта, «я не думаю, что его убила потеря крови».

Секунду или две я молчу, позволяя ей насладиться моментом крещендо. Я слышу, как бьется мое сердце в груди, подпитываемое притоком адреналина, который только что прошел через мои внутренности.

«О?»

Она заговорщически кивает.

— Есть что-то еще, «медленно произносит она, подчеркивая слова». Этот запах, этот миндальный аромат марципана, который ты уловил?

«Да…»

«… Мышьяк».

Я буквально делаю шаг назад, отходя от стола. Адреналин поднялся через диафрагму и атакует мое бешено колотящееся сердце. Я чувствую себя немного легче.

«В его моче было чуть больше 400 мг, чрезвычайно большое количество, достаточное для того, чтобы его органы довольно быстро отключились…»

«Но мне казалось, ты говорил, что его органы были в хорошей форме?»

«Я сделал, и они были такими»… но это было до того, как он проглотил значительное количество яда, Райли.»

Мои мысли лихорадочно соображают.

«Из шоколадных конфет»?

Вик выглядит так, словно вот-вот разразится аплодисментами.

«Угу. Отравление мышьяком, как правило, протекает медленно. Как я уже сказал, для его смерти потребовалось значительное количество, не в последнюю очередь из-за его огромных размеров».

«Но я думал, что с мышьяком… тебя тошнит, тебя тошнит от этой дряни, организм пытается избавиться, и ты не можешь дышать…?» Эй, знаешь, я в свое время видел несколько произведений Агаты Кристи. «Действительно, «кивает она, по-видимому, довольная моими познаниями в этом вопросе, «именно поэтому я не был особо удивлен, обнаружив следы хлороформа и в его крови, около 21 мг…»

«Иисус, блядь, Христос». Я понимаю, что сказал это вслух, и поднимаю руку в знак извинения.

Она отвергает мое богохульство со слабой улыбкой.

«Итак, в общем, подводя итог, Найджелу Бакстеру дали хлороформ, чтобы вывести его из строя, он уже принял мышьяк, который выводил его из строя, а затем ему перерезали запястья?»

Вик вздыхает от моего упрощающего утверждения. «По своему опыту я бы сказала, «она бросает на меня взгляд, который переводится как «который является обширным», — мышьяк в его организме привел к внутреннему отключению жизненно важных органов, в то время как он одновременно истек кровью. Возможно, одно произошло раньше другого, я предполагаю, что это его органы. Однако вы правы насчет рвоты; будь он в сознании, его бы сильно вырвало, он бы задыхался, сильно вспотел, но он не был… в сознании, то есть».

На мгновение я теряю дар речи, глядя на тело Бакстера, его отравленное, выведенное из строя, вскрытое, убитое тело, и я представляю реакцию Джанет Бакстер, когда я по долгу службы сообщу ей о находках Вика.

Итак, хорошие новости, миссис Бакстер, в том, что ваш муж в конце концов не покончил с собой! Однако плохие новости в том, что это сделал кто-то другой. Каждое облачко, да?

Я смотрю на Вик, и она пожимает плечами.

«Прости», — извиняется она со своим резким акцентом уроженки Родных графств. — «Похоже, я сделала для тебя гораздо больше работы, Дэн».

Использование ею моего христианского имени, впервые за все годы, что я с ней работаю, вырывает меня из пристального взгляда в тысячу ярдов, которым я был прикован, прорываясь сквозь множество вопросов, которые начали маршировать в моем мозгу подобно взводу морских пехотинцев, пока я смотрю на труп Бакстера.

«Да», — я одариваю ее саркастической улыбкой, поднимая взгляд, — «Спасибо, я ценю это… Вик».

На ее лице появляется намек на улыбку, когда она начинает процесс мытья посуды, смывая запах смерти со своей кожи. Интересно, учитывая ее ежедневное воздействие на него, удастся ли ей когда-нибудь полностью избавиться от него.

«Ну, кто бы ни убил его, — говорит она, стоя спиной ко мне у раковины, «они определенно хотели убедиться, что не было абсолютно никакого права на ошибку. Они явно позаботились о том, чтобы довести работу до конца».

Затем я поворачиваюсь, чтобы уйти, бросая последний взгляд на седеющее лицо Найджела Бакстера, он же Дед Мороз.

«Разве они только что этого не сделали», — говорю я.





ГЛАВА ДЕСЯТАЯ




«Убит!» Джанет Бакстер, к счастью, сидит на диване в своем доме, когда я сообщаю ей эту новость, потому что я предполагаю, что если бы это было не так, то она бы упала в обморок прямо сейчас.

«Нет… нет, это невозможно…» Она говорит это с убежденностью женщины, находящейся в глубоком отрицании, как будто я разыгрываю над ней какой-то извращенный розыгрыш. Она качает головой, как будто она на пружине. Ее лицо бледное, почти прозрачное, оно такое белое, и у нее серьезные мешки под водянистыми красными глазами. Ее кожа выглядит сердитой из-за того, что она столько плакала, а ее короткие вьющиеся каштановые волосы растрепаны, вероятно, больше, чем обычно, судя по семейным фотографиям, разбросанным по всей большой гостиной; в некоторых отношениях она даже выглядит довольно привлекательно, в некотором роде по-женски.

Я понимаю, что для нее это слабое утешение — знать, что ее муж на самом деле не совершал самоубийства, а был убит. Поговорим о меньшем из двух зол. Я думаю, она надеялась на вердикт «смерть в результате несчастного случая» по результатам вскрытия, хотя давайте посмотрим правде в глаза, вскрытие собственных запястий вряд ли можно назвать случайным. Но я чувствую, что каким-то образом с этим было бы легче справиться, если бы она узнала, что кончина ее мужа была всего лишь одним большим несчастьем. Полагаю, жить с таким позором было бы меньше. И теперь маггинс должен пойти и все это испортить.

Она снова плачет, но, по-моему, она даже не замечает этого. Я сажусь рядом с ней на дорогой кожаный диван. Это одно из тех украшений в стиле 1920-х, которые вы видите в безвкусных магазинах с завышенными ценами на Эджвер-роуд; в магазинах, где выставлены фарфоровые тигры в натуральную величину, которые, кажется, нравятся всем богатым арабам. Оно как-то не вписывается в остальную часть комнаты, которая выглядит сдержанно и даже со вкусом.

«Джанет, ты можешь вспомнить кого-нибудь, вообще кого угодно, кто мог бы хотеть каким-либо образом навредить твоему мужу?» Недовольный сосед, ссора с кем-то на работе, о которой он, возможно, упоминал, строитель, которому он не заплатил вовремя? Кто-нибудь из тех, с кем он общался, вам не понравился? Любая ссора, какой бы маленькой или незначительной она ни казалась… кто-нибудь вообще?»

Джанет смотрит на меня своим круглым, заплаканным лицом и подносит к нему свои короткие руки. Ее ногти были обкусаны до мяса и выглядят выпуклыми и воспаленными. Это меня немного трогает. Она снова качает головой, ее прямые кудри колышутся — даже ее прическа выглядит печальной.

Найджела любили все. Я имею в виду, что за все годы, что я его знаю, он ни разу ни о ком не сказал плохого слова, ни одного злого слова, нигде не был врагом… Ну, это никогда не привлекало моего внимания.»

В том-то и дело, что не «довел до ее сведения». Я не хочу рассказывать ей о том, что кибер нашел в своем мобильном телефоне. Она и так выглядит хрупкой, и я полагаю, что такого эффекта разорвавшейся бомбы может быть достаточно, чтобы подтолкнуть ее к краю. Но я должен. Выбора нет.

«Значит, мой Найдж все-таки не покончил с собой… но… это сделал кто-то другой?»

Это скорее утверждение, чем вопрос, как будто ей приходится произносить это вслух, чтобы осознать реальность. Я думаю, у нее снова шок.

«Да, боюсь, что так, Джанет».

Затем она внезапно встает, шаркает к буфету и достает бутылку Grouse». Ты не возражаешь, если я…?

Я качаю головой и поднимаю ладонь вверх. Честно говоря, я бы не стал винить ее, если бы она осушила бутылку одним глотком. Я рад, что она наливает себе выпить, потому что, вероятно, ей это понадобится, когда я скажу то, что должен сказать. Сержант Уиллис, офицер по связям с семьей, который находится здесь со мной, на кухне разговаривает с детьми Бакстеров, и в этот момент я не уверен, кто из нас вытянул соломинку покороче.

Ее искусанные пальцы, сжимающие стакан, дрожат, когда она выплескивает немного виски обратно. Можно сказать, что она непьющая, потому что она прикусывает губы и тяжело дышит. Ее глаза широко раскрыты, как у совы. На самом деле, Джанет Бакстер очень похожа на сову. Я представляю, какой бы она была, если бы ей пришлось перевоплотиться в животное.

«Это было обставлено как самоубийство, «объясняю я, «но на самом деле, Джанет, он был… отравлен».

«Отравлен?» — она делает еще глоток скотча, повторяя это слово так, словно оно каким-то образом было совершенно обычным.

Печальная реальность заключается в том, что слова «отравлен» и «убийство» теперь станут частью репертуара Джанет Бакстер.

«Да… Потом он был выведен из строя хлороформом и… и его запястья были перерезаны».

Она смотрит мимо меня, удивительно спокойная, когда мои слова повисают в воздухе над ней, как ядовитый газ. По моему опыту, это нехороший знак. Я ожидаю, что она закричит, швырнет стакан, ударится в истерику. Но она неподвижна, как статуя, на ее пухлом лице нет никаких эмоций, и это меня беспокоит. Как затишье перед бурей. Я придвигаюсь к ней чуть ближе на диване.

«Джанет, — мой голос такой тихий, что я почти шепчу, — Джанет, ты знала, что у твоего мужа был роман?»

Она поворачивает голову, чтобы посмотреть мне в лицо, и ее глаза расширяются. И смешно, не смешно — ха-ха смешно, но смешно своеобразно, что вы можете сказать, человек своего любимого человека была жестоко уничтожена самым безобразным образом мыслимые и они как-то это принять, но сломать более распространена новость, что они все их развлекался по соседству, а мой старик называл ее, и они действуют так, будто ты говоришь по-гречески.

«Интрижка! О чем ты говоришь? У Найджела не было интрижки!» Черты ее лица изменились: брови нахмурены, а глаза превратились в темные щелочки. Теперь я официально враг.

«Джанет, мне очень жаль, но у нас есть основания полагать, что у него была связь с другой женщиной. На его телефоне были сообщения, текстовые сообщения на платный номер. Нам еще предстоит установить владельца телефона, но сообщения… Я делаю паузу. Я пытался сказать слишком много на одном дыхании, словесный эквивалент быстрого срывания пластыря. «Ну, они предполагают, что он, возможно, был сексуально связан с другой женщиной».

Джанет почти складывается пополам, ее голова падает на колени. На этот раз всегда солома и верблюд.

Я снова придвигаюсь к ней поближе, немного неловко. Я хочу утешить бедную женщину, но здравый смысл подсказывает мне не прикасаться к ней, что со мной, скорее всего, расправятся быстро.

«Джанет, мне действительно очень жаль, я знаю, это не то, что ты хочешь услышать. Я понимаю, поверь мне.… Я знаю, каково это — потерять любимого человека при трагических обстоятельствах».

Затем она поворачивается ко мне, и я вижу боль в ее глазах, неверие, когда она сталкивается с осознанием того, что, возможно, знала своего любимого Найджа не так хорошо, как думала. Знаем ли мы когда-нибудь кого-нибудь по-настоящему? Я сам стараюсь так не думать, потому что это своего рода риторический вопрос, который может свести человека с ума, сделать его очень подозрительным и несчастным. И, честно говоря, первого у меня более чем достаточно благодаря работе, и я не хочу, чтобы из-за этого я стал вторым. В противном случае это психологическая ошибка. Вы можете довести анализ до паралича и все равно ничего не добьетесь. Бесполезно.

«Ты понимаешь»… о, ты понимаешь, да? Она встает, ее бесформенное платье, смятое, как карта, спадает до середины икр. «Ты… ты приходишь сюда, в мой дом.… с моими детьми в соседней комнате и сказать мне, что мой муж был убит, убит, и как будто этого недостаточно, что он был… за моей спиной.… ты понимаешь, да? Она с отвращением отворачивается от меня, не в силах повторить обвинение из страха, что оно станет ее реальностью.

Я опускаю голову, но не принимаю это на свой счет. Это трудно, но я научился этого не делать. Я знаю, Джанет не ненавидит меня, Дэн Райли, она просто ненавидит то, что я должен ей сказать, то, что ей приходится слышать. Хотя она неправа: я действительно понимаю.

«Я потерял свою жену два года назад», — внезапно выпаливаю я. «Она погибла в аварии на мотоцикле».

Джанет снова смотрит на меня. Я не знаю, почему я это сказал, я никогда раньше этого не говорил, и я знаю, что это непрофессионально, но каким-то образом это дело уже достало меня; она достала меня. Похожая на сову Джанет Бакстер, милая, порядочная, непритязательная женщина, чей мир был разрушен. Это не моя вина, я знаю одно: это вина убийцы. Но я все еще испытываю чувство ответственности перед ней.

«Она была на десятой неделе беременности нашим ребенком. В то время я не знал…»

Джанет моргает, глядя на меня. Она почти мгновенно выглядит виноватой, и я жалею, что не держала язык за зубами. Это была намеренная игра в жалость, и я ненавижу себя за это.

«Мне жаль», — говорит Джанет. Ее голос стал нормальным, и я чувствую себя полным дерьмом из-за того, что использую собственную трагедию, чтобы заставить ее перестать ненавидеть меня. Мне нравится думать, что Рейч поняла бы меня. И я надеюсь, что она была бы счастлива, если бы я назвал ее своей женой, потому что она была ею на самом деле. Моя жена по духу. Нам никогда не был нужен лист бумаги, хотя сейчас, конечно, я жалею, что не женился на ней.

— Все в порядке, Джанет, «быстро говорю я». Мне жаль, что мне пришлось рассказать тебе все это, поверь мне. Но мне нужно знать то, что известно тебе, чтобы мы могли поймать того, кто сделал это с твоим мужем. Если Найджел встречался с другой женщиной, это усложняет дело.… сложнее, но больше вероятности, что вы видите мотив, возможно, недовольный муж или бойфренд.»

Я тщательно подбираю слова, сознательно, я действительно не хочу объяснять Джанет, что это также ставит ее в список подозреваемых с возможными мотивами убийства. Не думаю, что мне это нужно. Джанет Бакстер кажется достаточно безобидной, но она не глупа. Она похожа на женщину, которая готовит вкусную запеканку и счастлива, сидя каждый вечер перед телевизором, который смотрит Строго, но это не значит, что она не способна на убийство. Я видел, какие разрушения вызывают романы. Деньги и страсть — два величайших мотива для того, чтобы убрать кого-то.

«Я была здесь, дома в ночь, когда он умер, в ночь му» она не может закончить предложение, оно почти ощутимо застревает у нее в горле. «Ты можешь спросить детей, о, и нашу экономку Чи, они тебе расскажут».

Я киваю.

«Возможно, нам понадобится просмотреть записи твоих телефонных разговоров, Джанет. Пожалуйста, пойми, это исключительно в целях исключения. Чем скорее мы разберемся с этим, тем скорее сможем выяснить, кто сделал это с Найджелом».

Она кивает, ее глаза смиренно закрываются.

«Конечно, да».

Я улыбаюсь мягко, с благодарностью.

Наступает минутная пауза.

«Итак, эта другая женщина… ты знаешь, кто она?

«Мы еще не знаем, Джанет, «говорю я». кажется, они вступили в контакт через сайт одиночек; это все, что мы знаем на данный момент».

Ее рот сжимается в мрачную линию.

«Значит, он отправился на поиски этого», — ее слова звучат веско, как будто она внезапно осознала, что ее жизнь была слишком хороша, чтобы быть правдой, и все, о чем она когда-либо думала и во что верила, было ложью. Наблюдать за этим дерьмово.

Я не отвечаю. Мне это не нужно.

Я легонько касаюсь руки Джанет, когда встаю, чтобы уйти. Она не вздрагивает, это уже что-то.

«Если ты можешь вспомнить что — нибудь, Джанет, что-нибудь необычное, что-нибудь о поведении твоего мужа, что-нибудь, что он мог сказать… что-нибудь, что он…»

«Подожди!» Ее невысокая, крепкая фигура выпрямляется. Она что-то вспомнила. «Подожди».

Она выходит из комнаты и уходит примерно на минуту, прежде чем вернуться.

«Это…» — говорит она, — «Найдж подарил мне это пару недель назад. Он сказал, что это ему подарил клиент. Я подумал, что это было странно, знаете, странная вещь, которую клиент подарил ему — во всяком случае, мужчине, или, по крайней мере, он так сказал…» Ее голос печально затихает, как будто она внезапно осознала, что весь ее брак был фикцией. «Я не знаю, почему он дал это мне… он знает, он знал, что на самом деле я не люблю плюшевых мишек.»





ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ




Она издала одобрительный звук, когда его фотография увеличилась на экране ее компьютера. Неплохо, совсем неплохо. Определенно претендент. Она улыбнулась, закуривая сигарету, положила ноги на стол и откинулась на спинку вращающегося кресла. Профиль Флоренс становился популярным. Но тогда этого и следовало ожидать. Тем не менее, этот парень был довольно привлекательным: густые темные волосы с едва заметными первыми проблесками седины с проседью вокруг линии роста волос, хорошие зубы, аккуратные и прямые — обязательный материал для бойфренда / потенциального отца ребенка — и ледяные глаза морского пехотинца, не голубые и не зеленые, а что-то среднее. Он улыбался, выглядя расслабленным в белой футболке с V-образным вырезом, подчеркивающей легкий загар; вероятно, это был праздничный наряд, решила она. Непринужденность его улыбки и намек на сексуальность в глазах наводили на мысль, что им воспользовалась женщина…

В его профиле было указано, что ему сорок один, немного старше. Она искала кого-то с небольшим опытом, кого-то, кто знает, как строить отношения с женщиной, кого-то с опытом брака и отцовства. Различные сайты знакомств, которыми она пользовалась, были идеальными охотничьими угодьями — так весело быть тем, кем ты решил, так… раскрепощающе. Она раздобыла папочку Медведя на Sugarpop.com, сайте, посвященном исключительно пожилым мужчинам, которые ищут женщин помоложе, чтобы трахаться и баловать — в этом не было вреда, по крайней мере, для нее. Насколько она могла видеть, это было взаимовыгодно. Это был забавный фишинг для жертв, создание нового образа для каждой из них. К тому же это оказалось довольно прибыльным как в сексуальном, так и в финансовом плане. Мужчины, с которыми она вступала в контакт, были тщательно отобраны из-за их удобства использования, будь то для секса, ужина в ресторанах, получения подарков и поездок, или, в случае Папы Медведя, для совершения убийства. Она восхищалась тем, как легко было исполнить любое ее желание и прихоть, просто используя несколько отборных слов и приличный снимок в профиль. Эти сайты знакомств в Интернете были настоящим шведским столом, выбором из шоколадных коробок, из которых она сделала свой выбор. Однако она была осторожна, чтобы не оставаться ни на одном из них слишком долго; как только она заманивала выбранную жертву в ловушку, избавляя ее от любых особых потребностей, которые ей требовались в тот момент, она удаляла свой профиль и присоединялась к другому, стараясь не оставлять следов. Но теперь ей нужен был настоящий парень, а это гораздо более сложная задача. Он должен был быть лояльным, опрятным, с расчетом от девяти до пяти; из тех парней, которые были бы так же счастливы съесть пиццу на диване субботним вечером, как и в переполненном модном баре… с кем можно проводить выходные, ходить на свидания в кино и в походы в супермаркет. Aобычный парень, идеальная уловка. И этот чувак, сорока одного года, из Лондона, определенно подходил по всем параметрам. Она сочинила короткое сообщение:

«Привет, спасибо за подмигивание, я польщена вниманием такого симпатичного парня — таких на этом сайте очень мало, это точно, лол! Меня зовут Флоренс, мне тридцать два, и я, очевидно, не замужем (!), И я учусь на актрису (в основном, театроведению) за свои грехи, хотя, уверяю вас, я не королева драмы. У меня не так много свободного времени, но то немногое, что у меня есть, я хотел бы потратить на знакомство с кем-нибудь. Может быть, это ты? Если захочешь как-нибудь встретиться за чашечкой кофе, тогда напиши мне ответ. Flo x».

Она быстро перечитала его и, почувствовав, что в нем соблюден баланс между дружелюбием, шуткой и комплиментом, выпалила.

«Флоренс» закурила еще одну сигарету. Ей было скучно и неугомонно, и она решила обрюхатить Киззи. Их отношения развивались стремительно. Киззи даже дала ей ключ от своей квартиры, доверив его ей, если она когда-нибудь снова запрется. Бедная старая испорченная, забитая Киззи, такая доверчивая. Ее заботливая натура сделала ее такой доверчивой, что она с нетерпением ждала возможности убить ее и избавить от страданий. Она позвонила в звонок. Ответа не последовало, и она почувствовала себя немного опустошенной — должно быть, она на работе. Она услышала, как кошка Киззи, Эсмеральда, мяукает за дверью. Это была плаксивая, шелудивая старая тварь с липкими глазами и неприятным запахом изо рта, но Киззи ее обожала. «Он получил дом, а я — кота!» — она рассмеялась, произнося это, как будто каким-то образом смирилась с тем, что ее так по-королевски облапошили. Неудачник. Она все равно решила войти. В квартире Киззи было холодно, и в воздухе витал теплый бисквитный запах кошачьей мочи. Эсмеральда, казалось, была рада видеть ее, обвилась вокруг ее ног и замурлыкала. Она грубо оттолкнула несчастное животное ногой. Она ненавидела кошек, особенно эту. Оно было таким же, как его владелец: нуждающимся и чрезмерно ласковым. Несчастная тварь, вероятно, была голодна.

Она прошлепала на кухню, открыла холодильник и налила себе бокал розового вина из открытой бутылки. Она включила радио. Играла «Горько — сладкая симфония» The Verve, и она прибавила громкость — ей понравилась эта мелодия, и она начала подпевать «это горько-сладкая симфония в этой жизни…». Она порылась в почте Киззи; это было скучно, ничего, кроме счетов, о, но подожди, там было письмо от ее терапевта. Это была запись на прием к ее терапевту. Рядом с ним лежал листок с рецептом на диазепам.

Потягивая вино, она вошла в спальню Киззи, сплошь розовые занавески в цветочек, пуховое одеяло и балдахин в тон, дурацкие деревянные таблички с пафосными надписями вроде «сладких снов» и «дом, милый дом» — настолько «девчачьими», насколько это возможно. Это было похоже на спальню влюбленного подростка. Но потом она поняла, что Киззи верит в любовь, действительно верит в нее. Они обсуждали это несколько раз.

«Я всегда мечтал только о такой любви, когда, знаешь, ты встречаешь единственного особенного человека, и они просто знают, понимаешь? Они знают, что только ты и они против всего мира… вместе… Родственная душа, безусловная любовь, в которой ты не знаешь, где заканчиваешься ты и начинаются они… невидимые нити, которые связывают вас… два разума и сердца переплелись… Любовь, не знающая границ… такая любовь, когда другой человек входит в комнату, и ваше сердце замирает, даже спустя тридцать лет после вашей первой встречи, одно сердце, один разум… Ты понимаешь, что я имею в виду, Данни-Джо?»

Она кивнула, внутренне усмехнувшись. Бедная, обманутая старая Киззи. Неудивительно, что над ней издевались всю ее жизнь; созависимость была вписана в нее, как камень в камень. Она понятия не имела, что такого «вида любви» не было и никогда не будет ни в ее, ни в чьей-либо еще жизни и что ее убеждения принадлежат только тем, над кем надругались, кого использовали и кого одурачили. Такие убеждения были жалкими, тщетными и идеалистическими. Люди лгали о любви; общество лгало, твои родители лгали, фильмы, песни и стихи в поздравительных открытках… ложь, ложь, ложь. Любовь была просто концепцией, с помощью которой можно причинять боль людям и манипулировать ими. Но сердце проглотит все, когда оно голодно, потерпит такое предательство и боль только ради этой так называемой эмоции. Но почему это должно быть? Любовь не должна причинять боль. Настоящая любовь этого не делает, по крайней мере, так думает Киззи.

Данни-Джо просто не верила в эту истину. Для некоторых людей «любовь» проявлялась через боль, убийства и ненависть. Она ненавидела Киззи за все эти честные, позитивные, чистые убеждения. Даже после зверств, которым подверглась эта женщина от рук «любви», она все еще верила в это. Как она могла? Киззи была сумасшедшей. Она была больна. Должно быть, такая, если она верила, что кто-то когда-нибудь полюбит ее таким образом. Она была не более чем фантазеркой; вечно разочарованной своими нереалистичными убеждениями. Она нуждалась в том, чтобы ее избавили от страданий, она действительно нуждалась. Это было и всегда будет разочарованием на всю жизнь для Киззи, несмотря на ее вечный оптимизм. Оптимизм. Это не могло привести ни к чему хорошему. Киззи еще не достигла глубин своего собственного отчаяния; в этом она была уверена. И она не хотела, чтобы Киззи достигла этого: она умерла бы с идеей вечной любви. Прекрасной любви, которая длится вечно. Она это заслужила. Для мамы-Медведицы так было лучше.

Но сначала, Эсмеральда.

В спальне не было ничего примечательного, поэтому она покинула ее с неприятным привкусом во рту. Достав мышьяк из флакона, она прошла в гостиную, где находилась маленькая кухня, и открыла холодильник. Внутри стояла наполовину полная банка кошачьего корма Whiskas. Она сморщила нос, доставая его, от рыбного запаха у нее скрутило живот, когда она нарезала четвертинку в кошачью миску, добавив мышьяк и перемешав все собственными руками, прежде чем положить обратно. Эсмеральда благодарно замурлыкала у ее икр, когда принялась за кошачью миску. Она действительно была голодна, бедняжка.

«Приятного аппетита, Эсмеральда», — сказала она, когда мокрый нос кота ткнулся ей в ноги.





ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ




Итак, я смотрю на камеру видеонаблюдения, стоя через плечо сержанта Дэвиса. В комнате для проведения расследований преобладает запах тестостерона и перегретого пластика компьютеров с оттенками несвежего кофе и пота. Это уникальный аромат; запах тяжелой работы и преданности делу, не совсем приятный, но я все равно не могу сказать, что он мне не нравится.

Однако, когда я склоняюсь над Дэвис, до меня доносится запах ее духов. Она просматривала записи камер видеонаблюдения из вестибюля отеля в день смерти Бакстера, а также за двадцать четыре часа до и после. Эта девушка работает над ним уже почти три дня. Я хочу и нуждаюсь в таких людях в полиции, на работе, или называйте как хотите, потому что ее упорство окупилось: она кое-что нашла.

«Расскажи мне об этом, Дэвис», — говорю я, хотя мой деловитый тон противоречит выбросу адреналина, который прокладывает себе путь по моим венам, как колючая проволока. Я в этой игре достаточно долго, чтобы знать, как это часто работает; как только вы делаете первый перерыв в деле, начинается все остальное. Это похоже на цепную реакцию, одна зацепка ведет к другой, потом еще к одной, а потом… попался! Но это первый прорыв, который может быть по-настоящему неприятным. И тебе это нужно срочно в отделе по расследованию убийств. Это по-человечески — набирать обороты в начале расследования убийства, и так же по-человечески — постепенно впадать в уныние и уставать, когда тебе не удается передохнуть. Я работал над делами, которые не были раскрыты, хотя, по общему признанию, к счастью, их было всего несколько, и, хотя импульс ослабевает, команда не хочет сдаваться. Сдаваться — худшее чувство в мире. Это провал. Вы не справились со своей работой, вам не удалось поймать плохого парня, но больше всего вы подвели жертву, ее семью и их потребность в справедливости. И я не собираюсь подводить беднягу Найджела Бакстера или Джанет и ее детей, если уж на то пошло. У меня нет привычки терпеть неудачу.

«Ну что, босс», — говорит Дэвис, начиная прокручивать видео, и я уже слышу триумф в ее голосе, который еще больше разгоняет мой адреналин. Мне приходится вцепиться в спинку ее сиденья, мое лицо почти касается ее волос. Пахнет приятно, вроде как травами. «У меня от этого косоглазие после того, как я повторяю это снова и снова… На первый взгляд, я не увидела ничего примечательного, как будто двадцать четыре часа ничего примечательного… «Она откашливается, готовясь, «В тот день в вестибюле было многолюдно… действительно занят… но я никак не мог взять в толк, что…

Она тянет время, и я позволяю ей, потому что она это заслужила. Это справедливо. Отказывать ей в наращивании на данный момент было бы все равно что заниматься сексом без прелюдии, а я не из тех парней с односторонним движением, по крайней мере, я надеюсь, что нет. Рейч никогда не жаловалась, и я уверен, что она бы пожаловалась. Она была не из тех, кто сдерживается.

«Продолжай», — говорю я, нежно уговаривая ее.

«Было так много людей, которые приходили и уходили…» — в ее голосе сквозит усталость. «Но я изучила их всех… каждого человека, который входил в тот вестибюль в тот день и на следующий день… Я знаю, кто входил в это здание и кто вышел… и учитывая график…»

Ее волосы реагируют на помехи от компьютера и дешевого коврового покрытия plod, и они начинают слегка растрепываться мне в лицо. Я хочу смахнуть это, но это кажется слишком личным, поэтому я оставляю это на своем подбородке. Я скучаю по личным отношениям с женщиной… Может быть, я отвечу этой женщине, Флоренс, на SadSingles.com когда вернусь домой и соглашусь выпить кофе. Нечего терять, когда ты уже все потерял.

Я подавляю желание развернуть Дэвис в ее кресле, чтобы она поскорее перешла к делу, но, как я уже сказал, она заслуживает этого момента: она работала ради этого.

«Итак, я думаю, что здесь нет никого примечательного»… сначала, «говорит она, быстро оглядываясь на меня, ее усталые глаза сияют. «Приезжает Бакстер, — продолжает она, — вот он…»

Она проигрывает видео, и я прикован к нему, изображение прожигает мою сетчатку. Я вижу, как его крупная фигура входит в вестибюль, и чувствую острую боль в груди, потому что он выглядит счастливым, знаете, это видно по его походке и поведению, глупый, жирный ублюдок. И этот бедняга, он понятия не имеет, что вот-вот встретит свой конец.

«Итак, «деловито говорит Дэвис, — он проверяет около часа ночи»… все в порядке.

Камера видеонаблюдения запечатлела, как он направляется к лифтам с левой стороны. Затем он исчезает из поля зрения.

«Мы теряем его здесь».

«Хорошо»… «Говорю я, глубоко вздыхая. Я вот-вот сгорю. Дэвис прокручивает пленку вперед.

«А потом это…»

Теперь я подхожу ближе к экрану, почти касаясь его носом, как будто не верю собственным глазам.

«Сейчас 3:36 пополудни, вон та блондинка, видите ее? Она не регистрируется… идет прямо в лифт.… смотрите… ее снова видели на камерах видеонаблюдения, когда она поднималась в номер 106… камера поймала ее, губернатор». Дэвис смотрит мне прямо в глаза, ухмыляясь. Это амброзия, и мы оба это знаем.

«Она стучит в дверь и входит в комнату…»

Мое сердце скачет, как стадо диких лошадей, и я почти уверен, что Дэвис слышит это даже сквозь собственное сердцебиение.

«И нет никаких записей с камер видеонаблюдения, зафиксировавших, как она уходила…?»

«Нет…»

Я взрываюсь. «Трахни меня…» Я клянусь. Я действительно клянусь.

«По крайней мере, я так подумал сначала…» Сейчас она дразнит меня; представление еще не окончено, это еще не все. «Но потом я продолжал прокручивать и перезапускать кассету, потому что понял: то, что вошло, должно выйти».

Логическое мышление. Мне это нравится.

Она переключает камеру вперед, и до меня доносится жужжащий звук аппарата. «Уже почти 4 часа дня… три четверти часа спустя. Смотри…» Она указывает на экран: «… видишь здесь девушку…?»

Я смотрю на изображение: смуглая брюнетка в шапочке-бини, одетая в темные джинсы и бомбер. На ней очки.

«Сообщница?» Я сейчас размышляю, потому что не понимаю, к чему она клонит.

«Босса нет», — говорит Дэвис с уверенностью, которая предполагает, что она уже знает что-то, чего не знаю я. «Это та же девушка. Это блондинка».

Я наклоняюсь, и она останавливает кадр, но я по-прежнему этого не вижу; она совсем не похожа на Блонди, волосы, образ, все по-другому.

«Ты думаешь, это маскировка?»

Дэвис энергично кивает.

«Совершенно верно».

Я чувствую себя немного подавленным, потому что, ну, это скорее предположение, чем факт, и, честно говоря, это даже не очень четкое предположение, если судить по моим глазам.

Дэвис чувствует это и говорит: «Это она, босс, говорю вам. Это блондинка, которая поднялась в номер Бакстера часом ранее… и это она уходит».

Я киваю. Я не хочу дискредитировать то, что она говорит, портить ей настроение, но я не совсем убежден. «Я полагаю, это возможно, «говорю я, «она могла уехать инкогнито».

«Она это сделала», — быстро говорит Дэвис с убежденностью, которой я восхищаюсь, даже если на самом деле не разделяю ее. Возможно, нам придется привлечь к этому делу экспертов; специалистов по распознаванию лиц. И это означает, что будет потрачено больше времени и денег.

— Почему ты уверен, что это та самая женщина? Я что-то упускаю? Я скрываю разочарование в своем голосе, или, по крайней мере, пытаюсь.

Дэвис смотрит на меня торжествующе, заразительно. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь ей в ответ. «Да, губернатор, это так».

Я пожимаю плечами и раскрываю ладони.

«Просвети меня».

«Видишь это?» — говорит она, немного накручивая пленку и фиксируя ее прямо перед брюнеткой, когда та выходит из лифта.

«Что видели?»

Она проводит аккуратным коротким ногтем по экрану». Сумочка, «говорит она». Сумка, которую она несет… Она точно такая же, как у блондинки.





ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ




Раздается стук в дверь, и Данни-Джо слегка улыбается, обматывая полотенцем свои влажные волосы. Она ожидала этого.

«Иду… «поет она, делая паузу на несколько секунд, прежде чем открыть дверь». Привет, Киззи, я только что умылась— «Она замолкает на полуслове. — Господи, что случилось… ты в порядке?»

Опухшие красные глаза Киззи встречаются с ее собственными. Она слегка поскуливает, издавая первобытное мяуканье, очень похожее на то, что когда-то делала ее мертвая кошка, а ее непослушные рыжие волосы еще более растрепаны, чем обычно. На ней футболка с фотографией Эсмеральды, одна из тех дешевых, отвратительных рекламных работ, которыми занимаются на главной улице.

«Что, черт возьми, случилось?» Данни-Джо с беспокойством провожает свою соседку внутрь. «Ты ужасно выглядишь».

Киззи начинает плакать.

«О Боже, Данни-Джо, это просто ужасно, просто… просто так ужасно». Она безутешна, почти не в состоянии говорить из-за боли.

«Давай я приготовлю тебе чай, — отвечает она, — а потом ты расскажешь мне, что случилось».

Киззи, кажется, немного расслабляется, кивает и громко сморкается в салфетку.

«Я не застала тебя в неподходящий момент, не так ли?» Даже сейчас, в глубине своего отчаяния, Киззи внимательна. «Я думала, ты можешь быть в школе»… «на своих уроках».

«Нет, на этой неделе у меня будет несколько свободных минут», — отвечает Данни-Джо, занимаясь приготовлением чая. «В данный момент мы ставим Шекспира… Укрощение строптивой. Репетиции начнутся только на следующей неделе. Она поражается тому, как легко ложь слетает с ее губ, тому, как она способна придумать ее без особых усилий или раздумий. Ей действительно следовало стать актрисой; она такая искусная лгунья. Может быть, после этого, после того, как она выполнит свою миссию, она найдет этому умению хорошее применение, возможно, пойдет в политику. Она смотрит на Киззи с жалостью, такая сентиментальность по отношению к паршивому старому могги. Ей нужно закалиться. Убийство ее кошки было действительно актом доброты по отношению к ее другу. Урок, который ей нужно было усвоить. Киззи никогда бы не продвинулась далеко в жизни из-за своей убогой сентиментальности и веры в любовь и врожденную доброту. Она готовила себя к падению всю свою несчастную жизнь. Это не так, как это работает.

«Я красила волосы»… У меня позже свидание, «продолжает Данни-Джо, наливая кипяток в заварочный чайник. Чай из чайника был намного вкуснее. Ее отец заставил ее приготовить его таким образом. Он пил только чай, приготовленный таким образом. Однажды она сжульничала и использовала пакетик чая, и он сразу понял, хотя как он это понял, она до сих пор не знает. Он жестоко наказал ее за это, самым худшим способом, который только можно себе представить. У нее все еще были слабые шрамы — они поблекли со временем, но ее невидимые шрамы были такими же свежими, как будто их нанесли вчера.

«Но у тебя волосы красивого цвета», — икает Киззи. Сейчас она сидит в кресле, сгорбившись, ее лицо красное от слез. Бедная мамочка-Медведица, она такая развалина. Этот кот был ребенком, которого у нее никогда не было. А теперь его нет.

«Мне захотелось перемен»… «Медовая карамель», - было написано на коробке, но, по-моему, это скорее грязная блондинка. Грязная блондинка… «она хихикнула, — Хотела бы я! И все же, если этот кавалер такой же наполовину приличный, каким он выглядит…»

— У тебя свидание? Голос Киззи звучит тихо, но из лучших побуждений: «Это здорово. Такая девушка, как ты, не должна быть одна».

Данни-Джо улыбается. Киззи права — она заслуживает хорошего парня. Она проходит в гостиную с чаем на подносе и несколькими яффскими пирожными. «Вот», выпей чаю с печеньем… или это торт? Она качает головой: «Хэштег «Проблемы первого мира», а?» Она снова смеется, думая о том, как сильно ей нравится быть рядом с Киззи. Женщина излучает эмоциональную боль, она исходит от нее звуковыми волнами и питает ее опустошенную душу. Она действительно будет скучать по ней.

«Я просто не могла ничего есть», — голос Киззи хриплый от боли. — «Мне пришлось сказать, что я заболела, я была так расстроена».

Она садится напротив нее, аккуратно разливая чай по кружкам. Чай идеального цвета — не слишком оранжевый, именно такой, как нравился ее отцу.

«Расскажи мне, что случилось, «мягко просит она». Может быть, я смогу помочь?

Киззи встряхивает своими спутанными кудрями. «Никто не может, — говорит она, — ее больше нет».

«Кто… кто ушел?» Данни-Джо наслаждается затянувшимся кульминационным моментом, ждет его.

Голова Киззи падает на колени». Это зло… просто так, так жестоко… Я знаю, что это он… Должно быть, он это сделал — этот злой, порочный человек.»

Она все больше сомневается в том, о чем говорит ее сосед, и легкая дрожь беспокойства поселяется у нее внутри. «Киззи, в твоих словах нет смысла… О чем ты говоришь? Кто ушел? Кто злой?»

«Этот ублюдок, мой бывший муж»… Я имею в виду, я всегда знала, что он был злым, я прожила с ним семнадцать лет. Я знала, на что он был способен, но на это? Он знал, как сильно я любил ее, что она значила для меня. Я знал, что он может быть порочным, но я никогда не обвинял его в убийстве.»

Ее глаза расширяются». Убийца?

«Да, этот больной ублюдок»… Что ж, ему это с рук не сойдет — не в этот раз. Я был в полиции, они знают, что он натворил…» Руки Киззи, сжимающие кружку с чаем, дрожат.

Теперь она становится нетерпеливой с ней и изо всех сил старается не показывать этого. «Позвольте мне прояснить, вы хотите сказать, что ваш бывший муж кого-то убил?»

Киззи медленно кивает.

«Да», — говорит она, ставя чай обратно на поднос, чтобы не расплескать его, — «он убил мою кошку. Этот больной, извращенный ублюдок отравил мою Эсмеральду».





ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ




Дэвис молодец. И я так кайфую, что мне хочется выпить по случаю праздника. Только времени нет, надо ковать железо, пока горячо, пока кровь насыщает кислородом мой мозг и помогает мне сосредоточиться. Блонди, по общему мнению, последняя, кто видел Найджела Бакстера живым. Нам нужно найти ее и поговорить с ней. Я поздравляю Дэвис с хорошо выполненной работой и отправляю ее домой. Она не спорит, и я рад, потому что я не в настроении подлизываться, она заслужила хороший ночной отдых.

Ее сиденье все еще теплое, когда я сажусь на него и запускаю запись с самого начала, медленно наблюдая, как ледяная блондинка проходит через вестибюль отеля. Она выглядит собранной, держащей себя в руках. Она ведет себя легко и целеустремленно, направляясь к лифтам, как будто направляется на деловую встречу. На ней макинтош, аккуратное черное платье длиной чуть выше колена и туфли на высоких шпильках, в руках у нее большая сумка, которая, как сообщил мне Дэвис, известна среди женского братства как «тотализатор». Трудно определить точный цвет, но оно выглядит коричневым. Я увеличиваю изображение. Золотая надпись, напечатанная спереди сумки, что-то говорит: «Кейт что-то».… Кейт Спейд, предположительно, имя дизайнера. Для меня это ничего не значит; я не особо разбираюсь в этих вещах, хотя, возможно, должен быть. Я беру это на заметку. Изображение довольно четкое, высокого качества, чего я и ожидал от такого престижного заведения, как La Reymond. Вы получаете то, за что платите, и поэтому я предполагаю, что этой блондинке где-то около двадцати пяти-тридцати с небольшим; она стройная и выше среднего роста, около 5 футов 5 дюймов. Ее голова наклонена под небольшим углом, что затрудняет съемку в профиль анфас и заставляет меня задуматься, не осознавала ли она в полной мере тот факт, что находится перед камерой.

У сумки или «тоут» есть кисточка на молнии — она выглядит как кожаная, похожая на брелок для ключей, и за ней что-то есть, чего я не могу разобрать. Дэвис назвала их «прелестями для сумок» и сказала, что они модные, что они есть у всех девушек, следящих за модой. Новость для меня. Интересно, знала бы я о сумках-талисманах и их появлении в моде, если бы Рейч все еще была здесь? Вероятно. Но тогда, я думаю, есть гораздо больше того, о чем я бы знала, если бы она была здесь. Во-первых, нравится быть отцом. Нашему ребенку было бы сейчас чуть больше двух лет, если бы она — если бы они — оба были живы. «Ужасные двойки». Я слышу, как родители устало обсуждают это, этап в жизни малыша, когда он только встает на ноги и начинает самоутверждаться, впервые исследуя этот странный, безумный, плохой и замечательный мир и делая свои собственные выводы. Интересно, был бы я отцом сыну или дочери; как бы он или она выглядел? Я представляю звук их писклявых голосков, когда они называют меня «папочкой». Иногда мое воображение разыгрывается так ярко, что я действительно чувствую запах своего будущего ребенка: аромат его мягких, пушистых волос, невинности и безусловной любви на его новой коже. В моем воображении, в моих фантазиях я вижу нашего ребенка, моего и Рейч, неуклюже ковыляющего ко мне, с протянутыми руками, с липкой улыбкой, обнажающей пару крошечных зубов, когда я вхожу в парадную дверь. Иногда это маленькая девочка: на ней темно-синие колготки и милое платьице-сарафанчик, тонкие светлые локоны собраны на затылке. В других случаях я вижу маленького мальчика, одетого в мягкие джинсы и футболку с динозавром, его волосы торчат почти как у могиканина, когда он бросается ко мне, и я подхватываю его крошечное пухлое тельце на руки. Эти воображаемые воспоминания, которых у меня лишили, горько-сладкие, иногда, когда они приходят, я ловлю себя на том, что плачу и улыбаюсь одновременно. Мне нравится думать, что из меня вышел бы отличный отец. Я знаю, Рейчел была бы фантастической мамой. Она была бы строгой, но справедливой, может быть, немного нетрадиционной, но определенно веселой. Люди сказали мне, что у меня будет семья, как будто они могут каким-то образом предсказать мое будущее. Я понимаю, что они говорят из лучших побуждений, но я больше не уверен. То, что ты чего-то хочешь, не означает, что это произойдет автоматически. Джанет Бакстер хочет, чтобы ее муж вернулся домой, где ему самое место, живым и здоровым со своей семьей. А этого не случится. Никогда. Видите ли, я не хочу или не хотел просто иметь семью; Я хотел, чтобы наши семья. Мое и Рейч. Итак, ты видишь мою проблему? Мои мысли снова становятся сентиментальными, и в попытке противостоять им я решаю сделать что-то немного безрассудное: я отправляю ответное сообщение симпатичной девушке на сайте грустных одиночек.

«Кофе — это здорово. Как насчет субботы, в Ислингтон Коста на Хай-стрит, в полдень?»

У меня нет времени на светскую беседу. Я приберегу это для того, когда и если мы встретимся. Счастливица.

Уже поздно, прошло 13.00, и вся команда разошлась. Я хорошо работаю в это утреннее время; мой мозг часто работает острее, когда я устал и один, когда меня не отвлекают внешние факторы, нет белого шума от компьютеров и разговоров, которые мы слушаем вполуха. Я распечатываю снимки с камер видеонаблюдения и прикрепляю их к доске, прежде чем взять латте из торгового автомата — у нас в Отделе по расследованию убийств все по-современному — и, на самом деле, это неплохая маленькая чашечка кофеина, если судить по всему.

Я беру файл на своем столе, содержащий расшифровки с компьютера Бакстера, и перечитываю их. Электронные письма датируются пятью месяцами, плюс-минус, первый контакт произошел с сайта знакомств под названием Sugarpops.com. Я загуглил это. Название отчасти выдает назначение сайта; на самом деле оно говорит само за себя, сайт знакомств для богатых парней постарше, которые в основном ищут немного странного на стороне, чтобы побаловать себя, хотя рекламный ролик компании пытается замаскировать организацию под нечто совершенно иное. В нем утверждается, довольно нелепо, если вы спросите меня, что нет существенной разницы между этими договоренностями и традиционными отношениями, за исключением части «предварительного согласования условий». Я невесело усмехаюсь, потому что, насколько мне известно, традиционные отношения не включают «предварительных условий», не так ли? В нем также утверждается, что согласие с такими условиями устраняет «недопонимание», которое может «иметь неприятные последствия» позже. «Неприятные последствия». Мне это нравится. Что ж, для Найджела Бакстера это определенно обернулось неприятными последствиями. Интересно, упоминал ли бедняга «не быть жестоко убитым», когда соглашался с «условиями авансом»?

Сайт наводнен людьми, которые хотят завязать эти «традиционные» отношения, и, судя по всему, предложение на нем такое же большое, как и спрос. Молодые, красивые женщины с ручками типа «BabyCrumpet» и «RampantRinser»; не совсем тот тип девушек, которых вы приводите домой к своей маме. Также есть критерии, которые просят вас отметить то, что вы ищете; «баловство», подарки / покупки / карманные расходы / путешествия; является ли химия необходимостью (да, серьезно); тип отношений, открытые / эксклюзивные / полуисключительные; продолжительность отношений и условия, с которыми вы хотите согласиться. Романтика, да? Я недоверчиво качаю головой. Это не незаконно, но неприятно. Просто женщины и девушки, охотящиеся за грустными, одинокими, несчастливо состоящими в браке, девиантными, богатыми старыми сосунками, которые, кажется, получают кайф от того, что осыпают их подарками в обмен на сексуальные услуги — иначе известное как проституция, по сути, дымовая завеса для стукачества. На самом деле, я больше уважаю работников борделя. По крайней мере, это прямой обмен мнениями между двумя взрослыми людьми по взаимному согласию. Но на сахарных баночках границы размыты. com; это пахнет отчаянием и самообманом, неадекватными мужчинами, которые полностью осознают, что никогда не взглянули бы на этих девушек без их толстых кошельков, но в то же время это намекает на возможность формирования значимых отношений. Я уже жалею, что отправил это сообщение Флоренс. Возможно, мне следует самому выдвинуть некоторые условия, например, пожалуйста, не умирай у меня на глазах, ладно?

Я просматриваю стенограммы с неприятным привкусом во рту. Я не уверен, из-за кофе это или нет. В чем я уверен, так это в том, что Бакстер, похоже, быстро влюбляется в кого-то, кто называет себя «Златовласка».

«О, папа-медведь, прошлая ночь была такой амааааазывающей! Я обожаю свой браслет, тебе не следовало этого делать».

Я громко смеюсь, потому что совершенно очевидно, что он определенно должен был смеяться, потому что в этом весь смысл, насколько я могу видеть. Переписка по электронной почте между ними короткая и неэротичная, хотя и намекает на имевшие место сексуальные контакты. Похоже, они приберегли грязь для сообщений и личной встречи.

Я прочитал их бесчисленные текстовые сообщения, особенно те, которые представляют очевидный интерес и которые мы почерпнули из телефона Бакстера. Я просматриваю соответствующие записи телефонных разговоров Бакстера и Златовласки, сопоставляя номера; Дэвис уже проделал большую часть работы по этому вопросу, но я люблю быть скрупулезным.

«В то же время, в том же месте, ДБ? Тогда ты можешь отшлепать мою маленькую непослушную задницу, прежде чем жестко трахнешь ее.

Вы поняли картину. Кстати, об этом.… Я просматриваю файл. Интересно, что, учитывая базовый характер «отношений» между Златовлаской и Папой Медведем, он же Найджел Бакстер, нет фотографий Златовласки лично. Бакстер присылает множество своих придатков с вызывающими отвращение подписями вроде «Папа Медведь думал о Златовласке» и «Это все для тебя, Златовласка, приходи и получи твердый член папы Медведя».

Подождите, здесь есть номер, на записях Златовласки, номер, в котором нельзя узнать номер Бакстера. Он спрятан среди них, среди множества: единственное число. Я записываю это на листе бумаги. Как Дэвис пропустил это? Я беру свой телефон и набираю его. Раздается звонок. Черт. Я пробую снова. То же самое. Я рассеянно прикусываю нижнюю губу и начинаю просматривать записи телефонных разговоров Бакстера в попытке увидеть, есть ли это и там. Этого не происходит. Господи, как Дэвис это пропустил? На нее не похоже быть неряшливой. Я чувствую, как разочарование поднимается по моему телу, моя шея краснеет. Это нужно будет проверить в первую очередь. Я швыряю бумаги на стол и думаю о Джанет Бакстер; кроткая Джанет Бакстер средних лет, с ее манерами матроны и внутренней честностью, с ее полным забвением о грязной тайной жизни своего мужа. Я надеюсь, что она никогда не узнает своего мужа таким образом, чтобы сохранить память о нем таким, каким она его знала. Иногда я начинаю понимать, что неведение действительно является блаженством.

Итак, Златовласка была достаточно умна, чтобы не отправлять свои интимные фотографии и никогда не подписываться христианским именем. На присланных ею изображениях в основном товары из ее списка покупок — дорогое нижнее белье и украшения, сумки и духи, фаллоимитаторы и маски для глаз. Этим уже занимается экспертиза, но, подождите… сумки… Я снова беру папку, листаю стопки бумаги, вытаскивая изображения списка покупок Златовласки и счастливых дней! Это здесь. Сумочка. Тот, который Дэвис заснял на камеру видеонаблюдения. Я отложил его в сторону. Скоро мы отследим IP-адрес и имя пользователя телефона. И теперь, когда у нас есть человек, представляющий интерес для CCTV, я начинаю чувствовать себя вполне уверенно. Только я не хочу говорить слишком рано, пересчитайте этих цыплят, пока они не вылупились. Есть что-то в этом деле, что с самого начала вызывало у меня чувство беспокойства, как будто я уже что-то упустил, как будто есть более масштабная картина, но я не могу ее толком разглядеть. Я выбираю самое четкое изображение блондинки из отснятого материала и открываю жалюзи, пока оно загружается для печати. На улице идет дождь, подсвеченные капли танцуют в оранжевом свете уличного фонаря внизу. Я не могу избавиться от чувства меланхолии, которое начинает смягчать грани моей прежней эйфории. В ночь, когда она умерла, шел дождь. Апрельские ливни. Я помню, что большой шерстяной пуховик Боба был мокрым и пах собаками. По правде говоря, я всегда чувствовал меланхолию, наблюдая за дождем, даже когда она была жива.

Я слышу, как принтер выбрасывает бумагу, и хватаю ее.

Златовласка. Я смотрю на ее фотографию. Ее лицо скрыто широкополой шляпой. Видны только губы и подбородок, которые сами по себе, конечно, не распознать. Тот факт, что она не хочет показывать свое лицо, не делает ее виновной в убийстве. Может быть, она сама вышла замуж и пыталась сохранить свою личность в секрете? Я уже слышу защиту. Это беспокоит меня, но не так сильно, как начинают беспокоить мои черные и неприятные мысли — я не могу заставить себя вернуть их обратно. Это моя работа — впускать их. Златовласка — это детская сказка, верно? История о странной маленькой девочке-блондинке, которая без приглашения проникает в дом медведей в лесу и ест их кашу, пока они вышли на прогулку. Может быть, в этом ничего нет, может быть, она просто решила взять себе псевдоним, чтобы скрыть свою личность — и она явно блондинка, так что это имело бы смысл — и, может быть, папа Медведь был милым домашним именем, которое подходило бедному старому Найджелу Бакстеру, и это было просто частью всей этой грязной фантазии. Но что начинает беспокоить мой все более темнеющий разум, так это то, что в истории о Златовласке было три медведя. Медвежонок-папа, медвежонок-мама и медвежонок-малютка. Итак, я спрашиваю себя, и потерпите меня (без каламбура), что, если эта Златовласка воплощает в жизнь какую-то извращенную сказочную фантазию? Она уже разобралась с папой Медведем, и в этом случае следующей будет Мама-Медведица, а после этого…? Ледяная дрожь внезапно пробегает по всему моему позвоночнику.

И тут у меня звонит телефон.





ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ




«Dan?»

Я узнаю голос, но не могу сразу узнать его. Мой мозг слишком затуманен изображениями с камер видеонаблюдения, плюшевыми мишками и прочим, что не сходится.

«Обидчивый»?

Она смеется». Похоже, ты разочарован, ожидая кого-то другого?

Я надеялся, что на мой звонок ответит неизвестный номер.

«Можно и так сказать, но не принимай это на свой счет», — улыбаюсь я ей в трубку.

«Давненько не виделись, Дэн… Послушай, прости, что звоню так поздно».

Недотрога — журналистка Gazette, криминальный репортер. Я называю ее Недотрога, потому что ее зовут Фиона Ли, Фи Ли, видишь, что я там натворила? Жаль, что мы встретились при тех обстоятельствах, при которых встретились на самом деле; она освещала судебное дело, судебное дело Рейчел. Она тоже прислала мне открытку с соболезнованиями, насколько я помню, по какой-то причине она врезалась мне в память — на ней были китайские письмена и бабочки спереди. Я никогда не знал, каков был перевод на английский. В любом случае, она мне нравилась.

«Итак, чему я обязан таким удовольствием, Недотрога?» Я спрашиваю: «Это то, что современная молодежь называет «позывом к сексу»? Я слышу, как она улыбается.

«Я бы только хотела, чтобы это было так, Дэн», — говорит она. «Мне нужно с тобой поговорить».

«Ну, я так и понял», — я потакаю ей, это защитный механизм, потому что что-то подсказывает мне, что мне не понравится то, что она собирается сказать. «Итак, что же такое, что не может подождать до утра?»

На линии раздается треск, и я слышу, как она прочищает горло, как будто в нем что-то застряло.

«Убийство Найджела Бакстера…»

У меня замирает сердце. Итак, пресса пронюхала о подозрительной смерти Бакстера. Хорошие были времена». Откуда вы знаете, что мы имеем дело с убийством?

«Да ладно, Дэн», — говорит она, как будто я оскорбил ее интеллект, который, вероятно, у меня есть, но я не собираюсь ничего выдавать, пока, не сейчас, когда я все еще в таком неведении. «Босс поручил мне это дело»… Я тут немного покопался…

«Я всегда говорил, что тебе следовало стать полицейским, Недотрога. Так что, мне стоит беспокоиться? Ты нашел что-нибудь пикантное для печати, что может скомпрометировать мое расследование?» Я чешу голову и чувствую кислый привкус подмышкой. Мне нужно в душ.

«Я разговаривала с несколькими коллегами Бакстера, мужчинами-коллегами и компаньонами…» Она снова делает паузу. «Похоже, у Бакстера были небольшие внеклассные занятия…»

«Ты не говоришь».

Она мягко фыркает». Так ты знаешь о блондинке?

Я навостряю уши». А как насчет блондинки? Я осторожен. Ты должен следить за каждым словом, которое произносишь с журналистами. Необдуманные замечания — это прямые факты для этой компании.

«Блондин Бакстер замышлял что — то нехорошее с…»

«Не хочешь уточнить?»

«Преследую, — говорит она, — Бакстера и блондинку»… их опознали в хорошо известном месте недалеко от Хэмпстед-Хит.

Хэмпстед-Хит, географический эквивалент хорошенькой девушки с репутацией развратницы. Какой позор, что это место является синонимом сексуально девиантной деятельности, потому что это очень красивая часть Лондона.

«Опознан?»

«Да… Мужчина, соответствующий его описанию».

Преследую. Я думаю о Джанет Бакстер и закрываю глаза. Возможно, этот неизвестный звонивший был одним из их партнеров, сообщившим им, что назначена встреча.

«Лучше бы все было законно, — говорю я самым серьезным тоном. — Ты же знаешь, что у Бакстера есть — была — жена и дети». Но мое сердце замирает, потому что я знаю, что за этим последует. Gazette сообщит о его смерти как о подозрительной, что достаточно справедливо и соответствует действительности. И теперь, когда до них донесся запах потенциального сексуального скандала, они будут копать, как JCBs на скорости, и быстро подготовят сенсационный материал, разоблачающий грязные секреты Бакстера, как будто они раздают молочные смеси на детской вечеринке. Они будут использовать такие слова, как «предположительно», и фразы, такие как «согласно хорошо известному источнику», или, возможно, даже убедят кого-то сделать запись.

Пресса или определенные ее представители — мастера доводить людей до кашля. Как я уже сказал, работа не слишком отличается. И все же меня поражает, почему люди предпочитают общаться с журналистом, а не с полицейским, потому что, когда дело доходит до честности, на самом деле нет никакой конкуренции. Но для многих этих редакторов все дело в истории; слова на странице и то, сколько людей их читают; они не думают о волновом эффекте, о семье с разбитым сердцем или о позоре, который это может навлечь на них. Вот почему у меня не так много времени на них. Если Найджел Бакстер преследует нас, я не вижу, чтобы это представляло какой-то общественный интерес. Но это представляет для меня интерес.

«Кто опознал Бакстера?»

«Это пришло из хорошего источника, Дэн, иначе я бы не стал тебе звонить».

Я не утруждаю себя повторением вопроса. Она никогда мне не скажет. Журналисты защищают свои источники, как будто они их первенцы». Вы установили личность блондинки, с которой он «предположительно» был?

«К сожалению, нет, но у меня есть описание».

Я храню молчание. По иронии судьбы, именно журналист однажды сказал мне, что молчание — лучший способ заставить кого-то высказаться. Когда наступает тишина, люди всегда будут вынуждены ее заполнить.

«Платиновая блондинка, белая, среднего роста — возможно, 5 футов 5 дюймов, стройная, на грани худобы, «поразительная», как это было сказано, лет двадцати-тридцати с небольшим или около того».

Адреналин, продолжение. Похоже на нашу девушку. «Продолжай…»

«Мой источник думает, что она, возможно, была ГХБ».

«Первоклассная латунь? Что заставляет его так думать? Готов ли он поговорить — я имею в виду, с нами?

Она вздыхает. — На самом деле это она, и, выражаясь таким образом, нужно быть одному, чтобы узнать другого… И ты знаешь, что лучше не спрашивать меня об этом, Дэн.

Я приподнимаю бровь». И ты знаешь закон, «мягко напоминаю я ей.

Она снова вздыхает. «Возможно, она заговорит, если это действительно окажется на высоте, без каламбура».

«Лжец, «улыбаюсь я.

«Значит, мы определенно имеем дело с отделом по расследованию убийств?

— Тебе следовало бы знать, что лучше не задавать закрытых вопросов, Недотрога.

«А, давай, Дэн, поработай со мной здесь. Мы отправляемся в печать через пару часов.»

Теперь моя очередь вздыхать». Да, мы расследуем убийство. Все, что я могу сказать на данный момент.»

«Сделано так, чтобы выглядело как самоубийство»?

Я хочу доверять Фионе Ли, но я этого не делаю, или, скорее, не могу себе этого позволить, во всяком случае, пока.

«Она перерезала ему вены, а затем обставила это так, будто он покончил с собой? Есть идеи относительно мотива? Возможно, неоплаченные услуги?»

Я качаю головой. Правда в том, что я в таком же неведении, как и она». Мы еще не знаем, Недотрога. Я говорю правду». Я знаю столько же, сколько и ты. Но я хотел бы поговорить с источником. Возможно, Бакстер мог быть вовлечен в заговор с целью шантажа, может быть, он видел что-то или кого-то, чего не должен был видеть?»

«Может быть. Босс хочет добиться успеха, Дэн… Чувствует, что это еще не все, и это предвещает скандал: состоятельный женатый банкир из среднего класса с любовницей и двойной жизнью — плюс это была тяжелая неделя».

«У него жена и двое детей-подростков», — повторяю я, не желая представлять лицо Джанет Бакстер, когда она прочтет газету и обнаружит, что ее муж ухаживал за своей любовницей, но я ничего не могу с собой поделать. И мне неприятно признаваться в этом даже самому себе, но я подозреваю, что босс Фи прав и впереди еще многое… гораздо большее.

Она на мгновение замолкает, и я уже собираюсь попрощаться и повесить трубку, когда она говорит: «Есть еще кое-что, Дэн».

Мне не нравится тон ее голоса, он какой-то неловкий.

«Окаааай».

Я слышу, как она переводит дыхание.

«Мы можем встретиться?» — спрашивает она. «Я думаю, было бы лучше поговорить лично».

У меня кровь стынет в жилах». Не подскажешь, Недотрога?

«Белый олень», завтра. Я буду там к обеду».

«Хорошо», — неуверенно отвечаю я. «Это как-то связано с Бакстером?»

«Это важно, Дэн», — вот все, что она говорит, и я ей верю.

«Хорошо, «говорю я, «я буду там».





ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ




Чертова древняя кошка, в любом случае, при последнем издыхании, но она все еще рассматривала ее смерть как подозрительную. Для тебя это паранойя. Данни-Джо недооценила как любовь Киззи к животному, так и ее глубоко укоренившуюся паранойю. Теперь у нее появилась потенциальная проблема. Кажется, бывший старик постоянно угрожал убить чертову тварь, и поэтому, естественно, внезапная кончина Эсмеральды вызвала тревогу. Черт. В этом и была особенность спонтанных решений: ты мог все обдумать только после события, когда было уже слишком поздно сожалеть. Не то чтобы она сожалела, что избавила эту паршивую старую могги от ее страданий, но она не хотела, чтобы полиция приходила к ее двери и что-то вынюхивала, по крайней мере пока, это не входило в ее планы. Тем не менее, прошло уже несколько дней, а в дверь так и не постучали, и Киззи больше не упоминала об этом, так что, возможно, теперь, когда ее первоначальный гнев утих и сменился скорбью, она забыла об этом. Киззи бывала в ее квартире чаще, чем когда-либо, приносила водянистый домашний суп и заглядывала на чашечку чая и выразить сочувствие. Она даже запланировала похороны своего пушистого друга, на которых Данни-Джо согласилась присутствовать, чем бесконечно порадовала Киззи.

«Ты такой хороший друг», — сказала она, схватив Данни-Джо за руку, когда та стояла на кухне. — «Ты был так добр ко мне из-за Эсмеральды». Киззи обняла ее и крепко прижала к себе. Она была теплой, и от ее кожи исходил характерный запах молока и ванили, который был одновременно успокаивающим и отталкивающим в равной степени. И все же это было странно приятно, такой тесный человеческий контакт. Она не могла вспомнить, когда в последний раз ее обнимали несексуальным образом.

«Хотела бы я, чтобы у меня была такая дочь, как ты», — сказала ей Киззи, когда они уютно устроились на диване позже тем вечером. «Твоей собственной матери повезло, что у нее такая заботливая дочь. Ты часто с ней видишься?»

Она опустила голову, позволив ей упасть на плечо Киззи и на мягкость ее старого кардигана, потертой горчичной вещи, которая выглядела и пахла так, словно ее нужно было постирать в горячей стирке, но, тем не менее, успокаивала. Она расскажет ей. Какая разница? Киззи унесет свои секреты с собой в могилу.

«Мама умерла», — сказала Данни-Джо. «Она умерла, когда я была маленькой девочкой, мне было восемь лет. Я едва помню ее… Хотя иногда мне кажется, что я слышу ее голос в своей голове, но запах ее кожи и волос… ее духи… и сказки, которые она читала мне перед сном… Я никогда их не забуду.»

Киззи напряглась. «Боже милостивый, бедняжка, я и не подозревала… Как ужасно для тебя.» Она посмотрела на нее сверху вниз грустными зелеными глазами, ее густые рыжие волосы слегка щекотали щеку. Она начала нежно гладить ее по волосам. Это успокаивало. «Что с ней случилось?»

«Мой отец убил ее», — сказала Данни-Джо и почувствовала, как Киззи вздрогнула под ней.

— Он убил твою мать? «ее голос повысился на несколько октав.

«Да. Но это так и не было доказано. Он так и не сел за это в тюрьму. Однажды я проснулся, а ее уже не было, просто так. Растворилась в воздухе. После того дня он удалил все следы ее присутствия из нашей жизни. Сжег каждый предмет одежды и все, что у нее было. Как будто ее никогда и не существовало.» По напряженным мышцам Киззи и языку тела она могла сказать, что та была в ужасе.

«О, Данни-Джо, это действительно ужасно, дорогая, мне очень, очень жаль. Я понятия не имел, что ты пережила такую трагедию».

«Я знала, что он каким-то образом несет за это ответственность, — сказала она, не обращая внимания на чувства своей соседки. — Мама никогда бы меня не бросила. Она любила меня. Я знаю, что она это сделала. Она мне рассказала.

Тогда Киззи начала плакать. Она так легко расстраивалась, как будто открывала кран». О, она бы так гордилась той молодой женщиной, которой ты стала, поверь мне, «сказала она с неподдельной убежденностью, продолжая гладить волосы Данни-Джо, теперь немного быстрее.

«Да, я думаю, она была бы…

«А что случилось с твоим отцом?»

Она слабо улыбнулась при упоминании о нем, хотя Киззи этого бы не заметила. «Я стала мамой после того, как она ушла, после того, как он убил ее… все ее обязанности стали моими…» Ее голос затих.

«Все они? Голос Киззи дрожал.

Она вздохнула у себя на коленях, но в основном для эффекта. «Я заняла ее место на кухне, ходила по магазинам, готовила, убирала… Я была сиделкой у своего отца, и когда я стала достаточно взрослой, чтобы работать, я оплачивала счета. Поглаживания Киззи перестали быть успокаивающими и стали раздражающими. Ей захотелось отрезать себе руку, представив выражение шока и удивления на своем лице, когда артериальная кровь безжалостно хлещет из свежего обрубка.

«А как насчет в… в спальне?» Голос Киззи был тихим шепотом, как будто она не хотела задавать этот вопрос, но чувствовала себя обязанной узнать.

«Да, «ответила Данни-Джо как ни в чем не бывало, — я стала его женой во всех смыслах этого слова».

Киззи схватила ее, крепко обняла и прошептала: «Нет… нет»… О, Данни-Джо, мне так жаль…

На короткое мгновение она сама почувствовала, что вот-вот расплачется. Кроме терапевтов и врачей больницы, она никому не рассказывала о зверствах своего детства. Лежа на коленях у своей соседки, она как будто обсуждала кого-то другого. Она не чувствовала никакого эмоционального отклика, никакой реакции, ничего. Только холодную пустоту, которую она не могла до конца понять. Все, что она знала, сейчас больше, чем когда-либо, это то, что она должна убить Киззи.





ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ




«Извините, я опоздала», — говорит она, врываясь в комнату и сразу же снимая пальто. «У меня возникли проблемы с моей соседкой, пришлось ей кое с чем помочь».

На улице шел дождь; я вижу капли на ее пальто и несколько в волосах, и я чувствую его запах. Я люблю запах дождя; он навевает воспоминания и заставляет меня думать о Рейчел. Но опять же, большинство вещей заставляют меня думать о ней.

«Ужасная погода, — говорит она, — на самом деле дерьмовая»… Я только что вымыла голову. Она поднимает брови, которые отличаются по цвету от ее мелированных волос и немного кустистые. Мне нравится буши.

«Хорошо проделанная работа», — говорю я, имея в виду ее волосы. Я мог бы сказать, что это выглядит мило, но это кажется слишком дерзким и может навести ее на мысль, что ее слова прозвучали так, будто она напрашивалась на комплимент; я не думаю, что это было на самом деле.

Однако она улыбается, и это озаряет все ее лицо.

«Ты давно здесь?»

Я качаю головой». Вовсе нет. Могу я предложить тебе кофе?

«Мммм, пожалуйста. Латте с миндальным сиропом было бы чудесно». Она лезет в сумочку, шаркает в поисках кошелька.

«Я удивлен, что ты можешь там что-то найти», — шучу я, и она смеется.

«Я женщина, «пожимает она плечами, «мне нужны вещи. На всякий случай».

«На случай чего?»

«На всякий случай», — говорит она, продолжая рыться в вещах. Это напоминает мне сумку на записи камер видеонаблюдения, большую, в форме ведра, «тотализатор», как назвал ее Дэвис.

«Хорошая сумка, — замечаю я, — дизайнерская»?

«Спасибо, «сияет она, «подарок на день рождения несколько лет назад. Подруга купила его мне из Таиланда. Хотя, признаюсь, я не могу быть уверена в его подлинности. Она привезла несколько штук в качестве подарков. Мне это нравится, я могу вложить в это все свои ши— все свои вещи.»

«Это мило», — говорю я. «Они в моде, не так ли?» Я морщусь. Я говорю как мой отец.

Она бросает на меня озадаченный взгляд.

«Тогда этот кофе…»

Я направляюсь к стойке. Я представляю, как она смотрит на меня сзади, и мне интересно, о чем она думает теперь, когда увидела меня лично, помимо того факта, что я придурок, который ведет светскую беседу о сумочках. Я не слишком задумывалась о том, как одеться для нашей встречи, просто потому, что не могла; мне не была предоставлена роскошь промедления, что, может быть, и к лучшему. Я пришел прямо с поличным, и мне нужно отвлечься от дела Бакстера, от плюшевых мишек и отчетов судмедэкспертов, камер видеонаблюдения, результатов вскрытия и тупиковых зацепок. Мне нужна полная остановка для отвлечения внимания, либо это, либо настоящий перерыв. Итак, я одет в свой рабочий костюм: простая рубашка и черные облегающие брюки, кожаная куртка; кажется, они называют это «smart casual», кто бы они ни были, я полагаю, полиция моды. Однако перед уходом я немного привела себя в порядок в ванной, почистила зубы и побрызгала немного Bleu de Chanel, которые храню в мешочке для умывания в ящике моего стола. Это было лучшее, что я мог сделать.

Мое сердце бьется немного быстрее, чем обычно, когда я делаю заказ у перегруженного работой и низкооплачиваемого бариста. Я не совсем уверен, почему. У меня не было учащенного сердцебиения, когда я встретил Кин Шерл, или на двух других свиданиях, если их можно так назвать, поэтому мне интересно, нравится ли она мне подсознательно. Она очень хорошенькая. Я помню, как впервые встретил Рейч; она работала в ресторане за углом от того места, где я раньше жил, и мы шутили о том, что были так близки друг к другу все то время, пока наши судьбы не столкнулись. Это было тайское заведение, Gili's, на самом деле элитный фастфуд. И, как и ее, сегодня его там больше нет. Она была шеф-поваром. Мой заказ был перепутан, и она вышла из кухни, чтобы лично извиниться. Это была Рейч — профессионалка, и она никогда не боялась признаться, когда заводилась. В тот момент я немного разозлился, потому что обслуживание было медленным, а потом принесли не ту тарелку… но в тот момент, когда она подошла к столу, что ж, я все равно не из тех, кто жалуется в ресторанах, если только это не действительно ужасно и неизбежно, потому что повара — безжалостная, но чувствительная кучка ублюдков, и я всегда думаю, что они сделают что-нибудь ужасное с вашей едой, если вы поднимете шум. Я полагаю, это был один из тех моментов, когда взгляды встретились, из тех, что существуют только в фильмах, книгах и песнях, из тех моментов, которые, как ты знаешь, на самом деле не случаются в реальной жизни. Только это так: это произошло. И это случилось со мной. Я не могу объяснить это лучше, чем это, и когда я пытаюсь, это звучит слащаво и выворачивает желудок, и я представляю, как люди стонут и имитируют, как засовывают два пальца себе в горло. Но вот как это случилось. Я посмотрел на ее лицо, и все было кончено. Это странное чувство, когда ты встречаешь человека и знаешь, каким-то образом, глубоко внутри, на уровне, который ни один из вас не может постичь, что ты должен был любить его. Я знал все о странных совпадениях и иронии времени благодаря своей работе, но я никогда не верил в судьбу, ни до апреля 2003 года, ни до того дня. Я занимался с ней любовью той же ночью; Я обычно подшучивал над ней по поводу того, как быстро я снял с нее трусики, нечестно с моей стороны, я знаю, определенно двойные стандарты. Но это была всего лишь игра, и она это знала. Рейчел не была неразборчивой в связях, ее мораль была жесткой, ее границы четко установлены. Это просто было логическим завершением судьбы. Мы встретились, влюбились с первого взгляда, легли вместе в постель той же ночью, и она никогда не уходила. Ни один из нас никогда не стеснялся признавать это; мы никогда не подвергали цензуре нашу историю. Вот как это произошло.

Измученный бариста пододвигает кофе в мою сторону, и я принимаю инстинктивное решение не рассказывать своему «кавалеру», чем я зарабатываю на жизнь. По крайней мере, пока.

Она делает глоток кофе, слизывая молочную пену со своих бледных губ. Ее волосы отличаются от тех, что были на фотографии в профиле; они темнее, возможно, короче. Она смотрит на меня поверх своей кофейной чашки, опустив глаза, и говорит: «Может, выпьем кофе и пойдем выпьем чего-нибудь покрепче?»





ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ




Ее зовут Флоренс Уильямс, но друзья называют ее Флорри или иногда просто Фло, если их это не беспокоит, потому что это немного перебор, так что она все равно говорит. Мать назвала ее в честь итальянского города, где она была зачата. Она никогда там не была, но надеется однажды побывать. Ей тридцать два, она родилась в больнице Святого Георгия и выросла в Клэпхеме, хотя ее акцент звучит скорее как акцент Родных графств, чем Южного Лондона, чему я рад, должен сказать. Не то чтобы с акцентом что-то не так, тем более с лондонским, но мне нравятся женщины, которые хорошо говорят. У Рейчел был красивый голос, иногда почти музыкальный, а ее смех напоминал мне перезвон колокольчиков на ветру, звонкий и заразительный. Рейч много смеялась, мы обе смеялись вместе. Она также отлично разбиралась в акцентах. Брамми, Скоуз, Манк, шотландка, Джорди, американка, австралийка, ирландка, валлийка — называйте как хотите, она могла это сделать. Я не разбираюсь в акцентах, мои попытки всегда заканчиваются тем, что звучат как странный гибрид индийского и австралийского.

Флоренс тоже хороша в акцентах, особенно ирландском и американском, что она прекрасно демонстрирует мне, заставляя меня смеяться. Она тоже не боится посмеяться над собой, и это хорошо, потому что я тоже, хотя, по общему признанию, часто это происходит по умолчанию.

Она учится на актрису, отсюда, я полагаю, и акцент, и я слушаю, как она рассказывает о курсе, который она посещает, и о том, почему она выбрала такую профессию. Раньше она работала секретарем по правовым вопросам, но ей наскучила рутинная работа с девяти до пяти, и, почувствовав, что в жизни есть нечто большее, она решила следовать своим детским амбициям. Я говорю ей, что, по-моему, это довольно круто, и она, кажется, довольна. Ее носик немного морщится, когда она оживляется, что мне тоже вроде как нравится. Она хорошо одета: темно-серые узкие джинсы с заниженной талией, свободная белая футболка и куртка в стиле блейзера с кожаными вставками на воротнике. Немного сдержанный, но в то же время довольно модный. Хотя байкерские ботинки украли его для меня. Я обожаю девушек в байкерских ботинках. Рейчел жила в своих. Мне особенно нравилось, когда она надевала их с красивыми летними платьями в цветочек; женственные, с жестким краем. Это была Рейч.

«И так, чем ты занимаешься, Дэниел?»

Флоренс называет меня Дэниелом, и я улыбаюсь, потому что никто не называет меня так, во всяком случае, с тех пор, как умерла мама. Даже старик называет меня Дэном или Дэнни, когда выпьет виски и становится сентиментальным, что случается нечасто. Облокотившись на стол, она делает глоток своего «Капитана Моргана» с кока-колой. Она уверена в себе, но не до такой степени, чтобы это перерастало в высокомерие, и она невероятно хорошенькая. Я думаю, она могла бы постоять за себя с парнями в участке. Что-то в ее лице кажется знакомым, хотя мы никогда раньше не встречались. Я принимаю это за хороший знак.

«Я работаю в архитектуре, веду свой бизнес, это и близко не так увлекательно, как актерство», — говорю я. Не знаю, почему я лгу, но это так — я имею в виду архитектуру! Господи, я даже не могу собрать модель Lego. Я просто не хочу рисковать и что-нибудь испортить, потому что, как только я разыгрываю медную карту с женщиной, атмосфера почти всегда меняется. Я больше не Дэн Райли, я инспектор полиции Дэн Райли, и тогда посыпаются вопросы; дела, над которыми я работал; мрачные подробности убийств и насильников. Я не хочу говорить о работе; Я хочу немного поговорить о ней и о себе. Я хочу, чтобы обо мне судили по тому, какой я человек, а не по работе, которую я выполняю, по крайней мере, пока. Рэйчел никогда особо не расспрашивала меня о моей работе, она позволяла мне говорить, когда я был готов и хотел этого. Не то чтобы ей было неинтересно, но она знала, что для меня, для нас, было нечто большее, чем моя работа по поимке преступников. Даже в сложных случаях, когда ты становишься эмоционально вовлеченным, она не настаивала на деталях, но всегда знала, когда меня что-то беспокоило. Она чувствовала мое беспокойство, оно проявлялось в ее прикосновении, нежном поглаживании руки или лица, она готовила любимое блюдо или ставила любимый компакт-диск или фильм, не говоря ни слова. Я любил ее за это. На самом деле за все.

«Городской пройдоха, да?»

«Вряд ли». Я улыбаюсь, и она улыбается в ответ.

«Ты увлекаешься фильмами?»

«Медвежье дерьмо делает свои дела в лесу? Моя девушка говорила, что я по ним ходячая энциклопедия… Немного зануда, знаете, по мелочам и…

— Твоя девушка?

Она все еще улыбается, произнося это, и я внезапно понимаю, что я сказал, как это, должно быть, прозвучало. Я не собирался рассказывать ей о Рейчел. Я не упоминала об этом никому другому, не в последнюю очередь на первом свидании, но сейчас я допустила ошибку, так что чувствую, что должна объясниться.

«Прости», — извиняюсь я, делая глоток своего Джека с колой; сингл, официально я все еще на службе. «Это прозвучало не так, как должно было звучать». Я рою себе яму побольше, а она наблюдает за моими корчами со смесью жалости и юмора. «У меня нет девушки, поэтому я сижу здесь и разговариваю с тобой…» Я ерзаю на своем месте. «Хотя, очевидно, у меня были девушки, — добавляю я, — знаешь, раньше… Ты не первая», — смеюсь я. «Не то чтобы я утверждал, что ты моя девушка», я просто болтаю. Я чувствую себя косноязычным рядом с этой девушкой, и это меня немного пугает. Я имею в виду, что зарабатываю на жизнь, задавая вопросы; я знаю, как разговаривать с людьми, это большая часть моей работы, и я довольно хорошо с ней справляюсь. Так и должно быть — у меня было достаточно практики, но я испытываю здесь трудности и чувствую, что начинаю краснеть, как полный придурок.

Она начинает смеяться, и я присоединяюсь к ней, смеясь над собой.

«Я был помолвлен»… Я был с женщиной долгое время, семь лет, но она умерла. Два года назад. Авария на мотоцикле.

Ну, это, конечно, убило смех.

«Господи, прости», — она касается моей руки пальцами, и я что-то чувствую. Это не совсем сексуально, но я предполагаю, что так оно и есть. «Как ее звали?»

«Рейчел, «говорю я.

«Сколько ей было лет, когда она… когда она умерла?»

«Тридцать три, ей исполнилось бы тридцать четыре через месяц после того, как ее убили».

«Боже, это вообще не возраст»… У тебя были какие-нибудь отношения с тех пор, как она… как она умерла? Прости, «извиняется она, — скажи мне заткнуться, если думаешь, что я сую нос не в свое дело, я… я просто…

«Все в порядке», — я тепло улыбаюсь ей. Люди никогда не знают, что сказать, когда ты говоришь об умерших людях, потерянных любимых. Они неизменно чувствуют, что сказали что-то не то. Но еще хуже, когда они вообще ничего не говорят.

«Вообще-то, ты первый человек, которого я встретил на этом сайте, во всяком случае, первый, кому я рассказал. Не очень-то приятно вспоминать о своей мертвой девушке, не так ли?»

Она улыбается мне немного грустно, и теперь я чувствую, что напрашиваюсь на сочувствие, которым на самом деле не являюсь. У меня было больше, чем достаточно. Мне не нужна жалость, тем более от хорошенькой незнакомки. Она, наверное, думает, что я охочусь за сочувствием. Боже Милостивый, все становится только хуже.

«И, отвечая на твой вопрос, нет… нет, я не встречался. Я не искал никого по-настоящему».

Она кивает.

«Так почему же сейчас?»

Это прямой вопрос, но я не могу дать ей прямой ответ, потому что сам точно не знаю. Ответить на этот вопрос должно быть легко, но у меня в голове все запутано, и я не уверен, что смогу сформулировать свои чувства, поэтому я говорю: «Наверное, мне одиноко», что выставляет меня неудачником. Но, по крайней мере, я сказал правду об одной вещи. «Я, конечно, скучаю по ней. Но я скучаю по компании и разговорам, по тому, как я слушаю музыку с кем-то, смотрю фильм, ужинаю, путешествую, разговариваю, смеюсь… ты знаешь простые, повседневные вещи… Я поднимаю взгляд на Флоренс и с улыбкой опускаю глаза. Она молчит, поэтому я снова смотрю на нее.

«Трогательно», — говорит она, глядя мне прямо в глаза, — «ты скучаешь по этому?»

Я громко сглатываю. Я этого не ожидал, но мы оба взрослые люди, так что, полагаю, это достаточно справедливый вопрос.

«Да, «говорю я, «я тоже по этому скучаю».

Она удерживает мой взгляд несколько секунд, а затем у меня звонит телефон.

«Черт, — говорю я и прикрываю рот рукой, и мы оба нервно смеемся». Извини. Я отвечаю. — Черт, — повторяю я». Обидчивый… Господи, «я смотрю на часы, «это вылетело у меня из головы.… Я уже в пути, «говорю я, вставая, чтобы уйти.

Она поднимает на меня взгляд, и на ее лице мелькает разочарование. Это заставляет меня чувствовать себя довольным, потому что, я предполагаю, это означает, что она не хочет, чтобы я уходил.

«Флоренс, мне действительно жаль», — говорю я. «Я совершенно забыла, что должна встретиться с коллегой.… Я должна была быть дома.… на деловой встрече», — объясняю я, сбивчиво. «Это действительно важно. Пожалуйста, прости меня? Мы можем повторить это? В другой раз? Возможно, я смогу пригласить тебя куда-нибудь поужинать, чтобы загладить вину?»

Она понимающе кивает.

«Думаю, в мире архитектуры сейчас много работы». Она улыбается, и ее лицо снова озаряется. У нее мегаваттная улыбка. «Поужинать было бы чудесно…» Она лезет в сумочку и достает ручку, прежде чем записать свои цифры на обратной стороне квитанции и вручить ее мне. Ее пальцы слегка касаются моих.

«Отлично, «говорю я, — это свидание»… ну, свидание, означающее, что это… ну, ты понимаешь, что я имею в виду…» Жаль, что у меня нет при себе пистолета, потому что прямо сейчас я бы направил его на себя. Можно с уверенностью сказать, что у меня катастрофически не хватает практики общения с женщинами, которые меня привлекают.

«Я буду на связи», — говорю я, что делает мой голос еще большим придурком, как будто она на прослушивании или что-то в этом роде, и поэтому я собираюсь уйти, пока не достиг точки невозврата. Я предполагаю, что она думает о том же, потому что она говорит: «Не звони нам, мы позвоним тебе, а?» хотя и с юмором.

«Серьезно, извини, — говорю я, — я наслаждался нашей беседой. Я действительно хотел бы увидеть тебя снова, если ты, конечно, захочешь?»

Она допивает остатки рома с колой и снова встречается со мной взглядом.

«Да, Дэниел, «говорит она со слабой улыбкой, «я бы очень этого хотела».





ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ




«Я взял на себя смелость сделать заказ для вас». Недотрога приветствует меня слабой улыбкой и Джеком с колой. Еще один.

«Я на дежурстве, Фиона, «говорю я, «и у меня сегодня уже был один».

«Пьянствуешь на работе, Дэн?» — улыбается она. «Это на тебя не похоже».

«Лучше бы все было хорошо. Я сократил свидание, чтобы встретиться с тобой».

Она поднимает брови». Свидание?

Я качаю головой, когда она встает, чтобы поприветствовать меня.

«Да, теперь я официально числюсь в статистике онлайн-знакомств, участвую в лотерее интернет-знакомств, отвечаю на имя Sad Sack». Я не знаю, почему я так откровенен с ней; Я не видел эту женщину много лет, и она журналистка. Но рассказывать кому-то об этом — странное очищающее чувство.

Она криво усмехается». Добро пожаловать в мой мир.

«А, так ты тоже, да?»

Она пожимает плечами.

«Как еще мать-одиночка, которая работает практически 24/7, может встречаться с кем-то в наши дни? Итак, что-нибудь хорошее? Я имею в виду свидание?»

«Что ж, из-за тебя я теперь должен ей ужин, так что, как я уже сказал, лучше бы оно того стоило».

Она улыбается». Рада видеть тебя, Дэн.

«Я тоже рад тебя видеть, Фи». На самом деле так и есть. Я обнимаю ее. От нее приятно пахнет. Она тоже хорошо выглядит. На самом деле, я и забыл, насколько она привлекательна. Прошло чуть больше пятнадцати месяцев с тех пор, как я видел ее в последний раз, на суде». И просто для протокола, после Рейчел у меня никого не было. Во всяком случае, не так.

Она мягко высвобождается из моих объятий.

«Тебе не нужно ничего объяснять, «говорит она почти застенчиво, «я понимаю. И, эй, я рада за тебя, Дэн, ты заслуживаешь счастья».

«Ну, давай не будем торопиться, а? Она кажется милой, она местная и может составить предложение, так что, я думаю, у нее есть потенциал».

Мы неловко стоим несколько секунд, мне кажется, что дольше, и я неловко улыбаюсь ей, пока мы садимся.

«Ну, как там фокусы? Все еще пишешь для Gazette? Я думал, тебя давным-давно раскусили «Нэшнлз»… или, по крайней мере, The Sun». Я поддразниваю ее, хотя и без особой злобы, потому что она действительно хороший журналист, порядочный криминальный репортер, и, полагаю, я видел в ее будущем нечто большее, чем местная газета. Кроме того, я выношу злость только на тех, кто мне нравится.

«То же дерьмо, но другой день», — вздыхает она, потягивая свой напиток.

Она любительница красного вина. Я могу пить красное вино только во время еды, и даже тогда оно никогда не получается по-настоящему вкусным. Знатоком я не являюсь. Но благодаря старику я могу заказать бутылку в ресторане, не выглядя при этом полным болваном. Он любитель вина, болтает о всякой всячине так, словно это действительно важно. Я думаю, что это так или иначе действует на него, или, по крайней мере, так было с тех пор, как мама ушла: «Скоротаем время, Дэнни, малыш», — говорит он, хотя, честно говоря, я думаю, что для него это просто предлог разозлиться.

«Ты же знаешь, каково это, Дэн, ты так занят своей работой, что у тебя нет времени искать что-то еще. В любом случае, пока меня это устраивает, если бы я поехала на национальные, то никогда бы не увидела Коди; мне пришлось бы нанять нормальную няню, и тогда я могла бы попрощаться с дополнительными деньгами, которые я могла бы заработать в любом случае; качели и карусели, понимаешь?»

Я совершенно забыл, что у Фи был маленький сын, но теперь, когда она упомянула о нем, это вспомнилось мне. Она говорила о нем во время суда, должно быть, в то время он был еще младенцем на руках. Кажется, я припоминаю, как она говорила, что отец покончил с собой еще до его рождения, порядочный парень. Мне немного стыдно, что я забыл об этом; забыл, что другие люди тогда тоже переживали трудные времена.

«Как поживает маленький человечек? Я спрашиваю.

«Уже не такой маленький», — она приподнимает аккуратную изогнутую бровь. «Он сейчас в дошкольном учреждении. Пригоршня».

Я смеюсь, представляя его лицо и задаваясь вопросом, есть ли у него глаза его матери.

«Господи, «говорю я, — время»… оно ни для кого не останавливается, а, Недотрога?»

Она тихо фыркает». Разве это не правда? И вот однажды ты обнаруживаешь, что десять лет остались позади…

«… никто не сказал тебе, когда бежать, ты пропустил стартовый выстрел — Pink Floyd, «Темная сторона Луны»».

Фи смеется.

«Ты не изменился», — говорит она. Но мы оба знаем, что изменился я.

«Итак, — говорю я, — вы хотели меня видеть.… Полагаю, это по поводу дела Найджела Бакстера.

«Частично.» Я слышу осторожность в ее голосе. Я нервничаю.

«Что я могу тебе сказать, Фи? — Спрашиваю я». Как я и объяснял, пока мало, хотя твой источник, возможно, сможет пролить некоторый свет… Ты думаешь, что сможешь заставить ее связаться со мной? Назови мне имя, что-нибудь…? Если Бакстер замешан в преследовании, у него явно было нечто большее, чем просто партия в гольф.» Я решаю выложить свои карты на стол. Встреча с Фионой во плоти снова напомнила мне, что я действительно доверяю ей, или, по крайней мере, что я готов ей доверять.

«Правда в том, что у нас ничего нет. Послушайте, не для протокола, все, что у нас есть, это платиновая блондинка с камер видеонаблюдения, которая была замечена входящей в его номер в пентхаусе, брюнетка, которую мы не можем идентифицировать, выходящая из отеля… визитная карточка в виде плюшевого мишки, или, по крайней мере, я так думаю, что это было убийство, обставленное как самоубийство, без мотива. У меня также есть грустная, уничтоженная женщина средних лет и двое детей-подростков без отца, которые вдобавок к своей травме вот-вот узнают, что их отец увлекался собачьим промыслом, что, я уверен, понравится их товарищам по школе. Что ты думаешь?»

Она смотрит вниз, на свои колени.

«Ты же знаешь, это моя работа», — говорит она.

Теперь моя очередь вздыхать.

«Я надеюсь, что этот источник является законным».

Фи кивает». Она говорит, что Бакстер и эта блондинка были на стройке всего дважды, или дважды, насколько она помнит, во всяком случае, а она, знаете ли, завсегдатай. Она узнала его фотографию из газеты и связалась с ним. Она крутая, специализируется на такого рода извращениях, у нее есть несколько очень высокопоставленных клиентов, политиков, знаменитостей, судей; у нее больше дерьма на людей, оказавшихся в центре внимания, чем Армитаж Шенкс видит за год. Она могла бы увлечь за собой много людей, если бы захотела.»

«Хм, держу пари, откладывает это для своего пенсионного плана, без сомнения. В любом случае, мы отслеживаем IP-адреса и записи телефонных разговоров, «говорю я, — так что я рассчитываю на приличную зацепку оттуда. Если мы узнаем имя этой блондинки, то самое меньшее, что мы можем сделать, это исключить ее.»

«Он оставил записку, предсмертную записку?» — спрашивает она, и я размышляю, должен ли я ответить на вопрос журналиста и сказать правду.

Я киваю, откидываясь на спинку скамейки.

«Это не для протокола, Недотрога», — я использую ее прозвище, но мой голос звучит серьезно.

«Моя дорогая, я сожалею обо всем, пожалуйста, прости меня.» Было подписано: «Папа Медведь».

Она моргает, глядя на меня». Ты упоминал плюшевых мишек ранее…

«Да, но жена никогда не называла его Папой Медведем или чем-то отдаленно похожим на это, судя по всему; она непонимающе посмотрела на меня, когда я упомянул это имя… Я не думаю, что письмо было написано даже для нее, хотя, по-моему, оно должно было выглядеть именно так.» Я качаю головой, как будто каким-то образом все перемешанные кусочки могут встать на свои места при небольшой перетасовке. «Все очень элементарно, наполовину хреновая работа, ты знаешь».

«Зачем выдавать убийство за самоубийство, если ты все равно хотел, чтобы оно было раскрыто как убийство?»

Я раскрываю ладони». Это вопрос на шесть миллионов долларов, Недотрога, а также то, за что мне платят. Я скрещиваю ноги и барабаню пальцами по столу. «Может быть, сообщение, черт возьми, я не знаю. Однако она не без причины хотела, чтобы это выглядело как самоубийство, и инсценировала это достаточно хорошо, чтобы на первый взгляд так и казалось, но даже нетренированный глаз разглядел бы это насквозь при более тщательном осмотре.» Я рассказываю ей о месте преступления, гостиничном номере, плюшевом мишке, полотенце за мясистой спиной Найджела Бакстера, отсутствующей фланели и пропавшем масле для ванны.

Она внимательно слушает, но что-то ее беспокоит, я могу сказать по тому, как ее миндалевидные глаза бегают взад-вперед и избегают моих. Язык тела. Иногда это так же хорошо, как признание.

«Шантаж?» — спрашивает она. «Деньги?»

«С» и «М». — Я фыркаю. «Секс и деньги, два главных мотива для убийства». Я снова наклоняюсь вперед. — Только я не думаю, что это было сделано ни для того, ни для другого, не в этом случае».

Фиона смотрит на меня; в верхних уголках ее рта немного следов красного вина. Рейч называла это «тинто таш». Я подумываю сказать ей об этом, но решаю не делать этого.

«И что тогда?»

Я делаю паузу. «Я думаю, мы имеем дело с серийным убийцей». Я пошел и написал «Эд Ширан: мысли вслух».

Она подходит, чтобы сделать глоток вина, но мое откровение останавливает ее, и она ставит бокал обратно на стол. Я так действую на женщин.

«Серийный убийца? Что заставляет тебя так говорить?»

Я провожу руками по волосам, радуясь, что они у меня еще остались». Это не для протокола, Фи, ты меня понимаешь? Распечатай это, и я приду за тобой лично.

Ее глаза сияют, как стеклянные бусинки. «Обещания, обещания».

«Я говорю серьезно», — говорю я, что, как ни странно, никогда не звучит серьезно, когда ты это говоришь, но я действительно это имею в виду. «Девушка, блондинка, которую, как я подозреваю, и есть та самая блондинка, которую твой крутой приятель видел с Бакстером на Хэмпстед-Хит, ну, они познакомились на каком-то сайте знакомств sugar daddy. Называла себя Златовлаской.»

«Хорошо…»

Я смотрю на Джека с колой передо мной. Соблазнительно. Фиона непонимающе смотрит на меня.

Ну же, Недотрога, ты же наверняка знаешь сказку? Ты, должно быть, рассказывала ее Коди раньше?

«Да, конечно, но я не понимаю»… О, подожди. Я вижу, как по выражению ее лица я вижу, что пенни падает. «Златовласка и три медведя!»

«Ага», — говорю я, воздерживаясь от аплодисментов. «Три медведя».

Она, наконец, делает глоток вина. «О Господи, но это значит, что… ну, там был папа-медведь… Мама-медведь и…»

«… Медвежонок. Да, я знаю».

Ее лицо искажается». К черту Дэна…

«Послушай, сейчас это всего лишь теория, то, о чем я думаю. Но у нас нет очевидного мотива, во всяком случае, пока. Я не думаю, что дело было в деньгах. В его бумажнике были наличные, а его «Ролекс» все еще лежал на прикроватном столике. Это было не ограбление.»

Она шумно выдыхает». Что ж, я молю Бога, чтобы ты ошибался, вот и все, что я могу сказать.

«Ну, это было известно». Но мы оба знаем, что это то, чего я стараюсь не делать привычкой. «Я думаю, есть только один способ убедиться», — говорит Фиона, и это именно то, чего я боюсь.

«Не знаю, Фи, мне это не нравится. У меня плохое предчувствие насчет этого…

Она проводит рукой по столу и касается моей. Я не ожидал этого, но не отстраняюсь. Это странно приятно и напоминает мне, как сильно я скучаю по человеческому контакту. Трогательно. Я думаю о Флоренс тогда, о ее глазах, когда она произносила это слово. Возможно, мы были бы сейчас в постели, если бы не Недотрога. Я не знаю, благодарен я или зол». Дэн… — Она нервно смотрит на меня; ее зрачки расширяются.

«Ну, тогда выкладывай», — говорю я, чувствуя ее опасения. «Отчасти» вы сказали раньше, что были здесь, чтобы поговорить об убийстве Бакстера, отчасти. Я бросаю взгляд на ее руку, лежащую на моей. «Только не говори мне, что все эти годы ты лелеял нечистые мысли обо мне?» Я шучу, потому что мне не нравится выражение ее лица. Хотя, честно говоря, если бы она сказала мне это, я бы не слишком расстроился.

Она снова смотрит на свои колени, убирает руку и заправляет свои черные блестящие волосы за уши. До меня доносится аромат ее духов. Пряный. Восточные.

«Крейг Мазерс», — говорит она.

Моя кровь стынет в жилах. Его имя так действует на меня. Инстинктивно я отстраняюсь и скрещиваю руки на груди.

«А что насчет него? — спросил я.

«Его освободили»… очевидно, он хорошо себя вел.

Я киваю. Я ожидал этого, я полагаю, знал, что это произойдет. Хорошее поведение. Шутка, не правда ли? Освобожден после отбытия половины срока за «хорошее поведение». Я уверен, что большинство людей видят иронию в этом заявлении. Слова «убийца» и «хорошее поведение» на самом деле не подходят друг другу в одном предложении. Вы совершаете преступление, вас сажают, скажем, на два года, как в случае Мазерса, и, поскольку вы не высовываете носа за дверь, вас выпускают, отбыв менее половины срока. На самом деле ты вознагражден за то, что был хорошим, в то время как отбываешь срок за что-то плохое. Как я уже говорил раньше: я верю в систему правосудия, но, эй, я не говорил, что в ней нет недостатков.

«Итак, ублюдок собирается выбраться и вернуть свою жизнь обратно. Ему повезло. Жаль, что Рейчел не может сделать то же самое, не так ли?»

Она бросает на меня взгляд сверху вниз.

«Я знаю», — тихо говорит она, — «Я подумала, ты должен быть в курсе.… Я получила наводку от кое-кого из комиссии по условно-досрочному освобождению».

На самом деле я мало что знаю о Крейге Мазерсе, только основы, и это преднамеренно с моей стороны. Я не хочу ничего знать о нем: о его семейном происхождении; о его дружбе или взаимоотношениях; считали ли его приятели и коллеги, что у него хороший характер, что, кстати, им показалось на суде. И я скажу тебе почему. Я не хотел и не хочу очеловечивать его, потому что тогда я, возможно, не буду ненавидеть его так сильно, как сейчас. Потому что, если бы я не ненавидела его, мне пришлось бы направить эту ненависть куда-нибудь еще, и куда бы она делась? Кто сказал: «Пусть ни один мужчина не унижает меня настолько, чтобы я ненавидела его?» Это был Мартин Лютер Кинг-младший? Во всяком случае, один из тех великих людей. Мне хотелось бы думать, что я мог бы жить в соответствии с этим утверждением, и я думаю, что когда-то так и было, но когда ты теряешь любовь всей своей жизни из-за выскочки, который садится за руль машины после десяти пинт и убивает кого-то, это меняет тебя. Меня затошнило, когда я услышал, как его семья и друзья разглагольствовали о том, каким «порядочным» и «надежным» парнем он был в суде, и о том, что у него никогда раньше не было настоящих неприятностей и что раньше он был «ответственным взрослым» с хорошим характером. Я помню его отца, с которым он работал художником-декоратором и казался заслуживающим доверия, нормальным парнем — и, вероятно, так оно и есть — он не мог петь ничего, кроме дифирамбов о своем «трудолюбивом» сыне. И все же я просто не купился на это; было что-то в его глазах, это всегда есть в их глазах. Глаза говорят вам все, что вам нужно знать о человеке, это клише, но это правда. В случае Мазерса они были маленькими и черными, за ними ничего не было. Маленькие зловещие черные дыры. Я задавался вопросом, смогу ли я полюбить сына с такими глазами? Но у меня никогда не было возможности узнать, и, возможно, никогда не узнаю сейчас. Так что да, меня взбесило, что я услышал о том, каким «симпатичным» парнем он был, потому что он убил мою девушку. Он изменил мое будущее.

«Прости, Дэн, — говорит Фай, — по-видимому, он возвращается жить по адресу своей матери со своей девушкой. Я просто хотел предупредить тебя, я не хочу тебя расстраивать, я просто подумал… ну, я просто подумал, что ты захочешь знать… что я хотел бы знать.»

Я выдерживаю ее остекленевший взгляд на мгновение, позволяя словам осмыслиться, прежде чем взять стоящий передо мной стакан с Джеком и колой и осушить его одним глотком.

«Спасибо, Недотрога», — говорю я, в то время как мысли о мести проносятся в моей голове, как марафон, «ты приятель».





ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ




Флоренс вошла в свою квартиру, бросив сумочку на пол и скинув ботинки. Она почувствовала легкое головокружение, переполненная эндорфинами; это напомнило ей, что она чувствовала в тот день в номере 206.

Дэниел. Она произнесла это имя вслух, позволив ему провокационно слететь с ее языка. Оно даже звучало как имя парня. Мысленно она воспроизвела их короткую встречу ранее в тот день с видом стороннего наблюдателя. Язык ее тела, скрыто сексуальный; язык его тела, хм, более трудный для понимания, но именно это возбудило ее. Большинство мужчин прозрачны, как прозрачное стекло, но он встал и ушел! Он фактически оставил ее сидеть в пабе, потягивая свой бокал, чтобы отправиться на какую-то дерьмовую встречу. Возможно, это было сделано намеренно; лечить их — значит поддерживать в них интерес, разве не так говорили люди? Что ж, это определенно сработало, потому что она сразу же начала фантазировать о том, какой могла бы быть жизнь с Дэниелом в ней. Жена архитектора! Они вместе посещали шикарные званые ужины, и она общалась с другими женами, рассказывая им о том, как они впервые встретились. Это то, что делают люди, не так ли, с ностальгией вспоминают о своей первой встрече? «Он кинул меня в пабе — а теперь посмотри на нас!» Она представила, как они вместе выбирают мягкую мебель, спорят о ткани для штор и толщине матраса. Она представила воскресные утренние прогулки, вечера кино и поедание пиццы в постели. Я и Дэниел. Обычный, милый Дэниел, которому пришлось уйти, потому что у него была встреча. Встреча, которая была важнее, чем их встреча. И то, как он был так откровенен о своей девушке, как он открылся ей, показало его разбитое сердце. Он казался таким потерянным и одиноким, когда говорил о ней, что это на самом деле вызвало у Флоренс укол ревности. Она хотела, чтобы мужчина тоже испытывал к ней такие глубокие чувства. И она решила, что Дэниел будет тем, кто это сделает. Ей повезло, что его девушка была убита, а? Она задавалась вопросом, как она выглядела, была ли она красивее, сексуальнее. Возможно, она провела бы какое-нибудь расследование, поискала бы Рейчел в Интернете, в конце концов, ее безвременная кончина попала бы в новости, не так ли?

В их короткой встрече было что-то такое, чего она не могла объяснить, что заставило ее захотеть громко рассмеяться. Что это было? Что бы это ни было, это было то чувство, которое заставляло ее хотеть слушать музыку и слышать свою речь — такое, когда ей хотелось принарядиться перед зеркалом и увидеть себя такой, какой ее увидел бы он. Она нажала кнопку воспроизведения на своем iTunes и начала подпевать треку Криса Брауна, который гремел из динамиков. Затем она налила себе ванну.

Сегодня вечером у нее был кавалер, богатый пожилой мужчина, с которым она иногда встречалась, когда он бывал в Лондоне по делам. Он приглашал ее на ужин в «Нобу», без сомнения, сначала зайдя к Кристиану Лубутену. У него был фут-фетиш, этот, и во время обеих их предыдущих встреч он купил ей дорогую обувь, в которой ему нравилось, чтобы она ходила обнаженной по его спине. Она чувствовала себя равнодушной к очевидной боли, которую это причиняло ему, но время шло незаметно.

Обычно она с нетерпением ждала возможности стать «Ларой» на этот вечер: утонченной, говорящей на двух языках аспиранткой психологии с блестящими черными коротко подстриженными волосами, но сегодня вечером ее сердце было не совсем к этому; ее мысли были заняты Мумией-Медведицей, а теперь и Дэниелом. Раздевшись, она накинула кимоно и налила в воду немного масла для ванн Jo Malone, сладко пахнущего сувенира, улыбаясь, наблюдая, как оно создает маслянистую пленку на поверхности воды.

Затем раздался стук в дверь.





ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ




Вид двух полицейских в форме на мгновение сбивает ее с толку, и она инстинктивно плотнее запахивает халат вокруг своего тела.

«Чем я могу вам помочь?»

«Здравствуйте, я констебль Бернс, а это констебль Чоудри. Извините, если мы застали вас в неподходящий момент. Мы можем зайти поболтать?» Женщина-полицейский улыбается, но это не касается ее глаз. Ее коллега-мужчина остается бесстрастным.

«Да, конечно, пожалуйста, заходи. Мне просто нужно выключить ванну, я не на минутку»… Что-то случилось?»

Они входят в ее квартиру, когда она спешит в ванную, убеждая себя, что они здесь не для того, чтобы арестовывать ее; она бы уже была в наручниках.

«Это Данни-Джо, не так ли?» Спрашивает констебль Бернс.

«Да, именно так. Даниэлла, Данни-Джо для моих друзей, или ди-джей для самых ленивых». Она усмехается. «Могу я предложить вам обоим кофе, чай?»

«Нет, нет, спасибо», — говорит Бернс. — «Мы не задержим тебя надолго, Данни-Джо».

«Это из-за Киззи, живущей по соседству, — говорит она, — из-за ее кошки Эсмеральды?»

«Да», — отвечает Бернс, доставая блокнот из верхнего кармана рубашки и начиная писать.

Кровавая мразь. Неужели им нечем заняться, кроме как расследовать смерть гребаного паршивого старого могги? Хорошо, что она не платила налоги.

«Она сказала мне, что умерла. Она была так расстроена, бедняжка Киззи», — объясняет Данни-Джо, надувшись.

«Бедная Эсмеральда», — говорит Бернс.

«Она любила этого кота как ребенка, «говорит она, — чертовски злой поступок»… Я имею в виду, какой псих убивает кота, ради всего Святого?»

Констебль Чоудри осматривает кухню Данни-Джо, просто смотрит, но ей все равно не по себе.

«У Карен есть основания полагать, что ее кошка была отравлена. Не видели ли вы в последнее время в здании кого-нибудь незнакомого, кто вел бы себя подозрительно, возможно, ошивался снаружи?»

Данни-Джо вздыхает, направляясь на кухню, позволяя своему халату ненадолго распахнуться и обнажить маленькое бедро, когда она проходит мимо констебля Чоудри. Она не уверена, замечает ли он. «Нет, не могу сказать, что видела», — говорит она. «Но я все равно здесь бываю не так уж часто. Я студентка, я учусь, и иногда работаю по ночам».

Бернс пишет в своем блокноте.

«Где ты учишься, Данни-Джо?»

«ECL… Исполнительское искусство, театроведение, с тех пор как я была маленькой девочкой, я хотела быть на сцене. Это у меня в крови, мой отец, он был актером». Достоин премии «Оскар». Она перегибает палку и говорит себе остановиться.

«Я сам люблю хороший мюзикл, недавно ходил на «Wicked» — просто блестящий».

«Не правда ли?» Данни-Джо соглашается. Отлично. Бернс в игре: паника миновала. «Я тоже любила Wicked», — говорит она. Она никогда его не смотрела. И не собирается. Она презирает мюзиклы, всю эту… радость.

«Ты часто видел кошку Эсмеральду? Я полагаю, это была домашняя кошка, и она никогда не покидала здание?»

Данни-Джо закуривает сигарету и начинает готовить кофе. Это то, что она обычно делает. Сигарета с кофе. «Я даже не думаю, что они должны быть у вас здесь», — говорит она, прикусывая нижнюю губу. «Я сама их почти не видела, всего несколько раз, когда заскакивала к Киззи выпить кофе и поболтать, понимаешь? Это была прелестная малышка, очень пушистая.… Мы стали довольно хорошими друзьями с тех пор, как она переехала, я и Киззи, я имею в виду, не кошка. Так приятно иметь дружелюбных соседей, которые встречаются в Лондоне реже, чем дерьмо с лошадками-качалками. Я имею в виду, что пара, которая жила там до нее, никогда не говорила мне больше, чем «привет».»

Бернс улыбается и кивает». Карен сказала, что у тебя есть ключ от ее квартиры, это правда?

«Да, она дала мне запасной, когда однажды ее заперли, пришлось вызвать одного из этих аварийных слесарей — это обошлось ей в целое состояние. На самом деле, так мы впервые разговорились, однажды вечером она заперлась дома… Она глупая, как щетка, но она была так мила со мной, заботилась обо мне, время от времени заглядывала на чашку чая или бокал вина.» Данни-Джо наливает себе кофе из свежесваренного кофейника». Я не очень хорошо ее знаю, но, как я уже сказала, знаешь, приятно иметь дружелюбных соседей…

«У тебя когда-нибудь были причины им воспользоваться? Ключ?

Она делает глоток кофе, поджимает под себя ноги на диване и принимает задумчивый вид». Нет, к счастью, пока нет. Это просто на крайний случай. На случай, если ее снова запрут или что-то в этом роде. Она немного, ну, ты знаешь, развязная.… в самом приятном смысле. Она нежно улыбается.

Бернс продолжает что-то черкать в своем блокноте. «Ну, мы собираемся попросить охрану проверить записи с камер видеонаблюдения на общей лестнице, посмотреть, не входил ли кто-нибудь в здание, кому не следовало входить в прошлый вторник».

Данни-Джо чувствует трепет в нижних отделах кишечника. КАМЕРА видеонаблюдения. На лестнице?

«Не знала, что он у нас на лестнице?» — говорит она, искренне удивляясь. «Я думала, он просто у входа внизу».

«Нет, на самом деле за большой картиной спрятана маленькая камера, прямо на лестничной клетке снаружи. Она снимает входы в обе эти квартиры. Разве ты не знал?»

Нет, она, блядь, этого не сделала! «Правда? Что ж, это хорошо… полезно для безопасности.

«Это прекрасные апартаменты, Данни-Джо, и безопасность очень важна. Управляющая компания здания установила их совсем недавно, фактически после того, как поступило сообщение о подозрении на кражу со взломом».

Она кивает. Она все еще думает о камерах видеонаблюдения, о том, что они могли запечатлеть. Как она могла не знать о проклятых камерах видеонаблюдения на лестничной клетке? Она взглянула на маленький столик у входной двери, на стопку нераспечатанных писем и счетов. Вероятно, где-то там было письмо с уведомлением… глупая, очень глупая девчонка…

Бернс убирает блокнот в верхний карман.

«Я надеюсь, с Киззи все в порядке», — говорит Данни-Джо, чувствуя, что полицейские скоро уйдут, и встает, чтобы проводить их. «Она через многое прошла, и это стало для нее настоящим ударом. И у нее тоже все было так хорошо после нервного срыва. Она придвигается ближе к Бернсу, понижает голос. «Киззи думает, что ее бывший отравил Эсмеральду, ты знаешь… она сказала мне, что он был жестоким, бил ее и все такое, звучит как отвратительная работа, очевидно, он всегда угрожал причинить вред кошке, потому что знал, как сильно она это любила.»

Констебль Чоудри уже у двери. Он выглядит незаинтересованным, как будто ему не терпится уйти. Нас двое, подумала Данни-Джо. «Я просто надеюсь, что это не подтолкнет ее к краю пропасти, потому что, знаешь, Киззи была действительно добра ко мне, по-матерински, ты знаешь, но я чувствую, что под всем этим она довольно хрупкая».

Бернс кивает, как будто сама пришла к такому же выводу.

«Да, она упоминала бывшего мужа. Мы займемся этим. Спасибо, что уделили время, Данни-Джо, еще раз извините, что побеспокоили вас».

Она искренне улыбается. — Вовсе нет.… если я могу чем-то помочь вообще.… как я уже сказал, Карен… Киззи… она была мне, ну, как мать.»





ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ




Я даже не успеваю переварить разговор, который только что состоялся у меня с Недотрогой, как звонит мой телефон. Я отвечаю и выключаю радио. Самодовольный тон голоса Криса Мойлза все равно меня достал.

«Райли».

Это сержант Дэвис, Люси Дэвис. И я вдруг вспоминаю, что мне нужно привлечь ее к ответственности за ту оплошность с телефонными записями.

«Лучше бы это были хорошие новости, Дэвис», — говорю я, что несправедливо, я знаю, но у меня голова разбита из-за освобождения Мазерса, и я не в настроении для сюрпризов, еще каких бы то ни было сюрпризов. Ее легкая сдержанность говорит мне, что мне это не понравится.

«Технические специалисты были на связи, босс. Этот IP-адрес, по словам провайдера, исходит от кофейни на западе Лондона. Геолокаторы отследили его до кофейни с кофейными зернами возле Оксфорд — Серкус…»

«И…?» Я на несколько секунд закрываю глаза. «Ты следил за ними по камерам видеонаблюдения?»

«Да, босс», — отвечает она, и я представляю ее опущенные, сгорбленные плечи, пока она говорит, представляя еще несколько часов, возможно, дней, проведенных в переборе бесконечных, обыденных образов, которые заставят ее скосить глаза и потерять волю к жизни. «Но…»

Мне не нравится это «но».

«… Но, по словам менеджера, за последние несколько недель у них работала только одна камера. И я подозреваю, что когда он сказал «недели», он имел в виду месяцы».

«К черту это!» Я тяжело выдыхаю. «Ладно, хорошо, ты знаешь порядок действий. На Медведе уже есть какие-нибудь следы?»

«Пока ничего», — говорит она, и ее голос исчезает вместе с моим оптимизмом.

«Продолжай в том же духе».

«Да, сэр», — говорит она.

«А веб — сайт — сайт знакомств — Sugarpops.com? Пожалуйста, скажи мне, что это хоть что-то дало?»

«Поддельные документы. Она использовала вымышленное имя, Скарлетт О'Хара».

Я фыркаю». Изобретательно.

«Хм, IP-адрес ведет к той же кофейне или около того. Так что, похоже, мы имеем дело по крайней мере с одним и тем же человеком».

«На этот раз ни хрена, а?» — Спрашиваю я, не в силах скрыть раздражение. Кем бы она ни была, она явно старалась замести следы и достаточно сообразительна, чтобы не пользоваться домашним компьютером.

«Похоже на то».

«Мне нужен дневник Бакстера: его расписание, вечеринки, на которые он ходил, мероприятия, которые он посещал, все это. Может быть, эта сука чертовски хорошо его знала. Свяжись с Мэтьюзом, — говорю я.

«Хорошо, губернатор. О, и пришел судебный приказ в отношении телефонного провайдера».

«По крайней мере, это уже что-то».

«Скоро у нас будет имя и адрес».

«Да, эм, установи наблюдение за кофейней, да. И убедись, что у этих дешевых ублюдков камеры в рабочем состоянии. Я хочу знать каждого, кто заходит в это заведение и выходит из него, понимаете, есть ли у них ванильный сироп, пять кусочков сахара или они любят черный, хорошо? Она все еще могла использовать его как базу для операций, так что я предполагаю, что она работает или живет поблизости. О, и сумочка, та дизайнерская штучка от Кейт…».

«Кейт Спейд», — сообщает она мне. «В прошлом году в Великобритании было куплено около трехсот сумок именно этого дизайна и цвета, но еще больше было приобретено онлайн. Также есть вероятность, что это подделка, и в этом случае»..

«Да, да…» Я говорю: «В таком случае мы ищем волос в стоге сена…»

Я почти слышу ее прерывистое дыхание.

«Слушай, хорошая работа. Иди домой, Люси», — говорю я. Ее взбучка может подождать, пока мы не поговорим лично. Я предпочитаю тет-а-тет, когда мне приходится повышать ранг. «В противном случае твой муж объявит о пропаже человека».

Она тихо смеется: «Спасибо, губернатор. Спокойной ночи».

«Спокойной ночи».

Я вешаю трубку и включаю стереосистему погромче. Идет «Once Around the Block» от Badly Drawn Boy — чувака в шляпе Бенни из Crossroads, который выиграл премию Mercury Prize еще в 1990-х и с тех пор больше не делал ничего примечательного. Ну, в любом случае, ничего мейнстримного. Напомни, как назывался его альбом? Он у меня где-то есть, я сто лет его не слушал. Я делаю мысленную пометку найти его. Я пою вместе с «do, do do bahs» и «bo be dos» в попытке поднять себе настроение; отчаянная попытка помешать словам проникнуть в мою душу и укорениться там. А потом я еду в дом матери Мазерса.





ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ




«Это восхитительно», — говорит Киззи, накладывая в тарелку лазанью. — «Такое удовольствие, что кто-то для разнообразия приготовил для меня. Я не могу вспомнить, я действительно не могу вспомнить, когда в последний раз кто-то готовил мне ужин.»

«Всегда пожалуйста», — отвечает Данни-Джо, доливая в бокал Киззи еще просекко и передавая ей салатницу. «Я подумал, тебе не помешало бы взбодриться после такой недели».

Киззи убирает с лица прядь рыжих волос и берет еще одну порцию макарон. «Стол выглядит так мило», — комментирует она, любуясь серебряными канделябрами. «Так заботливо с твоей стороны, Данни-Джо, я действительно ценю это».

Данни-Джо делает глоток своего напитка. «Вы слышали что-нибудь от полиции? Мне очень жаль, что я не смог быть более полезным.… Они навестили вашего бывшего или навели какие-нибудь справки? Они сказали что-то о проверке камер видеонаблюдения на лестнице.»

Киззи качает головой, ее ореол волос колышется в тарелке. «Нет, ничего»… Они мне не перезванивали. Я уверен, что у них, вероятно, есть гораздо более важные дела, чем расследовать убийство моей Эсмеральды, но…»

Можно подумать.

«… но можно подумать, что они могли бы просто нанести мне визит вежливости, ну, знаете, дать мне знать, что они относятся к этому серьезно. Я имею в виду, я знаю, что ее отравили, и я знаю, что это был он, тот ублюдок, «ее лицо искажается, «это должно было быть.

«Но как он мог попасть в твою квартиру?»

Она играет адвоката дьявола — чувствует себя достаточно уверенно, чтобы.

Киззи кладет нож и вилку на место и откидывается на спинку стула». Я действительно не знаю.… возможно, это его способ дать мне понять, что он может вломиться. Я волновался, что может случиться что-то подобное. Если он это сделал, я имею в виду, нашел меня, то кто знает, что он сделает? Возможно, моя Эсме была предупреждением?»

Она смотрит на тарелку Киззи, к которой почти не притронулась». Давай, ты должна поесть, «успокаивающий голос Данни-Джо, — ты не можешь позволить ему так на тебя подействовать. Это то, чего он хочет, ты в состоянии, не способном ни есть, ни спать… Расстроенный и встревоженный.»

Киззи отпивает еще вина». Я знаю, ты права. Она снова нерешительно берет нож и вилку. Она больше не голодна, но не хочет быть грубой, особенно когда ее добрая соседка приложила столько усилий. «Прости, дело не в еде, еда восхитительная, это всего лишь я, Эсмеральда»… Я боюсь, что он вернулся и того, что он может со мной сделать. Я знаю, на что он способен.»

Данни-Джо берет ее за руку». Не бойся, «говорит она, успокаивая ее, «у тебя есть я, я здесь. Я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось». Она сжимает ее пальцы в своих, наблюдая, как глаза Киззи начинают наполняться слезами. «Ты была действительно добра ко мне, Киззи, как суррогатная мать, это то, что я сказал полиции, что ты была мне как мать. Я никогда никому не позволю снова причинить тебе боль».

Ее слова, кажется, полностью уничтожают Киззи, и она издает тихий ржущий звук, смахивая слезы, текущие по ее щекам.

«Правда? Это то, что ты сказал полиции, что я тебе как мать?»

«Да, да, это так… и это правда. А теперь давай, принимайся за лазанью, у меня ушла целая вечность на приготовление — у Джейми Оливье все получается так просто!»

Киззи смеется. «Ну, ты мог бы дать ему побегать за его деньгами».

После минутной паузы они возвращаются к еде, звон столовых приборов усиливается их молчанием.

«Теперь у меня никогда не будет этого — дочери — я сделал это слишком поздно».

«Что ж, я только хотел бы, чтобы у меня была мама, о которой я мог бы заботиться», — говорит Данни-Джо. — «Так что давай скажем, что с этого момента ты можешь быть моей мумией — медведицей — и мы будем заботиться друг о друге».

«Я бы с удовольствием», — говорит Киззи, хихикая, «Мамочкин медведь». У нее немного кружится голова, должно быть, от выпивки.

Данни-Джо наблюдает за ней с другого конца стола, грустная, жалкая негодяйка, которой она является, мучительно тонущая в собственном недостатке самоуважения, благодарная за малейший кусочек привязанности; просто такая доверчивая и отчаявшаяся. Как, должно быть, ужасно быть Карен Уокер, попавшей в ловушку вечного страха и разочарования, которым вечно предшествует нереализованная надежда. Она смотрит на нее со скрытой жалостью и презрением. Она понимает.

«Мы пропустим десерт и сразу перейдем к ирландскому кофе, если ты не очень проголодался», — говорит она, начиная убирать тарелки.

— Прости, Данни-Джо, «извиняется Киззи, — я думала, что чувствую себя нормально, но Эсмеральда… «ее голос замолкает, «это действительно задело меня. Мне страшно. Потерять ее вот так — из-за того, что ее убили и всего остального… Я пошел к врачу, и она прописала мне еще несколько антидепрессантов. Я действительно зол на себя, потому что думал, что это… Я думал, что переезд сюда станет для меня новым началом, что я смогу начать все сначала, ничего не боясь… Я провел в страхе всю свою жизнь.»

Она понимает. Данни-Джо идет на кухню и, улыбаясь про себя, начинает готовить ирландский кофе. «Мы положим это на диван, — говорит она, — я поставлю фильм. Может быть, это тебя взбодрит. У меня есть «Грязные Танцы» на DVD, я знаю, это твоя любимая.»

«Хорошо, я выпью это с тобой, а потом пойду спать. Я чувствую себя такой усталой, необычно усталой», — Киззи трет лоб рукой, борясь с этим чувством. «Мне жаль, Данни-Джо, что тебе тоже пришлось приложить столько усилий».

Она отметает комментарий взмахом руки. «Не будь идиотом, для чего нужны дочери?»

Киззи смотрит на нее почти с любовью, склонив голову набок. «Мне так повезло, что ты появилась в моей жизни», — говорит она через мгновение. «Как будто тебя послали ангелы, ты знаешь это?» Вино действительно ударило ей в голову.

Теперь Данни-Джо рада, что отменила свой вечер с помешанным на фут-фетише. Он был не очень доволен ее внезапным переносом в другой раз, но такова жизнь. У нее были гораздо более важные дела, которыми нужно было заняться.

«Послушай, если ты чувствуешь усталость, то, возможно, тебе стоит пойти прилечь, немного отдохнуть? Завтра новый день».

Она выводит Киззи за дверь. Теперь она спотыкается, ее движения дерганые и беспорядочные.

«Я… Я просто чувствую себя такой уставшей…»

«Почти приехали», — говорит Данни-Джо, помогая Киззи, пока она борется с ключом от двери своей квартиры. — «все почти закончилось».





ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ




Киззи падает на кровать в своей квартире. Ее тело подергивается, пока Данни-Джо наблюдает и ждет. Анвил, плюс антидепрессанты, Киззи добавила их в лазанью и просекко. Она добавила еще и в кофе, хотя, похоже, в них не было необходимости.

Сейчас она спит, первые стадии, и Данни-Джо наблюдает за комнатой. Квартира Киззи почти идентична ее собственной, только наоборот, слева направо и наоборот, как в зеркале. Рамка Киззи сдвинута набок на кровати. На ней все еще туфли, и она полностью одета. Данни-Джо представляет, как она соскальзывает в темную бездну снотворных и отпускаемых по рецепту лекарств, и прислушивается к своему тяжелому дыханию, когда она исчезает внутри себя. Она начинает раздевать ее, аккуратно складывая ее одежду и кладя ее на стул рядом с кроватью. На ней латексные перчатки. Киззи слегка постанывает, раздеваясь до практичного нижнего белья. Ее глаза закрыты, конечности похожи на железные прутья. Она достает ночную рубашку из своего сундука и приводит ее в вертикальное положение, немного сопротивляясь, чтобы натянуть ее через голову, пока она перекатывается, как у марионетки. Марионеткой, вот кем Киззи на самом деле была всю свою гнилую жизнь. Она снимает свои практичные туфли и кладет их на пол рядом со своей одеждой. Молча, спокойно, ее собственное дыхание было тихим и размеренным, она начинает искать дневник Киззи, тот самый, который она нашла тем днем, когда рылась повсюду. Найдя его в гостиной, она кладет на прикроватный столик, открытый на сегодняшнем номере. Записи нет. Она решает пролистать его и просматривает страницы за предыдущий день. Они полны отчаяния из-за кончины любимой кошки Киззи. У Данни-Джо с языка срываются слова: «чувствую себя такой подавленной», «подавлена», «жизнь не стоит того, чтобы жить», «как он мог это сделать?» «Он нашел меня, он снова преследует меня… Я в ужасе». Она листает страницы: «По крайней мере, у меня есть моя новая подруга, Данни-Джо… Она была так добра ко мне. В этом мире есть добрые люди… такие люди, как Данни-Джо, она пригласила меня на ужин на этой неделе… Я так счастлив, что завел нового друга, она восстановила мою веру в человечество, по крайней мере, немного.»

Данни-Джо искренне тронут и улыбается.

Она оставляет страницу открытой и идет в гостиную, где садится на диван и закуривает сигарету, выпуская над собой кольца дыма, наблюдая, как они образуют идеальные буквы «О», прежде чем постепенно свернуться и сойти на нет. Она играет лезвием бритвы между большим и указательным пальцами, перекладывая его между ними, очарованная тем, как на нем отражается свет из окна. Она не потрудилась задернуть шторы; они находятся на верхнем этаже, на них никто не смотрит, никто не может видеть. Ее мысли снова встревожены потенциальной проблемой, связанной с тем, что ее засняли камеры видеонаблюдения, когда она входила в квартиру Киззи в тот день, когда она отравила кошку. Она уже солгала полиции: что ее там не было. Первым делом с утра она нанесет визит охраннику здания и каким-то образом заставит его стереть записи последних нескольких недель. Эта досадная проблема беспокоит Данни-Джо, но этого недостаточно, чтобы помешать ей вернуться в свою квартиру, оставив Киззи погружаться в глубокий сон. Теперь у нее есть цель, божественная. Она в долгу перед Мамочкой-Медведицей, бедной несчастной Мамочкой-Медведицей, мученицей собственного горя, рабыней собственных иллюзий о добре и надежде. Данни-Джо больше не может видеть, как она страдает таким образом, точно так же, как страдала ее собственная мать. Она добрая; Киззи признает это в ней, как и ее мать. И поэтому она должна, должна совершить этот бескорыстный акт доброты и положить конец своим страданиям.

Данни-Джо тушит сигарету в раковине, заталкивает окурок в сливное отверстие и открывает кран. Киззи сейчас спит, в коматозном состоянии. Она придвигается ближе к кровати и некоторое время наблюдает за ее тяжелым дыханием, ритмичный звук почти гипнотизирует. Войдя в ванную, она открывает шкафчик и достает оттуда несколько бутылочек с таблетками, прежде чем высыпать большую часть их содержимого в туалетную бумагу. Она откладывает несколько штук в сторону, прежде чем спустить бумагу в унитаз. Затем она беспорядочно расставляет флаконы на кровати, а один — на боку на прикроватном столике, из которого высыпаются оставшиеся несколько таблеток. Она снимает крышку с бутылки водки, которую принесла с собой, и выливает половину в раковину, прежде чем сделать несколько щедрых глотков сама, проводя губами по зубам, когда дыхание покидает ее тело — она ненавидит водку, это отвратительный напиток бродяг, безвкусный и неприятный для горла, напиток для достижения цели, грубый. Она раздвигает губы Киззи и наливает немного прозрачной жидкости ей в рот. Она начинает задыхаться, когда она бьется в конвульсиях, из нее доносится сухой рвотный звук. Этого достаточно, чтобы вызвать непроизвольную физическую реакцию, но недостаточно, чтобы разбудить ее, во всяком случае, не совсем. Она стонет и что-то бормочет.

«Тише, мамочка-Медведица, — успокаивает ее Данни-Джо». Мы не хотим скандала, подумай о соседях…»

Киззи кашляет, пытаясь избавиться от посторонней жидкости, которая обжигает ей пищевод. Ее глаза на секунду открываются, но так же быстро закрываются. Она содрогается, на мгновение садится и падает на спину. Ее сердце учащенно бьется.

Музыка; Данни-Джо решает, что ей хочется музыки. Она ставит бутылку на прикроватный столик и идет включать радио. Magic FM. Там крутят все, кроме песни девушки «Walking Wounded». Она улыбается уместности. Это знак. Она уверена в этом. A fait accompli. Она начинает тихо напевать себе под нос: «Чего ты хочешь от меня, ты пытаешься наказать меня, наказать меня за то, что я люблю тебя, наказать меня за то, что я отдаю тебе…» Она знает эту песню. Она слышала это раньше. Ее матери это нравилось. Она берет бритвенное лезвие, которое положила на край раковины, и направляется к кровати. Запястье Киззи безвольно обмякает, когда она берет его в руку, прежде чем разрезать вертикально. Кровь попадает прямо на нее, разбрызгивается по груди и нижней части лица, теплой струей попадает на губы и подбородок. Это не вызывает у нее такого отвращения, как было с Папой Медведем. Она хочет этой близости с Киззи, с Мумий-Медвежонком. Она не вздрагивает и не вытирает его, но восхищается теплом жизненной силы Киззи на своей коже, прежде чем взять ее за другое запястье, держа его в руке как трофей.

Но внезапно Киззи напрягается, ее глаза распахиваются, она задыхается, изо рта вырывается сдавленный крик. О нет, Мамочка-Медведица! Пожалуйста, не сопротивляйся! Глаза Киззи открываются в ужасе. Она понимает, что происходит что-то ужасное. Данни-Джо быстро толкает ее на спину и зажимает ей рот рукой. Киззи проснулась, в ее глазах отчаяние и замешательство, когда она, кажется, осознает весь ужас своего положения. Но она слишком обездвижена, чтобы бороться — чтобы предотвратить то, что с ней происходит. Она пытается позвать, но вместо этого ее голос — парализованная, скрежещущая тишина. Киззи снова впадает в беспамятство.

«Теперь у тебя все было так хорошо, мамочка-Медведица, — говорит Данни-Джо, — я очень разочарована в тебе». Она вскрывает левое запястье, наблюдая, как кровь приливает к поверхности тонкой кожи Киззи. Оно капает на кровать». Теперь все в порядке, мамочка-Медведица, «говорит она, успокаивая ее, наблюдая, как ее тело дергается в судорогах, пока, в конце концов, не затихает.





ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ




Уже почти стемнело, когда она выходит из своего состояния, похожего на транс. Когда туман в ее голове начинает рассеиваться, Данни-Джо понимает, что она некоторое время лежала на кровати — возможно, несколько часов, если судить по утреннему свету. Должно быть, она заснула. Мама-Медведица рядом с ней. Она выглядит так, как будто тоже спит; наконец-то обрела покой. Она нежно улыбается, наблюдая за ней, лежащей на спине, в ночной рубашке, с рыжими волосами, копна пушистых локонов прилипла ко лбу. Ее лицо бледное, или, возможно, это просто свет, льющийся из окна. Сначала она не видит крови, хотя она повсюду, по всем простыням, как будто взорвался баллончик с краской, случайные брызги образуют красивые калейдоскопические узоры. Это напоминает ей о тех странных психоделических фильмах, которые она видела по телевизору, из 1960-х, где худые, андрогинно выглядящие модели раздевались догола и покрывались краской, прежде чем перекатываться на огромные листы бумаги — все во имя искусства, конечно.

Данни-Джо смотрит на раны на запястьях Киззи, открытые и кровоточащие, баклажанного цвета, блестящие, застывающие. Рядом с ней стоит пузырек с таблетками. Она берет его и небрежно — осторожно — вкладывает в левую руку Киззи, в другую — новое бритвенное лезвие. Делая это, она чувствует себя помолодевшей, наполненной чувством выполненного долга. Она спасла Медвежонке жизнь; спасла ее от присущего ей страдания, от разочарования в человечестве, от ее постоянно злоупотребляемого позитива и ее надежды на то, что счастье будет доступно ей, если она только будет стараться сильнее. Она помогла Киззи обрести покой таким способом: достичь своей нирваны. Теперь никто не мог причинить ей боль. Ее страдания закончились, и ее работа здесь была выполнена.

Легко ступая, она идет в ванную и заворачивает окровавленное лезвие бритвы в стеганую туалетную бумагу из рулона. На нем изображены крошечные лабрадоры, которых Данни-Джо некоторое время изучает, прежде чем смыть лезвие. Она чувствует голод и думает о завтраке. Возможно, блинчики с кленовым сиропом, или вафли с нутеллой, в любом случае, что-нибудь сладкое. От этой мысли у нее текут слюнки. Внезапно она замечает свое отражение в зеркале, свое сильно окровавленное лицо и волосы, спутанные до линии роста волос. Она не узнает себя. От этого зрелища у нее переворачивается живот; ей не нравится кровь, не ее собственная, и она не хочет смотреть на себя, но она начинает проверять свое лицо латексными пальцами на наличие царапин или ссадин. Их нет. Кровь, вся эта кровь, это не ее. Она должна уйти, быстро. Вернуться в свою квартиру и принять горячий душ, начать процесс приведения себя в порядок — запихнуть в себя немного еды. В животе ощущение, будто ей перерезали горло. Она смотрит на свои забрызганные кровью тапочки и делает мысленную пометку сжечь их; она бы побаловала себя новой парой, пушистых. Вернувшись в спальню, она берет маленького плюшевого мишку, которого привезла с собой, и кладет его на кровать рядом с Киззи, пару раз переставляя, пока он не сядет именно так, как она хочет. Как только она довольна сочетанием, она отступает назад, чтобы полюбоваться изображением, от прилива адреналина у нее почти кружится голова, когда она мило улыбается, склонив голову набок.

«Спокойной ночи, мамочка Мишка»… Я люблю тебя, — говорит она, прежде чем повернуться, чтобы уйти. Но когда она поворачивается, ей кажется, что она видит движение, и она резко разворачивается назад, воздух непроизвольно покидает ее тело во внезапном вздохе. Рука Киззи дергается.





ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ




Она бросается к кровати, хватая оскорбительный придаток Киззи. Теперь Киззи булькает, из ее горла вырываются короткие хриплые вдохи, она отчаянно цепляется за жизнь. Данни-Джо охватывает паника; прилив неистовой энергии заставляет ее сосредоточиться. Этого не должно было случиться. Она хватает подушку из-под головы Киззи и накрывает ею ее лицо.

«Тупая гребаная мумия-медведица»… Посмотри, что ты наделала… Посмотри, что ты заставила меня сделать… Ты все испортила, эгоистичная, тупая сука!»

Киззи не может бороться, по крайней мере физически, она истекает кровью уже несколько часов, жизнь медленно покидает ее вены. Подпитываемая притоком кортизола, Данни-Джо с силой прижимает подушку к лицу, оказывая все большее давление, пока Киззи снова не успокаивается. Ее руки дрожат, когда она осторожно убирает подушку. Она почти ожидает, что она сядет или снова начнет бороться за дыхание, но она неподвижна. Она проверяет пульс у нее на шее. Ничего. Она мертва. На этот раздействительно мертв. Грубо потянув Киззи за волосы, она кладет подушку обратно под голову и с отвращением отбрасывает ее. Момент ее безмятежности был разрушен. Мумия-Мишка все испортила. Она на мгновение присаживается на край кровати, собираясь с духом, ожидая, пока ее дыхание выровняется. Как только ее сердцебиение начинает успокаиваться, она встает и, на этот раз не оборачиваясь, чтобы посмотреть на дело своих рук, выходит из квартиры, тихо закрыв за собой дверь.





ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ




Лайм, базилик и мандарин. Приятное сочетание: цитрусовое и землистое, уникальное и пьянящее в аромате, наверное, поэтому оно навсегда осталось в моей памяти. Ассистентка Джо Мэлоун облепила меня, как дешевый костюм, спрашивая, для кого это, объясняя верхние ноты аромата и все такое прочее. Я потратил на это время впустую. С таким же успехом она могла бы говорить о лайме с базиликом и «Мандаринах» в буквальном смысле. Очевидно, что она работает на комиссионных, и мне немного жаль ее, должно быть, нелегко все время быть такой оптимистичной в надежде совершить продажу. Тем не менее, я доволен собой, потому что мое чутье, или, точнее, мой нюх, меня не подвел. Я связался с горничной отеля La Reymond, и они дали мне список всех бесплатных туалетных принадлежностей, которые должны были быть в номере Бакстера в тот день, только они не смогли уточнить, какое именно масло для ванн использовалось: в списке было просто указано «выбор» продукции Jo Malone. Но я знала, что чувствовала этот запах раньше. У Рейчел раньше была свеча с таким же ароматом. Она время от времени зажигала ее, обычно перед тем, как к нам приходили гости, потому что от этого вся квартира хорошо пахла. Помню, однажды я прокомментировал это, и она назвала мне его название. В то время это было неуместно, слова, сказанные мимоходом, вы знаете, но я, должно быть, записал это подсознательно, название и запах. Рейч любила их за аромат базилика; как шеф-повар, она разбиралась в травах и специях. По ее словам, эти свечи стоили целое состояние. И, большую часть ста фунтов спустя, я выхожу из магазина, понимая, что она не ошиблась. Я покупаю масло для ванн и свечу — для Рейч и для нашей квартира — и я знаю, что, зажигая ее, мне придется постараться думать о ней, а не о теле Найджела Бакстера в ванне. Теперь, когда я думаю об этом, я почти уверен, что почувствовал этот запах и на моем мимолетном свидании с Флоренс. Думаю, он популярен, что здорово для Джо Мэлоун — и довольно дерьмово для меня.

Крэйг Мазерс проникает в мои мысли, когда я ухожу со своими покупками. Я не знаю, зачем я пошел в дом его матери прошлой ночью. Я не совсем уверен, чего я хотел, и, оглядываясь назад, я немного испугался. Я чувствовал, как злость и обида растут внутри меня, как термометр, Как я сделал путешествие, чувство несправедливости, что он, Мэтерс, живет и дышит, что он отправится домой, к матери и отцу, к своей подруге; он получает смеяться и кушать, улыбаться и петь, и заниматься любовью, быть нормальным снова. Он оставляет прошлое позади; у него есть шанс начать все сначала, простить себя и двигаться дальше. Я полагаю, что он уже простил себя, я имею в виду, и я представляю, что говорят его семья, его девушка, обнадеживающие слова любви и поддержки, которые они ему говорят: «Ты отсидел свой срок, сынок, ты заплатил за свою ошибку, теперь пришло время начать все сначала, время начать жить, простить себя и двигаться дальше».

Что ж, я здесь, чтобы напомнить ему; я здесь, чтобы убедиться, что он никогда не забудет, что он сделал, жизни, на которые повлияли его действия, волновой эффект смерти моей девочки. Я хочу, чтобы Мазерс знал, что, хотя его семья, возможно, и дала ему отпущение грехов, я этого не делал и никогда не сделаю. Говорят, что ты роешь две могилы, когда жаждешь мести, и большую часть своей жизни я соглашался с этим утверждением. Но теперь, теперь я понимаю, преступления возмездия, свидетелями которых я был, естественное человеческое желание причинить боль тому, кто причинил боль тебе, разрушил твою семью, твою жизнь, твое будущее. Теперь я понимаю, что побуждает человека сравнять счет. И мне это не нравится, мне не нравится, что это заставляет меня чувствовать, но, тем не менее, я это чувствую. Убийственные мысли приходят мне в голову, когда я резко поворачиваю направо; Я представляю Мазерса, стоящего посреди дороги, его крысиные черты лица выцветают в свете фар дальнего света, он прикрывает лицо рукой, чтобы защитить глаза, когда я нажимаю на акселератор…

Дом матери Мазерса был довольно скромным полуподвалом, расположенным в пригородном тупике недалеко от Саутгейт. Он был уединенным и находился в стороне от дороги. Я полагаю, хорошая дорога, такая, по которой мог бы жить строитель, который не так уж плохо устроился для себя, — такая, какой вы и ожидали. Я припарковался у дерева несколькими домами дальше, убедившись, что мне хорошо видна входная дверь в георгианском стиле. У входа горел свет, люди были дома. Я уставился на дом, не в силах оторвать от него глаз ни на секунду на случай, если я что-то упустил, чего не знаю. Я не мог сказать, как долго я сидел там, наблюдая, ожидая, но через некоторое время женщина вышла из дома. Я не узнал ее, но предположил, что это мать Мазерса. Увидев ее, я теперь вспомнил ее по судебному делу, медно выглядящую блондинку в ярких костюмах и с густым макияжем, немного похожую на Пегги Митчелл из Eastenders» В то время я так и думал. Однажды во время расследования дела о непредумышленном убийстве она посмотрела мне в глаза, и я помню, что подумал, какой грустной она казалась. Мы никогда не разговаривали, но у меня сложилось впечатление, что она была типичной женщиной, немного грубой, но доброй, и что ей было жаль меня, своего сына, саму себя. Волосы у этой женщины были темнее, может быть, короче, что навело меня на мысль, что это могла быть не одна и та же женщина. С ней была собака, один из тех английских бульдогов с повязками на глазах и вздернутым носом. Она была на другой стороне улицы, и я отвернулся, схватил свой телефон и притворился, что смотрю на него, пока она не прошла мимо. Я посмотрел на часы и понял, что просидел возле дома Мазеров почти два часа. Это вернуло меня к реальности, и как только она исчезла в зеркале заднего вида, я завел двигатель и уехал.

По дороге домой я поговорил сам с собой и решил, что никогда больше не хочу видеть лицо этого человека, и что с моей стороны было глупо и безрассудно ехать туда, но это битва воль между когнитивным диссонансом, который я чувствую, церебральным противостоянием в моем мозгу, в буквальном смысле, между хорошим и плохим. И я боюсь, что это будет битва не на жизнь, а на смерть…

Когда я возвращаюсь в нашу с Рейч пустую квартиру после похода по дорогим магазинам, я готовлю себе горячую ванну, ставлю в микроволновку одно из тех восхитительных готовых блюд, которые напоминают мне, что я одна, и зажигаю свечу Джо Мэлоун. Мне становится страшно, поэтому я решаю выпить. Я представляю, как напиваюсь, заглушая свои чувства, чувства, которые привели к мыслям — темным, мрачным мыслям, которые уже уводят меня туда, куда я не хочу идти. Крейг Мазерс — живой, дышащий свободой человек, живой и невредимый, а Рейчел все еще мертва.

В квартире холодно, и я включаю отопление. Сейчас апрель, и это немного угнетает. Рейчел всегда хотела жить в теплом климате; мы много говорили об этом. Ей нравилась Калифорния; Лос-Анджелес подошел бы ей до мозга костей, «прямо на моем бульваре», как она любила говорить. Босоногая и богемная, она была создана для пляжной жизни, и ей бы понравилось кататься по открытым дорогам на велосипеде. Думаю, я бы боролся немного больше. «Я еще разбужу в тебе цыганку, Дэнни Райли», — говорила она мне, и я отвечал, что мог бы быть как тот Пончорелло из «Чипсов», разъезжающий взад-вперед по шоссе. В детстве мне нравилось это телешоу. Интересно, заметил ли кто-нибудь еще, насколько актер, сыгравший его, похож на Бруно Марса, по крайней мере тогда. Настоящим пин-апом был Пончерелло. Все девочки из моей начальной школы были влюблены в него, и я с некоторым сожалением думаю, снимая пленку с моего приготовленного пастушьего пирога и наливая себе слишком щедрый бокал «Нэйт Джек энд айс», как он выглядит сейчас. Я подумываю о том, чтобы погуглить его, Пончерелло, но тут мой телефон подает звуковой сигнал. Это Фиона упоминает, как приятно было увидеть меня сегодня, что я перевожу как ее желание узнать, в порядке ли я после того, что она мне рассказала. Она также желает мне удачи с онлайн-знакомствами, что очень мило с ее стороны после того, как она сегодня эффектно заблокировала мне член, или как там это сейчас называют дети. Она говорит, что возвращение туда пойдет мне на пользу. Это напоминает мне о сообщении кокетливой Флоренс. Полагаю, я должен согласиться на свое предложение поужинать, хотя, должен признать, со мной такое случается нечасто… У меня сложилось отчетливое впечатление, что она бы пропустила ужин. Я смотрю на время: уже полночь. Слишком поздно отправлять сообщение. Согласно «Правилам Рэйчел», как я их называл, женщины рассматривали сообщения в любое время после 11 вечера как секс по вызову. Мне нравились ее правила; в них был смысл. Как бы я хотел прожить по ним всю жизнь. Я бы соблюдал каждое правило.

Вместо этого я решаю написать Кокетке Фло завтра. В любом случае, я сомневаюсь, что она ждет моего звонка. Тем не менее, когда я залезаю в ванну и принимаюсь за Джекпот, я не могу не думать о том факте, что у меня не было секса почти два года. Мое тело жаждет этого, ну, во всяком случае, определенная его часть, не желающая быть грубой. Но, хотя я и шучу, я действительно скучаю по прикосновениям женщины; прикосновение кожи к коже, мягкие волосы, лежащие у меня на груди… Это не просто животный акт, я тоже скучаю по близости. И все же, как бы сильно мои физические потребности ни кричали, чтобы их услышали, мой разум продолжает заглушать их., потому что знаю, где-то глубоко внутри себя, Я знаю, что если бы я прикоснулся к другой женщине, даже без какой-либо глубокой эмоциональной связи с ней, часть меня отпустила бы Рейчел. И если честно, я бы на самом деле не хотел спать с женщиной, с которой не чувствовал глубокой связи; это было бы все равно что предать Рейч еще больше. Итак, я в жопе — или, скорее, я не в жопе — как бы вы на это ни смотрели. Думаю, я просто не готов, и меня пугает, что я, возможно, никогда не буду готов. Итак, я мастурбирую, мне нужно как-то сбросить давление. Только в последние несколько месяцев мое либидо вернулось, постепенно просачиваясь, притяжение, которое я не могу игнорировать, но которое заставляет меня чувствовать себя виноватым и мрачным. Я не хочу чувствовать себя возбужденным без нее, я не хочу приходить один. Я думаю о ней, когда делаю то, что делаю; я представляю ее кожу на своей, ее интимный аромат и то, что я чувствовал внутри нее. Когда я закрываю глаза, я представляю свои пальцы на ней, держащие ее за бедра, в то время как она лежит на мне сверху, глядя вниз… Ее дыхание становится тяжелее, ее маленькие груди мягко подпрыгивают, соски напрягаются, когда мои губы соприкасаются с ними. Я близок к оргазму, я чувствую, как нарастает знакомое ощущение в моем животе, направляя меня к нему, и я смотрю на ее лицо, на эти большие широко раскрытые глаза и густые ресницы, россыпь веснушек на переносице… «Ммм, ммм, да…» ее звуки заводят меня, и когда я кончаю, я представляю, как снова смотрю на Рейчел, но на этот раз ее лицо немного изменилось, ее голос тоже: «Может, снимем отель, Дэниел?» Ты хочешь трахнуть меня, Дэниел?»

Это больше не Рейч, это Флоренс… Флоренс Уильямс.

После этого я замираю на мгновение, виновато стираю видение из головы и ставлю свечу Джо Мэлоун на бортик ванны; после этого я добавляю немного масла в воду, не слишком много; я не хочу пахнуть, как сумочка для тарталеток, как говорят парни из соседнего квартала. Сейчас я думаю о Найджеле Бакстере; я тоже не хочу думать о нем, но я думаю, я ничего не могу с этим поделать. Бакстер предал свою жену, бедную, ничего не подозревающую, верную Джанет; он поддался своим самым низменным плотским желаниям, и это впоследствии привело его к неосознанной гибели. Убит в ванне, точно такой же, как та, в которой я сейчас нахожусь. Танцуй с дьяволом, и твои ноги обожжутся, как всегда говорит мой папа.

Джекпот уже ударил мне в голову, поэтому я делаю еще один глоток и погружаюсь в теплую маслянистую воду. Бакстера убили не из-за денег; к его банковскому счету никто не прикасался, и в его заявлениях нет никаких необычных или необъяснимых снятий средств. Его не шантажировали, что было бы очевидным мотивом, учитывая его предполагаемую склонность к девиантному поведению. Я снова думаю о медведе, о его маленьких черных глазках, блестящих, как бусинки. Визитная карточка убийцы. Златовласка. Она оставила ее там, как делают многие убийцы, по какой-то причине. Но по какой? Если бы беднягу шантажировали не из-за денег, тогда зачем?

Я испытываю облегчение, когда снова слышу голос Рейчел: «Иногда, Дэнни, нет никаких «почему»».





ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ




Дилейни уже начал брифинг, когда я вхожу в комнату, и я киваю ему, чтобы он продолжал. Я не могу точно вспомнить Мартина Дилейни. Дело не в том, что мне не нравится этот человек или я его не уважаю, потому что это так, по обоим пунктам. Он упорный молодой полицейский и до сих пор зарекомендовал себя как эффективный номер два, но есть в нем что-то, чему я не доверяю полностью, не так, как Дэвису, я доверяю Люси Дэвис, но я знаком с ней не больше, чем с Делани. Дэвис тоже упорный полицейский, но почему-то я чувствую, что она на моей стороне, что она работает на благо команды. Что-то в Дилейни заставляет меня думать, что в первую очередь он работает на благо самого себя, как будто хочет, чтобы его заметили, скорее ищет славы. Возможно, я несправедлив, но я чувствую, что в нем есть что-то неискреннее. Это неуловимо, но я чувствую это, заботу о его словах, заботу о том, чтобы даже его самые маленькие победы были востребованы. Я пока не могу преуменьшить его вклад в это дело, отдав должное. Но все же я тайно слежу за Делани, потому что что-то подсказывает мне, что я должен. Что-то подсказывает мне, что он тоже внимательно наблюдает за мной, ожидая, когда я оступлюсь.

«Продолжай носить сумочку, да, Дэвис?» Он кивает ей, его тон властный.

«Я отслеживаю покупки, сделанные в Великобритании за прошлый год, но там достаточно подделок, чтобы поддерживать eBay в бизнесе в течение следующих десяти лет». Она обращается ко мне первой и называет меня педантичным, но это доставляет мне крошечную толику удовлетворения.

Делейни собирается говорить, но я успеваю первым». Есть что-нибудь от коллег Бакстера? Какие-нибудь разногласия, интрижки, неудачные сделки, у кого-нибудь вендетта?

Хардинг качает головой.

«Ничего, босс… Но есть кое-что интересное, что тебе нужно знать…»

«Я весь внимание, Хардинг».

Она делает видимый вдох, ее диафрагма расширяется. — Тот фальшивый номер, который вы нашли.… записи телефонных разговоров Бакстера и Златовласки…

«Да, номер, который был пропущен». Я бросаю взгляд на Дэвиса. «Один раз ты промахнулась, Люси», — говорю я, вызывая ее. Я не сторонник публичных убийств, но мне нужно, чтобы Дэвис знала, что она настроена и никогда больше этого не сделает, но она смотрит на меня без всякого выражения, как будто не понимает, о чем я. «Телефонные записи, — обращаюсь я к ней, — когда вы их проверяли, вы пропустили номер; единственный номер, который был в записях Златовласки, похоронен среди остальных».

Дэвис смотрит на Делейни и открывает рот, чтобы заговорить. Я наблюдаю за безмолвным обменом репликами между ними.

«Так вот, — продолжает Хардинг, «номер был зарегистрирован на имя Джанет Бакстер».

Я чувствую, как мои внутренности проваливаются в сфинктер. Джанет.

Теперь моя очередь шумно вздохнуть. «Да, ну, это немного меняет дело», — говорю я как можно более прозаично, потому что я не хочу верить, даже думать, что Джанет Бакстер имеет какое-то отношение к смерти своего мужа, не только потому, что она мне нравится и я сочувствую ей, но и потому, что это означало бы, что мои инстинкты ошибочны. Но я полагаю, что это имело бы смысл, ведь супруг всегда первый, на кого ты смотришь. Только у Джанет есть по крайней мере три алиби, и это точно была не она на записи камер видеонаблюдения, снятых в гостиничном номере Бакстера в день его убийства — если, конечно, у нее не было особенно выдающейся недели в Slimming World, и ей удалось сбросить по крайней мере 50 фунтов за пару дней и стать на несколько дюймов выше. Это не значит, что она не вовлечена. Это может быть сотрудничество, блондинка — марионетка, чтобы заманить его. Она могла узнать о его пристрастии к проституткам и заплатить одной из них, чтобы та его прикончила; это возможно, есть мотив, это имело бы смысл, но это не так. Она не притворялась, когда я сообщил ей о смерти ее мужа. Я бы поставил на это свой дом, я в этом уверен. Но инстинкт не выдерживает критики в суде, поэтому все пути должны быть тщательно изучены. Мне нужно поговорить с Джанет.

«Может быть, она узнала, что он встречается с кем-то другим, босс, — говорит Хардинг, — и послала его любовнице предупреждение?»

«Возможно», — говорю я неуверенно. «Нам нужно посмотреть телефон. И кто заходил на сайт… этот сайт знакомств, Sugarpops или как там он называется?»

«Поддельное удостоверение личности», — напоминает мне Бейлис. «Хотя они были довольно полезны. Пытаюсь отследить IP-адрес. Не думаю, что они хотят негативной огласки».

— Я уверен. Я поднимаю бровь. Я подозреваю, что у нашей Златовласки, как и у миллионов других людей, есть ряд фальшивых удостоверений личности, она создает фальшивые аккаунты и удаляет их так же быстро, как она их выдумала. В наши дни создать поддельный профиль может буквально каждый, и совершенно очевидно, что именно так поступает большинство людей. На самом деле в этом весь смысл: анонимность, общество безымянных людей, которые существуют за экранами компьютеров.

«Пожалуйста, скажите мне, что криминалисты что-то обнаружили?» Я вглядываюсь в лица команд, но между ними нет ни единой искорки.

«Пока не босс», — говорит Дэвис, сохраняя оптимистичный тон.

«Ничего? — ни отпечатка пальца, ни волоска, ни следа чужеродной ДНК? — решительно спрашиваю я.

Она качает головой, и я надеюсь, что на моем собственном лице не отражаются те, кто моргает в ответ, потому что поддерживать огонь — моя работа.

«Тогда давайте посмотрим, что у нас есть», — говорю я. «Мишка, в отличие от сумки, уникален; кто-то специально изготовил маленького ублюдка; он единственный в своем роде. Я хочу, чтобы с каждым продавцом, работающим в магазинах Steiff Bear по всей стране, поговорили; проверьте записи о каждой франшизе и каждой онлайн-торговой точке. С медведем что-нибудь придумают, я в этом уверен. У нас есть записи с камер видеонаблюдения потенциальной подозреваемой; женщина со светлыми, а позже и темными волосами — судя по всему, это одна и та же женщина. Кто — то видел ее в тот день в отеле — нам нужно их найти.

Они что-то записывают. Делейни молчит.

Я делаю паузу на мгновение. «У меня есть информация, законная, что Бакстер участвовал в преследовании, и есть свидетель, который утверждает, что видел его с неопознанной блондинкой в Хэмпстед-Хит. Я хочу, чтобы были известны имена и удостоверения личности всех, кто был замешан в этом конкретном сомнительном времяпрепровождении, чтобы все высокопоставленные лица, которые могут быть замешаны, были задержаны и допрошены.»

«Похоже, это для тебя, Бейлис», — Хардинг криво улыбается.

«Нужно знать одного, чтобы узнать другого», — парирует он в ответ.

Крис Бейлис и Эмма Хардинг, они составляют хороший дуэт, всегда подшучивают, хотя и в хорошем настроении. Это ходячая шутка — Бейлис и Хардинг, как бренд мыла, понимаете?

«Так ты думаешь, Джанет Бакстер узнала об этом, о преследовании, босс?» Дэвис говорит: «Это могло подтолкнуть ее к краю пропасти».

«Это возможно, «говорю я уклончиво, «но это не объясняет ни блондинку, ни медведя, а алиби Джанет проверено. Послушай, эта женщина, эта «Златовласка» существует в реальной жизни, а не только в мире фантазий, который она создала для себя, и поэтому ее можно найти. Она не призрак, несмотря на все, что указывает на обратное. И она — все, что у нас сейчас есть, наша главная подозреваемая в убийстве, обставленном как самоубийство без видимого мотива, наша единственная подозреваемая», — подчеркиваю я, возможно, неправильно, потому что сейчас я думаю о Джанет Бакстер то, о чем предпочел бы не думать. Она не рассказывает мне всего, и пришло время ей это сделать. «Я понимаю, что у нас не так много возможностей для продолжения, не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы разобраться в этом, но это чертовски хорошее начало, ребята, так что давайте возьмем себя в руки и не позволим нескольким препятствиям встать у нас на пути, хорошо?»

«Да, босс», — отвечают они почти в униформе. Сейчас они кажутся немного более возбужденными, но мы все знаем, что нам нелегко.

Чтобы усугубить обиду и мое растущее чувство неадекватности и неудачи, Кен Вудс берет меня за шиворот, когда я прохожу мимо его офиса. Я притворяюсь, что не заметила его, заставляя его подняться со своего удобного места и позвать меня по имени от двери. Он не слишком доволен.

— Извините, сэр, — говорю я, просовывая голову в дверь. — Это подождет, пока я не вернусь.

Он бросает на меня возмущенный взгляд». Нам нужно поговорить, Дэн, «говорит он своим серьезным тоном. — Мне нужно всего пять минут.

Дэвис топчется в коридоре у кофеварки.

«Я не могу, сэр, — говорю я. — Я опаздываю на похороны»… «Похороны Найджела Бакстера».

Он закатывает глаза к небу, хотя я не уверена, для меня это или для себя». В мой кабинет. Как только все закончится.

«Да, сэр», — киваю я.

Я обгоняю Дэвис, поскольку она получает свой первый и, я уверен, далеко не последний кубок дня.

«Могу я поговорить с вами, сэр?» — спрашивает она с оттенком опасения в голосе.

«Это может подождать, Дэвис?» Отвечаю я, пытаясь сохранить резкость в своем тоне. Я все еще немного зол из-за ее оплошности, но мой первоначальный гнев прошел.

«На самом деле это не босс… Речь идет о телефонном файле, о номере».

Я вздыхаю». Послушай, Люси, я готов…

«Это был не я, губернатор, я не проверял файл».

Я моргаю, глядя на нее, и подумываю о том, чтобы самому выпить кофе. Мне нужно выпить чего-нибудь, чтобы сменить настроение. — Я поручил тебе задание, Дэвис, «говорю я.

«Да, ты звонил», — кивает она, — «но Делейни отстранил меня от этого, сказал, что хочет сам просмотреть записи, вернул меня на видеонаблюдение».… Делейни проверил записи телефонных разговоров».

Я все еще смотрю на Дэвис, переваривая ее слова. Итак, Дилейни оскорбил ее, а затем позволил ей самой отвечать за его оплошность, промолчал, не виноват, просто бросил ее под автобус.

«Я не хотела отстранять его от должности во время брифинга, босс, «торжественно говорит она, «вот почему я промолчала».

«Значит, вместо этого ты взял вину на себя».

Она пожимает плечами.

«Любезно с твоей стороны, Дэвис». Я быстро переношу гнев. Итак, Дилейни — змея, как я и подозревал. Тот пристальный взгляд, который я на него смотрю, только что расширился до пары. Я не люблю прохожих. А теперь мне не нравится Делани.

Я киваю». Я разберусь с этим, Люси, «говорю я, используя ее христианское имя для искренности. «И ты можешь выпить этот кофе в машине», — я указываю на ее пластиковый стаканчик, мой гнев рассеивается.

«Я думала, вы собираетесь на похороны Бакстера, сэр?» — говорит она.

«Да, «отвечаю я, «и ты тоже».





ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ




Если есть что-то, что я ненавижу больше, чем самоубийства, которые оборачиваются убийством, так это похороны. Тем не менее, я в долгу перед Джанет Бакстер и ее детьми быть здесь сегодня; Я хочу, чтобы она знала, что я не забыла ее или ее мужа, и что я признаю ее страдания, даже если она что-то скрывала от меня. Кроме того, похороны часто могут быть весьма красноречивыми событиями с точки зрения бизнеса; горе может раскрыть секреты. В некоторых случаях, как я видел раньше в своей карьере, убийцы даже посещают похороны своей жертвы, что, как я полагаю, доставляет им какое-то извращенное удовлетворение в процессе, возможность насладиться горем, которое они причинили, и погреться в лучах славы от того, что они пускают пыль в глаза людям. Хотя я почти уверен, что убийца Бакстера сегодня будет держаться от него подальше, я не могу полностью исключать этого. И, учитывая, что мы не продвинулись дальше в этом деле, я тоже не могу позволить себе рисковать, даже если для этого придется откопать костюм, в котором я был на похоронах Рейчел, и воскресить мои собственные болезненные воспоминания.

Джанет Бакстер выглядит почти неузнаваемой в церкви Богоматери Розария на симпатичной угловой улице за центром Челси. Ее лицо бледное и изможденное, и килограммы сбросились с нее. Диета разбитого сердца. Я полагаю, что Джанет Бакстер боролась с лишним весом всю свою сознательную жизнь. Во время одного из моих визитов я заметила листок с рекомендациями диетического клуба, приколотый к холодильнику на ее кухне, одна из тех вещей в мире похудения, когда ты проводишь весь день, подсчитывая количество всего, что кладешь себе в горлышко, заставляя тебя постоянно зацикливаться на еде — что, по-моему, сводит на нет всю цель. Здоровое питание, физические упражнения и много хорошего секса, вот что любила говорить Рейч. У меня складывается впечатление, что ни одна из этих вещей не повлияла на жизнь Джанет Бакстер с Найджелом, по крайней мере, в конце. При любых других обстоятельствах, я думаю, она была бы в восторге от того, что уменьшила размер платья на пару размеров.

Она благодарит меня за то, что я пришел, и натягивает улыбку для Дэвиса, которого, по общему признанию, я привел с собой за нежные прикосновения. В этом нет ничего сексистского, просто факт. У Дэвиса милое лицо, непритязательное до милости. Я подумал, что это будет более аппетитно, чем мои старые сетки и Бейлис. Нежное прикосновение. Это заставляет меня вспомнить Джилл Гаскойн в роли детектива Мэгги Форбс в сериале 1980-х годов. На самом деле она немного напоминает мне Джанет, Джилл Гаскойн, со всеми этими вьющимися волосами и легким привкусом ностальгии по 80-м. Если подумать, муж Джилл Гаскойн умирает в первой серии, оставляя ее совмещать родительскую жизнь одиночки и жизнь рабочего копа. Забавно, как жизнь иногда имитирует искусство.

На проводы Бакстера собралось большое количество людей. Конечно, семья, друзья и коллеги. По общему мнению, он был любимым и уважаемым человеком.

Это католическая церемония. Долгая и растянутая. Джанет практикуется, хотя она говорит, что ее Найджел на самом деле только «соглашался с этим» и не был особенно религиозен. Католицизм — это всепрощение, и мне интересно, как она справляется с этим после того, как обнаружила множество неосторожных поступков своего мужа. Мы с Дэвисом сидим в задней части церкви. Никто не оборачивается, чтобы посмотреть на нас. Я обращаю внимание на скорбящих и внимательно слушаю хвалебную речь, которую произносят Джанет и ее дети. Трудно слышать, как они говорят о своем «любимом папочке», делятся интимными историями и воспоминаниями о нем на протяжении всей своей юной жизни. Но это слова Джанет, которые угрожают уничтожить меня, срыв в ее отрывистом голосе, когда она вспоминает то время, когда она впервые увидела «того единственного» много лет назад, и ее анекдоты, горько-сладкие воспоминания об интимных моментах и событиях из жизни, которые они пережили вместе: времена, когда она говорила ему, что ждет ребенка. Как он надел зеленку задом наперед при рождении их сына, и ей пришлось помогать ему снимать ее в перерывах между схватками и выдыханием газов — «он никогда не мог одеться как следует», — вспоминает она. Личные моменты времени, засвидетельствованные только ими как мужем и женой, партнерами, родителями, любовниками и друзьями.

Я говорю Дэвис, что встречу ее снаружи, и она на мгновение выражает удивление, за которым быстро следует понимание. Это мои первые похороны после похорон Рейчел. Они хоронят Бакстера в земле. Рейч кремировали. «Развези меня куда-нибудь в красивое место, Дэнни», — однажды сказала она во время одного из тех разговоров, которые вы ведете как супружеская пара о событии твоей смерти. О смерти, о которой ты никогда по-настоящему не задумываешься. «Где-нибудь в океане, рядом с пляжем, в стихии, солнце, песок и море — чтобы я мог стать частью волн, вечно вращающихся в вечном солнечном свете…» — сказала она. Я так и сделал. Рейч не была религиозной, хотя и ценила элементы буддийской философии. Я развеял ее прах в отдаленном месте под названием Мунстоун-Бич в маленьком городке Камбрия, Калифорния. Это мирное место, мало посещаемое туристами, но, тем не менее, потрясающее своими серыми песками и меланхоличным окружением. Мы останавливались там однажды, во время поездки из Лос-Анджелеса в Сан-Франциско, и она прокомментировала его нетронутую природную красоту — эти слова я бы использовал и для ее описания. Я знаю, что она была бы довольна моим выбором. Я надеюсь, что так оно и есть. Я помню, как кропотливо обсуждал, с какого именно места разбрызгивать ее останки, карабкался по скалистым утесам и оценивал открывающийся вид. Ее останки на ощупь были покрыты гравием. Термин «пепел» вводит в заблуждение, потому что то, что вы получаете после кремации, — это не мягкий порошок, а своего рода грубый серый материал с текстурой мелкого гравия: измельченные остатки человеческих костей.

Трудно наблюдать издалека, как блестящий черный гроб Найджела Бакстера опускают в землю, в яму, вырытую для него: место его последнего упокоения. В отличие от этого, Рейчел прошла сквозь занавес в сверкающем белом гробу, украшенном розовыми и белыми розами и лилиями. Ей нравились розовые цветы; в этом смысле она была девушкой. Моя девушка.

Я помню, как наблюдал, как Рейч исчезает за занавесом крематория под звуки песни Джона Леннона «Imagine». Не было никакой ошибки в том, что первая строчка песни гласит: «Представь, что рая нет…» Я хотел побежать за ней, мне пришлось физически остановить себя. Я не хотел смотреть, как моя девочка медленно опускается в печь с температурой 1000 градусов, чтобы превратиться в пыль или гравий. Но у меня не было выбора. Точно так же, как у Джанет Бакстер сейчас нет. Мне приходится отвернуться. И вот тогда я вижу ее, женщину, стоящую у дерева.





ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ




Она молода, максимум чуть за тридцать, с темными, почти черными, волосами. Она стоит в стороне от скорбящих и наблюдает за похоронами с безопасного расстояния из-за дерева. Она не хочет, чтобы ее видели, но сейчас для этого немного поздно. Я киваю Дэвису. «Приглядывай за вещами», — говорю я, направляясь к женщине, но она уже обогнала меня и развернулась на каблуках в противоположном направлении. Я ускоряю шаг и догоняю ее.

«Простите, мисс?

Она бросает на меня быстрый косой взгляд, но не сбавляет темп. Кажется, она не в разговорчивом настроении. Вблизи она моложе, я бы сказал, лет двадцати пяти-двадцати пяти, но с суровым лицом, как будто она видела то, чего не должна была видеть.

«Я заметил, что ты стоял у дерева»… Ты здесь на похоронах Найджела Бакстера? Ты его друг?»

Несколько секунд она ничего не говорит. — Я бы не сказал, что она точно подруга.

«Как тебя зовут? — спросил я.

«Тебе-то какое дело?» — она пожимает плечами.

«Детектив Райли», — говорю я, протягивая руку за своим удостоверением личности. «Не могли бы вы остановиться на минутку?» На ней высокие каблуки — заметно высокие — и ее черное платье с глубоким вырезом выглядит дорогим. В ней сквозит дух, как в блэкпульском роке.

Она слегка закатывает глаза». Послушай, Найджел просто тот, кого я… тот, кого я знала, хорошо.… Я хотела засвидетельствовать свое почтение, вот и все, ведь это не преступление, не так ли?

Я качаю головой. — Вовсе нет.… Мисс…?

«Лия, «вздыхает она, «Лия Карлтон».

«Мисс Карлтон»… Я так понимаю, что вы не были официально приглашены сюда сегодня. Откуда вы знаете покойного? Откуда вы знали Найджела?

Она достает сигарету из сумочки и закуривает, на ее зубах следы губной помады.

«Не знаю, на самом деле, мы были просто друзьями…» Она снова начинает идти, на этот раз медленнее, как будто смирилась с моим присутствием.

«Брось, Лия, «говорю я, «тебе придется придумать что-нибудь получше. Он был клиентом?»

Она поджимает губы, с силой выдувая с них дым. «Он мне нравился — он был милым, Найджел. Дружелюбный, добрый… и очень щедрый», — добавляет она.

«Когда вы впервые встретились?»

«Два года назад, через общего друга».

«Эскорт-агентство?»

«Нет»… урок йоги.»

«Какое агентство?»

Она смотрит на меня. Ее глаза почти такие же темные, как ее волосы, и я стараюсь не думать о том, что они, возможно, видели.

«Я работаю на себя. Я сам себе хозяин».

«Значит, он связался с вами по объявлению?»

«Слушай, что это? Ты собираешься ущипнуть меня за то, что я присутствую на похоронах?»

«Нет, «говорю я, «но мы всегда можем поехать в участок и заняться этим там, если тебя это больше устраивает».

Лия тихо фыркает». Да, «неохотно соглашается она, «по рекламе в журнале.

«Который из них?»

«Чертово достояние женщин».

«Вы регулярно навещали его?»

«Примерно раз в месяц».

«Надолго ли?»

Она пожимает плечами». Не знаю, чуть больше года, может, четырнадцать месяцев… Он был постоянным посетителем, пока…

«До каких пор?

«Пока он не нашел новую девушку, я полагаю. Я не задаю вопросов. Это не входит в должностные инструкции, если ты понимаешь, о чем я.

«Значит, он был постоянным клиентом, пока не начал использовать кого-то другого?»

«Да»… Я был немного расстроен, что он нашел нового фаворита, на самом деле, в конце концов, я очень полюбил его. Как я уже говорила, он был милым старикашкой — легким в общении, расторопным, довольно нормальным на самом деле… по сравнению с некоторыми из них. Ее голос затихает. «Мне было грустно, когда я услышал, что с ним случилось, что он умер и все такое».

Лия использует слово «старый», чтобы описать Бакстера. Ему было сорок семь.

— Ты знаешь ее, эту новую девушку, с которой он начал встречаться? Вы когда-нибудь встречались с ней?

«Какая-то блондинка, — она снова пожимает плечами, — не знаю, что у нее было такого, чего я ему не давала. Он казался вполне довольным моими услугами, пока она не появилась на сцене, заносчивая сука».

Мое сердце бешено колотится». Ты встретил ее?

«Нет, не совсем, однажды видел их вместе в отеле в Найтсбридже. Ну, не совсем вместе. Я был там с другим кли… другом». Она щелчком выбрасывает сигарету на гравий и не утруждает себя тем, чтобы затушить ее.

«Как ты узнал, что они были вместе?»

«Я видела, как она вошла в номер, — говорит Лия, — выглядела как корова с ирисочным носом»… В ту ночь я останавливалась в номере напротив. Немного разозлил меня, потому что он был моим хлебом с маслом, ты же знаешь, Найджел.»

«Узнали бы вы эту девушку, если бы увидели ее снова?»

Она выглядит неуверенной». Наверное, нет, может быть? Я не знаю… Она была просто какой-то блондинкой, белой блондинкой, знаете, платиновой. Хотя и старше меня, или выглядел так, — говорит она с легкой ухмылкой, «немного худоват, на его вкус, Найдж любил за что-нибудь держаться. Должно быть, он был похож на гребаного Скелетора.

Краем глаза я замечаю Дэвис и машу ей рукой». Как давно это было, когда ты видел их вместе?

Лия снова пожимает плечами». Может быть, три-четыре месяца назад, не знаю. На самом деле мне не приходилось думать об этом. Послушай, я просто зашла сюда попрощаться. Я не хотел привлекать к себе внимания, учитывая его жену, детей и все такое. Теперь я могу идти?»

«Через минуту. Я бы хотел, чтобы мой коллега запомнил еще несколько деталей».

Она тяжело вздыхает.

«Ты же знаешь, Лия, его убили. Хорошему, доброму, великодушному Найджелу вскрыли вены, его отравили и оставили истекать кровью до смерти. Нам действительно помогло бы, если бы вы предоставили нам как можно больше информации».

Ее глаза немного меняются, и я вижу в них проблеск грусти, что-то похожее на сожаление.

«Хорошо, «говорит она, — только побыстрее, потому что в три у меня еще один клиент».

«Спасибо, — говорю я, когда Дэвис подходит к нам.

«О, и еще, Лия, что это был за отель, в котором ты останавливалась в ту ночь, когда видела Бакстера и блондинку?

Лия оглядывает Дэвис с ног до головы, пока та приближается, прежде чем достать из сумочки еще одну сигарету и прикурить. «Та шикарная, в Найтсбридже: La Reymond», — говорит она.





ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ




«Мне просто нужно проверить записи с камер видеонаблюдения за последние несколько недель. Из моей квартиры пропали кое-какие вещи, и я хочу убедиться, что это не мой своенравный брат ворует мои вещи, прежде чем я пойду в полицию. Он член семьи, как вы понимаете, пристрастился к кокаину… и, по глупости, к ключу от моей квартиры. Она закатывает глаза. «Он клянется, что никогда туда не заходил, но я не знаю, как еще могли разгуливать мои вещи, понимаешь. И, что ж, я не хочу втягивать его в неприятности — он неплохой парень, просто немного потерянный, и он мой брат…»

Данни-Джо смотрит на менеджера службы безопасности большими голубыми глазами; ее попка примостилась на его столе. На ней красивое летнее платье в цветочек, слишком летнее для этого времени года или, тем более, для климата. Он пялится на ее декольте и переводит взгляд на ее стройное обнаженное бедро.

«Я не должен», — нервно говорит он, сухо сглатывая. «Это противоречит правилам, прости».

Она тяжело вздыхает». Я понимаю. Что ж, возможно, ты можешь посмотреть, — предлагает она. — Я просто посижу здесь и посмотрю, как ты это делаешь.

Он полуулыбается». Возвращаешься на две недели назад, говоришь? Это займет некоторое время.

«Все в порядке, у меня есть время», — усмехается она. «Как насчет того, чтобы я купила нам пару кружек пива и пиццу, пока мы ищем? Назначь нам свидание».

Слово «свидание» ошеломляет его. Эта девушка — гребаная супермодель, и она предлагает угостить его пивом и пиццей, практически демонстрируя ему свой зад. Она, безусловно, должна любить своего брата. У него уже много лет не было «свидания», и у него никогда не было свидания, похожего на это.

«Ты разыгрываешь меня?» спрашивает он, внезапно чувствуя себя неловко. Он не принимал душ два дня и съел на завтрак бутерброд с сыром и луком.

«Нет, — отвечает она, — конечно, нет! Хотя я могла бы сделать что-нибудь еще…» она хихикает и ржет, как маленькая пони, когда соскальзывает со стола и хватает свою сумочку.

«Что ты любишь с пиццей?» Спрашивает Данни-Джо, прежде чем он успевает ответить.

Он тупо смотрит на нее, как будто это какой-то розыгрыш MTV и Эштон Катчер собирается появиться в любую минуту со съемочной группой и унизить его в прямом эфире.

«Я сама любительница ветчины с ананасами»… Дай угадаю, ты любишь что-нибудь острое, ты любитель мясных блюд — пепперони? Я прав?»

Он может только кивнуть, потеряв дар речи.

«И ты пьешь «Будвайзер»? Я могу достать нам упаковку из шести бутылок. Я никому не скажу, что ты пил на работе, не волнуйся, это будет нашим маленьким секретом, хорошо?»

Сейчас он клевал носом, как собака на приборной панели, задаваясь вопросом, может быть, он на самом деле все еще спит, и это сон: фантазия в его подсознании. Он скоро проснется, но, надеюсь, не раньше, чем начнется действие.

«Да, «наконец удается ему ответить, «мне нравится Budweiser».

Данни-Джо лучезарно улыбается, обнажая свои аккуратные белые зубы. Она похожа на одну из тех моделей Victoria's Secret, которым он иногда мастурбирует, у нее пышные светлые волосы, сиськи и зубы. Он задается вопросом, позволит ли она ему сфотографироваться? Иначе парни из The Crown никогда ему не поверят.

«Отлично», — говорит она, — «Пойду куплю нам пива в магазинчике на углу на Руперт-стрит. Я закажу пиццу в Доминос. Я буду где-то через полчаса.… возможно, ты сможешь начать просматривать записи с камер видеонаблюдения, пока меня не будет, для начала, хорошо?»

Он все еще кивает, как будто его голова застряла». Да, хорошо…

«Идеально». - говорит она, думая о рогипноле, который лежит у нее в сумочке. Она добавит немного в его «Будвайзер». Ровно столько, чтобы дезориентировать его и вызвать потерю памяти. Он никогда не узнает, занимался ли он с ней сексом или нет, пусть думает, что занимался, пусть унылый, грязный старый псих фантазирует о том, чтобы трахнуть ее за своим столом. В выигрыше оказываются все.

«Скоро увидимся», — поет Данни-Джо, посылая ему воздушный поцелуй. Она подтрунивает, почти наслаждаясь собой. На его небритом лице написано явное недоверие. Она закрывает за собой дверь, а затем снова открывает ее, высовывает голову и улыбается: «О, и никуда не уходи, ладно?»

Он качает головой. Ну и черт с ним, если!





ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ




Джанет не пожалела денег на проводы своего мужа; она наняла официантов, и люди застревают в буфете. Я бы ничего не съел, даже если бы мог. Это было бы неправильно. Кроме того, я здесь не как гость, а просто как наблюдатель. Я не должен радоваться такому случаю, но я кайфую благодаря Лии Карлтон. Это немного, я знаю, но это удостоверение личности, во всяком случае, потенциальное удостоверение личности, и она согласилась приехать в участок, чтобы сделать электронный анализ и посмотреть записи с камер видеонаблюдения. Как бы неохотно она ни шла на помощь — понятно, учитывая ее выбор профессии, — я чувствую, что Лия порядочная девушка, и она, похоже, искренне любила Бакстера. Итак, похороны, как я, надеюсь, и предсказывал, по крайней мере, кое-что прояснили. Это начало.

Джанет занята хозяйкой — напитки налиты, тарелки полны — и, видя, как она суетится вокруг, я подозреваю, что она была такой всю свою жизнь. От некоторых привычек трудно избавиться. Я стою сбоку от фуршетного стола и наблюдаю за ней.

Она улыбается мне, ее тринадцатилетний сын маячит у нее за спиной. Его лицо опухло от слез, и он выглядит бледным. Мне хочется причинить кому-нибудь боль. Потому что я знаю, что тот, кто это сделал, никогда не увидит и не почувствует раскаяния из-за бледности лица того молодого человека. Кто бы это ни был, он поглощен только своими собственными заботами. Я спрашиваю его о футболе. Это то, что делают мальчики и мужчины. Он говорит, что болеет за «Арсенал», потому что его отец болел за него. Джанет улыбается, но это не касается ее опухших глаз. Когда тетя уводит ее сына, я радуюсь и чувствую вину за свое облегчение.

«Я полагаю, новостей нет, мне нечего сообщить…?» Джанет спрашивает без личного или злого подтекста.

«Мне очень жаль, Джанет, «говорю я искренне, «мы идем по каждой зацепке, которая у нас есть, мы не оставляем камня на камне». Я слышу клише в своих собственных словах, и мне хочется уткнуться лицом в безделушку, которая стоит на столе рядом со мной. По крайней мере, она выглядит домашней. Я думаю о назойливом откровении и готовлюсь поделиться им с ней; у меня нет выбора.

«Джанет», — я повторяю ее имя тихо, почти серьезно, и она смотрит на меня широко раскрытыми и выжидающими водянистыми глазами. «Мы нашли номер; номер телефона в записях предполагаемой любовницы вашего мужа…»

Она переминается с ноги на ногу, ее удобные туфли поскрипывают, но выражение ее лица остается прежним. «Мы отследили этот номер по текстовому сообщению, отправленному на номер неизвестного подозреваемого, всего один раз». Я останавливаюсь, делаю тихий вдох». Он был зарегистрирован на твое имя, Джанет.

Джанет замолкает на несколько секунд, грустная полуулыбка мелькает на ее губах, прежде чем она снова поднимает на меня взгляд. «Я знаю о маленьком времяпрепровождении моего мужа, — говорит она, — о тех временах, когда он ходил в разные «места красоты» ради этой собаки…» Грустная ирония слетает с ее губ, когда она произносит это. Она не может заставить себя полностью произнести слово «выслеживать».

Я моргаю в ответ.

«Я догадался, что он снова это делает»… Я увидел сообщение на его телефоне, я… я воспользовался одной из тех телефонных штучек с предоплатой, не хотел, чтобы Найджел знал, что я в курсе. Он был бы расстроен, пристыжен… Ее голос затихает, прежде чем она снова берет себя в руки: «Я отправила ей анонимное сообщение, кому бы он ни переписывался».

Я киваю». И что ты сказала, Джанет?

«Подожди», — отвечает она и затем исчезает, возвращаясь меньше чем через минуту с маленьким телефоном Nokia, одним из тех старых, которые определенно не являются умными. «Вот, прочти сам».

Я беру телефон и просматриваю его. На нем только одно отправленное сообщение. Я открываю его.

«Я знаю, что вы оба задумали. Прекратите сейчас же.»

Я смотрю на сообщение; оно короткое и без угроз, очень похоже на саму Джанет, и я чувствую, как меня захлестывает волна печали. «Она ответила, «спрашиваю я, «Найджел когда-нибудь упоминал об этом?»

«Он никогда не упоминал об этом, — отвечает она с легким вздохом, — и нет, она не говорила».

«Понятно», — говорю я. «Как давно ты знаешь, Джанет, о времяпрепровождении Найджела?» Хотел бы я чего-нибудь выпить. Холодное пиво и шампанское, которые разносят по кругу, внезапно кажутся очень привлекательными.

«Практически весь наш брак», — отвечает Джанет, ее плечи заметно поникли. Черный кардиган, который на ней надет, сейчас кажется ей слишком большим: он поглощает ее, когда она закутывается в него, как в уютное одеяло.

«Верно. Понятно. Как ты узнал об этом?»

Затем она слегка фыркает, хотя и не от радости, и опускает голову, как будто сгорает от стыда. «Потому что, «говорит она, в конце концов поднимая голову, чтобы встретиться со мной взглядом своих водянистых глаз, — я раньше ходила с ним».

Видишь. Я же говорил тебе. Похороны. Они всегда такие откровенные.





ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ




Итак, выясняется, что Джанет Бакстер не только знала, что Найджелу нравилось наблюдать, как незнакомцы занимаются сексом в общественных местах, но и сама была в этом замешана, по крайней мере, на короткое время. Много лет назад она подозревала, что у ее мужа, возможно, роман. По ее словам, были признаки: он продолжал исчезать поздно ночью в своей машине, возвращался домой возбужденный и часто «влюбленный», как она выразилась, покрасневший. Бедная Джанет. Я мог видеть, как мучительно было для нее делать такое признание мне, да еще и на его похоронах. Итак, однажды ночью она села в свою машину и последовала за ним в уединенное место где-то на окраине Северного Лондона. Она не могла точно вспомнить место. Она пришла в ужас, узнав, что ее аккуратный, трудолюбивый, любящий, нежный и уважительный муж собирается наблюдать, как случайные незнакомцы раздеваются и берутся за дело на задних сиденьях автомобилей. Она сказала, что, как бы ужасно это ни было, часть ее на самом деле испытала облегчение, облегчение от того, что не было никого другого, никакого значимого «другого», и что у него просто было извращение, виноватое удовольствие, хотя и подлое, убогое, от которого ее тошнило. Она думала о разводе с ним, но когда он сломался и заплакал, ей стало жаль его. И, конечно, она любила его. Итак, Джанет, хорошая, незлая и немного чопорная Джанет, сделала то, что, по ее мнению, сделала бы любая любящая, верная жена, и присоединилась к нам.

Она сказала мне, что всего дважды сопровождала его в его преследованиях, и что оба раза она чувствовала отвращение, грязь и позор. В первый раз она притворилась, что получает от этого какое-то удовольствие, просто чтобы доставить удовольствие Найджелу; во второй раз она не выдержала и расплакалась после этого, что побудило ее мужа пообещать ей, что он никогда больше не будет потакать себе. И она поверила ему. «Мы никогда больше не говорили об этом после того последнего раза», — сказала она, хотя иногда подозревала, что он слетел с катушек. Недавно у нее были опасения, что, возможно, он снова «прибегает к тем старым трюкам», но она отрицала это перед самой собой и никогда не расспрашивала его об этом, вместо этого решив отправить сообщение в попытке попытаться положить этому конец.

Я сказал Джанет, что до нашего сведения дошло, что Найджела видели в известном месте в Хэмпстед-Хит, и она не выглядела шокированной или удивленной. Я объяснил, что его видели с блондинкой, возможно, с той же женщиной, которую мы засняли на камеру видеонаблюдения, когда он поднимался в свой номер в день убийства. Проблеск надежды мелькает на ее лице, когда она слышит это, и я вижу, что, несмотря на ее вину, стыд и унижение, она просто хочет, чтобы убийца ее мужа был пойман. Кем бы ни был Найджел — или не был — она все еще любила его и продолжает любить. Она подавляла свои собственные чувства, как, я подозреваю, было на протяжении всего ее брака, возможно, даже всей ее жизни. Я сказал ей не беспокоиться и пояснил, что эта информация не является общественным достоянием: о ней знает только команда. Джанет, казалось, почувствовала облегчение.

«По крайней мере, это уже что-то», — тихо сказала она.

Я не упоминаю Фиону Ли.

На обратном пути в участок я отправляю Флоренс очень короткое текстовое сообщение с вопросом, когда она освободится к ужину. Затем я снова начинаю корить себя за то, что большую часть вечера просидел возле дома матери убийцы моей девочки. Я знаю, что у меня могут быть неприятности, если Мазерс или его мать увидят меня и подадут жалобу. Но я не нарушаю никаких правил.

Итак, вопреки здравому смыслу и подпитываемый тысячью эмоций, я иду и делаю это снова.





ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ




Она одновременно ест яффские пирожные и доритос, листая раздел о вакансиях в местной газете, оценивая потенциальные возможности розовым фломастером, который нашла в ящике вместе с другими канцелярскими принадлежностями. Ее ноги поджаты под себя на старом потрепанном диване, который в подходящей обстановке, возможно, в каком-нибудь гастропабе в Шордиче, мог бы сойти за винтажный стиль в стиле шебби-шик. Только этот диван стоит в гостиной крошечной однокомнатной квартиры над магазином жареных цыплят в Пенге и поэтому выглядит так, как он есть: грязный, потрепанный старый диван.

Квартира — это мир, отличный от ее собственного: она темная и невыразительная, на подоконниках облупилась краска, на рамах — черные пятна плесени. На полу линолеум, дешевый ламинат, действительно отвратительный. Стены грязно-белого цвета, украшены случайными влажными пятнами. Пахнет кулинарным жиром и жареной едой. Здесь есть кухня: маленькая, на удивление более чистая, чем все остальное помещение, и функциональная. Кухня оборудована чайником, тостером, маленькой недорогой микроволновой печью, плитой, которая, похоже, работает в последний раз, и холодильником с отпечатками пальцев на дверце. С первой попытки она закрывается не совсем правильно, но с третьего раза хорошо захлопывается. Хуже всего обстоят дела в спальне: она крошечная, едва хватает места для самых необходимых вещей, с потрепанной прикроватной тумбочкой и шкафом из МДФ с зеркалом, треснувшим спереди. Ковер старый, но под ногами он приятен на ощупь, даже мягкий. Посередине комнаты висит шнур от светильника, абажура нет, а крошечное окошко пропускает мало естественного света.

Она воображает, что это такое место, где люди могут совершить самоубийство, ирония, которая не ускользает от нее. Но ее здесь никто не знает, и это дешево. К тому же, это временно, она не планирует оставаться, и, если немного повезет, она могла бы найти себе работу к тому времени, когда придет срок уплаты арендной платы, и тогда она сможет летать при лунном свете, не платя за это. Эта идея приводит ее в трепет. Она сдает свое собственное жилье за небольшое состояние через шикарного агента по недвижимости. Оно предоставлено в краткосрочную аренду какому-то богатому японскому студенту. Агент по недвижимости сообщил ей, что его рекомендации безупречны и что ее квартира в очень хороших руках. Она задается вопросом, не начала ли уже мумия Медвежонок пахнуть…

Как она и ожидала, ее засняли на камеру видеонаблюдения, и вместе с Саймоном, менеджером службы безопасности, она наблюдала, как та входила в квартиру Киззи в тот день, когда убила Эсмеральду. Я кормила ее кошку, небрежно сказала она ему, пережевывая кусок пиццы и любуясь собственным изображением на экране. Она хорошо смотрелась в камере. Он кивнул, добавив, что она была хорошей соседкой, раз так поступила. Выпей, сказала она ему, протягивая банку «Будвайзера», которую он с энтузиазмом отхлебнул, закусив ломтиком острой пепперони. Она скользнула рядом с ним, когда они вместе смотрели на экран в тишине, если не считать жевания, она убедилась, что ее бедро упирается в его дешевые форменные брюки из полиэстера, и покачала ногами взад-вперед для трения. В какой-то момент он искоса взглянул на нее, и она одарила его своей лучшей распутной улыбкой, которую она совершенствовала годами, и он покачал головой со смесью восхищенного недоверия, как будто не мог до конца поверить, что все происходящее реально. Он начал задавать ей вопросы: сколько ей лет, чем она зарабатывала на жизнь, был ли у нее парень? Она с энтузиазмом отвечала ему, дружелюбно болтая о себе, пока ждала, когда наркотики подействуют на его организм. Как только она начала замечать, что его координация замедляется, а речь становится невнятной, она слезла со стола и опустилась перед ним на четвереньки.

«Что ты делаешь?» он рассмеялся, выглядя немного сбитым с толку, его веки отяжелели.

«Ш-ш-ш», — сказала она, глядя на него снизу вверх, когда расстегивала молнию на его дешевых блестящих брюках и вытаскивала его член.

«Господи… — его голова откинулась на плечи, — ты…… ты чертовски сумасшедший.

Она слегка хихикнула, когда начала тянуть его, отчего он почти мгновенно возбудился. Она продолжала это еще несколько мгновений, улыбаясь ему, когда он расслабленно откинулся на спинку вращающегося кресла. Через несколько мгновений она почувствовала, как его стояк смягчился. Он спал. С тихим вздохом поднявшись с колен, она оставила обнаженным его вялый член и повернулась к экранам перед собой, перематывая отснятый материал обратно к началу и стирая все это из компьютерной системы.

Бросив пустую банку в черный пластиковый пакет, она взяла еще один кусок пиццы и начала жевать его, одновременно занимаясь уборкой. Она открыла банку «Бада» и, поморщившись, проглотила половину содержимого. Она ненавидела пиво. Ее отец пил его днем и ночью, и она ненавидела этот запах, его горьковатый и кислый привкус в его дыхании. Достав DVD из сумочки, она вставила его в дисковод его компьютера и загрузила. На экране заиграла Ханиз из старшей школы; из динамика доносились низкие любовные стоны и хрюканье школьниц с косичками. Затем она ушла.

Закидывая очередное яффское пирожное за шиворот, она берет свой телефон и просматривает свои сообщения, улыбаясь, когда доходит до его. Дэн, Дэн, исчезающий человек. Он сдержал свое слово и пригласил ее на ужин. Какой позор. В нем было что-то такое, что заставляло ее чувствовать надежду и… человечность, хотя она не совсем понимала, какие эти чувства должны были испытывать. Но ей это нравилось, что бы она ни испытала за то короткое время, что они были вместе. Это было бы рискованно.… Залечь на дно и держаться подальше от центра Лондона, так было лучше всего на данный момент. Как только она закончит рассказ, тогда, возможно, она сможет куда — нибудь уйти — может быть, Дэниел пойдет с ней? Может быть, они жили бы вместе в отдаленной, сонной деревушке в маленьком коттедже из булыжника, по фасаду которого вьются миниатюрные розы; в деревне с прудом и пабом, где все друг друга знали, где было крошечное почтовое отделение и одна из тех старомодных мясных лавок, которые продавали сосиски на веревочках. Английская деревенская роза и ее любимая семья машут соседям, когда они вместе отправляются на воскресную прогулку. Ее фантазия настолько остра, что она тянется к телефону и нажимает «Ответить».

Да, Дэниел был бы ее будущим. Но сначала ей нужно было исправить свое прошлое. Ей нужно было написать концовку.

Она втирает краску в волосы. Краска начинает капать, холодные черные капли попадают ей на спину, отчего ей становится не по себе. Она плотнее натягивает полотенце на плечи и продолжает просматривать раздел «Работа», пока не натыкается на что-то.

«Семье из Бекенхэма требуется опытная няня. Проживающая. Заботится о маленьком восьмимесячном мальчике полный рабочий день, большинство выходных свободны. Некоторые легкие домашние дела. При себе должны быть чистые водительские права и рекомендации.»

Она обводит его три раза. Бинго.





ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ




На ней красивое летнее платье в цветочек и байкерские ботинки, которые я помню по прежним. Это останавливает меня, потому что оно почти идентично тому, как одевалась Рейч раньше — это был ее любимый образ, или, по крайней мере, мой.

Флоренс замечает мое удивленное выражение лица, потому что спрашивает: «Тебе не нравится мой наряд?»

Я говорю ей, что мне нравится ее наряд: он мне очень нравится. Я не говорю ей, что он напоминает мне о моей умершей девушке.

«Я подумала, что ты не из тех, кто любит шикарные рестораны, что для тебя важнее хорошая еда, чем изысканность, я права?» — говорит она.

Так и есть. На самом деле в точку.

Флоренс выглядит довольной собой. «Хорошо, «отвечает она, «потому что здесь есть суши-ресторан, мой любимый, который я хотела бы тебе показать».

Мне нравится, когда женщина руководит, и я говорю ей, чтобы она шла впереди. Она вызывает Uber.

Ресторан маленький и темный; нам приходится снимать обувь и садиться, скрестив ноги, на утоптанный пол.

«Я закажу для тебя, если хочешь», — авторитетно заявляет она. Я улыбаюсь.

«Тогда я возьму на себя твою инициативу, учитывая, что ты говоришь так, будто знаешь, что делаешь». Рейчел была такой же, особенно когда дело доходило до заказа еды в ресторанах. Некоторые люди могли бы посчитать это командирством, но в случае с Рейч это происходило из хорошего места, места знаний, а также потому, что она знала, что я был законченным обывателем, когда дело касалось еды, хотя в конце концов я многому у нее научился. Конец…

Она заказывает немного саки и пива для нас обоих, а также эдамаме и сашими, катсу и рамэн, ничего слишком авантюрного. Я втайне испытываю облегчение. Я не большой поклонник суши, но я не говорю ей об этом. Она отпивает саки и улыбается мне. Она такая же хорошенькая, какой я ее помнил, возможно, даже еще красивее, но в чем-то отличается от Рейчел. Красота Рэйчел излучалась как изнутри, так и снаружи, и пока я недостаточно хорошо знаю Флоренс Уильямс, чтобы оценить, скрывается ли ее красота за поверхностью.

«Итак, Дэниел, как дела в мире архитектуры?»

Я виновато киваю и думаю о том, чтобы сказать правду. Я знаю, что действительно должен, и я клянусь — в следующий раз. Если следующий раз будет.

«О, ты знаешь, занят».

Флоренс раздвигает ноги, демонстрируя мне на мгновение нижнее белье. Белый. Хлопок. Я люблю белый. «Расскажи мне о своем дне, мне интересно».

Я придумываю это: мой день. Я лгу и говорю, что был на потенциальной строительной площадке, что «мы» — компания — подумываем подать заявку на получение разрешения на строительство социального жилья. Ложь дается так легко, что я сам удивляюсь. Какая — то часть меня на самом деле наслаждается тем, что я кто-то другой — смотрю на мир чужими глазами.

«Я не очень разбираюсь в зданиях, «говорит она, — может быть, ты научишь меня… покажешь мне что-нибудь из твоих любимых? Какие твои любимые?» К счастью, она не дает мне времени ответить, прежде чем продолжить: «Осколок похож на тампон, тебе не кажется? Я бы не возражал, если бы его создала женщина! Но это заставляет меня думать, что мужчины, должно быть, постоянно думают о вагинах…»

Подают сашими.

Использование ею слова «вагина» немного пугает меня, хотя так не должно быть. Это всего лишь слово. Я смеюсь.

«Ну, наверное, ты прав», — говорю я, чувствуя себя неловко.

«Только вероятно?» — отвечает она, беря тонкую полоску сашими двумя палочками для еды и макая ее в соевый соус.

«Сашими вкусные, «говорю я, меняя тему. — Расскажи мне, как прошел твой день.

Она вздыхает.

«На самом деле, это было довольно скучно и без особых событий, я не мог ни на чем сосредоточиться, потому что был слишком занят мыслями о тебе, о сегодняшнем вечере».

Я восхищаюсь ее искренностью и только жалею, что не могу сказать то же самое. Мой день был наполнен мыслями о Найджеле Бакстере и его семье, кадрами с камер видеонаблюдения и плюшевыми мишками.

«Я польщен», — говорю я, — «так почему же ты пошла по пути онлайн-знакомств? Ты красивая, молодая, детей нет — за тобой, конечно, выстраиваются очереди?»

«О да, за дверь», — говорит она, и я не могу понять, шутит она или нет. Она ставит локти на низкий столик и смотрит прямо на меня». Я не люблю бары — или парней, «она снова морщит нос, что, как мне помнится, понравилось при нашей первой встрече, — которых, кстати, там полно. Мне не нравятся парни, я не устраиваю перепихонов, и я не увлекаюсь бессмысленным сексом. Секс, определенно, но не бессмысленный секс.»

Я киваю, удивленный. Искренность — явно «фишка» Флоренс.

«Сашими?» Она предлагает мне немного из своих палочек для еды, слегка вызывающе протягивая их мне.

«Расскажи мне о Рейчел, «просит она, — Какой она была? Что она сделала? Что тебе в ней больше всего нравилось? Как она умерла?»

Я выдыхаю.

«Это слишком много вопросов», — говорю я, собираясь с духом, чтобы ответить ей. Рейчел — моя любимая тема, но я остро осознаю, что выгляжу как скорбящий вдовец, одержимый своей умершей девушкой, каковым, конечно же, я и являюсь.

«Рейч была, «я делаю паузу, «Рейчел была потрясающей; она была забавной, яркой, нахальной и амбициозной. Она была красивой, сдержанной и освещала комнату. Все, кто ее встречал, обожали ее. Она была легкой компанией, но общительной, самоуверенной, но не высокомерной, она была волнующей, но домашней, она была… ну, она была для меня всем.»

Она пристально смотрит на меня, не заполняя паузу, поэтому я продолжаю.

«Она была шеф-поваром, и чертовски хорошим. Однажды она надеялась открыть собственный ресторан, и я не сомневаюсь, что так бы и было».

«Как она».

«Авария на мотоцикле, — быстро вставила я». Сбита машиной. На большой скорости за рулем был пьяный водитель. Он сбил ее с дороги и… Я делаю глоток сакэ, и оно обжигает мне горло. «… И, ну, вот и все». Я проглатываю небольшой комок, образовавшийся у меня в горле. Та, которая всегда рядом, когда я говорю с кем-либо о ее смерти, что, кстати, случается не так уж часто. Я стараюсь избегать разговоров об этом именно по этой причине. Тем более на свидании с другой женщиной.

«Горе, — задумчиво говорит она, — забавная штука».

«Да, — соглашаюсь я, — да, это так».

«Оба моих родителя умерли», — говорит она как ни в чем не бывало. «У меня нет живых родственников. Я, в буквальном смысле, одна в мире». Флоренс говорит это без жалости к себе, за что я ею восхищаюсь. Она не говорит, как они умерли, а я не спрашиваю. Мы уже достаточно поговорили о смерти.

— Итак, ты когда-нибудь был женат? Я опускаю голову». Боже, прости, это слишком личное? Я действительно отвыкла от этой чепухи о свиданиях.

«Не будь идиотом, это совершенно законный вопрос», — отметает она мой комментарий.

«Нет»… Я никогда не была замужем, никогда по-настоящему не хотела быть, никогда не была одной из тех девушек, которые мечтают о пышной белой свадьбе.

«Так о чем ты мечтала, я имею в виду, когда была маленькой девочкой?» Я задаю вопрос в шутку. Разговоры о смерти потребовали чего-нибудь полегче.

Флоренс на мгновение замолкает, очевидно, обдумывая свой ответ, и поджимает под себя стройные ноги, отправляя в рот кусочек эдамаме». Счастье, «говорит она наконец.

Я полагаю, что это такой же хороший ответ, как и любой другой.

«Теперь, когда я становлюсь старше, мне начинает нравиться идея разделить свою жизнь с кем-то. Наверное, я всегда был немного сторонником обязательств, в свое время я отклонил пару предложений!»

«Держу пари, «говорю я, улыбаясь ей». Настоящая разбивательница сердец.

Она смеется. «Не совсем, — скромно говорит она. — Наверное, я всегда немного боялась отдавать себя одному человеку, это кажется таким грандиозным поступком. Но в эти дни, ну, теперь я чувствую, что готова ко всем этим обязательствам, дружеским отношениям, может быть, даже к созданию семьи, кто знает. Она вгрызается в суши.

Я киваю». Это то, чего все хотят, не так ли, дружеского общения, разделить свою жизнь с тем, кого они любят?

«Нет, Дэниел, — отвечает она, поправляя меня, — я не думаю, что все так думают. Я думаю, что есть люди, которые не способны разделить свою жизнь с другими или сформировать глубокие связи с другими людьми. Люди-зомби: живые мертвецы».

«А я-то думала, что я профессиональный циник», — смеюсь я, наполовину ожидая, что она вернется с репликой, «но твое сердце к этому не лежит…» Я чувствую знакомую боль в груди. Тот, где я на мгновение начинаю получать удовольствие, а потом понимаю, что Рейчел ушла и никогда не вернется. Как бы мне ни нравилось разговаривать с Флоренс, она не Рейчел и никогда ею не будет.

— Ты когда-нибудь был в Японии? — Спрашиваю я, пытаясь разрядить обстановку в разговоре и поднять себе настроение». Кажется, ты немного разбираешься в суши и японской культуре.

«К сожалению, нет. Но это определенно в списке желаний».

«Ах да, список желаний! Итак, что еще в нем есть?»

Я чувствую, что она улыбается мне немного вызывающе, хотя я могу ошибаться, как я уже сказал, у меня нет практики.

«Ты, Дэниел».

Мы оба смеемся, потому что я знаю, что она подшучивает надо мной. Но в том, как она говорит, есть что-то, что смутно напоминает мне Рейчел: ее прямота, ее сильный дух, тот факт, что она не кажется нуждающейся в спасении. Женщина-воин. И все же в ней есть какая-то уязвимость, как и в моей девочке.

«Ты когда-нибудь кому-нибудь изменял?» Она говорит об этом прямо. Вопрос сбивает меня с толку, но я стараюсь не показывать этого. Вероятно, это какой-то тест.

Я подумываю о том, чтобы солгать». Когда я был намного моложе, — честно говорю я». Но в моем возрасте сейчас я бы и не мечтал об этом. Я не понимаю обмана», и это правда, что я не понимаю. «Я полагаю, что если ты хочешь изменять в отношениях, то ты не можешь по-настоящему любить человека, с которым ты, не по-настоящему, не глубоко, и тебе нужно набраться смелости уйти. Честность важна для меня. Когда я встретил Рейчел, после того, как я встретил ее, я больше никогда не смотрел на других женщин, даже не замечал их по-настоящему.»

Я думаю, это правильный ответ, потому что она пристально смотрит мне в глаза взглядом, который можно ошибочно принять за почти любящий.

Флоренс медленно отвечает: «Я верю в моногамию в отношениях. В прошлом я совершала ошибки. Я оставался слишком долго, не хотел причинять людям боль, что, конечно, неизбежно и было именно тем, что я в конечном итоге сделал. Вот почему, — объясняет она, делая витиеватые жесты руками между палочками для еды, «в наши дни я верю в абсолютную честность. Люди по своей сути нечестны в отношениях, тебе так не кажется? Они обременяют себя всеми атрибутами — романтическими представлениями, цветами, валентинками, дорогими блюдами и праздниками, — но на самом деле они не всегда чувствуют, что за банальностями скрываются правильные вещи. Они убеждают себя, что счастливы и влюблены, потому что хотят быть, они чувствуют, что должны быть, они проецируют свои желания на другого человека, как на зеркало, даже если этот другой человек на самом деле не тот образ, который они хотели бы видеть. Поэтому они разочаровываются и впадают в уныние, когда этот человек терпит неудачу, оставляя у них ощущение, что они сделали что-то не так, хотя они, вероятно, ничего не сделали по-другому, и тогда это открывает им путь к желанию других, бегству от самих себя и боли, которую они чувствуют внутри… В результате они остаются на связи с кем-то, с кем им давно следовало разорвать связь. Парадоксальным образом они ставят счастье других выше своего собственного и лгут самим себе, причиняя всем боль, непреднамеренно или нет. Она переводит дыхание: «Я предпочитаю жестокую честность, я. Как только блеск исчезает, всегда приходит время двигаться дальше. Лучше остаться с прекрасными воспоминаниями и смириться с тем, что у некоторых вещей есть срок годности и им не суждено прослужить долго.»

Я в буквальном смысле слова ошеломлен этим красноречивым, но жестоким признанием.

«Нет, «говорю я в конце концов, «пожалуйста, расскажи все как есть, Флоренс, не сдерживайся».

Она смеется, возможно, с проблеском смущения.

«Это саки, — говорит она, — но на самом деле, серьезно, я действительно верю в то, что сказала».

Глубокая, я думаю, она глубокая. Но это нормально. Полагаю, лучше, чем поверхностная, и, по крайней мере, у нее есть свое мнение. У Рейч они тоже были. Их было много.

«В основном я согласен, — отвечаю я, — в том, что касается проецирования того, кем ты хочешь видеть другого человека, без того, чтобы он был таким на самом деле… это довольно проницательное социальное наблюдение».

Флоренс, похоже, удовлетворена моим замечанием.

«Я думаю, что в конце концов все обретает первоначальный блеск», — размышляю я. «Муза» — подходящее слово, потому что я все еще пытаюсь переварить то, что она только что сказала. «Невозможно вечно поддерживать период медового месяца, потому что жизнь так не устроена».

«Но в том-то и дело, — перебивает она, — что жизнь встает на пути, вот почему я люблю, чтобы все было просто. Никаких ожиданий. Никаких семейных встреч, никаких общих друзей: осмысленный секс без обязательств. Не строить слишком много планов или обещаний, которые я, возможно, не смогу сдержать, просто жить и наслаждаться моментом.»

Пока что Флоренция оказывается просто очаровательной.

«Это очень, очень похоже на Нью-Эйдж, — говорю я, и она качает головой.

«Не нью-Эйдж, Дэниел, «отвечает она притворно сердито, «просто честная. Я бы предпочла, чтобы мужчина сказал мне, что он больше не находит меня привлекательной и не хочет меня больше трахать, чем притворяться, что у него есть будущее.»

«Я буду иметь это в виду, «говорю я, надеюсь, с юмором, потому что чувствую, что разговор не помешает.

«Вкусно, «радостно говорит она, кладя палочки для еды на квадратную тарелку». В таком случае вы хотите снять номер в отеле?

Я пристально смотрю на нее, задаваясь вопросом, правильно ли я только что ее расслышал.

«Слишком рано», — спрашивает она, ««после Рейчел? Или я тебя не привлекаю?»

Я не из тех, кого легко заставить замолчать. Иногда мне кажется, что я видел и слышал все это, ужасные истории самой бесчеловечной природы, низость на таком низменном уровне, что вам нужно принять душ, и все же я настолько потрясен, что не уверен, что ответить. Она кладет свою босую ногу поверх моей и берет мою руку через стол, кладя ее себе под платье. Я чувствую гладкость ее бедра кончиками своих пальцев и ощущаю зарождающуюся эрекцию. Я не хочу эрекции прямо здесь, прямо сейчас, сидя со скрещенными ногами в суши-ресторане, но у Флоренс, похоже, другие идеи. Она скользит моей рукой дальше вверх по своему бедру, пока я не ощущаю тонкую ткань ее нижнего белья, ее очертания. Я чувствую ее липкость между пальцами, когда она тянет мою руку, направляя мои пальцы внутрь себя. Она поддерживает зрительный контакт со мной в течение нескольких мгновений, пока я не возвращаюсь к реальности и не убираю руку.

Я не занимаюсь подобными вещами, трахаю женщин пальцами в суши-ресторанах. Рейч и я, мы иногда были предприимчивы, однажды мы занимались любовью в поле после пикника с выпивкой и на пляже — на самом деле, на нескольких пляжах, — но есть что-то в этой встрече, что заставляет меня чувствовать себя не в своей тарелке.

«Ну что, — говорит она, — может, нам получить счет?»





ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ




Прекрасный вечер, дует мягкий, теплый ветер, оставшийся после солнечного дня: «благоухающий», я думаю, подходящее слово. Я знаю одно место. Я знаю много мест, но по какой-то странной причине я подумал об этом месте. И мы гуляем там, по парку, вместе. Мы пьяны, или, по крайней мере, я определенно пьян, и я почти уверен, что она тоже, потому что она сняла туфли и продолжает бежать впереди меня, вынуждая меня догонять ее. Приятно снова быть с женщиной, яркой, веселой женщиной, которая кажется такой живой и влюбленной в жизнь. Я тоже чувствую себя живым, или, может быть, это из-за саки и пива, но в ее обществе я чувствую какое-то облегчение, которого не испытывал с тех пор, как умерла Рэйчел, проблеск надежды, что однажды я снова смогу быть счастливым. И у меня такое чувство, что она, возможно, из тех женщин, которые могли бы отвлечь меня; она явно указывает путь во всех смыслах, хотя я предложил именно этот отель, в который мы направляемся, но только по ее просьбе мы вообще его выбираем.

Я продолжаю ощущать аромат духов Флоренс, когда она бежит впереди меня, не осознавая себя, как девушка вдвое моложе себя. От нее пахнет летом и заброшенностью. И я помню, как делал это, или что-то очень похожее, с Рэйчел, когда мы впервые встретились. Я не помню точный момент, когда я влюбился в Рэйчел, хотя, оглядываясь назад, я думаю, что любил ее с самого начала. У меня сохранилось четкое воспоминание о том, как я держал ее за руку и понимал, как больно было бы когда-нибудь отпустить ее.

Мы рука об руку входим в Portobello Gold. Я прошу номер наверху, с частной террасой на крыше, и, к счастью для нас, женщина за стойкой бара говорит, что была отмена бронирования и он свободен. Мы заказываем напитки в номер.

Вид с небольшой террасы на крыше номера — один из моих любимых видов на Лондон. Не спрашивайте меня почему, я знаю, что по всей столице есть миллионы мест, возможно, получше, но в этом конкретном месте есть что-то такое, что проникает мне прямо в грудь и вызывает эмоциональный отклик. Возможно, это далекий вид на Западный Лондон с разномастными городскими зданиями, насыщенный красный цвет заходящего солнца, отражающийся от кирпичной кладки, церковные шпили и великолепные викторианские дома, соседствующие с внушительными многоэтажками. Эклектично, неоднородно, все смешано воедино, как и сам город.

Флоренс тоже нравится терраса на крыше, она говорит, что она необычная с ее миниатюрным газоном Astro и креативной мебелью ручной работы. Она прижимается ко мне всем телом, и я обнимаю ее за тонкую талию, пока мы смотрим на Портобелло. Она хихикает, и я тоже, захваченный моментом, как будто это нереально и происходит с кем-то другим.

Я пытаюсь погладить ее по волосам, но она отстраняется от меня и убегает обратно в квартиру, на ходу натягивая платье через голову. Это явное приглашение последовать за ней, что я и делаю, в спальню, наблюдая. Через несколько секунд она обнажена, сбрасывая свою одежду почти с отвращением, как будто ей вообще не следовало ее надевать. Я расстегиваю рубашку и, сняв ее, падаю на кровать рядом с ней. Мы целуемся, ее влажные губы на вкус сладкие, как вишни, и я чувствую возбуждение». Тебе понравился вид? — спрашиваю я между поцелуями, и она отвечает, что нравится, но ей больше нравится этот. Я смеюсь и протягиваю руку через нее, чтобы сделать глоток Джека с колой, который заказал в номер.

«Я… я…» — повторяет она, открывая и закрывая рот, как рыба. Она хочет, чтобы я перелил содержимое своего рта в ее, и я должным образом подчиняюсь, но это напоминает мне о Рейчел, потому что мы часто так делали, делились напитками и жевательной резинкой, делились всем. Она извивается подо мной, хотя я не смею взглянуть на нее сверху вниз и держу глаза закрытыми. Мне страшно, я на самом деле боюсь смотреть на нее, видеть ее обнаженное тело под моим, потому что она не Рейчел, она не моя девушка, и все же, если я буду держать глаза закрытыми… Теперь она тянет за мой ремень, расстегивает его и пуговицы ширинки. Ее руки на ощупь мягкие и теплые, ее тело упругое и шелковисто-гладкое; моего носа достигает ее интимный, легкий аромат. Я немного отстраняюсь от нее, поэтому она придвигается ближе, перекидывая ногу через мою сторону, почти прижимая меня к себе. Она снова начинает целовать меня, но чувствует мое нежелание. Момент упущен, и она мягко перекатывается с меня на спину, ветерок, дующий с террасы на крыше, укрывает нас.

Я внезапно чувствую себя абсолютно трезвым, и вместе с этой трезвостью приходит чувство, что все это неправильно, и я не хочу быть здесь. Я чувствую себя несчастным и пытаюсь заговорить, но она останавливает меня.

«Все в порядке, Дэниел, «мягко говорит она, «правда».

Я проглатываю слезы, которые скопились в уголках моих глаз, и ненавижу себя.

«Ты просто не готов или это я?»

Я хочу посмотреть на нее, но не делаю этого. Меня гложет чувство вины, вины за то, что я чуть не отпустил Рейчел, занявшись любовью с другой женщиной, и вины за то, что я не занялся любовью с Флоренс, обнаженной Флоренс, которая лежит рядом со мной на кровати отеля, за которую я заплатил. И это такой странный и непривычный опыт — отвергать красивую обнаженную женщину, которая, кажется, искренне заинтересована во мне и заводится от меня. Это впервые для меня и, я подозреваю, для нее тоже.

Я хочу сказать ей, что это не она — что это я, — но даже в моей голове это звучит так банально, что я внутренне съеживаюсь. И, по правде говоря, я не совсем уверен, в чем дело — в ней или во мне, или в нас обоих, или во всем остальном, или в выпивке, или в деле, над которым я работаю…

«Мне так жаль», — наконец говорю я. Я чувствую себя опустошенной, измученной, пораженной внезапным и сильным недомоганием. «Я должна идти».

Я сажусь, но она нежно касается моей руки.

«Не уходи, Дэниел», — говорит она, и тон ее голоса почти сводит меня с ума. «Останься здесь, ляг со мной, просто ляг со мной».

И хотя меня одолевает настоятельная необходимость уехать, я делаю, как она просит, потому что не могу быть настолько жестоким. Это не ее вина.

Некоторое время мы оба молчим, и это не то чтобы неловко, скорее смиренно. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем Флоренс сказала: «Расскажи мне о ней, расскажи мне о Рейчел».

Солнце встает, когда я возвращаюсь домой; это прекрасное утро, ясное и яркое, обещание наступления нового дня. Мне нравится это утреннее время, не в последнюю очередь потому, что без пробок Лондон выглядит по-другому, почти безмятежно.

Я включаю радио; оно играет песню Флитвуда Мака «Go Your Own Way». Я отчаянно хочу попасть домой, принять душ, смыть часть вины и печали, которые липнут ко мне, как пот. Кофе и душ, вот что мне нужно. Тогда со мной все будет в порядке…

У меня звонит телефон. Я сразу думаю, что это она, но потом понимаю, что у нее нет моего рабочего номера.

«Ты не спишь, Дэн?»

Это Делани. Меня раздражает, что он называет меня «Дэн» в такой чересчур фамильярной манере, хотя я знаю, что так, наверное, не должно быть. Я думаю отругать его за фальсификацию телефонной записи и за то, что он переложил ответственность на Дэвиса, но пропускаю это мимо ушей, потому что в его тоне слышна настойчивость; она сквозит в этих нескольких словах, и это раздражает меня.

«Ну, теперь я такой, — говорю, — почему?»

Наступает очень короткая пауза, прежде чем он говорит: «Потому что был еще один. У нас есть еще одно тело».





ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ




Запах нечестивый: гнилостный, удушающий, холодный и тяжелый. Я пытаюсь сдержать рвотный позыв еще до того, как вхожу в комнату. Трудно описать, насколько оно прогорклое для тех, кому посчастливилось никогда не ощущать запаха смерти или разлагающегося трупа. Иногда люди спрашивают меня о мертвых телах, видел ли я их, как они выглядят и пахнут, и даже Рейч было любопытно. Но очень трудно передать словами, насколько мерзок, противен и агрессивен этот запах. Конечно, он варьируется от тела к телу и в разных обстоятельствах: как долго они были мертвы, температура и тому подобное. Но это запах, который вы мгновенно узнаете и никогда не забудете. Газы и соединения в разлагающемся человеческом теле, которое разжижается изнутри, издают безошибочный, мгновенно узнаваемый и в то же время неописуемый запах. Я полагаю, что если вы возьмете полное мусорное ведро, набитое объедками, и оставите его на сильном солнце на неделю, затем добавите галлон диареи, немного гниющих рыбьих потрохов и внутренностей и тысячу тухлых яиц, то получите нечто близкое — и это лучший запах смерти, который когда-либо мог быть. Это действительно так отвратительно.

Криминалисты опечатали квартиру, и только что приехали фотографы. Я прикрываю рот рукавом в тщетной попытке не вдохнуть зловоние.

Это похоже на сцену из фильма ужасов, вроде того Седьмого фильма, в котором снимались Брэд Питт и Морган Фримен, где Кевин Спейси отрезает Гвинет Пэлтроу голову и кладет ее в коробку в конце. Жертва сидит на кровати, скорее ссутулившись, чем сидя на самом деле, и ее голова наклонена вперед, подбородок упирается в левую сторону груди, как у марионетки, у которой резко перерезали ниточки. Ее кожа бледно-серая и в крапинку. На простынях заметна кровь, черные засохшие лужицы пятнают пуховое одеяло в цветочек. Ее обнаженные запястья разрезаны вертикально. Я замечаю пузырек с таблетками, несколько таблеток разбросаны по кровати. На маленьком прикроватном столике рядом с ней лежит открытая книга. Белые жалюзи открыты, и солнечный свет, струящийся сквозь них, освещает сцену, как съемочную площадку, выделяя частицы пыли и Бог знает что еще в воздухе, которым, кстати, я вдыхаю. Затем я вижу медведя, лежащего в изножье кровати. Он лежит на боку, как будто его случайно выбросили, а не разместили стратегически, как это было с Бакстером. На этот раз на нем платье, платье-фартук с мелким цветочным принтом Liberty. Я хочу взять его в руки, но запах, как барьер, мешает мне.

«То же самое», — жалобно говорит Делани. Он выглядит багровым.

Я киваю, не в силах ответить ему. Я поворачиваюсь к нему спиной, но чувствую, как от него волнами исходят раздражение и сожаление. Мы не смогли спасти этого человека. Девушки в своих белых костюмах двигаются, как гигантские маршмеллоу, когда гаснут вспышки, и я спрашиваю, идет ли Вик Лейтон. Делейни кивает. Я делаю глубокий вдох, в основном для мотивации, и подхожу к телу, присаживаясь, чтобы взглянуть на нее.

«Так кто же ее нашел?»

«Парень из службы безопасности», — говорит Дилейни, листая свой блокнот и заметно моргая — от едкого запаха даже в глаза как-то попадает. «Некий Саймон Джонс, он внизу с сержантом. Он в плохом состоянии, Дэн».

«Приведи его сюда, — резко говорю я. Ничего не могу с собой поделать. Я чертовски зол на себя, больше, чем на кого-либо.

Дилейни уходит, и Вик Лейтон появляется почти одновременно. Я не могу не радоваться, что вижу его спину, справедливо или нет, но его присутствие заводит меня. Я беру медведя с кровати». Мамочка-медведица, — бормочу я себе под нос, борясь с тошнотой, которая поднимается из кишок к солнечному сплетению и угрожает выплеснуться на одеяло. Это настолько мрачно, насколько это возможно.

«Итак, Дэн, «говорит Вик, появляясь на месте преступления, «мы снова встретились. И так скоро. Люди будут говорить».





ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ




«Я бы сказал, она мертва около недели, может быть, по дню с каждой стороны. Трудно определить точную причину смерти. При обычных обстоятельствах я бы сказал, что это была потеря крови в результате нанесенных самому себе ранений желудочковой артерии, но, рискуя предположить, я чувствую, что это необычные обстоятельства, поэтому нам придется подождать до вскрытия, чтобы быть уверенными.» Вик поворачивается ко мне: «Это еще один, не так ли, Дэн?»

Она снова использует мое имя. Это намекает на серьезность ситуации.

«Да, «говорю я, «медведь…»

Вик кивает. «Раны глубоки», — продолжает она в своей клинической, наблюдательной манере, но я чувствую в них некоторую человечность, которой раньше не слышал.

Она бесстрашно подходит прямо к телу, и я не могу не думать, что, возможно, с ней стоит познакомиться лично. Сейчас этот запах ошеломляет меня, и я знаю, что скоро мне придется уйти, на случай, если он останется со мной навсегда.

«Очевидно, женщина, я бы сказал, под сорок или чуть за пятьдесят. Мы знаем, кто она такая?

«Мы ждем опознания, «говорю я, направляясь к месту». Охрана здания обнаружила ее — запах… Я объясняю.

Вик кивает. «Да, ну, Шанель не захотела бы разливать его по бутылкам. Если включить подогрев по таймеру, это немного ускорит процесс… и солнечный свет… Итак, мы имеем дело с серийным убийцей?»

«Это сказка, Вик. Златовласка разыгрывает сказку… Папа-Медведь, а теперь и мама-Медведица…»

Вик моргает, глядя на меня, и я действительно вижу вспышку ужаса на ее лице, — … и Медвежонка, — заканчивает она. Но мы оба знаем, что ей это не нужно.





ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ




Он выглядит именно так, как вы могли бы ожидать от человека, который только что неожиданно обнаружил спелый, гниющий труп сидящим в постели. Он проводит руками по волосам и, кажется, не может решить, сесть или встать и ходить взад-вперед. Я понимаю головоломку. Когда умерла Рейч, я ходил взад-вперед. Я ходил по квартире днями, даже неделями, как человек, ожидающий у дверей больничной палаты рождения своего ребенка или окончания операции, меняющей жизнь. Только результата так и не было. В конце осмотра не было ребенка, не было врача, который появился и, серьезно посмотрев на меня, сказал: «С ней все будет в порядке». Смерть так окончательна. Слишком окончательно. Как вы смиряетесь с такой окончательностью? Мозг не учитывает конец чего-то или кого-то. Только время примиряет это, по крайней мере, так мне говорят. Но время не лечит. Время просто проходит.

И все же я все еще ловлю себя на том, что передаю клише и банальности людям, жертвам потерь и преступлений, потому что кто, черт возьми, хочет слышать правду?

Я мысленно беру себя в руки. Я на работе». Саймон, это ты?

Он маячит за дверью квартиры, вне себя. Он только что видел гниющий труп. Один для паба, я полагаю.

«Да, мне жаль, что тебе пришлось это увидеть», — говорю я, как будто это каким-то образом зависит от меня. «Тебе принести воды?»

Он качает головой, продолжая расхаживать по небольшому помещению. «Они жаловались на запах, на вонь, понимаете? Особенно пара внизу. Так что мне пришлось подняться наверх».… Я должен был взглянуть. «Понятно, что он взволнован.

Теперь у нас есть данные о жертве, Карен Уокер, сорока восьми лет, хотя бедная сучка, черт возьми, выглядит намного старше в (гниющей) плоти. Квартира принадлежала ей, но, судя по всему, она прожила там не слишком долго. Недавно развелась. Она известна нам как жертва домашнего насилия, ее старик отсидел шесть месяцев за то, что в начале 2000-х вышиб из нее дух. Я говорю ребятам немедленно найти его, но почему-то знаю, что это не его рук дело. Снова это внутреннее чутье.

«Карен… Ты знал ее?»

Его джемпер выглядит так, будто сел после стирки. Плохой материал.

«Нет, нет»… Я не… не совсем, не по имени… Я видел ее несколько раз, приходила и уходила, ты знаешь… как и всех здесь. Ты узнаешь людей, понимаешь, по их лицам. Она была достаточно дружелюбной, всегда здоровалась и улыбалась мне.… вежливая… казалась нормальной, милой, понимаешь? Нормальная… «повторяет он. — Она не была такой заносчивой, как… ну, не то чтобы некоторые из них были здесь. У большинства из них больше денег, чем хороших манер. Она казалась немного робкой, застенчивой, или, по крайней мере, у меня сложилось такое впечатление — немного нервничающей, понимаете? Нервный тип…

Он впервые увидел смерть и несет чушь. Обычно это происходит одним из двух способов: люди либо не могут заткнуться, либо замолкают. И он определенно первый. Ему нужно бренди. И да, прежде чем ты успеешь подумать, они платят ему недостаточно.

«Хорошо, спасибо, Саймон». Говорю я.

Дэвис уже здесь. Саймон продолжает что-то бормотать себе под нос. Сегодня вечером мы добьемся от него хоть какого-нибудь здравого смысла, и я делаю мысленную пометку попробовать еще раз завтра, как только его первоначальный шок сменится чем-то более осознанным и он немного поспит, если сможет, бедняга.

Я киваю Дэвису и собираюсь уходить.

«Это были странные две недели»… происходит странное дерьмо… сначала эта птица… та девушка на прошлой неделе, а теперь это… Саймон бормочет.

Я оборачиваюсь». Что это за девушка, Саймон?

Он качает головой». Девушка, которая живет в квартире напротив.… та, что напротив ее квартиры — покойницы.

«Хорошо, «отвечаю я как можно спокойнее». а как насчет нее? Что случилось?

«Она хотела посмотреть запись с камер видеонаблюдения. Она купила мне пиццу и пиво… Она… она… Черт!» Он снова теребит себя за волосы, выглядя очень расстроенным, даже смущенным.

Я молчу.

«Послушай, «говорит он, — может, это и ерунда — возможно, все к черту, — но эта девушка… Я думаю, что она, возможно, накачала меня наркотиками».





ГЛАВА СОРОКОВАЯ




«Мне нужно, чтобы ты проверил кое-кого по имени Дэнни-Джо Николс, женщину», — говорю я Хардингу. Я даю ей адрес и прошу перезвонить мне, как только она сможет.

— Она не открывает дверь, губернатор… Ее нет дома». Делейни смотрит на меня.

— Мы вернемся позже, «говорю я. Нам нужно срочно поговорить с Данни-Джо. Я склонен вышибить ее дверь и беспокоиться о последствиях позже, но на данный момент я не могу позволить себе ошибку.

Саймон Джонс рассказывает мне свою историю со смесью острого смущения в сочетании с интуитивным ощущением, что что-то определенно не так. Ему нужно снять груз с души. Данни-Джо, по его словам, настоящий красавчик. Итак, тот факт, что она проявила интерес, ни много ни мало сексуальный интерес, к такому немолодому, эстетически незаурядному ничтожеству, как он, естественно, вызвал некоторые тревожные звоночки. Он, конечно, не говорит этого, потому что в этом нет необходимости. Бедняга пережил достаточно унижений и расстройств. Он съеживается, рассказывая мне о случившемся, и я вижу, что он внутренне ругает себя за то, что был настолько глуп, что позволил своему эго — и члену — клюнуть на то, что, совершенно очевидно, было одной из старейших уловок в книге.

Он говорит мне, что несколько часов спустя очнулся от того, что казалось самым глубоким сном в его жизни, «почти как в коме», как он выразился. И его пенис торчит из брюк, обнаженный. Он говорит, что на его экране в режиме повтора крутили порнофильм, но он не помнит, чтобы владел им или когда-либо видел его раньше. Он чувствует необходимость самым решительным образом заявить, что ему не нравятся школьницы и никогда не нравились, за исключением тех времен, когда он сам был школьником. Я киваю. Я верю ему. Он говорит, что почти ничего не помнит — даже время суток было, но когда он пришел в себя, было темно. Он не знал, как долго был без сознания и что происходило до этого, знал только, что девушка из шестой квартиры, самая подтянутая, приходила к нему, чтобы спросить о записях с камер видеонаблюдения. Что-то о ее брате и пропавших вещах… он не может точно вспомнить, и я наблюдаю, как он борется с разочарованием, пытаясь вспомнить больше деталей. Они, должно быть, поели пиццы, потому что, когда он проснулся, в коробке на его столе лежали недоеденные пепперони и пачки «Будвайзера», две из которых были пустыми. Он предполагает, что выпил их сам, или они выпили по одной. Саймон говорит мне, что он знает, что это глупо, и что большинство мужчин посчитали бы своей счастливой звездой то, что такая девушка захотела, ну, вы понимаете, но он не знает, что произошло, и он чувствует себя оскорбленным и использованным, как будто его подставили, что говорит мне о том, что он довольно нормальный человек с нормальными реакциями. Он объясняет, что, когда он проснулся, из комнаты ничего не пропало, кроме Данни-Джо, конечно. Но все записи с камер видеонаблюдения были стерты. Я спрашиваю его, что было на нем, может ли он вспомнить, что видел что-то необычное, что-то отличающееся, или можно было заметить на записи «брата» этого Данни-Джо? Он качает головой. Он не может вспомнить.

«Я чувствую себя таким придурком, «говорит Саймон, «как будто эта сука действительно издевалась, пыталась подставить меня, выставить каким-то ничтожеством или что-то в этом роде…»

Я сочувственно киваю. Я думаю, могло быть хуже: она могла перерезать тебе вены. Но я этого не говорю.

У меня звонит телефон, и я показываю Саймону палец, чтобы извиниться. Он замолкает, но не ходит взад-вперед и не проводит пальцами по редеющим волосам.

Это Хардинг.

«Никакого Данни-Джо нет, губернатор, это поддельное удостоверение личности, еще одно. Квартира на самом деле принадлежит некоей Ребекке Харпер. Ей тридцать один год, она из Лондона, ранее не…»

Я потираю виски и прошу Хардинга подождать, пока я спрошу Саймона, узнает ли он эту женщину, эту роковую женщину, которая якобы накачала его наркотиками и изнасиловала. Он без колебаний кивает и говорит мне, что точно знает, как выглядит эта сучка, и что, на самом деле, у него есть запись с камер видеонаблюдения. Я говорю Хардингу, чтобы он достал удостоверение личности с фотографией этой мисс Харпер и что я скоро вернусь в the nick, прежде чем повесить трубку.

«Не могли бы вы просмотреть отснятый материал, прошлые отснятые материалы, и посмотреть, сможете ли вы вывести ее на экран?»

Саймон кивает». Да, ты же знаешь, она постоянно приходит и уходит.… хотя я не видел ее всю неделю. Он застенчиво смотрит на меня. «Я должен кое в чем признаться», — говорит он, и я беру себя в руки, ободряюще кивая.

«Хорошо».

«Ни одна пара не жаловалась на какой-либо запах. Квартира внизу свободна уже около шести месяцев.… Я поднялся в ее квартиру, Данни-Джо. Я хотел поговорить с ней, разобраться с ней, я полагаю. Я имею в виду, она могла бы добиться моего увольнения, моя репутация была бы разрушена, если бы кто-то нашел меня в таком состоянии. Я был зол, ты знаешь… взбешен. Но когда я поднялся на верхний этаж… ну, вот тогда я и заметил запах. Трахни меня, «он корчит рожу, «это было ужасно, чем ближе я подходил…

«Все в порядке», — говорю я ему.

«Я постучал в дверь Данни-Джо, позвонил в колокольчик, даже позвал ее по имени и сказал, кто это, но ответа не последовало. Было тихо, поэтому я предположил, что ее нет дома, предположил, что она работает или что-то в этом роде. Она сказала мне, что работает в ненормированные часы, была студенткой или что-то в этом роде… не помню, что она сказала мне, что учится». Он смотрит на свои дешевые туфли». В любом случае, я приписываю запах кошке…

«Кот?»

«Да, мертвая леди»… Кошка Карен. У нее не должно было быть кошки. В здании запрещено держать домашних животных. Это элитное заведение, ты же знаешь. Но я знал, что оно у нее есть, и закрывал на это глаза. Почему-то мне было жаль эту женщину. Она всегда казалась бедной старой душой, забитой, хотя и жила в роскоши… Я подумал, может быть, она не сменила подстилку или что-то в этом роде, и это было причиной шума.»

«Какой-то гул», — отвечаю я.

«Я постучал в дверь Карен, но никто не ответил, поэтому я вернулся на следующий день, и еще на следующий, пока зловоние по-настоящему не начало усиливаться, и тогда… что ж, именно тогда я почувствовал, когда знал, что что-то действительно не так. Данни-Джо целую вечность не открывала ей дверь, как и Карен. Потом пришел какой-то агент по недвижимости с каким-то японцем, и он сказал что-то о запахе на выходе, попросив меня немедленно разобраться с этим, иначе он пожалуется в управляющую компанию. И вот я снова поднялся туда, вы знаете, с запасным ключом. Она — Карен — не так давно заперлась в своей квартире, и ей пришлось вызвать слесарей скорой помощи. У меня был запасной ключ, который она мне дала. Итак, я поднимаюсь туда… и к тому времени, как я достигаю второй площадки, запах становится чертовски отвратительным, как будто меня тошнит и все такое, и…

«У тебя есть ключ от квартиры Данни-Джо?»

Саймон качает головой.

«Агент по недвижимости с японским студентом, вы знаете, из какой компании он был?

Он потирает голову, напряженно размышляя». Он оставил карточку, визитную карточку.

У меня звонит телефон. Это снова Хардинг.

«Босс, всплыло кое-что интересное…»

«Продолжай».

«В системе есть журнал регистрации — похоже, наша жертва сообщила о преступлении пару недель назад»..

«О?»

«Да, по-видимому, она утверждает, что… утверждала, что кто-то убил ее кошку… предположила, что это был бывший муж».

Я спрашиваю Хардинг, нашли ли они бывшего, и она говорит, что его сейчас доставят.

«Что случилось с котом?» Я спрашиваю.

Она на секунду замолкает». Согласно журналу происшествий, он был отравлен.





ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ




Ее фальшивые рекомендации проверены. Одно из уважаемого агентства по уходу за нянями в Великобритании, одно из Австралии, с почтовым штемпелем и всем прочим. Интернет. Настолько же хорошо, насколько и зло. Маджента пробормотала что-то о проведении проверки CRB для нее, но явно еще не удосужилась это сделать, слишком занятая поиском новой дойной коровы, судя по всему. «Официальных» рекомендаций от «официального» агентства няни и восторженного отчета австралийцев, казалось, было более чем достаточно, по крайней мере, на данный момент. Плюс, к тому времени, когда эта эгоистичная безответственная сука когда-нибудь соберется с силами, работа будет завершена, и она давно уедет.

«Он такой великолепный», — говорит она, — «могу я забрать его?»

«Конечно», — радостно говорит женщина, разглаживая руками свои дорогие брюки. «Рейчел, познакомься с Джорджем, Джордж, познакомься с Рейчел», — Она протягивает ей ребенка, почти выпуская его из рук. Он кажется мягким, прохладным, совершенным в ее объятиях, его ноги дергаются в ответ на прикосновения, нескоординированные, дерганые, как у осьминога. Джордж пахнет так приятно, как свежее, полное надежд утро.

Медвежонок.

«Ах, ты ему нравишься», — говорит женщина, отворачиваясь, вероятно, думая о процедуре ухода за лицом, которую она запишет позже, и уже придираясь к лечению и терапевту, который его проведет. Ничто никогда не будет достаточно хорошим для Мадженты. Маджента. Имя говорит само за себя. Она держит его на руках и непринужденно воркует над ним. Такая красивая, такая беспомощная и надежная, такая настоящая и ранимая. Дети нуждаются. Это все, что они делают. Их нужно кормить, менять подгузники, держать на руках, обнимать, любить. Нужно, нужно, нужно. Но на самом деле они ничем не отличаются от взрослых. Взрослым пришлось усвоить, что стенания, хныканье и плач не принесут вам такого утешения. Сколько бы вы ни плакали, никто не придет. Никто никогда не приходит.

«Джордж послеобеденно спит около трех часов дня, но только час или около того, затем его приходится будить, иначе он не будет спать по ночам… Он не самый лучший спящий, чуткий, как его отец. Она фыркает. «Хотя у него никогда не было проблем с поиском кровати, если ты понимаешь, что я имею в виду».

«Отец Джорджа уехал по делам?»

Маджента приподнимает брови идеальной формы.

«Можно и так сказать», — ухмыляется она, — «он все равно в отъезде», — говорит она, сухо добавляя: «Ему нравится быть чем-то занятым».

Рейчел старается не давить дальше.

«Я предлагаю нам провести пробную неделю, посмотреть, как вы с Джорджем Бондом, понравитесь ли вы друг другу. Я планирую уехать через пару недель, так что, если все пойдет хорошо, я смогу оставить Джорджа в твоих надежных руках.»

Рейчел улыбается. Довольна. Она чувствует, что мистер Маджента бросил свою жену в беде где-то на этом пути, и идея полноценного материнства-одиночки быстро теряет свой глянцевый блеск. У Мадженты, однако, есть деньги; это очевидно по качеству ее домашней обстановки — и по тому факту, что она явно не работает, но все же может позволить себе нанять няню. Корм для Daily Mail. Она рассказывает о часах работы, заработной плате, отгулах, сроках уведомления, режиме сна и питания Джорджа, о том, что он не может жить без своего жирного жирафа, о том, что разобрать коляску Bugaboo непросто, о том, что она будет использовать только органические продукты для его идеальной детской кожи и о том, что она должна в точности следовать рецептам Аннабель Кармель для его пюре. Джордж, очевидно, увлечен телевидением, но она предпочла бы, чтобы он слушал классическую музыку, и вместо этого купила ему немного Моцарта. В четверг она хотела бы, чтобы они посетили местную группу поддержки; это стоит 50 фунтов стерлингов за штуку, но малыши могут сесть в кружок и посмотреть, как бездетная женщина в менопаузе с куклой в носке и тамбурином поет и помогает им учиться с помощью игры. По вторникам утром у него также проходят уроки языка жестов, несмотря на то, что Джордж еще не может говорить. Маджента хочет знать, говорит ли она по-испански или готова быстро выучить, чтобы говорить с Джорджем на другом языке.

Рейчел кивает и говорит ей, что немного знает немецкий, что родители ее отца были из Берлина. Маджента выглядит взволнованной и говорит: «Отлично».

Она задается вопросом, не стоит ли ей убить ее вместо этого? В любом случае, она чувствует, что оказала бы ей услугу.

«Ты не замужем?» Маджента смело спрашивает ее.

«Да», — отвечает Рейчел, — «не смотрела». Это правильный ответ, она знает.

«Нет планов жениться, завести детей, путешествовать?»

«Никаких». Она снова думает о Дэниеле.

Джордж все еще извивается у нее на руках; он прекрасный малыш. Она чувствует его сильную жизненную силу, его пухлое лицо с молочной кожей, наблюдающее за тем, как он напрягает свои силы. Младенцы гораздо крепче, чем кажутся; люди обращаются с ними так, как будто они могут легко сломаться, как фарфоровые куклы. Но она знает другое…

«Он улыбнулся!» Маджента вскакивает: «Боже, он редко улыбается!»

Рейчел воздерживается от едкого замечания типа «ни хрена себе, с такой пиздатой эгоистичной мамашей, как ты» или что-то в этом роде. Она улыбается ему в ответ, затем Мадженте.

«Я думаю, ты ему нравишься».

«Идеально», — говорит она.

Маджента лучезарно улыбается. «Хорошо, Рейчел, когда ты сможешь начать?»





ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ




Я вернулся в участок, и Кен Вудс задерживает меня, чтобы узнать последние новости. Он выглядит задумчивым, когда я сажусь напротив него; это знакомое выражение, но оно все еще выбивает меня из колеи. Я могу сказать, что он испытывает давление сверху. В этой игре это эффект домино: его босс полагается на него в достижении результатов, он полагается на меня, а я полагаюсь на команду. Крестики-нолики.

«У нас в руках серийный убийца, Дэн», — говорит он, как будто я сам еще не вывел для себя этот факт. «Судя по всему, тот же самый МО».… Верралис делает свое дело. Говорит, что мы не можем позволить себе плохую прессу и что он хочет побыстрее покончить с этим». Верралис — босс босса. Главный командир. Человек настолько обязан тяжелой работе других ради поддержания своей хорошей репутации, что забыл, каково это на земле.

«Есть новости о пропавшей Джоан Харпер? Кен перекладывает какие-то бумаги на своем столе и смотрит на меня поверх оправы очков.

«Это Ребекка Харпер, сэр, — поправляю я его, — и пока ее точно не опознали. Охранник, который нашел Карен, предоставил нам записи с камер видеонаблюдения, так что мы проверим их, а затем объявим ее в розыск. Я подозреваю, что она недалеко ушла. Агент по недвижимости говорит, что она сказала ему, что сдавала кое-какие вещи на хранение, пока была в командировке.»

«Хорошо, тогда найди место для содержания под стражей и посмотри, что там выяснится. Черт возьми, если это наша женщина, то она уже могла бы загорать на Коста-дель-Соль.

Я качаю головой». Моя интуиция подсказывает мне, что это не так.

Вудс фыркает. «Не то чтобы я не доверял твоим предчувствиям, Дэн, просто… ну, мы не можем позволить себе не прикрывать свои задницы».

Я чувствую раздражение. Опустошен. Очевидно, что речь идет не о жертвах; речь идет о том, чтобы не выглядеть плохо в прессе; речь идет о том, как нас воспринимают в глазах тех, кто важен, или кто, по мнению Вудса, имеет значение.

Он вздыхает». В любом случае, твоя интуиция…

«Да, сэр. Интуиция подсказывает мне, что она еще не закончила».

«Закончила? Закончила что, убивать людей? Да, что ж, это наша работа — убедиться, что она закончила, что она, черт возьми, действительно закончит».

«Она еще не закончила рассказ».

Вудс смотрит на меня так, словно я только что упала с неба, выражение, которое не должно, но доставляет мне крошечную толику удовольствия.

«Не хочешь уточнить, Райли?»

«Златовласка», — объясняю я. «Златовласка и три медведя: Бакстер был папой-медведем, Карен Уокер была мамой-медведицей, и поэтому».

«Господи Иисусе, Райли. Вудс смотрит на меня с таким серьезным выражением лица, что мне захотелось бы рассмеяться, если бы ситуация не была такой ужасной. Для такого серьезного человека у него довольно комичное лицо, резиновое, как у куклы-вылитая карикатура. Он встает со стула, что свидетельствует о серьезности вопроса. Письменный стол Вудса для него как щит; вдали от него он кажется гораздо менее угрожающим и важным, о чем, я думаю, даже он осознает.

«Пресса придет в неистовство».

Я склоняю голову набок. Без сомнения». Как только будут получены результаты вскрытия и судебно-медицинской экспертизы, я обнародую эту новость для общественности — и фотографию Ребекки, как только мы ее получим. Это в наших интересах. Кто-нибудь будет знать, где она, или видел ее. Кто-нибудь объявится. И если ей нечего скрывать, она заявится сама.»

«Нам нужно действовать быстро, Райли.

«Команда предупредила местные школы и детские сады — это лучшее, что мы можем сделать прямо сейчас».

Вудс потирает лоб». Ты думаешь, она разыгрывает фантазию из детского стишка?

«Технически это сказка, «поправляю я его.

«Детский стишок, сказка, это все тот же чертов Райли», — рявкает он. Хотя это хуже, чем его укус.

«Златовласка и три медведя»… Папа — медведь, мама-медведица и…

«Да… да»… Я знаю, как развивается история, «огрызается он. — Меня беспокоит финал.

«Она убежала в лес, сэр, «говорю я в шутку, «медведи прогнали ее».

Он смотрит на меня с юмором. На самом деле он в порядке. Вудс притворяется, что хочет легкой жизни. Но он выбрал для этого не ту профессию, и он это знает. Он процветает благодаря драме, давлению, без этого он не чувствовал бы себя живым. Он искажает себя. Тем не менее, Вудс чувствует, что он отсидел свой срок на земле — и, честно говоря, так оно и есть, — и теперь он просто хочет провести остаток своей карьеры на высоте, благодаря тяжелой работе других. Он действительно заслужил это право, как, возможно, однажды это сделаю и я. Но как я ни стараюсь, я не могу представить себя персонажем Вудса; членом клуба для мальчиков, которые хлопают друг друга по спине во время партий в гольф, даже если я заслужил нашивки. В этом отношении он — телевизионное клише. И я пообещал себе и Рейч, что никогда не стану одним из них.

«Итак, это все, сэр?» Я стремлюсь продолжить. Предстоит работа.

«Нет, это не так», — отвечает он, но его тон немного мягче, что меня интригует. «Присядь, пожалуйста, Дэн».

Я делаю, как он говорит, чувствуя, что у меня мало выбора.

Вуд глубоко вдыхает. «Поступила жалоба».

Я моргаю, глядя на него». Жалоба?

«Да… о тебе».

«Я?»

«Мне звонил отец Крейга Мазерса. Говорит, что ты домогался его жены».

Я заметно отшатываюсь». Это ложь, сэр. Я… Я и близко не подходил к матери Мазерса.

Он на мгновение замолкает». Я не сказал «мать Мазерса», я сказал «его жена».

Я не понимаю.

«Тебя видели, Дэн, припаркованным возле их адреса. Ради Бога, они записали твой чертов регистрационный номер. Родители Мазерса развелись, пока он был в тюрьме. Он снова женился, и его новая жена увидела, что ты наблюдаешь за домом, пока она гуляла с собакой, и у нее мурашки побежали по коже.»

Я внутренне улыбаюсь. Брак Мазеров распался. Я рад. Я надеюсь, что все это разрушило их жизни, как разрушило мою и, конечно же, Рейчел.

«Я понимаю».

«Почему ты там был, Дэн?»

Он снова встречается со мной взглядом, но молчит. Он использует мой собственный трюк, чтобы заставить меня заговорить.

«Мне нужно закончить, сэр. Мне нужно посмотреть ему в глаза».

Вудс поднимает брови». И ты думаешь, это даст тебе успокоение, не так ли? Тебе было недостаточно судебного разбирательства?

«Я хотел, я хочу быть с вами откровенным, сэр. Мне нужно его увидеть».

Я вижу, как Кен Вудс меняется у меня на глазах, выражение его лица заметно смягчается. «Дэн, ты действительно думаешь, что это хорошая идея? Появиться на пороге Мазерса? Вы знаете, что это может быть расценено как преследование или запугивание.»

«Я не собираюсь беспокоить его, сэр. Я просто хочу поговорить с ним».

— А что, если он этого не сделает? Я имею в виду, захочет поговорить с тобой? Что тогда?

«Я не питаю иллюзий, сэр. Если он не хочет меня видеть, он меня не увидит. С этим я ничего не могу поделать».

Вудс качает головой.

«Я знаю тебя, Дэн Райли, ты не из тех мужчин, которые принимают отказ в качестве ответа, вот почему ты один из лучших чертовых копов, которые у меня есть».

Это самое близкое к комплименту высказывание, которое я когда-либо слышала от Вудса, и оно на мгновение застает меня врасплох.

«Я ценю это, сэр, правда. Но это то, что я должен сделать».

«Дэн», — он снова называет меня по имени, — «это общеизвестно, так же ясно, как счет по кредитной карте, который ежемесячно выставляет моя жена, что ты любил эту девушку и сильно страдал после ее кончины. Люди видят это; они чувствуют это, они чувствуют это, это, это…»

«Это что?» Спрашиваю я. Я думал, что проделал хорошую работу, скрывая свою боль, и чувствую себя немного обескураженным. Люди жалели меня, шептались за моей спиной. «Смотри, это тот, кто потерял свою девушку в аварии на мотоцикле и не может прийти в себя, бедняга»? Я сохранил свой профессионализм; Я остался на работе; Я вернулся к работе всего через три недели после смерти Рейчел, и с тех пор у меня есть результаты. Им, черт возьми, есть на что жаловаться.

«Это нанесено на тебя, как татуировка», — говорит Вудс, несколько выразительно, во всяком случае, для него. «Не проходит и дня, чтобы ты с кем-нибудь о ней не говорил».… сам факт, что тебе удалось добиться тех результатов, которые у тебя есть, сам факт, что ты справился, это единственная причина, по которой я не выписал тебя, потому что какая бы терапия тебе ни назначалась, она не сработала».

Я сижу там, ошеломленный. Я позволяю его словам повиснуть над нами, пытаюсь переварить их. Притворись, что он их не говорит и они не правильные. Прав ли он? Я думаю о своем отце и о том, что он, несомненно, сказал бы. Имеет ли значение, что он сын, нераскаявшийся, помнишь?

«Итак, я получил результаты, и на мою боль можно не обращать внимания, — говорю я, — в качестве справедливого компромисса. Я думаю, если бы у меня не было результатов, то моя боль была бы засчитана за все, и я был бы в отпуске, сэр?»

Вудсу хватает такта поморщиться». Тебе уже следовало бы знать, что не я устанавливаю правила.

— А что, если бы вы это сделали, сэр? Я пытаюсь сдержать насмешку в своем голосе, но безуспешно.

Вудс снова встает. Он обходит стол с моей стороны и кладет на него руки, передо мной. «Тогда я бы сказал, что ты лучший полицейский, который у меня есть, а может, и когда-либо был в моей команде, и что я понимаю твою боль или хочу понять, как свою собственную, потому что, что бы ты ни думал обо мне, Дэниел Райли, я не дурак, и я не дошел до того, что должен, просто играть в гребаный гольф с кучкой старых консервативных, самодовольных ублюдков».

Черт возьми, тогда он сможет добавить умение читать мысли к своему списку навыков.

Сейчас он у меня перед глазами, и я представляю его младшим инспектором, таким же, как я, и каким пугающим, но парадоксально человечным он мог бы показаться на собеседовании. В этот краткий миг я вижу его абсолютный блеск, возможно, впервые.

«Не ходи туда больше, Дэн. Держись подальше. Это ее не вернет».

Я иду говорить.

«Я организую для тебя дополнительную терапию, за счет Метрополитена, конечно, этот парень считается лучшим, он поможет тебе, очевидно, специализируется на горе».

Я прикусываю язык.

«Мы включим вас в программу, как только разберемся с этим делом… но сначала найдите эту Златовласку. У нас на свободе серийный убийца, разыгрывающий какой-то сказочный кошмар, и мы оба знаем, как это плохо сказывается на бизнесе.»

Плохо для бизнеса. Да, и довольно дерьмово для семей тоже.

«Иди позавтракай», — говорит он, уже уткнувшись в свои бумаги, эмоции почти исчезли из его голоса.

«Да, сэр», — отвечаю я, и в моем голосе слышна шутка. «Могу я принести вам немного овсянки?»





ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ




Тело: Карен Уокер. Мы знаем, кто она; мы знаем, кем был убийца. Мы знаем, что ищем Ребекку Харпер, или Данни-Джо, или обоих, если окажется, что они разные люди.»

Команда выглядит уставшей, но в приподнятом настроении, когда они сидят за своими захламленными столами. Это была долгая ночь, но мы приближаемся к цели, мы все это знаем, и это придает работе срочности. Вы буквально можете почувствовать, как от них волнами исходит энергия, как они готовятся к последнему рывку. Я оглядываю комнату ожидания; она полна пластиковых упаковок от готовых блюд и кофейных чашек Costa. Пахнет фастфудом, несвежим потом и твердым трансплантатом.

«Если я прав насчет теории Златовласки, то следующим будет Медвежонок», — спокойно говорю я. Я вижу выражения лиц команды. «Нам нужно действовать быстро. Ребекка Харпер — очень опасная и умная женщина; она хитра, изворотлива и любит менять свою личность. Нам нужно найти ее.»

«Мы опрашиваем всех в здании, работодателей и семью Карен, а бывший муж сейчас внизу, в третьей палате». Делани деловито информирует меня.

«Хорошо, «говорю я, «пошли туда Дэвиса, я».

«Я хочу взять это…» он прерывает меня, быстро добавляя: «Если ты не против, босс?»

Я бросаю взгляд на Дэвис. Она смотрит в какие-то записи, ничего не замечая, или делает вид, что замечает. Я вижу, что здесь происходит. Дилейни чувствует себя обделенной, из-за того, что я оказывал Дэвису предпочтение, а он чувствует себя подорванным и недооцененным. Или, возможно, он беспокоится, что она отнимет часть славы, которой он, кажется, уже наградил себя. Или, возможно, я все неправильно понял. Я слышал смешки о том, что якобы я запал на литтла Дэвиса, что является абсолютной детской бессмыслицей. Она надежный, трудолюбивый и эффективный полицейский, ни больше, ни меньше. Хотя, по общему признанию, я предпочитаю ее компанию компании Делани, она легкая на подъем, к тому же от нее приятнее пахнет. Они бы, конечно, не сказали то же самое, если бы она была мужчиной, и мне немного жаль ее из-за этого. Но я не позволю борьбе за власть, замаскированной под детские слухи, влиять на мои решения или суждения, и Делейни лучше это знать.

«Ты нужна мне на складе, «говорю я Делейни». Я думаю, Дэвису следует поговорить с мужем, учитывая, что он с таким уважением относится к женщинам». Конечно, я говорю это насмешливо. Я не рассчитываю увидеть его реакцию, но могу себе это представить. «Отличная команда, «заканчиваю я. — поговорите со всеми, со столькими людьми, сколько сможете, но нам нужно добраться до Харпер, и как можно быстрее».

«Агенты по недвижимости знали ее как Данни-Джо, — говорит Хардинг, — но не могут пролить свет на ее местонахождение, сказали, что она сказала им, что уезжает по делам на некоторое время и сдает свою квартиру в краткосрочную аренду. Они предоставили нам ее данные, номер телефона, но связь уже отключена.»

Я закатываю глаза. Еще один тупик.

«Мы получили описание ее босса: эффектная блондинка, около 5 футов 5 дюймов, немного за тридцать, хорошо одетая, стройная. Она соответствует всем требованиям. Они согласились встретиться с нами в отеле — они обговорили это с арендатором. Нам нужно осмотреться, обыскать помещение. Криминалисты обнаружили неизвестную ДНК в квартире Карен, и, если нам повезет, мы получим ее из ее квартиры и потенциальное совпадение. Возможно, она даже уже есть в системе».

«Ну тогда, «говорю я, глядя на Хардинга, «что ты здесь делаешь — проверь это!»

Перед отъездом я пользуюсь возможностью позвонить Фионе Ли, но сначала, по наитию, решаю отправить Флоренс текстовое сообщение. Здесь написано всего одно слово: «Прости». Надеюсь, этого достаточно.





ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ




Констебль Бернс, женщина средних лет с дружелюбным лицом, которая производит впечатление солидного, трудолюбивого полицейского, рассказывает мне о вызове на дом, который она и констебль Чоудри сделали после того, как Карен подала жалобу. Она точно ссылается на свои записи.

«Карен казалась расстроенной, «рассказывает она мне, «когда мы приехали к ней домой, она казалась нервной, а также немного параноидальной. Она была убеждена, что ее бывший муж отравил ее кошку Эсмеральду, после того как ветеринар заявил, что, вероятно, она проглотила яд и ее нужно усыпить. Нам известен бывший муж Карен, Ричард Маркс. Восхитительный парень, которому, по-видимому, нравилось хорошенько поколачивать ее по не такому уж странному поводу.»

«Да, я так слышал», — решительно отвечаю я.

«Да, Карен выглядела намного старше сорока восьми, «печально говорит Бернс». Вот что с тобой делает жестокое обращение».… Я видел это так много раз».

У меня почти разрывается сердце, когда я слышу о несчастной жизни Карен, обо всех невзгодах, с которыми она столкнулась и за которые так яростно боролась, только для того, чтобы встретить такой мрачный, ужасный конец. Во всем этом нет гребаной справедливости. Гнев приливает, как кровь, к поверхности моей кожи, заставляя ее покалывать.

Констебль Чоудри производит на меня впечатление человека, работающего в тихой воде, поэтому я задаю ему несколько вопросов. Молчаливые типы, по моему опыту, иногда обладают невероятными наблюдательными способностями. В то время как другие заняты вовлечением, их мозг работает на другом уровне, наблюдая и впитывая мелочи жизни вокруг них. Я поворачиваюсь к нему.

«Какое впечатление у вас сложилось о подозреваемом?»

«Она мне не понравилась», — говорит он без показухи. «В ней было что-то неискреннее».

Мне нравится это слово, неискренний.

«Неискренний, насколько?»

Он почти неосознанно пожимает плечами, делая паузу, пока думает. «Она казалась»… она тщательно подбирала слова, по крайней мере, на мой взгляд, вкладывая идеи и размышления в разговор».

«Например, что именно?»

Он снова делает паузу, я вижу, что он пытается объяснить, и я понимаю, я понимаю лучше, чем кто-либо другой. «На самом деле это не то, что она сказала,… даже не то, чего она не сказала… Это просто, я не знаю, интуиция, «объясняет он. «Извините, сэр, — извиняется он, — я понимаю, что это не очень помогает».

Но я улыбаюсь и киваю.

«Она была темно-блондинкой, — говорит Бернс, — стройной, примерно 5 футов 5 дюймов или, может быть, 5 футов 6 дюймов, лет под тридцать — начало тридцати, сказала, что была студенткой…» Она листает свой блокнот, просматривая страницы: «Исполнительское искусство… ULC, что я здесь написала».

Бернс говорит мне, что у блондинки был ключ от квартиры Карен, ей дали его после того, как она заперлась за несколько недель до этого — она казалась заботливой соседкой. Она сказала Бернсу, что они друзья, и объяснила, что иногда заглядывает к нему на чашку чая или бокал вина. Бернс рассказывает о квартире, о том, насколько она была красива и со вкусом обставлена, и о том, как Данни-Джо сказала, что ее отец оставил ее ей по завещанию. Она была разговорчивой и услужливой, выразила сочувствие своей соседке и сказала, что рада наладить с ней отношения.

«Она была очень хорошенькой», — говорит Бернс почти запоздало.

Внезапно меня пробирает озноб. Одно из тех ледяных чисел, которые заставляют вас невольно вздрогнуть, как будто кто-то только что прошел по вашей могиле.





ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ




Джордж — восхитительный ребенок. Он улыбчивый и уравновешенный. Он мало плачет, за исключением тех случаев, когда он голоден или ему нужно сменить подгузник, и он спит как убитый — часами напролет, не просыпаясь, — и даже тогда, когда он просыпается, он обычно в хорошем настроении, издает довольные булькающие звуки и воркует.

Она наблюдает за ним в кроватке, когда он просыпается, подтягивая колени к груди и хватаясь за свои крошечные пальчики ног. Его лицо представляет собой библиотеку выражений, как будто он проверяет каждый мускул. Она прекрасно его одевает; его гардероб набит изысканными дизайнерскими нарядами: полосатыми комбинезонами Petit Bateau и двойками Ralph Lauren в тон, вельветовыми шортами и миниатюрными рубашками, комбинезонами и крошечными кожаными куртками, мягкими детскими туфлями и кедами Converse, а также мокасинами Gucci для особых случаев. Для Джорджа только самое лучшее.

Он привязался к ней, как и большинство мужчин, — легко, хотя, возможно, даже она признает, что это больше связано с жизнерадостным характером Джорджа, чем с чем-либо еще. Ему нравится, когда его обнимают, щекочут и о нем заботятся, но он также вполне счастлив, когда его оставляют на его маленьком коврике играть самостоятельно, дрыгать ножками и переворачиваться на живот, что он, как она заметила, только начал делать. Наблюдать за Джорджем — ее новое любимое занятие. Каждый день можно восхищаться чем-то новым: шумом, движением, выражением лица, важной вехой. Его эгоистичной сукиной матери, похоже, было наплевать меньше. Она выходит на «работу», как она говорит, но втайне Рейчел считает, что она ходит по магазинам, пьет, ходит в спортзал, общается с друзьями и удовлетворяет свои бесчисленные потребности в красоте. Кажется, ее ни в малейшей степени не интересуют маленький Джордж и его успехи; она слишком занята прихорашиванием, приведением себя в форму, чтобы подцепить другого богатого бизнесмена, чтобы вымыться досуха и притворяться влюбленной, пока она производит впечатление на соседей.

В младенцах есть что-то такое непостоянное, думает она, поднимая его теплое, сильное маленькое тельце и прижимая к себе, пока они получают то, что хотят, они счастливы. «Будем завтракать, Джордж?» Спрашивает она, разглядывая его пушистую голову, крошечные ушки и носик идеальной формы, настоящую пуговку. «Может быть, немного грушевого пюре, ты любишь это, не так ли? Не слишком терпкое». Джордж булькает и воркует, издавая негромкие высокие звуки, которые она считает признательными, как будто он действительно пытается заговорить с ней. «Тогда мы пойдем гулять в парк Лэнгли, посмотрим на лебедей и уток, на уточок, да, на уточки-вуки»… кряк, кряк… Мы тоже можем покататься на качелях и с горки, а? Да, хороший мальчик», — поет она ему на детском пике, укладывая его обратно на коврик и начиная процесс приготовления завтрака, бережно очищая мягкие груши от кожуры, сердцевины и пюре, а также подогревая его смесь, наслаждаясь ответственностью своей новой роли. Это материнство действительно дало ей новое чувство цели. Настолько, что она думает, что однажды, возможно, даже захочет заняться этим сама, на самом деле, скоро. Иметь кого-то такого маленького и беспомощного, зависящего от тебя во всем: пропитании, любви, объятиях, чистоте, стимуляции. Это мощное, всемогущее чувство, которое ей нравится. Она не понимает, почему так много женщин жалуются и ноют о том, как это сложно, насколько эмоционально обременительно, истощающе, изматывающе, компрометирующе… Должно быть, они просто слабые и эгоистичные, большинство из них. Тогда у нее возникает образ матери Джорджа, склонившейся над его крошечной могилой, убитой горем матери в черном, осиротевшей и безутешной, но где-то внутри нее еще теплится крошечный проблеск облегчения. Она вернула себе свою жизнь.

Затем она думает о Дэниеле. Не столько о самом мужчине, сколько о том, что он потенциально мог представлять для нее и внешнего мира. Трудолюбивый, любящий муж и отец, основательность, единство; нечто, частью чего она никогда не была и чего полностью не понимала. Все ее рекомендации были почерпнуты из рассказов других людей или из телепередач, фильмов и книг. Она пытается по-настоящему прочувствовать эти чувства, вызвать их в себе, но у нее просто нет ориентира, по которому можно было бы ориентироваться, просто красивая фантазия о реальности, с которой она не знакома. Дэниел. Она пыталась возбудить и заинтриговать его, но у нее ничего не вышло. То, что он пренебрег ее открытым приглашением заняться с ней сексом, поставило под угрозу само ее существование на глубинном уровне, хотя она гарантировала, что он этого не узнает. Вместо этого она спросила его о Рейчел, женщине, которую он, очевидно, глубоко любил и по которой скучал, женщине, которую внезапно и безжалостно отняли у него, оставив его сломленным, искалеченным и неспособным восстановиться. Как прекрасно он говорил о Рейчел и своей любви к ней, об их любви друг к другу., И с каждым словом она приближалась к истине, что никто, ни одна женщина никогда не испытывала и не будет испытывать к ней того же, что и она. Она подумала обо всех тех случаях, когда отдавала себя мужчинам; сотни, возможно, тысячи раз, о чувствах, которые она испытывала в те моменты, о том, что она желанная и особенная, какими бы мимолетными и эфемерными, какими бы преходящими они ни были, она их чувствовала они, даже с платящими клиентами. Она не возражала против грубых людей, на самом деле, она всегда чувствовала себя более непринужденно с теми, кто хотел унизить ее, причинить физическую боль и унизить ее, в фамильярности было утешение. Потому что после деградации пришла любовь, точно такая же, как была с ее отцом. Она все еще чувствовала его сейчас, давящего на ее крошечное тельце, тяжесть его выступающего живота на ее маленьком тазу.… Его сила, сокрушающая ее, придавливающая к земле., она все еще иногда чувствовала острую боль от него внутри себя, а с другими мужчинами, хорошо обеспеченными, боль плавно переходила в удовольствие. Потом он прижимал ее к себе, гладил по волосам и рукам, пока она не засыпала у него на животе, убаюканная в его объятиях. Папа-медведь. Но Дэниел каким-то образом отличался, был другим. Или, возможно, она чувствовала с ним что-то другое, родство, понимание того, каково это — быть разбитым и истекающим кровью изнутри. Что бы это ни было, лежа вместе на той кровати в том необычном маленьком гостиничном номере над рестораном, она почувствовала себя человеком, вселила надежду, что, возможно, в конце концов, для нее наступит искупление, по крайней мере, когда все это закончится.

Усаживая Джорджа на его высокий стульчик, болтая ножками во все стороны, она гадала, будет ли у нее когда-нибудь свой ребенок. Врачи сказали ей, что это крайне маловероятно, что повреждение ее внутренностей предотвратит это. Но были и другие способы: ЭКО, усыновление, даже суррогатное материнство. Есть не один способ освежевать кошку. Это высказывание заставляет ее вспомнить об Эсмеральде и, в свою очередь, о Киззи. Она задается вопросом, нашли ли они ее уже. К этому времени от нее уже начал бы дурно пахнуть.

Она начала кормить Джорджа грушей, зачерпывая маленькие комочки пюре в его открытый рот, как птенца в гнездо. Ему нравилась еда, Джорджу тоже. На самом деле, Джорджу, казалось, действительно нравилось практически все.

«Вот хороший Медвежонок», — сказала она, когда он жадно проглотил.





ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ




Я включаю свет, когда мы направляемся к многоквартирному дому Ребекки Харпер. И я чувствую, что поступаю так вполне оправданно, потому что для чрезвычайных ситуаций это довольно высоко там. Как бы мне не хотелось думать о том, что на планете есть человек, который хотел бы причинить вред ребенку, я знаю, что существует вполне реальная возможность, даже вероятность того, что это намерение Харпер, или, что еще хуже, что она уже закончила свою извращенную сказку.

Мой телефон звонит, когда я мчусь по улицам Вест-Энда, заполненным машинами и туристами, минуя их все в вихре размытых цветов, как на акварельной картине. Сейчас внутри меня нарастает тревога, повышается уровень адреналина, потому что я знаю, что мы приближаемся и ситуация критическая. Я представляю Ребекку Харпер с ребенком на руках, я вижу ее в своем воображении, хорошенькую блондинку, толкающую детскую коляску или держащую маленького ребенка за руку. Незамеченная обществом, еще одна молодая мама гуляет со своим ребенком; о ее темных намерениях никто и не подозревал.… Это настолько мрачно, насколько вообще может быть мрачной мысль.

Это Хардинг». Ребекка Харпер, босс, оказывается, в детстве она довольно долго находилась в приюте для малолетних преступников… затем переведен в Грин-Паркс, психиатрическое отделение для несовершеннолетних. Она провела там восемь лет, босс, по обвинению в убийстве собственной матери — когда ей было девять лет.»

Я закрываю глаза и перевожу дыхание. Мы имеем дело с психопатом. Я подозревал это, но это делает воздействие не менее тревожным. Она детоубийца — во всех смыслах этого слова. Я спрашиваю себя, как девятилетний ребенок решился убить собственную мать.

«Ладно. Ты следил за ними, Грин Паркс?

«Да, босс, мы запросили досье. Она находилась под присмотром доктора Элизабет Мэгнессон. Очевидно, Мэгнессон продолжал встречаться с Харпер и давать ей советы до недавнего времени, фактически два года назад.»

Позвони Грин Паркс и скажи, что мы приедем повидать Мэгнессон, как только закончим с квартирой. Убедись, что она свободна. Это срочно, Хардинг. Не дайте себя обмануть. Уже есть удостоверение личности с фотографией?».

«Босса нет, но это неизбежно».

Я киваю, но, конечно, она этого не видит». Молодец, Хардинг, — говорю я, прежде чем повесить трубку.





ГЛАВА СОРОК СЕДЬМАЯ




Я не очень люблю агентов по недвижимости. Я помню агента по недвижимости, который впервые показал нам с Рейч нашу квартиру, какого-то выскочку в костюме от Burton с поясом от Gucci (наверное, это было ехидно) по имени Майлз. Его приветливость выдавала его неискренность с такой прозрачностью, что нас обоих слегка затошнило. Дешевый костюм в сочетании с псевдодорогим поясом подчеркивали несоответствие, с которым он явно боролся внутри себя: кем он был на самом деле и кем надеялся стать.

Лана Джонс, однако, кажется эффективной и услужливой. И ужасно шикарной.

«Такое ужасное дело». Ее светлые волосы колышутся, когда она качает головой с выражением, напоминающим озабоченность. «Женщина напротив…»

Я киваю и спрашиваю ее, может ли она впустить нас в квартиру. Она должным образом соглашается. Я вижу, что она умирает от желания задать вопросы, узнать больше об «ужасном деле» в доме номер семь. Конечно, такова природа человека. Входную дверь Карен закрывает полицейская лента, и она смотрит на нее, заметно вздрагивая.

У меня мурашки бегут по коже при мысли о той бедной женщине, которая осталась там.… Тогда это определенно было убийство, детектив, а не самоубийство? Я читал об этом в газете… то же самое случилось с тем мужчиной, не так ли? Найджел некто, в гостиничном номере — в Le Reymond, прекрасном отеле, люксы — это что-то другое — ты был? Так ты ищешь девушку… ту, что жила здесь, Данни-Джо? Ты думаешь, она имеет к этому какое-то отношение, что она может быть убийцей? Ее глаза загораются.

Я почти ожидаю, что она запрыгает вверх-вниз и начнет хлопать в ладоши, как тюлень. Я еще не видел газет, но надеюсь, что Недотрога заставила меня гордиться собой. У нас не было никаких документов на Данни-Джо, или Ребекку Харпер, или кем бы она, черт возьми, ни была на самом деле, поэтому я сказал Недотроге использовать записи камер видеонаблюдения из отеля, может быть, так оживятся какие-нибудь воспоминания. Это было лучшее, что я мог ей дать. Все, что я мог ей дать.

«У меня действительно кровь стынет в жилах, когда я думаю, что столкнулся лицом к лицу с серийным убийцей, ну, во всяком случае, потенциальным убийцей, к тому же такой симпатичной девушкой, ну, женщиной, я полагаю, но, оглядываясь назад, я вижу, что в ней действительно было что-то совсем детское». Она замолкает, как будто это воспоминание только что пришло к ней. «Но подумать… ну, глядя на нее, ты бы никогда не подумал, что она психопатка, я имею в виду, она вскрывала им вены… Лана снова заметно вздрагивает.

Меня так и подмывает сказать ей, что психопаты, как правило, не афишируют свои психопатические наклонности, но просвещать ее — не моя работа. Судя по ее акценту, можно подумать, что это сделала ее частная школа.

«Мы были бы признательны, если бы вы позволили нам осмотреть квартиру, мисс Джонс», — Дэвис слегка улыбается ей, и она извиняющимся тоном закатывает глаза, как будто понимает, что забылась.

«Боже, да, конечно, конечно».

Я спрашиваю ее, о чем они говорили, она и Данни-Джо, и чтобы поделиться своим общим впечатлением о ней. Похоже, эта просьба развеселила ее.

«В целом она казалась очень приятной, довольно разговорчивой и дружелюбной, но это было давно, теперь вы понимаете, так что простите меня, если я не могу вспомнить разговор дословно, я изо дня в день общаюсь со многими людьми, знаете, работа… должно быть, у вас такая же… Все парни в офисе были очень увлечены ею, хотя, насколько я помню, не могли держать язык за зубами, когда она вошла… как собаки во время течки. Она смеется, и я вынужденно киваю — тогда ничего особенного. «Конечно, я помню ее не только потому, что она была довольно хорошенькой, но и потому, что она сразу купила это заведение. Покупатель за наличные. В этом нет ничего необычного, учитывая, что мы — Winterton's и имеем дело с определенным кругом клиентов, но все же.»

Она поправляет лацкан своего элегантного и дорогого, но плохо сидящего костюма, и я не могу отделаться от мысли, что она посещает курсы похудения и не включает в свой рацион дорогое вино, которое пьет каждый вечер. Грехи за семь бокалов вина!

«Значит, вы определенно думаете, что это была она, эта Данни-Джо, та самая девушка? У нее один из тех пронзительных голосов, которые пронзают тебя насквозь, как гвозди по классной доске.

«Подробно ли она рассказывала о своей личной ситуации: парень, семья, работа, откуда взялись деньги на покупку квартиры?»

«Хм, я верю в наследство, по крайней мере, я думаю, что она так сказала. Вообще-то, я захватил с собой это досье. В нем указано ее удостоверение личности с фотографией и имена адвокатов, которых она использовала для продажи. Я уверен, что они смогут помочь тебе в…»

Я почти выхватываю у нее папку, что заставляет ее посмотреть на меня с мгновенной тревогой.

Она только что сказала, что удостоверение личности с фотографией.

Дэвис, который уже начал рыться в ящиках и шкафах, замечает мою срочность и подходит. Я раскладываю бумаги на белом кожаном диване, документы и фирменные бланки, обыски и управление земельного кадастра и… да, есть ксерокопия паспорта… Я беру его в руки и смотрю на него, а потом у меня начинает кружиться голова.





ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ




«Ну, она была в своей собственной заднице, не так ли? Наша клиентура…» Дэвис подражает отрывистому голосу Ланы Джонс, когда она со скрежетом выезжает с подземной автостоянки. «Терпеть не могу агентов по недвижимости, черт возьми, они сами справляются». Она бросает на меня двойной взгляд». Ты в порядке, босс? Ты выглядел немного нездоровым, немного бледным.

Мне удается кивнуть. Мое горло сжимается, как в тисках. Мое сердце работает на пределе, колотится о грудную клетку, дыхание становится проблемой.

«Ну, в задницу ей или нет, но благодаря ей мы теперь знаем, как выглядит эта сучка, «ликующе говорит Дэвис, «и теперь она у нас будет».

Я буквально не могу говорить, даже хрипеть. Мой мозг чувствует себя так, словно ему сделали лоботомию, и он не соединяется с моим ртом. Думаю, у меня начинается шок. Фотография, фотография на паспорт… девушка — женщина — на фотографии, это была не Данни-Джо, по крайней мере, не такая, какой я ее знаю. Это была Флоренс. Флоренс Уильямс. Женщина, с которой я недавно провел ночь. Женщина, чей лоб я поцеловал, чей интимный запах все еще ощущается в моих ноздрях.

Флоренс — Златовласка. И это неожиданное откровение поразило меня до такой степени, что я мысленно отключился; такое же чувство, как когда Боб Дженкинс сказал мне, что Рейчел мертва. Это серьезно ставит под угрозу мою позицию. Фактически, это ставит под угрозу все гребаное дело. В моем воображении разыгрывается сцена суда: ее адвокаты, документы Ребекки Харпер, разбирающие меня на части прямо в суде. «Ты хотел заняться с ней сексом, не так ли, инспектор Райли, и когда она тебе отказала, ты начал разжигать кампанию ненависти против нее…»

Я говорю себе не паниковать, паника ничего не решает, но мои внутренности отчаянно распутываются, как старая веревка. Это кошмар, нереальное и дьявольское совпадение, которое я изо всех сил пытаюсь осознать. И вопросы, которые продолжают поднимать головы над парапетом, таковы: почему и как?

Наши «отношения» прокручиваются в моей голове, как зернистые кадры с камер видеонаблюдения. Первое «свидание» в пабе, когда я забыл, что должен был встретиться с Недотрогой… Ночь в суши-ресторане, блеск ее нижнего белья, ее рука, когда она провела моей вверх по своему бедру, ее мягкая влажность… Прогулка по Гайд-парку после, слушание пения птиц, когда мы, спотыкаясь, шли слегка пьяные, Флоренс бежала впереди… платье и байкерские ботинки, которые были на ней, и цветок, который я сорвал и подарил ей. Это кажется нереальным. Ничего из этого.

Знала ли она, кто я такой?

Это какая-то больная и извращенная игра?

Неужели она все это время играла со мной?

Но больше всего меня гложет то, что я ничего не почувствовал. Ни тревожных звоночков, ни красных флажков, ни неприятного ощущения, что что-то не так. Не обращай внимания на мою печально известную интуицию, на которую я так сильно полагаюсь. И я чувствую себя неловко; она полностью одурачила меня, эффектно обвела вокруг пальца. Я снова думаю о той ночи в отеле, о ее обнаженной коже, прижатой к моей, и о том, как близко я был к тому, чтобы заняться с ней любовью.

Я говорю «Слава Богу» вслух, когда сигналю Дэвису остановиться, а затем меня тут же тошнит от дверцы машины.





ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ




Грин Паркс выводит меня из себя. Это такое место, которое снаружи выглядит так, словно может быть гостеприимным, с его веселым викторианским шармом и гладким каменным фасадом, подвесными корзинами с петуниями и ярко-красной дверью. Но это метафорический эквивалент прикрытия мочи духами. И здесь, похоже, верхними нотами eau de urine одержали победу.

Медсестра приветствует меня и Дэвиса приветливой улыбкой, которая опровергает кошмарную грусть, которую, я уверен, она испытывает ежедневно. Я нахожу это странным, на самом деле, потому что, несмотря на мою работу, я так и не привык видеть и слышать о зверствах, с которыми сталкиваются люди и которые причиняют друг другу. Они все еще могут шокировать меня. Однако медсестра Арлингтон, как она себя называет, похоже, утратила чувствительность к своему окружению.

Никогда не ожесточайся, Дэнни, говорила Рейч, не позволяй работе лишить тебя того мягкотелого дерна, которым, я знаю, ты являешься внутри.

Но хотя снаружи Грин Паркс выглядит так, будто это мог бы быть отель, внутри нет места двусмысленности. Это больница; психиатрическая лечебница, приют. Серое пространство, которое, кажется, захватывает ваши зрачки и все ваше периферийное зрение, люди, разгуливающие в белых костюмах, как астронавты. Атмосфера наполнена пронзительными звуками и криками, звуками тоски и отчаяния. Это такое место, которое вскоре свело бы с ума здравомыслящих людей. Да, по сути, это «Пролетая над гнездом кукушки». Это был определяющий момент Николсона, не так ли? Он даже превзошел свою игру в Сиянии в том фильме, и он чертовски великолепен в Сиянии. Черт, кто был ведущей актрисой, сыгравшей в нем его жену? Я вижу ее, я знаю ее имя… черт возьми,… такая зубастая и неуклюжая, блестяще сыграла запуганную жертву.

Медсестра Арлингтон производит на меня впечатление суровой стервы, скрывающейся за улыбкой, робота, почти недочеловека. Или, возможно, она просто нашла способ справляться с работой в таком месте, как это, — месте для психически неуравновешенных детей и молодых взрослых. Грусть буквально сочится с уродливых, выцветших занавесок в цветочек, которые почему-то кажутся неуместными, неудачной попыткой скрасить ад. Я должен задаться вопросом, что это за призвание у Арлингтона? Я почти уверен, что в Lidl платят лучше.

«Доктор Мэгнессон ожидает вас», — говорит она с акцентом, который я не могу определить. Может быть, восточноевропейка? На самом деле это не имеет значения, но звучит так же сурово, как она выглядит, и я думаю о том, что маленькая шляпка и платье, которые на ней всегда олицетворяли комфорт, комедию и даже сексуальность в нашей культуре, но, вероятно, означают что-то совсем другое для потерянных душ, которые существуют подобно призракам среди этих серых стен.

Дэвис выглядит такой же взбешенной и смущенной, как и я, что подтверждает, что она в полном здравом уме. Нас ведут по холодному серому коридору. Двери в камеры находятся слева, и у них появляются лица, когда мы идем по ним под звуки хлопающих дверей и лязга ключей. Воздух время от времени оглашается криками. Молодая девушка, подросток, максимум пятнадцати лет, я бы предположил, с сальными черными волосами и в сером спортивном костюме, который, кажется, сливается со стенами, машет нам, и я улыбаюсь и машу в ответ.

«Не пугайся. Новые люди. Новые лица. Они всегда так реагируют», — говорит Арлингтон, как будто они собаки в питомнике. Я чувствую, что она испытывает презрение к беднягам, за которыми ухаживает, и мне это не нравится. Улыбки здесь кажутся редкостью. Молодые психически больные и невменяемые преступники. Как это происходит? Я думаю о ней, о Флоренс, о Ребекке Харпер и удивляюсь, как ты мог быть таким испорченным в девять лет, что оказался здесь? Я наивен? Вероятно. Но дети не рождаются злыми, не так ли? Пренебрежение, заброшенность, жестокое обращение… Редко можно не увидеть хотя бы одно из этих проявлений как предвестников ухудшения психического состояния ребенка. Статистика доказывает, что многие люди, ставшие жертвами жестокого обращения, сами становятся насильниками. Я не думаю, что это правильно; я не думаю, что это оправдание. Но я действительно думаю, что это многое объясняет.

«Доктор Мэгнессон очень занята, я уверен, вы поймете, но она согласилась принять вас. Ваш коллега объяснил срочность».

Я думаю, сестра Арлингтон ждет от меня благодарности, поэтому я намеренно воздерживаюсь от нее. Она мне не очень понравилась. Я изо всех сил стараюсь держать себя в руках.

«Это ее кабинет», — она резко останавливается и стучит в серую дверь. Я почти ожидаю, что она скажет: «Доктор вас сейчас примет», но она резко разворачивается на своих губчатых каблуках, даже не попрощавшись, и в этот момент до меня доходит… Шелли Дюваль.





ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ




Элизабет Мэгнессон, в отличие от медсестры Арлингтон, имеет доброе, открытое лицо, круглое, как луна, и почти такое же бледное. Где-то, я бы сказал, ей за пятьдесят; ее волосы представляют собой непослушную массу колышущихся черных локонов, тронутых сединой, и она носит очки, сидящие на кончике тонкого носа. Она странно привлекательна в причудливом, богемном смысле, и я полагаю, что в расцвете сил она, вероятно, была весьма эффектной.

Ее кабинет суров: ничем не украшенные серые стены, письменный стол с двумя разномастными стульями напротив. Посреди комнаты стоит шкафчик, корзина для бумаг и низкий деревянный столик. Пальмовое растение в горшке в углу — это попытка придать ему чуть менее непривлекательный вид, но акцент сделан в значительной степени на маргинальности. Это мрачно, внутренний эквивалент отчаяния». Ты здесь, чтобы поговорить со мной о Бекке, да, Бекке Харпер? У нее слабый, но заметный акцент. Я ставлю на скандинавский.

Бекка.

«Да. Я инспектор Райли, Дэн Райли, а это сержант Дэвис. Мы расследуем предполагаемые убийства Найджела Бакстера и Карен Уокер и считаем, что вы сможете нам помочь».

Она официально кивает нам». Я, конечно, могу попытаться, детектив Райли. Пожалуйста, присаживайтесь, вы оба.

Я вежливо отказываюсь. Я обеспокоен тем, что, если я сяду, я могу никогда больше не встать.

«Я так понимаю, Бекка, у нее какие-то неприятности?»

Я слишком громко прочищаю горло. Меня подташнивает, я думаю, все еще не оправившись от шока. Флоренс — это Данни-Джо, а Данни-Джо — Ребекка, а Ребекка — Златовласка. И Златовласка жестоко убила двух человек. И я был с ней в постели. Я была близка с хладнокровным убийцей, и реальность этого только сейчас начала просачиваться через брандмауэр, который я пыталась воздвигнуть в своей голове в попытке не принимать правду. Я напоминаю себе, что я здесь, чтобы выполнять работу, мою работу, и что сейчас мне нужно держать себя в руках больше, чем когда-либо.

«Немного воды, детектив?» Спрашивает она, возможно, почувствовав мое смятение. Она наливает немного в бумажный стаканчик из кувшина на своем столе, и я с благодарностью принимаю его.

«Нам нужно поговорить с Ребеккой Харпер в связи с убийством двух человек. Убийства, которые оба были инсценированы как самоубийство. Мы думаем, что она может быть ответственна за эти убийства, доктор Мэгнессон, и что она, возможно, разыгрывает какую-то сказочную фантазию, а именно историю о трех медведях… вы знакомы с ней?».

«Да, да, конечно, я такая». Она выглядит слегка оскорбленной, но если она и удивлена или шокирована этим предложением, то никак этого не показывает.

«Мы надеялись, что вы могли бы дать нам некоторую информацию о мисс Харпер. Мы полагаем, что в детстве она провела некоторое время здесь, в Грин Паркс, и что вы были ее терапевтом, это верно?»

«Нет. Я был ее врачом. Официально остаюсь им до сих пор. И как таковой, вы должны понимать, что у меня есть обязательства по отношению к моему клиенту, конфиденциальность между детективом и клиентом. Но я также осознаю, что закон требует от меня делиться информацией в случае возникновения подобной ситуации.»

Я рад это слышать». На карту поставлены жизни, доктор Мэгнессон. Мы считаем, что Ребекка Харпер очень опасна и что она, возможно, ищет или, возможно, уже выбрала свою третью жертву; жертвой, по нашему глубокому убеждению, может быть ребенок, несовершеннолетний».

«Ты имеешь в виду медвежонка?

«Да. Вы, кажется, не удивлены, доктор. Это была фантазия, которую она обсуждала с вами, история о трех медведях?

Мэгнессон выдыхает, снимая очки и кладя их на стол. «Мы обсудили многое, очень многое за то время, что она провела здесь во время наших сеансов, вы понимаете. В конце концов, я довольно хорошо узнал Бекку, или, возможно, совсем ее не знал. Я никогда не знал наверняка. Я опечален, услышав об этой ситуации, но удивлен?» Она качает головой, кудри развеваются.

«И почему это?» Я чувствую, как желчь снова поднимается по моему желудку ко рту и собирается ли она обратно?

«Пожалуйста, — говорит она, — я действительно думаю, что будет лучше, если ты присядешь».





ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ




«Ребекка Харпер впервые приехала в Грин Паркс более двух десятилетий назад, если быть точным, двадцать четыре года назад. Ей было девять или, может быть, десять лет, когда она прибыла сюда, я забыл, когда именно, ее перевели из института для малолетних правонарушителей, поскольку было ясно, что она страдает проблемами с психическим здоровьем и нуждается в особом уходе. По моему мнению, ее с самого начала не следовало отдавать в обычную клинику; она прибыла в ужасном состоянии. Ее назначили ко мне, это мое первое дело после получения квалификации психиатра, на самом деле, возможно, именно поэтому у меня такая… «доктор Мэгнессон подыскивает нужные слова. Я подозреваю, что она собирается сказать «нежность», хотя благоразумно воздерживается от этого.

Но я понимаю ее чувства лучше, чем она думает.

«По сей день, детектив, после двадцати четырех лет работы в этой больнице, из всех пациентов, которых я видел и которые находились под моим наблюдением, Бекка остается одним из самых сложных и, откровенно говоря, увлекательных случаев, с которыми я когда-либо работал».

«Ты говоришь это так, словно это какой-то заслуженный Врач».

Она задумчиво улыбается. «Ну, с профессиональной точки зрения, Бекка была редкостью».

«О, и почему это?» Я делаю глоток воды и быстро ставлю стакан на стол. У меня дрожат руки.

«Она была детской психопаткой, хотя многие мои современники предпочитают называть это состояние другими, более приятными ярлыками, особенно когда речь заходит о несовершеннолетних, но это не мешает ей оставаться такой, какая она есть. Кто она — по моему профессиональному мнению, конечно. Но она получила чрезвычайно высокий балл по шкале Левенсона, которая была относительно новой в то время.

«Шкала Левенсона»?

«Да, тест на психопатию, изобретенный Мишелем Левенсоном. Это серия вопросов «да» или «нет». Это, конечно, не следует путать с расследованием Левесона, что совсем другое дело. Она улыбается, по-видимому, довольная такой злободневной политической шуткой.

«Ребекку Дэвис посадили сюда, потому что она убила свою мать, это верно?» Дэвис спрашивает.

«Да. Предположительно. Хотя следствие зарегистрировало смерть как несчастный случай. Не было никаких доказательств, только признание Бекки».

«Ты веришь, что она была ответственна?»

«Не имеет значения, во что я верю на самом деле, детектив Райли. Важно, что она верила, что несет ответственность за это, хотя столь же вероятно, что ее мать покончила с собой».

«Если это было так, то с какой стати Ребекке заявлять, что она убила свою собственную мать? В результате она оказалась в тюрьме?»

Доктор Мэгнессон делает паузу и прямо смотрит мне в глаза». Я должен немного подробнее рассказать об этом случае. Это сложный случай, на самом деле не такой простой, как вы, возможно, думаете, и не очень приятный.

«Я ничего не думаю, доктор Мэгнессон, поэтому я здесь, чтобы вы могли сказать мне. Зачем ребенку признаваться в убийстве собственной матери, если это неправда?»

Она снова выдыхает. «Все мы обладаем психопатическими чертами характера, детектив Райли, в правильной мере они могут быть очень полезны для продвижения по жизни и достижения успеха, без сомнения, и в вашей работе тоже». Она мягко приподнимает бровь. «Бекка действительно была хрестоматийной, полностью лишенной эмпатии, очаровательной и убедительной, на самом деле чрезвычайно симпатичной. Однако она была в высшей степени манипулятивной фантазеркой, грандиозной, бесстрашной, совершенно равнодушной к своему собственному деструктивному поведению и тому эффекту, который оно оказывало на других. Вполне вероятно, что она убила свою мать, но столь же вероятно, что ей понравилось внимание, которое она получила за то, что сказала, что убила. Ее история изменится в соответствии с ее потребностями; в одной версии она будет изображать себя жертвой, в другой — нераскаявшейся преступницей.»

«Ты сказал, Ребекке было всего девять лет, когда она приехала сюда. Это так молодо, «говорит Дэвис, не в силах скрыть грусть в голосе. — Ты думаешь, она родилась психопаткой?»

Доктор Мэгнессон разводит руками. «Ах, великие дебаты. Некоторые эксперты считают, что это возможно, да, другие — нет, и многие другие не определились. Это не точная наука».

«Итак, какое место ты занимаешь, доктор?»

Мэгнессон тщательно обдумывает этот вопрос. «Каждый случай индивидуален, но в случае с Беккой паттерны ее мозга были другими, структуры ее префронтальной коры, «она указывает выше своих глаз, проводя пальцем горизонтально над ними, — вот эта часть отвечает за ваши эмоции, ярость, гневливость, счастье, радость, боль, способность испытывать сочувствие, любовь, сексуальное удовольствие, страх; она регулирует их все, выделяет химические вещества в ответ.… Эта часть мозга Бекки после тестов показала нарушение реакций и необычные паттерны. Я помню, как однажды она приняла участие в эксперименте, где мы показывали ей различные изображения, наблюдая за ее реакциями и рефлексами моргания. Изображения варьировались от очень милых и располагающих к себе котят и младенцев, полей, полных цветов, красивых пейзажей и тому подобного, до расчлененных тел, обугленных останков детей, погибших в пожарах, сцен убийства гризли, довольно отвратительных вещей, не в последнюю очередь для ребенка. Результаты были поразительными. Рефлексы и реакции Бекки были почти идентичны всем изображениям, которые ей показывали, а это означает, что она не могла различить эмоциональной разницы между обезглавленным трупом и милым щенком; она не была ни тронута, ни оттолкнута, ее не беспокоило и то, и другое. Было необычно видеть это в ком-то столь молодом.»

«Вы не ответили на вопрос, доктор».

«Разница между психопатом, ставшим генеральным директором успешной компании, и хладнокровным убийцей, я думаю, довольно проста…»

«Это так? Как?

«Травма, «говорит она, «жестокое обращение. Убийцы-психопаты, с которыми я сталкивался на протяжении всей своей карьеры, все без исключения пострадали от жестокого обращения или какой-либо травмы в раннем детстве. Итак, чтобы ответить на ваш вопрос, и да, и нет. По моему мнению, Бекка родилась с заметными различиями в префронтальной коре и паттернах мозга, так что, возможно, генетика сыграла свою роль, но именно жестокое обращение и травмы, которые она перенесла в детстве, вызвали эти характеристики и превратили ее в то, чем она была и является».

«Что именно?»

«Психопат, детектив, как я уже говорил».

Я не хочу вступать в дискуссию о природе или воспитании с доктором Мэгнессон; я подозреваю, что у нее на двадцать четыре года больше опыта, чем у меня.

«Похоже, Ребекка в свое время сменила много личин, доктор Мэгнессон. Использовала псевдонимы и маскировку».

«Да, это не так уж удивительно. Бекка утверждала, что, когда она была на моем попечении, у нее было несколько личностей. Хотя она определенно не была шизофреничкой, во всяком случае, не в традиционном смысле. Она искренне верила, что она больше, чем один человек с совершенно отдельным, уникальным набором эмоций, мыслей и мнений. В медицинских терминах мы называем это «расщеплением», при котором тяжело травмированный человек, усвоивший свои ущербные чувства, создает других персонажей в качестве механизма преодоления. По сути, те, кто страдает, отказываются от своего истинного «я» в пользу более… приятной личности, маски, если хотите, хотя она, я должен отметить, действительно очень реальна. Видите ли, в основном, их подлинное «я», чувства и эмоции предали их, остались неудовлетворенными или были каким-то образом высмеяны, проигнорированы или принижены, поэтому они полностью избавляются от этих чувств, становясь кем-то другим. Чувствовать что-то сделало бы их людьми, заставило бы взглянуть в лицо своим глубоким эмоциональным ранам, и это было бы слишком болезненно, возможно, даже привело бы к самоубийству, что я наблюдал в некоторых случаях у пациентов с психозом, которые пытались залечить свои глубинные раны.» Она выглядит опустошенной, когда говорит это: «Ребекка Харпер была глубоко встревожена, возможно, это был самый встревоженный ребенок ее возраста, которого я когда-либо лечил за свою карьеру. Когда она прибыла, у нее также было биполярное и антисоциальное поведение.»

Тогда это первое место в списке вечеринок на день рождения для всех.

«Она была не очень хорошей маленькой девочкой, детектив. Но она все еще была маленькой девочкой».

«Маленькая девочка, которая убила свою мать». Добавляет Дэвис.

Затем встает доктор Мэгнессон. Она маленькая и с пышными формами. Интересно, есть ли у нее собственные дети. «Может быть, и так. Но Бекка искренне верила, что то, что она делала, было актом милосердия, а не убийством, смерть ее матери была убийством из милосердия в ее представлении, по крайней мере, так она заставляла нас верить.»

— И ты, я имею в виду, поверил ей?

Она снова выдыхает. «Бекка уже тогда была очень манипулятивной личностью, умной, очень правдоподобной, демонстрирующей все характерные черты таких личностей, страдающих психопатией. Я думаю, она обманула многих людей во власти, «добавляет Мэгнессон, «иногда даже меня. Это сложное расстройство… Буду честен, детектив, я никогда не был уверен, верила ли сама Бекка в то, что она сделала, действительно было актом милосердия, или она просто пыталась заставить нас поверить в это в попытке контролировать свое окружение и манипулировать им. Однако я убежден в одном: она действительно подверглась жестокому обращению со стороны своих родителей, и, безусловно, своего отца. Может, она и фантазерка, но мой опыт, моя интуиция с самого начала подсказывали мне, что она не лгала о жестоком обращении.»

Ах, опять старая история с интуицией.

«Как она это сделала?» Спрашивает Дэвис, что должно было стать моим следующим вопросом. «Как она убила свою мать?»

«Она сказала, что ее мать упала с лестницы, только это не убило ее сразу, поэтому она закрыла лицо подушкой, чтобы завершить дело, хотя это не было задокументировано в ходе расследования. При вскрытии нигде не было зафиксировано факта удушения.»

«И она пыталась скрыть это, представив все так, будто ее мать покончила с собой?»

Тогда никто не дурак. Даже в девять.

«Чтобы сознательно пытаться скрыть свои преступления, нужен расчетливый ум, не так ли, доктор Мэгнессон?»

Она смотрит на меня поверх оправы очков, которые снова водружены у нее на нос. «Да, полиция изначально так и думала. Но на самом деле я верю, что Бекка хотела, чтобы ее разоблачили. Делая то, что она сделала, Бекка сказала мне, что, убрав свою собственную мать, она надеялась, что она тоже избавится от своей дьявольской ситуации — акт отчаяния, самосохранения. Она рассказала мне, что ее отец был жестоким девиантом самого худшего сорта; что он приводил проституток обратно в дом, связывал их и издевался над ними в присутствии Бекки и ее матери. Во время регрессивной терапии она рассказала о ранних воспоминаниях о том, как слышала крики ужаса и боли этих женщин. Иногда, по ее словам, он заставлял ее и ее мать смотреть, как он насилует их, или заставлял свою жену присоединиться к насилию. Она утверждает, что он бил их обоих регулярно и жестоко, но следил за тем, чтобы большинство их синяков были скрыты и не были видны — худшими, конечно, были психологические. В другой раз она вспомнила случай, когда съела несколько конфет перед обедом, обычный детский проступок. В качестве наказания она утверждала, что ее отец так сильно прижег ей язык утюгом, что он увеличился в три раза, и она не могла говорить или есть больше недели. В конце концов ее мать оставила попытки защитить ее и стала настолько нечувствительной к жестокому обращению, что в конце концов она стала похожа на ходячих мертвецов, зомби. Часто во время наших бесед Бекка называла свою мать «призраком». По ее словам, ее отец был настолько искусен в воспитании и контроле над окружающей средой, что в конце концов Бекка рассказала мне, что они с матерью иногда ссорились из-за того, кто выдержит больший удар. Фактически это превратилось в соревнование между ними, кто выдержит наибольшее наказание. Когда она прибыла сюда, в больницу, уровень кортизола у нее зашкаливал за шкалу Рихтера. Девушка постоянно находилась в режиме борьбы или бегства и, похоже, не понимала никакого другого способа существования, что, безусловно, соответствует описанному ею жестокому обращению.»

«Неужели никто не заметил, что происходит? Школа, родственники, соседи — кто угодно»? Почему власти не были предупреждены? Наверняка кто-то должен был заподозрить, что с ними так плохо обращались. Отец когда-либо привлекался к уголовной ответственности, проводилось ли какое-либо расследование?»

«Детектив, никогда не было записей о каких-либо сообщениях или даже подозрениях на жестокое обращение, но это не значит, что его никогда не было. Я уверен, что в вашем положении вы хорошо знаете, насколько умными и манипулирующими могут быть эти люди, психопаты и насильники, и я действительно придерживаюсь мнения, что отец Бекки, вероятно, сам был одним из них. Они пойдут на многое, чтобы остаться незамеченными. И обычно это вполне правдоподобно. Психопаты по самой своей природе невероятно правдоподобны. На самом деле, их правдоподобность — один из величайших симптомов психопатии как таковой. Она делает паузу.

«При условии, конечно, что все это правда».

Мэгнессон пристально смотрит на меня. «Он, конечно, отрицал какие-либо нарушения, отец. Когда мы разговаривали с ним, чтобы оставить отзыв о его дочери, он сказал нам, что искренне верит, что Ребекка родилась злой. Он сказал нам, что он и его жена заметили, что она проявляла «необычное» поведение практически с рождения, и что он подозревал, что она неоднократно причиняла вред или калечила различных домашних животных по соседству. Он рассказал нам историю о кролике, которого они подарили ей на седьмой день рождения. Как Бекка обожала его и стала с ним неразлучна, пока однажды она не попыталась посадить его обратно в клетку, и животное ее поцарапало. На следующий день кролика обнаружили мертвым со сломанной шеей и отсутствующим глазом. Бекка сказала своим родителям, что, должно быть, она неправильно закрыла клетку и что на нее напала лиса и убила ее, а затем она небрежно спросила, что у нас на ужин.

«Однако истории Бекки были очень контрастными; она рассказала, как ее отец начал подвергать ее сексуальному насилию в пять лет, и что в конце концов она научилась с нетерпением ждать жестокого обращения, а также любви и привязанности, которые он проявит к ней после того, как это произойдет. Она жаждала этого короткого промежутка, этих пяти минут благосклонности. Само по себе насилие было всего лишь неприятной прелюдией к достижению этого момента утешения.»

Пять лет.

Мы с Дэвисом обмениваемся взглядами.

«Откровенно говоря, детектив, я хотел помочь Ребекке Харпер больше, чем когда-либо хотел помочь другому ребенку за всю свою карьеру. Но она была настолько повреждена, что это было все равно, что пытаться склеить оконное стекло, которое разлетелось на миллион крошечных осколков. Я — мы — конечно, пробовали: психотерапию, лекарства, КПТ, регрессию, электрошоковую терапию, долгие часы лечения, как традиционного, так и нетрадиционного. Но лекарства не подействовали.»

Они только делают тебя хуже…

«На самом деле, во всяком случае; иногда они поддерживали ее в спокойном, почти вегетативном состоянии, но они не устраняли ущерб. Были времена, когда я чувствовал, что мы добились прогресса; она была, остается высокоинтеллектуальной девушкой, ну, теперь женщиной, но всякое сочувствие было убито в ней, по сути, превратив ее в эмоционально бесплодную оболочку. В период полового созревания она стала склонна к самоубийству, страдала от расстройств пищевого поведения и причиняла себе вред.»

Я думаю о ее теле; Я видел его, я не присматривался, недостаточно внимательно.

«Я не питала иллюзий относительно прогноза Бекки, «продолжает она, «но я всегда надеялась, что смогу помочь ей достичь уровня, на котором она сможет продолжать вести относительно нормальную жизнь, где она не будет продолжать переносить столько травм. Где она могла научиться управлять своим состоянием, контролировать его, если не лечить. Что возвращает нас к вашему первоначальному вопросу. Если человек рожден психопатом, его можно вылечить не больше, чем вы или я можем изменить цвет своих глаз или волос. Мой коллега однажды описал это так: психопат — это кошка среди мышей. Вы можете научить кошку вести себя как мышь, и кошка может научиться вести себя как мышь и жить среди них, но она всегда будет кошкой.»

Очевидно, что доктор Мэгнессон — женщина, которая очень заботится о своих пациентах, что она серьезно и относится к своим обязанностям лично. Это достойно восхищения. Я думаю о вечере в японском ресторане, о женщине, с которой я сидел и которую в итоге держал в объятиях; о милой, почти красивой, остроумной, интеллигентной женщине, которая даже на мгновение немного напомнила мне мою Рейчел, и я не могу сопоставить ее с человеком, которого Мэгнессон описывает сейчас. Меня охватывает чувство вины, сожаление и гнев одновременно, как будто я съел все свои нелюбимые блюда одновременно и меня вот-вот вырвет их все.

У Дэвис звонит телефон, и она встает, извиняясь, выходит из комнаты.

«Вы думаете, Ребекка Харпер способна убить ребенка, доктор Мэгнессон?» Я спрашиваю.

Она наливает себе немного воды из кувшина и делает глоток, громко сглатывая, когда снова проводит губами по зубам. «Я думаю, детектив, что Бекка очищает себя и свое прошлое этими убийствами; мужчина представляет ее отца, женщину, ее мать и ребенка…» она делает паузу. «Ребенок, по ее мнению, эквивалентен убийству себя, своего ложного «я» — возможно, позволяя ей снова стать цельной, в ее сознании, конечно. Итак, отвечая на ваш вопрос, детектив, — серьезно говорит она, — да, к сожалению, знаю.





ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ




Согласно судебно-медицинской экспертизе, отпечатки, найденные в квартире Карен, совпадают с отпечатками, найденными в квартире Ребекки Харпер, так что можно с уверенностью предположить, что они принадлежат одному и тому же человеку. Конечно, это не доказывает ничего, кроме того факта, что Ребекка была в квартире Карен, в чем она уже призналась, и это не делает ее преступницей.

Все, что у нас есть, это предположения; косвенные улики, ничего конкретного. Этого достаточно, чтобы привлечь ее к ответственности, и это все, что меня сейчас волнует. Я не хочу, чтобы смерть ребенка была на моей совести. Черт возьми, я не хочу ничьей.

«Удушение», — я бросаю взгляд на Дэвиса, который только что повесил трубку после разговора с Виком Лейтоном и передает результаты Вика. «Как у ее собственной матери… и криминалисты нашли ДНК, босс», — теперь она оживлена, взволнована, — «на медведе. Такая же ДНК найдена в квартире Ребекки».

Я произношаю безмолвную молитву.

«Даже лучше, босс»… она купила его в магазине на Пикадилли. Ассистентка опознала ее. Она приходила на прошлой неделе, заказала специально сшитое платье с пейсли и все такое. О, и они нашли ее заточение… какое-то хранилище на Квинсуэй. Хардинг и Бейлис сейчас на пути туда».

«Хорошо, «говорю я, — скажи им, чтобы они отправили туда и криминалистов». Интересно, что они там найдут. Возможно, ее компьютер; на ее компьютере записан наш краткий обмен электронными письмами.

Дэвис заметно приободрился.

«Не считай своих цыплят до того, как они вылупятся, Дэвис. Мы не знаем, где она, помнишь?»

Я не хочу портить ей кайф, но я знаю по горькому опыту, что не стоит слишком волноваться, когда у тебя такой перерыв.

Некоторое время мы молчим. Начинается небольшой дождь, и звук дворников перемежается им.

«У нее там была довольно запутанная жизнь…» Дэвис, наконец, заговорив, говорит так, словно думала о том же, что и я, только на самом деле это не одно и то же, потому что она не спала с этим потенциальным убийцей.

Я могу только снова кивнуть. Мой мозг болит, как будто он поражен смертельной болезнью и медленно чернеет. Я знаю, что если я сейчас вернусь в участок, то мне придется признаться Вудсу во всем; мне придется объяснить то ужасное совпадение, что каким-то образом я познакомился с подозреваемым лично. Его первой заботой будет то, насколько серьезной опасности это подвергнет все дело, но моя первая забота и единственное, что сейчас имеет значение, — это чтобы Ребекке Харпер больше не пришлось убивать. И у меня есть идея.





ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ




Я звоню Фионе Ли.

«Обидчивый?» Сообщение отправлено прямо на голосовую почту. Чушь собачья. Я оставляю ей сообщение с просьбой, ну, на самом деле говорю ей, что что бы ни случилось, она не должна публиковать фотографию подозреваемого, которого она знает как Данни-Джо. Я повторяю это дважды, делая ударение на слове «не надо». Я надеюсь, что она понимает сообщение во всех смыслах.

Я высаживаю Дэвис на вокзале и говорю ей, чтобы она последовала за Хардингом и Уиллисом на склад и сообщила мне, что они найдут. Затем я говорю ей отложить интервью для прессы, которое мы запланировали, отвечать на любые звонки и ждать, пока я вернусь.

«Но я думал, ты хочешь, чтобы ее фотография была опубликована? Я думал, ты хочешь стать достоянием общественности? И мне специально сделали прическу, которая, черт возьми, тоже обошлась мне в целое состояние».

«Подожди, пока я не разрешу. О, и Дэвис…» Она оборачивается, и я улыбаюсь, кивая ей головой. «Тебя ограбили».

Я подъезжаю к своей, нашей квартире и выключаю двигатель. Инстинктивно моя голова опускается на руки, тяжелая, как шар для боулинга. Я думаю о Джанет Бакстер в ее практичных туфлях и практичном кардигане, о том моменте, когда я сказал ей, что ее муж был убит, наблюдая, как горе каким-то образом расползается по ее лицу, как ядовитый плющ. И в моем сознании вспыхивает образ пятилетней девочки, хорошенькой маленькой блондинки, подвергающейся постоянному насилию, вынужденной наблюдать, как ее собственную мать избивают и насилуют группой незнакомых мужчин, как ее отец заставляет ее делать невыразимые вещи. Образы вскрытых, окровавленных запястий проносятся передо мной, как стоп-кадры, и я вижу, как она торжествующе держит на руках ребенка — совсем крошку. По ее рукам течет кровь, когда она поднимает его, как трофей.

Разговаривая с доктором Мэгнессон, я понял, что Ребекка Харпер еще опаснее, чем я мог себе представить. Возможно, теперь у меня есть некоторое представление, почему и как она стала такой, какая она есть. И это вызывает у меня боль в груди, ты знаешь, одну из тех глубоких, ноющих, пустых болей, от которых перехватывает дыхание. Мой разум ускользает, как ртуть, во все стороны, противоречивое соединение печали и жалости ко всем вовлеченным. И все же я не могу, я не должен чувствовать тягу к сопереживанию. Я должен думать о жертвах, я должен помнить, что Мэгнессон сказал о психопатах и их гипнотической силе убеждения, их манипулятивных личинах. И все же часть меня чувствует, что она, Ребекка Харпер, сама не более чем жертва.

Я беру свой телефон и смотрю на него. Я понимаю, что это авантюра, которая может стоить мне всего расследования, возможно, даже моей карьеры. Я делаю глубокий вдох.

«Привет, это Дэниел, — пишу я. — я не могу перестать думать о тебе. Мы можем встретиться сегодня вечером?»





ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ




В парке оживленно, полно женщин с детскими колясками, несметное количество детей на буксире. Пронзительные крики детского восторга наполняют теплый весенний полдень, когда игровой парк заполняется маленькими людьми, их матери пытаются вести друг с другом разговоры, которые неизбежно прерываются, когда они занимаются своими перевозбужденными отпрысками.

«Это особенный день Джорджа»… да, это так, — воркует она, поднимая его из суперсовременной коляски и закрепляя на детских качелях.

«Веееееееее!» — она смеется, пытаясь нежно подтолкнуть его, ее сердце наполняется чем-то близким к радости, когда его маленькое личико озаряется. Он смеется милым, булькающим, заразительным хихиканьем. Сегодня будет его лучший день в жизни, и если бы он мог, то запомнил бы его таким. Она навсегда сохранит его в своем сердце и памяти, дорожа его последними улыбками и смешками. Его глаза расширяются, когда она толкает его взад-вперед и кормит мороженым, которое не одобрила бы его мать. После того, как он посидел на качелях, она отводит его на лужайку у пруда, где он может понаблюдать за утками и лебедями.

«Смотри, медвежонок, уточки-утята…» она указывает на птиц на воде, в то время как Джордж издает возбужденные, благодарные звуки из своей коляски. Он действительно любит уток. Они наблюдают, как они вместе легко скользят по спокойной воде, как маленькие плавучие лодочки, но она знает, что под поверхностью их крошечные перепончатые лапки яростно гребут, как моторы. Утки обманчивы; из-за них все кажется легким, без усилий, и у нее внезапно возникает желание бросить камень в одну из них, понаблюдать за страданиями животного, взъерошить его перья, вызвать рябь на воде. Она лезет в свою сумку за хлебом, который принесла с собой, и начинает грубо его разламывать, прежде чем передать немного Джорджу. Он кладет его прямо в рот, и она смеется.

«Нет, никакого медвежонка»… хлеб для уток.» Она бросает немного в воду и наблюдает, как птицы разворачиваются на 180 градусов и устремляются к нему, обгоняя друг друга в попытке первыми добраться до хлеба; выживает сильнейший. Есть мать со своими утятами, хотя они заметно подросли, уже не пушистые, но покрылись перьями, и она обходит свое потомство, чтобы сначала покормиться самой. «Эгоистичная мамочка-утка», — говорит она, и это заставляет ее вспомнить о своей собственной матери и матери Джорджа одновременно.

Рядом с ней появляется женщина с двумя детьми дошкольного возраста.

«Не подходи слишком близко к краю, Спенсер… «ее голос отрывистый и суровый. «Спенсер, ты меня слушаешь? Покажи Камилле уток… Спенсер! Камилла тоже хочет посмотреть на уток! Возьми ее за руку… вот и все, держи за руку свою сестру.»

Женщина бросает на нее быстрый взгляд со слабым подобием улыбки, молчаливый код признания между матерями, который она наблюдала, как будто все они втайне думают об одном и том же.

«Прекрасный день», — замечает она женщине.

«Прелестно, не правда ли», — соглашается женщина, оценивая ее, предположительно, чтобы определить, достойна ли она того, чтобы с ней поговорили. Но она не волнуется; у нее подходящая коляска, а Джордж безупречно одет в лучшее платье Petit Bateau в бретонскую полоску и новенькие ботинки Converse, и он прижимает к себе своего мягкого Софи жирафа, жирафа, который, кажется, является эталоном среди мам в клике, резиновую игрушку, которая сродни VIP-пропуску в эксклюзивный клуб. Джордж начинает нехарактерно для себя ворчать.

«Он хочет хлеб для себя». Она закатывает глаза, улыбается.

«Ты не должен их кормить, ты же понимаешь», — властно говорит женщина.

«Дети или утки?»

Женщина смотрит на нее, не зная, как отнестись к этому замечанию. «Там есть знак», — указывает она на деревянный плакат у кромки воды, на котором облупившейся красной краской четко написано, что посетители должны воздержаться от кормления птиц. «Недавно какие-то отвратительные подростки ранили одного из лебедей, которых вы знаете, бросали в бедняжку палки и камни и пытались накормить его чипсами и шоколадом…»

«Это ужасно», — говорит она». Вы не знаете, они предпочитают соль с уксусом?.. Кажется, у меня в детской сумке есть несколько мишек с помпонами.»

Женщина, похоже, ее не услышала». Маленькие мерзавцы.… их родителям должно быть стыдно.

«Да, они должны быть заперты, эти родители».

Почувствовав родственную душу, женщина придвигается ближе.

Спенни и Камилла обожают животных. У нас в саду две собаки, кошка и несколько цыплят. Они настолько едины с природой и животными, что обожают флору и фауну… Я вырастила их веганами… Однажды они попробовали курицу, но больше никогда, никому из них это не понравилось. Ты живешь где-то поблизости?»

«Да, в Бекенхеме».

«Ах, как мило. Раньше мы там жили, в этом году переехали в Лэнгли-парк».

«Переезжаем с двумя малышами и всеми этими животными — держу пари, это было здорово. Сколько им лет, Спенсер и Камилле?»

«Три с половиной, они близнецы. А твои?

«Ему почти десять месяцев».

«Боже, поверь мне, это происходит так быстро, как ураган. Не уверен, как я вообще выдержал все это, в основном пино и домино».… в основном два «о». Она громко смеется, как выстрел над прудом. «Твои в том возрасте, когда они все еще очень зависимы, мои двое только начинают становиться на ноги. Я теперь даже несколько минут не могу сходить в туалет одна. Она хохочет ужасным лошадиным смехом, от которого «Рейчел» хочется плюнуть ей в лицо.

«Да, это тяжело, — говорит она, — но так полезно». Это то, что она подслушала от матерей, слова и фразы, которыми они, кажется, делятся друг с другом, лгут друг другу и самим себе.

«Я все еще, черт возьми, восстанавливаюсь после родов спустя три с половиной года»… Пятнадцать часов сущего ада, но мне все же удалось родить естественным путем, только немного газа и воздуха. Спенни был самым трудным, потому что сначала они подумали, что он брешь, они собирались попытаться обратить его, но у меня было другое мнение, которое оказалось правильным. В конце концов, он оказался верным другом… я так рада, что мой муж в конце концов настоял. Они были в Портленде, частном заведении недалеко от Сент-Джонс-Вуд.»

«Я провела с ним всего пять часов, даже без газа и воздуха. Выбрала роды в воде. Он появился на свет, слушая Моцарта. Он был у меня дома». Ха! Получи это! Она чувствует, что эта женщина — одна из тех напыщенных, соревнующихся матерей среднего класса, которые всегда пытаются превзойти других матерей своими историями рождения и вехами в жизни детей. Это должно было бы по-королевски обоссать ее фейерверк.

«Это необычно для ваших первых домашних родов», — женщина выглядит расстроенной.

«Беременность протекала легко, «парирует она. — акушерка и доула присутствовали, никаких осложнений».

Джордж все еще ворчит, бросает своего жирафа на пол и начинает плакать. Женщина наклоняется, чтобы поднять его, и протягивает ему.

«Вот так, малыш, вот твой»… О, это Джордж! — говорит она, делая шаг назад и глядя на нее. «Это Джордж, не так ли?» Женщина выглядит смущенной. «Мальчик Мадженты»… ты? «она смотрит на нее с озадаченным выражением лица». Ты новая няня Мэгс?

Она чувствует, как сокращаются мышцы ее сфинктера. Глупая женщина только подошла и узнала Джорджа, знает только эту глупую пизду его матери. Они, должно быть, друзья.

«Нет, «спокойно говорит она, — это Майло, не так ли, поздоровайся, Майло».

Женщина непонимающе смотрит на нее. — Но, но это Джордж.… Я подруга Мэгс, Лавиния, мы все время приходим сюда вместе.… Я не видела его лица до этого момента, но… «она указывает, «это Джордж.

Она видит, что разум Лавинии работает на пределе возможностей.

«Вы, должно быть, ошибаетесь, «холодно говорит она, «может быть, он похож на Джорджа, кем бы ни был Джордж, но уверяю вас, это Майло, МОЙ Майло».

Женщина теперь ближе, бесстрашно осматривает коляску и смотрит на Джорджа так, как это делают шикарные и привилегированные люди.

«У тебя такая же коляска и игрушки для колясок»… У Джорджа есть угадай, как сильно я тебя люблю? Книжка-коляска и игрушка Софи-Жираф. Смотри, это определенно Джордж. Я узнаю его, это определенно Джордж Мэгс. Я постоянно вижу их здесь, в парке. Кто ты? На ее лице внезапно появляется беспокойство.

«Извините, вы ошиблись. Как я уже сказал, это мой сын Майло. Мы не знаем никакого Джорджа, и я не знаю никого по имени Мэгс или Маджента». Джордж все еще ворчит, и она протягивает ему немного хлеба, мгновенно заставляя его замолчать.

Женщина вызывающе делает шаг вперед и чувствует, как по ее телу разливается прилив адреналина. Лавиния начинает говорить, но внезапно Рейчел ахает: «Осторожно!» — и указывает себе за спину, туда, где двое детей Лавинии стоят в опасной близости от кромки воды. «Я думаю, тебе следует больше беспокоиться о своих собственных детях, чем о моих», — говорит она, прежде чем схватить коляску и увести ее прочь.

«Камилла! Спенсер! Сейчас же отойди от края!» Дети послушно карабкаются обратно по небольшому откосу к своей матери. «Подожди минутку», — рявкает Лавиния, следуя за Рейчел и кладя руку ей на плечо, чтобы остановить ее попытку уйти.

Она смотрит вниз на руку, лежащую у нее на плече, а затем снова на женщину. «Дотронься до меня еще раз своей гребаной рукой, и я отрублю ее и скормлю этим гребаным лебедям», — шипит она. «Ты понимаешь меня, ты вскочивший, старый мудак с кислой физиономией?»

Женщина отскакивает назад, явно потрясенная.

Рэйчел уходит уверенным шагом и, как только она убеждается, что за ней никто не следит, оглядывается через плечо назад.

Лавиния уже говорит по телефону.





ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ




Поговорим о гребаном невезении. Почему она должна была столкнуться с кем-то, кто знал Джорджа и эту его глупую сучку-мать? Она предполагает, что эта женщина, Лавиния, связалась по телефону с Маджентой и теперь задает всевозможные вопросы. Возможно, она сможет отговориться; возможно, она сможет сказать, что Лавиния, должно быть, все перепутала, или объяснить, что она назвалась его матерью просто для того, чтобы подстроиться, сыграть на жалости. Блядь, блядь, блядь. Но Маджента не из тех, кто особенно понимает или сопереживает. Это никуда не годится; это все испортило. Ей придется осуществить свои планы, сделать это сегодня днем, немного раньше, чем планировалось, и тогда она уедет оттуда. Маджента в Бате, навещает семью, как она говорит, но она лжет. Она видела подтверждение о посещении спа-салона выходного дня, которое оставила на кухонном столе несколько дней назад. Эгоистичная сучка развлекается с парой друзей в период менопаузы, без сомнения, в поисках какого-нибудь богатого члена, который можно было бы отсосать, пока они этим занимаются. Шлюхи, одетые в респектабельную дизайнерскую одежду, вот и все, чем они являются. Не больше, чем проститутки, которые думают, что только потому, что они ездят на четырехколесных автомобилях и делают покупки в Уэйтроуз, они выше шлюх из муниципального района, которые делают покупки в Примарке или Лидле и отсасывают мужикам за упаковку пива. Что ж, Маджента скоро почувствует последствия своего пренебрежения и своекорыстного поведения. Скоро она присоединится к совершенно другому клубу, в который ни один родитель никогда не захочет вступать. Сейчас она отведет Джорджа домой, накормит, искупает и в последний раз уложит спать. Ее прекрасный, драгоценный медвежонок. Она вспоминает слова Мадженты во время собеседования при приеме на работу: «Он спит как ангел, Рэйчел» — и это заставляет ее улыбнуться.

Звук ее мобильного телефона заставляет ее сердце упасть, когда она приближается к дому. Тот заносчивый снитч в парке… схватив его, она открывает текстовое сообщение, только оно совсем не от Мадженты. Это от Дэниела. Дэн, исчезающий Дэн. Ее сердце начинает учащенно биться. Он не может перестать думать о ней. Он хочет увидеть ее сегодня вечером. И она быстро чувствует, как к ней возвращается бодрость духа, как будто сами ангелы смотрят на нее сверху вниз.

Конечно, любит. Они всегда любят.





ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ




Накормленный, искупанный, переодетый и наевшийся «милки» Джордж спит в своей кроватке. Он выглядит таким красивым, таким умиротворенным, когда она изучает его лицо, как у фарфоровой куклы, такое совершенное. Его глаза закрыты, как будто кто-то нарисовал их на его лице ручкой в форме галочек.

«О, Медвежонок», — шепчет она ему, нежно поглаживая его нежную кожу, чувствуя слабую пульсацию на висках, кожа вокруг которых все еще тонкая. Она с любовью смотрит на него, держа в руках подушку для кормления. Она хочет увидеть, как он ускользнет под ней, почувствовать его последний вздох, навсегда попрощаться с Медвежонком, когда он присоединится к маме и папе на всю вечность. И тогда все будет хорошо. Но в последний момент она решает не делать этого. Пока нет.

Она оставляет Джорджа спать в его изысканной детской и идет в главную спальню, чтобы примерить платья из гардероба Мадженты. Стиль Мадженты ей не по вкусу, но есть некоторые вещи, платья, которые, вероятно, были у нее до рождения Джорджа, которые, похоже, ее размера. Она кладет их на кровать, чтобы осмотреть. Она ищет скромный, но привлекательный образ. Намек на сексуальность в сочетании с застенчивой респектабельностью. Она не переспит с ним сегодня вечером, даже если он будет умолять ее об этом. Она покажет Дэниелу, какая она на самом деле леди. Такая леди, на которой он мог бы жениться и провести свою жизнь. Леди, с которой он мог бы сбежать и начать новую жизнь там, где их никто не знает. Она снова думает о коттедже, о миниатюрных вьющихся розах вокруг деревянной двери и оконных ящиках, которые она старательно посадит, — о тех, которым соседи будут в равной степени втайне завидовать и восхищаться. Она снова чувствует прилив возбуждения, надежды.

Она не может выбрать между черным платьем-сорочкой от Jigsaw или чуть более облегающим платьем сливового цвета от Whistles. Это мягкий креповый материал, который ощущается текучим на ощупь и является чуть более сексуальным из двух, решает она, хотя из-за длины до колен и высокого выреза большинство по-прежнему сочло бы его скромным. Да, сливовое платье кричит о жене архитектора. Она договорилась встретиться с ним в Limonia, прекрасном, оживленном греческом ресторане в Примроуз Хилл. Однажды она уже была там с группой коллег, с которыми некоторое время работала много лет назад, когда выписалась из больницы. Событие ускользнуло от нее, но она помнит, что они были приятными людьми, вечер был приятным, а еда вкусной. Та ночь врезалась ей в память тем простым фактом, что она была такой обычной, даже без происшествий. Она наслаждалась обществом своих временных коллег и, что более важно для нее, они, казалось, наслаждались ее обществом.

После душа она одевается и укладывает свой парик из платиновой блондинки, прежде чем закрепить его на голове. Сегодня вечером она хочет быть блондинкой. Такой же блондинкой, какой была при рождении. Возрожденная. Она изучает ассортимент духов на туалетном столике Magenta в стиле барокко: Dior, Dolce & Gabbana, Chloé, Yves Saint Laurent, Chanel, Jo Malone… Да, «Джо Мэлоун» с лаймом, базиликом и мандарином, ее новое любимое блюдо, напоминающее ей о папе Медведе. Она вставляет в уши маленькие бриллиантовые сережки от Тиффани, которые он ей подарил. Она в последний раз проверяет Джорджа, целует его в лоб и кладет крошечного медвежонка в кроватку рядом с ним. На нем маленький подгузник, а во рту крошечная пустышка, сделанная специально для ее спящего Джорджа. Она надеется, что ему понравится.

«Спокойной ночи, мой прекрасный Медвежонок. Спи крепко», — говорит она, выключая свет.





ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ




Я не могу сдаться. Я не могу позволить себе эмоций. Поэтому я говорю себе вообще ничего не чувствовать. Я говорю себе, что я полицейский. Хороший парень. Я в долгу перед всеми держать себя в руках, что я и сделаю. Я превращаюсь в робота. По крайней мере, сейчас.

Что касается улик, я имею в виду, неопровержимых улик, у меня ничего нет, ну, в любом случае, недостаточно. Заключение Ребекки не выявило ничего примечательного. Ни хрена себе, ты можешь в это поверить? Итак, ее отпечатки по всей квартире Карен, но даже новичок может прояснить ситуацию в суде, в конце концов, она была ее подругой и соседкой, у нее был ключ, она сказала, что постоянно входила и выходила, наличие ее ДНК имеет смысл. У нас есть запись с камер видеонаблюдения из Ла Реймонда, но она в лучшем случае отрывочная. Парень из службы безопасности в апартаментах, да, у нас есть его показания и положительное удостоверение личности, а также не очень положительное от начальства, которое видело, как она и Найджел Бакстер входили в номер 106 в ночь его убийства. У меня есть показания доктора Мэгнессон, предыстория и профиль несчастливого прошлого Златовласки, что, безусловно, делает ее способной и даже может быть квалифицировано как мотив, но все это косвенные улики, нет ничего по-настоящему конкретного, никакой строгой судебной экспертизы. Все это, конечно, указывает на Ребекку Харпер: поддельные удостоверения личности, предполагаемое убийство ее собственной матери, подозрительные записи с камер видеонаблюдения, парики, медведи, сумки и многочисленные поддельные удостоверения личности… Этого достаточно для CPS, чтобы продолжить, но для успешного судебного преследования необходимо доказать вне всяких разумных сомнений? В делах такого рода вам нужны неопровержимые доказательства, судебная экспертиза и неопровержимая ДНК. Никто не собирается сажать кого — либо за двойное — я надеюсь, что не за тройное — убийство без этого. Я знаю, что пока недостаточно физических доказательств, которые мало-мальски приличный адвокат не смог бы легко дискредитировать, не вспотев. Мне нужно признание. Черт, мне нужно выпить.

Я принимаю душ и переодеваюсь. Она договорилась встретиться в греческом ресторане недалеко от Камдена. Я не знаком с этим рестораном. Это не то, на что мы с Рейч когда-либо ходили, и я благодарен хотя бы за это.

Я звоню Делани и прошу отследить номер «Флоренс». Я говорю ему, чтобы он сделал это срочным приоритетом.

Я подумываю о том, чтобы позвонить Дэвису и организовать поддержку. Я знаю, что это то, что я должен сделать. Особенность этой работы в том, что ты не можешь позволить себе никаких «если бы», ты должен думать заранее, планировать все на случай непредвиденных обстоятельств. И я не могу позволить себе облажаться с этим делом, не в последнюю очередь потому, что то, что я делаю, в лучшем случае неортодоксально, а в худшем может в значительной степени гарантировать мне очень ранний выход на пенсию. Я по меньшей мере дважды беру трубку, прежде чем все-таки звоню Дэвису. Я говорю ей и Бейлису, чтобы они были у ресторана к 7 часам вечера и ждали моих указаний. Я забронировал столик на 8 часов вечера, я говорю Дэвису, чтобы он перекрыл все выезды машиной без опознавательных знаков, что, по моим сведениям, наша Златовласка будет внутри ресторана. Она задает вопросы, но я придерживаюсь принципа «необходимо знать», в основном для ее же блага, на случай, если будет запрос, понимаешь? «Просто будь там», — говорю я, прежде чем повесить трубку.

Когда я принимаю душ, я стараюсь не думать о том факте, что Ребекка Харпер могла прямо в этот самый момент убить ребенка — младенца — и что, возможно, я мог бы предотвратить это. Я играю с собственной совестью, а это не тот опыт, который я бы порекомендовал кому-либо, даже тем, кто мне не очень дорог. Я знаю, что если я опоздаю, игра будет окончена, и я унесу вину с собой в могилу — и если она выйдет сухой из воды, то я смогу добавить к этому списку еще и неспособность добиться справедливости для Джанет Бакстер, ее семьи и Карен. И все же моя интуиция подсказывает мне, что таким образом, при том способе, которым я решил это разыграть, у меня больше шансов добиться от нее признания. Я чувствую, что отправка группы спецназа выбить дверь и арестовать ее заставит Ребекку Харпер закрыться, как ракушка, и мы ничего от нее не добьемся. Она доверяет мне. Что-то… не спрашивай меня почему, я едва знаю эту женщину, черт возьми, я вообще не знаю эту женщину, как выясняется, и все же я чувствую, что она чувствует, что знает меня. У нас был прекрасный момент, быстротечный во времени.

И именно это предчувствие, если использовать слово, которое мне не особенно нравится, я думаю, приведет меня к жемчужине внутри этой закрытой раковины. Каким бы ни был исход, и я чертовски надеюсь, что это будет последнее, потому что, несмотря ни на что, Вудс собирается наказать меня за это.

Я сбрызгиваюсь одеколоном Tom Ford, который так любила Рейч. «Достаточно вкусный, чтобы его можно было съесть», — говаривала она всякий раз, когда я надевала его, что было огромным комплиментом в устах шеф-повара. Я ношу белую льняную рубашку и темно-синие джинсы Diesel, мою лучшую пару, с парой черных ботинок «Челси» Superdry, повседневно-модных или ультрамодно-повседневных, я никогда не уверена, что именно. Я укладываю волосы какой-то сладко пахнущей замазкой, которая была у меня в шкафу с тех пор, как Spice Girls были на первом месте. Они становятся немного длинноватыми сверху, и в последнее время я заметила еще несколько серых оттенков, но Рейчел всегда нравились немного удлиненные с другой стороны: «Я еще сделаю из тебя хиппи!»

Я смотрю на себя в зеркало в ванной, и на меня накатывает волна печали. Горе и страх обрушиваются на меня одновременно, как вышедший из-под контроля грузовик. Рейчел, Найджел и Джанет Бакстер, Карен Уокер… и, что еще хуже, Ребекка Харпер. Я пытаюсь вернуть это обратно и напомнить себе о своем долге, но это никуда не делось, горе и печаль по ней тоже. Я смываю немного мятного ополаскивателя для рта и говорю себе приберечь эти эмоции, приберечь их до того момента, когда все закончится; сейчас все почти закончилось, и мне нужно проявить себя больше, чем когда-либо. Я не могу позволить себе сантиментов, но я все еще чувствую это внутри, я чувствую, что теряю самообладание; оно уже не такое сильное, как было когда-то, не такое сильное, как при жизни Рейчел.

Я смотрю на часы, уже почти 7 часов вечера, Дэвис должен быть в ресторане, а мне нужно идти. «Пожелай мне удачи», — шепчу я себе в зеркало, но на самом деле я обращаюсь к ней — призрак Рейч повсюду вокруг меня. Я выключаю свет.





ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ




Камден находится примерно в трех милях от Ислингтона, и поездка на машине займет не более двадцати минут, но там прорвало водопроводную магистраль, и образовался затор, длина которого почти равна расстоянию, которое мне нужно преодолеть. Я не хочу включать фары, но в конце концов соглашаюсь и чувствую облегчение, когда стоящие машины начинают расчищать мне дорогу. Я не могу позволить себе терять ни минуты. Я почти подъезжаю к Лимонии, когда звонит Фиона Ли.

«Dan?»

Ее тон немедленно приводит меня в состояние полной боевой готовности.

«Скажи мне, что ты этого не делал», — говорю я неуверенно.

«Я получил сообщение слишком поздно, Дэн, прости. Босс сказал мне действовать с этим, с пресс-конференцией или без нее. Это было не в моей власти, я бы ничего не смог сделать, чтобы остановить это…»

«Когда? Как давно это было?

«Вечерний выпуск. Около 5 часов вечера».

Я крепко закрываю глаза и сдерживаю панику, которая угрожает захлестнуть меня, как сошедший с рельсов поезд.

«Гребаное дерьмо!» Я стучу по приборной панели. «Ты что, не проверяешь свои сообщения, Недотрога?»

На линии пауза.

«Послушай, Дэн, мне очень жаль»… если это все испортит для тебя, расследование…

Я слышу эмоции в ее голосе и чувствую себя полным дерьмом.

«Это не твоя вина, «говорю я устало, «это моя». И это, ты знаешь, это действительно так. «Вы не знаете, The Metro показывала ли это «Ивнинг Стандард»?»

«Ну…»

Ее скрытность говорит о многом.

«О Господи». Я начинаю жалеть, что вообще ответил на звонок.

«Что это значит, Дэн?» — спрашивает она тихим, осторожным голосом.

«Это значит, Недотрога, что я в заднице».





ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ




Она выглядит такой красивой, когда подходит ко мне. Это моя первая мысль, за которой быстро следует неописуемая грусть от того, что я собираюсь сделать. Я должен чувствовать себя хорошо из-за этого, но я не чувствую, и внутренний конфликт заставляет меня чувствовать себя некомфортно. Теряете самообладание, детектив Райли? Она улыбается и приветствует меня объятиями, сжимает мой торс.

«Я так рада видеть тебя, Дэниел», — эмоционально говорит она мне на ухо. «Я думала, что никогда больше не услышу о тебе после, ну,… ты знаешь…»

Мой ответ исходит откуда-то из глубины души». Я должен был, — говорю я. Разговор с доктором Мэгнессон прокручивается в моей голове на loop, ее скандинавское «с» шипит в моем мозгу, как белый шум, она родилась психопаткой или обстоятельства сделали ее такой? Я смотрю в ее глаза, они голубовато-серого цвета, и мне интересно, которые из двух это. И я стараюсь ничего не чувствовать, я пытаюсь помнить, что она уже убила двух невинных людей, что она, возможно, даже убила ребенка, и что это делает ее самой худшей в своем роде.

— Может, закажем что-нибудь выпить? — Спрашиваю я, думая о том, чтобы надеть наручники на ее изящные запястья.

«Да, мы должны, «усмехается она, «рецина здесь прелестная».

«Ты прекрасно выглядишь». Слова исходят откуда-то изнутри меня.

Она поднимает на меня сияющие глаза». Спасибо тебе, и ты тоже. Но ты очень красивый мужчина, Дэниел Райли.

Я смеюсь над комплиментом, еще раз напоминая себе, с кем имею дело; она хладнокровный убийца, крайний манипулятор, человек, лишенный сочувствия, на самом деле монстр, но я изо всех сил пытаюсь примирить это с красивой, жизнерадостной и улыбающейся женщиной, сидящей напротив меня. И я думаю о том времени в гостиничном номере, о том, что она чувствовала в моих объятиях, о том, что она заставляла меня чувствовать. Я хочу разозлиться на нее. Я хочу ненавидеть ее, чувствовать отвращение и презрение к тому, кто она есть, и к тому, что она сделала, и к доброте, которую она проявила ко мне той ночью. За сказанные ею слова, которые так утешили меня в то время. Законченные лгуньи, способные обмануть самых опытных профессионалов….

Мы заказываем рецину, долмаде и оливки». Те большие зеленые, — говорит она официанту, — у которых солнечный вкус.

Она ставит локти на стол, заправляет свои платиновые волосы за уши. Я подозреваю, что на ней парик.

«Тебе нравится новая блондинка?» — спрашивает она, очевидно, поймав мой пристальный взгляд. «Якобы с ними веселее, «смеется она своим очаровательным смехом, похожим на звон колокольчиков, «и джентльмены предпочитают их. А ты настоящий джентльмен, Дэниел, «говорит она.

Приносят «рецину», и официант наливает нам обоим по бокалу с таким драматическим мастерством, что меня это почти раздражает.

«За что мы выпьем?» Ее глаза подобны бриллиантам, и я чувствую ужасный укол в солнечное сплетение. Я действительно чувствую вину за то, что собираюсь сделать, я сочувствую безжалостной, хладнокровной убийце, и я должен еще раз напомнить себе, кто она такая.

«Все, что захочешь, «с трудом выговариваю я.

«Как насчет новых начинаний?»

Я киваю, прикасаюсь к ее бокалу своим, но не могу заставить себя повторить эти слова.

«Итак, скажи мне, что заставило тебя снова связаться со мной? Я действительно думал, что после… ну…» Она немного застенчиво опускает глаза. «Я должна извиниться, я понимаю, что это было слишком рано…» — говорит она, и я поднимаю руку, чтобы остановить ее.

«Пожалуйста, не нужно». Я помню прикосновение ее кожи к моей, ее мягкое тело, обвившееся вокруг меня, как оно так хорошо сочеталось с моим собственным, совсем как у Рейч. И я стараюсь не думать о той связи, которую почувствовал. «Все происходит по какой-то причине, Дэнни». Так говорила Рейчел. Тогда почему это, Рейч? Скажи мне причину этого!

«Жизнь нужно проживать настоящим моментом, не так ли, Дэниел?»

«Да, я думаю, что это, вероятно, так». Я не знаю, почему я говорю слово «вероятно», потому что сейчас, после всего, я верю этим словам больше, чем когда-либо.

«Думаю, я буду котлеты из баранины», — говорит она, меняя тему разговора и просматривая меню. «Они восхитительны. Я их очень рекомендую».

Я не хочу есть, я не могу, но все равно делаю заказ, глядя в окно. Я замечаю машину Дэвиса без опознавательных знаков неподалеку.

«Итак, расскажи мне о своей неделе во Флоренции? Я наклоняюсь ближе, мои локти упираются в нее. Похоже, она в восторге от моего интереса и прямо смотрит мне в глаза. И я ищу в ее глазах что-нибудь, что угодно, что приведет мои эмоции в соответствие с тем фактом, что она олицетворение зла. Но ее глаза яркие и трепещущие, и я не вижу в них злобы.

«Кроме сегодняшнего вечера, ты имеешь в виду? Ну, вообще-то у меня новая работа.

«О?»

«Да, в качестве няни, присматривала за красивым маленьким мальчиком по имени Джордж. Но это было лишь временно».

Я глотаю. Мальчик. Джордж. Только временно. Был.

«Разве это не мешает твоей учебе?»

Она морщит нос, и мне пытается не нравиться выражение ее лица, когда она это делает. «Я устала играть»… Я даже не уверена, что это больше для меня.

Я изображаю удивление». Итак… сколько лет Джорджу? И почему это было только временно? Мое сердце колотится о ребра. Она убила его? Она уже убила его? Есть ли сейчас где-нибудь мертвый ребенок, безжизненно лежащий в своей кроватке?

«Ему почти десять месяцев», — говорит она, и ее глаза оживляются, когда она говорит о нем. «Он красивый, счастливый малыш, полный… жизни. Я влюбилась в него с первого взгляда.» Ее улыбка внезапно исчезает. «Но он нехороший маленький мальчик, я пытался сказать его матери, что что-то очень не так, но она… ну, ей было наплевать, вы знаете, она всегда балует себя или в спортзале, обедает с друзьями. Я почти постоянно чувствую запах алкоголя в ее дыхании.»

Мои кишки скручиваются, как крендель». Что с ним не так, с этим ребенком?

Она качает головой, отправляя в рот оливку.

«Как я уже сказала, я пыталась поговорить с его матерью, но она не хочет слушать. Глупая, эгоистичная сука», — шипит она в свой бокал, и все ее поведение меняется. «Я имею в виду, если бы у меня был ребенок, крошка, я бы дорожила им, ты знаешь, проводила с ним каждое мгновение бодрствования, следила за тем, чтобы ему не причинили вреда, как и подобает настоящей матери. Таким людям, как она, как эта эгоистичная стерва его мать, нельзя позволять иметь детей. Они должны забрать их, пока не стало слишком поздно.»

Я слышу нарастающие эмоции в ее голосе, когда появляются котлеты из баранины. Она на мгновение отвлекается на них.

«Слишком поздно для чего?» Мягко спрашиваю я.

«Прости», — говорит она, словно приходя в себя, ««Ты хочешь детей, Дэниел?» Она накалывает баранью котлету вилкой, разрывая розовую мякоть. «Видишь ли ты их в своем будущем?»

Я гоняю свою котлету по тарелке, как самодельный бумажный кораблик по пруду. Дэвису будет интересно, что, черт возьми, происходит прямо сейчас. Я не знаю, почему я тяну время, почему я играю в азартные игры и иду на такой огромный риск. Я думаю, надеюсь, что можно с уверенностью предположить, что если бы «Флоренс» увидела свое собственное фото в вечерней газете, то она не сидела бы сейчас напротив меня. Просто арестуй ее, Дэн, внутренний голос внутри меня кричит, какого хрена ты ждешь?

«Да, хочу. Я всегда хотел быть отцом».

«Твоя девушка хотела их, Рейчел, хотела ли она детей?»

Я собираюсь заговорить, но осознание на долю секунды лишает меня дара речи, за которым быстро следует молниеносный ледяной озноб. Ты очень красивый мужчина, Дэниел Райли. Я уверен, что никогда не называл ей своей фамилии.

«Да, «говорю я, — на самом деле она была почти на третьем месяце беременности, когда умерла».

Затем она перестает есть, аккуратно кладет нож и вилку на тарелку и смотрит мне в глаза. «О, Дэниел, мне так жаль.» Ее голова склонена набок, когда она говорит, и это звучит так искренне, что на краткий миг я почти забываю, с кем говорю. Она удерживает мой взгляд. — Ты не оставишь меня на минутку? Мне действительно нужно в туалет. Извини… — говорит она, поднимаясь из-за стола, — женские штучки.

Я прихожу в себя, и мой взгляд сразу же устремляется к выходу. Ванные комнаты находятся сбоку от ресторана. Здесь оживленно, полно пар, молодых семей и групп, наслаждающихся ужином. Атмосфера оживленная, прерываемая болтовней и громким звоном столовых приборов, официанты приходят и уходят с шипением, дымящиеся тарелки полны свежего мяса и рыбы. В мои намерения никогда не входило арестовывать ее на виду у публики. Я не планировал сцену. Полагаю, только тайную вечерю.

«Конечно, без проблем». Я улыбаюсь, пытаясь скрыть панику, которая разрастается внутри меня, растет, как свежий хлеб на столе. Я доливаю в ее бокал, наблюдая, как она берет свою сумочку-тоут Кейт Спейд.

«Ты все еще будешь здесь, когда я вернусь, правда, Дэниел? Ты больше не исчезнешь от меня?»

Я наблюдаю за ней, пока она идет в ванную, не оглядываясь на меня. Как только она скрывается из виду, я достаю телефон из кармана, и он тут же жужжит у меня в руке.

«Босс? Босс, что, черт возьми, происходит?»

«Слушай меня внимательно, Дэвис, «мой голос низкий, почти неслышный, — мне нужно, чтобы ты был в полной боевой готовности в поисках подозреваемой. Она может попытаться сбежать.

Я почти вижу замешательство на лице Дэвис» когда она слушает мои инструкции.

«Подозреваемая… Вы с ней сейчас, босс?»

Я подзываю официанта.

«Она только что вышла в туалет. Я думаю, она, возможно, ударила меня. Прикрой этот выход, слышишь меня, Дэвис, прикрой его».

«Да, босс»… И еще, босс, только что поступило сообщение от Дилейни. Очевидно, был сделан звонок от представителя общественности по поводу сегодняшнего инцидента в парке в Бекенхеме. Я думаю, это может быть связано. Она утверждает, что там была женщина, выдававшая себя за мать ребенка, и что, когда ей бросили вызов, женщина стала враждебной. У нас есть христианское имя матери — Маджента, но пока нет удостоверения личности, босс.»

Мои кишки скручены узлом, как армейская штурмовая сеть.

«Найди адрес матери и немедленно отправь туда бригаду», — говорю я. Официант вертится поблизости, пытаясь поймать мой взгляд. «Ребенка звали Джордж?»

«Да, босс, это так»… откуда вы это знаете?»

«Есть все основания полагать, что ребенок может быть в опасности. Сделай это сейчас, Дэвис».

«Команда работает над этим, босс».

«Хорошо. Но ты оставайся на месте, Дэвис, слышишь меня. Не двигайся с места. Тебе хорошо виден вход в ресторан?»

«Да, босс, идеально».

«Пусть так и будет. Подозреваемый одет в фиолетовое платье-сорочку и парик цвета платиновой блондинки. Вмешивайтесь в любого, кто подходит под это описание и пытается покинуть ресторан. О, Дэвис, не вызывай сюда подкрепление, пока я тебе не разрешу. Я сам приведу ее. Я вешаю трубку. Она была в ванной несколько минут; кажется, что прошли часы.

— Вам что-нибудь принести, сэр? Официант любезно смотрит на меня.

«Извини, «говорю я, убирая телефон в карман.

Он кивает мне, и я подозреваю, что он думает о том, какой я самовлюбленный придурок из среднего класса, поэтому я показываю ему свой значок — по крайней мере, тогда у меня есть оправдание.

— Возможно, мне придется быстро покинуть ресторан, — объясняю я. — дела в полиции.

Он снова кивает, ничуть не удивленный. В конце концов, это Лондон. Я думаю, он, вероятно, видел более странные вещи. «Я понимаю, сэр».

«Послушайте, не могли бы вы сказать мне, есть ли в дамской комнате какие-нибудь окна, какие-нибудь выходы или способы…»

Но потом я вижу, как она возвращается из ванной. Она идет ко мне, но больше не улыбается.

«Не имеет значения, где ты находишься в мире, к дамам всегда есть очередь, «она закатывает глаза. — там было три человека. Я имею в виду, такой большой ресторан, как этот, и всего две кабинки, серьезно! Она садится сама.

«Послушай, — быстро говорю я, — как насчет того, чтобы нам выбраться отсюда, закончить это где-нибудь в другом месте, где… будет более уединенно?»

Она наклоняет голову набок и бросает на меня почти насмешливый взгляд, прежде чем ответить: «Знаете, детектив Райли, я думала, вы никогда не спросите».





ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ




Я зачитываю ее права и официально арестовываю ее по подозрению в убийстве Найджела Бакстера и Карен Уокер. Она сидит неподвижно, пока я тихо говорю ей эти слова через обеденный стол. Я спрашиваю ее, хочет ли она что-нибудь сказать, и объясняю, что все, что она скажет, может быть записано и использовано в качестве доказательства против нее.

«Можно мне допить свой напиток?» — спрашивает она, и я отвечаю ей, что она не может, что мы должны уйти прямо сейчас. Она говорит мне, что не будет устраивать сцен, но ее глаза изменились, как будто из них исчез свет. «Ты собираешься надеть на меня наручники? Потому что, если это так, то это не совсем тот сценарий, который я себе представлял.»

«Ребекка, ты можешь сказать мне, где Джордж? С ним что-нибудь случилось?» Спрашиваю я, уводя ее из ресторана.

«Дэниел, пожалуйста, возьми меня за руку», — просит она, когда мы проходим мимо ничего не подозревающих посетителей. — «Веди себя так, как будто мы настоящая пара».

Я игнорирую ее просьбу, и все же сводит с ума — по — настоящему охуенная вещь — то, что на самом деле я действительно этого хочу.

Дэвис надевает на нее наручники, но я не могу смотреть, как она уводит ее. Я чувствую на себе взгляд Ребекки, подобный лазерам, пока иду к своей машине. И я должен чувствовать восторг, ты знаешь, я должен чувствовать триумф. Я должен чувствовать что-то. В этот момент я понимаю, что что-то внутри меня изменилось, что я больше не тот человек, которым был когда-то. Правда в том, что я думаю, что я не был тем человеком с тех пор, как умерла Рейчел. И я чувствую себя потерянным, мое чувство цели и идентичности разрушено. Тот порыв, который я всегда испытывал, когда производился арест по такому крупному делу, как это, на этот раз отсутствует. Раньше я думал, что это имеет значение, что Я изменил ситуацию, меняя результаты и контролируя ситуации, не давая плохим парням совершать плохие поступки и убирая тех, кто их совершал. Раньше это приводило меня в восторг. Защищать, служить и все такое. Полагаю, это дало мне ощущение силы, заставило меня чувствовать себя лучше. Но я не чувствую себя хорошо. Не в этот раз. Два человека мертвы и, возможно, третий: ребенок. А женщина под стражей, которую я знал как Флоренс, молодую и красивую, с трепетной улыбкой, которая заставила меня снова почувствовать надежду, пусть и ненадолго, — это Златовласка, патологическая лгунья, опасная психопатка, травмированная детством, настолько жестоким и отвратительным, что я изо всех сил стараюсь не испытывать к ней сочувствия, несмотря на ее отвратительные преступления.

Хуже того, я чувствую, что Ребекка Харпер знает, что я тоже это чувствую, каким-то образом у нее, кажется, есть врожденный, почти первобытный инстинкт, который позволяет ей проникать прямо в мою душу, открывая ей доступ ко всем частям меня, до которых другим не удавалось добраться в два раза быстрее, если вообще удавалось. Тот факт, что ее способностями, похоже, движет сила зла, делает их не менее впечатляющими, и я не могу перестать думать, кем бы она могла стать, если бы использовала такие дары для общего блага, для улучшения себя и своей жизни.

Я возвращаюсь в «Ник», мой разум занят мыслями о мертвых детях и подружках и о том, как, черт возьми, я собираюсь объяснить все это Вудсу. Я включаю радио, чтобы отвлечься. Pink Floyd играют. «Темная сторона Луны» — один из моих самых любимых альбомов за все время. Мы засыпали под него вместе, я и моя девочка, прижимаясь друг к другу теплыми телами.

Внезапно я слышу голос Рейчел, как будто она прямо здесь, рядом со мной, на пассажирском сиденье, говорит: «Ты же знаешь, что нет никакой темной стороны луны, Дэнни, что на самом деле все это просто миф».





ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ




Она в комнате для допросов номер три. Часы тикают. Представительница общественности, которая позвонила, чтобы высказать свои подозрения по поводу малыша Джорджа и женщины в парке, подходящих под описание Ребекки, не смогла назвать фамилию матери, только христианское имя Маджента, и сказала, что она местная, из юго-восточного пригорода Бекенхема. Я полагаю, что в Бекенхэме не может быть слишком много пурпурных оттенков, поэтому надеюсь, что адрес не заставит себя долго ждать.

«Я хочу, чтобы все были по этому адресу, «говорю я Делейни, — и когда мы его получим, немедленно отправьте туда команду правоохранительных органов. Я хочу, чтобы этот ребенок был найден живым и невредимым, Мартин, ты меня слышишь?

«Да, я слышу тебя, Дэн.

То, что он использует мое имя, снова раздражает меня.

Дэвис выходит вслед за мной. Она колеблется в нерешительности. Она хочет что-то сказать». Как вы узнали, где она, босс? Как вы узнали, что она будет ждать вас в ресторане?

Я продолжаю идти». Интуиция, Дэвис, «говорю я, не оборачиваясь к ней, «интуиция.





ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ




Ее глаза загораются, когда я вхожу в комнату, как будто она увидела старого друга, которого давно не видела. Она улыбается с той уверенностью, которая показалась мне очень привлекательной при нашей первой встрече. Сейчас, однако, это выглядит немного самоуверенно и раздражает. Я включаю магнитофон, повторяю с ней протокольную болтовню, имя, дату рождения, прошу ее говорить четко для записи, слова, которые я произносил сотни раз раньше, но на этот раз, кажется, запинаюсь о них. Дежурный юрисконсульт сидит чуть поодаль от стола, маленький человечек с крысиным личиком, который выглядит так, будто у него под носом усы из собачьего дерьма. Какой-нибудь выскочка из привилегированных консерваторов в костюме, который выглядит почти так же дешево, как и его порядочность. Я почти ожидаю, что он скажет «без комментариев», когда я спрашиваю его, можем ли мы предложить ему что-нибудь выпить. Он выглядит так, будто произносит эту фразу во сне. Я называю свое имя и имя адвоката для удобства записи и прошу ее подтвердить свое собственное.

Она говорит в диктофон: «Флоренс Уильямс».

Адвокат бросает на меня беглый взгляд.

«Но это не твое настоящее имя, не так ли, Ребекка? Твое настоящее имя Ребекка Джейн Харпер, это правильно, не так ли?»

Она пристально смотрит на меня». Да, но зови меня Флоренс.

«Можете ли вы подтвердить для записи, что вас зовут Ребекка Джейн Харпер и что ваша дата рождения 21 июня 1987 года?»

«Мне никогда не нравилось имя Ребекка, я никогда не чувствовал, что оно мне подходит».

«Поэтому ты используешь псевдонимы? Данни-Джо, Флоренс…?»

«Флоренс — так звали мою бабушку».

«Ты сказал мне, что твои родители назвали тебя в честь места, где ты был зачат».

Поверенный бросает на меня взгляд.

Я продолжаю: «Ты знаешь разницу между правдой и ложью, Ребекка?»

Она смотрит на меня с полуулыбкой на лице. Теперь она подалась вперед на сиденье, слегка покачиваясь, как будто немного пьяна.

«Я могла бы задать тебе тот же вопрос, Дэниел. Скажи мне, как жизнь в мире архитектуры?» Она хихикает. Теперь я уверена, что она пьяна. Я пытаюсь вспомнить, сколько рецины она выпила в ресторане, возможно, даже не бокал.

— Ты знаешь, почему ты здесь, Ребекка?

Она кивает». Чтобы закончить рассказ.

«И что это за история?»

Она не отвечает.

«История о Златовласке и трех медведях»?

Тишина.

«Где Джордж, Ребекка? Мой голос звучит ровно, но твердо. Мне нужно сыграть это очень осторожно.

«Кто?»

На ней все еще платье сливового цвета, но она уже не так идеально причесана, как несколько часов назад. Парик выглядит так, словно его не помешало бы причесать. Ее голые ноги скрещены, и она сидит за столом, как будто мы все еще в ресторане, обсуждая наши рабочие недели за оливками и тарамасалатой.

«Ребенок, Ребекка, маленький мальчик, который был на твоем попечении, тот, о ком ты мне сегодня рассказывала: Джордж. Где он? С ним что-нибудь случилось?»

Еще больше тишины.

«Скажи мне, где он. Где Медвежонок?»

Она поднимает голову, когда я говорю это. Ее адвокат что-то шепчет ей на ухо, и мне хочется перегнуться через стол и придушить его его дерьмовым галстуком.

«Ты использовала имя Златовласка, когда искала в Интернете потенциальных мужчин для убийства. Почему ты выбрала это имя? Ты разыгрывала фантастическую сказку «Ребекка, история трех медведей»?» Тогда я думаю о Найджеле Бакстере, о его теле в ванне в том прекрасном гостиничном номере, и я пытаюсь представить ярость, ненависть и злость, которые, должно быть, были внутри нее и побудили ее сделать то, что она сделала.

«Ты работала эскортом, не так ли, Ребекка? Встречалась с богатыми мужчинами постарше, сладкими папочками, которые обеспечивали тебе роскошный образ жизни в обмен на секс. Но это не единственная причина, по которой вы отправились на поиски именно этого типа мужчин, не так ли? Найджел Бакстер был папой Медведем, не так ли? Найджел представлял вашего отца? Был ли Найджел отцом, который издевался над тобой? Поэтому ты отравил его, а затем перерезал вены.»

Она заметно съеживается при упоминании своего отца. Я перекладываю фотографии с места преступления через стол, и они естественным образом раскладываются веером, как колода карт.

«Ты сделала это, не так ли, Ребекка? Вы накачали мистера Бакстера наркотиками в номере 106 отеля La Reymond 12 апреля этого года, когда он принимал ванну, пока вы оба были в ванне и пили шампанское, а затем перерезали ему вены и смотрели, как он истекает кровью, не так ли?»

Она склоняет голову набок. Она опускает глаза, чтобы посмотреть на омерзительные изображения раздутого и окровавленного трупа Бакстера, крупные планы его травм, его открытых, затекающих ран и его большого мясистого тела, навалившегося на ванну.

Я показываю ей фотографию плюшевого мишки, оставленного на месте преступления». Ты заказала это специально для мистера Бакстера, для папы Медведя. Это правда, не так ли, Ребекка? Я наклоняюсь к ней через стол». Это правда, не так ли? Вы занимались сексом с мистером Бакстером, а затем кормили его шоколадными конфетами, в которые было добавлено столько мышьяка, что его органы отключились, пока он потягивал с вами шампанское в ванне. Затем ты поднес бритву к его запястьям и вскрыл их.»

Ее веки кажутся немного тяжелыми, когда она поднимает на меня взгляд.

«Ты ведь носишь серьги, которые он тебе подарил, не так ли, бриллиантовые сережки от Тиффани?»

Она невыразительна.

«Затем вы методично очистились в попытке стереть любую ДНК — и, должен сказать, вы проделали хорошую работу — прежде чем замаскироваться и скрыться».

Она нежно прикасается к гравюрам на столе, с ностальгией проводя пальцами по контуру покойного, как будто просматривает старые праздничные снимки.

«Карен Уокер, Киззи, твоя соседка. Женщина, которая жила напротив тебя в твоей квартире в Мейфэре. Расскажи мне о Киззи, Ребекка. Она тебе понравилась, не так ли? Ты ей тоже понравилась. Вы были друзьями…»

Одна ее нога маниакально закинута на другую, пока она молча наблюдает за мной.

«Ты отравил кошку Киззи, не так ли? После того, как она доверила тебе ключ от своей квартиры. А потом ты пригласил Киззи на ужин, приготовил ей пасту по особому рецепту, в который входило большое количество снотворного, это верно, не так ли? Затем, когда она вернулась в свою квартиру, чтобы лечь спать, вы вошли и перерезали ей вены, точно так же, как вы это сделали с Найджелом Бакстером. Затем вы снова инсценировали сцену, чтобы она выглядела как самоубийство.»

Ребекка смотрит на меня, но я ничего не вижу в ее глазах, как будто она исчезла где-то внутри себя.

«Карен, Киззи… она была мамой-медведицей, не так ли? Вы сказали полицейскому, что она была вам как мать. Почему, если это было так, вы хотели причинить ей боль?»

Ничего.

«И Джордж. Он твоя следующая жертва? Крошечный, беззащитный младенец… Почему ты хочешь причинить вред ребенку, Ребекка? Женщина, которую я встретил — она бы никогда так не поступила — женщина, которую я встретил, была красивой и доброй, у нее было доброе сердце, она хорошая женщина… Скажи мне, Ребекка, пожалуйста, скажи мне, где он.»

Комплимент ей, кажется, вызвал реакцию, и она отворачивается от меня, опускает голову. Я знаю, что в ней есть что-то человеческое, что все еще живо, едва дышит, но все еще живо, что не причинило бы вреда ребенку. И мне нужно добраться до этого, быстро. Время поджимает.

Я меняю тактику». Зачем ты пришел в ресторан? Ты знал, кто я, не так ли? Ты знал, что я полицейский. Когда ты узнал? Если ты знал, что я арестую тебя, зачем ты пришел? Почему ты не сбежал? Ты хочешь, чтобы это закончилось, не так ли; Я знаю, что хочешь. Я тоже, Ребекка, и это может закончиться, если ты поговоришь со мной, скажешь, где Джордж…»

Адвокат с крысиным лицом выглядит смущенным». Простите, детектив, простите, но вы двое знаете друг друга? Он одновременно указывает на нас, как будто прерывает частную беседу». Подождите… Детектив Райли, если вы знакомы с моим клиентом лично, то это в высшей степени неортодоксально, и я должен настаивать, чтобы собеседование немедленно провел другой офицер. Вы арестовали моего клиента по подозрению в двух эпизодах убийства первой степени, и я…

Она поворачивается к адвокату». Я хочу, чтобы вы ушли, «строго говорит она. — Я хочу поговорить с Дэниелом наедине.

Я подозреваю, что Вудс наблюдает за всем этим и, вероятно, находится на грани сердечного приступа. Я ожидаю, что он в любую минуту постучит в дверь и прервет интервью, но я должен получить от нее признание, я должен выяснить, где Джордж.

«Мисс Харпер, я бы настоятельно советовал вам не делать этого», — серьезно обращается к ней адвокат. «Присутствие адвоката в ваших интересах, учитывая характер выдвинутых против вас обвинений, я должен настаивать, чтобы вы».

«Я хочу, чтобы ты ушел», — снова говорит она.

«Мисс Харпер, послушайте… Детектив, — он поворачивается ко мне, — совершенно очевидно, что мой клиент не в том психическом состоянии, чтобы принимать какие — либо рациональные решения…

«Просто убирайся!» — кричит она, и он заметно вздрагивает, в шоке отступает от нее на шаг.

«Как пожелаете, мисс Харпер, «бормочет он, торопливо собирая свой портфель и бумаги, «это ваши похороны».





ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ




«Наконец-то вы одни, детектив Райли», — говорит она, как только адвокат поспешно ретируется.

Я сажусь, принимаю менее официальную позу и наклоняюсь к ней через стол». Как давно ты знаешь, я имею в виду, о моей личности?

Она улыбается.

«Нам не удалось доесть наш совместный ужин, Дэниел… Жаль, котлеты из баранины действительно были вкусными. Я думаю, они используют особый маринад, знаете, по древнегреческому рецепту…»

Я встаю с сиденья, и скребущий звук пугает ее, на мгновение разрушая ее самоуверенный фасад, хрупкий, как стекло.

«Почему, Ребекка. Пожалуйста, скажи мне, почему?» Я кладу руки на стол. Фотографии все еще разбросаны по нему, ужасные изображения ее жертв, смотрящих на нас снизу вверх. Я указываю пальцем на одного из них». Просто скажи мне, что ты не делал этого с тем ребенком.… скажи мне, что он в безопасности. Ты можешь это сделать, я знаю, что ты можешь, — говорю я, умоляя ее. — Ты можешь искупить свою вину, просто скажи мне, где он, и позволь нам пойти и убедиться, что с ним все в порядке. Он всего лишь ребенок, крошечный, беспомощный ребенок. Я слышу эмоции в собственном голосе, неспособный скрыть свое отчаяние.

Я касаюсь кончиков ее пальцев своими, и она на секунду нежно проводит указательным пальцем по моей ладони, прежде чем убрать руку.

«Я знаю о твоем детстве; доктор Мэгнессон рассказал мне о жестоком обращении, о том, что случилось с тобой и твоей матерью — что ты сделал, чтобы защитить ее. Поговори со мной, и, возможно, мы сможем заключить какую-нибудь сделку? Я могу поговорить с нужными людьми, тебя отправят в безопасную больницу, где тебе смогут помочь. Ты знаешь, что они делают с детоубийцами в тюрьме? А ты? Я не хочу этого для тебя, Ребекка. Я знаю, ты достаточно настрадалась.»

Я слышу щелчок в ее горле, когда она сглатывает. Ее лицо, кажется, становится бледнее с каждой секундой, и внезапно она сгибается вдвое, как от боли. Я спрашиваю ее, все ли с ней в порядке.

Она втягивает воздух сквозь зубы. «Судороги, «объясняет она, морщась, — время месяца».

«Тебе нужны какие-нибудь таблетки, немного парацетамола? Я могу договориться, чтобы приехал врач и ввел немного».

Она улыбается, несмотря на очевидный дискомфорт». В этом твоя проблема, не так ли, Дэниел? Ты слишком много заботишься. Это было и твоим успехом, и падением в жизни, не так ли?

«Да, — говорю я, — мне не все равно. Я забочусь о Джордже. И о тебе я тоже забочусь». Хуже того, я действительно это имею в виду.

Она делает еще один вдох, прежде чем выпрямиться». Не слушай эту сучку Мэгнессон, она ничего не знает. Ее лицо меняется, и я замечаю мимолетный проблеск злобы в ней. «Глупая сучка думала, что у нее есть ответы на все вопросы. Но правда была в том, что у нее даже не было правильных вопросов».

— И какие такие правильные вопросы? Господи, Ребекка… какие?

«Никаких больниц, «тихо говорит она через мгновение, «пожалуйста».

«Я могу помочь тебе, «говорю я, «позволь мне помочь тебе, позволь мне помочь тебе помочь самому себе. Скажи нам, где Джордж».

Кажется, что она где-то в другом месте, погруженная в свои мысли. «Ты знаешь, каково это — быть ребенком в одном из таких мест? Грин Паркс был не более чем концентрационным лагерем, камерой пыток, замаскированной под больницу. Он был ничем не лучше дома, из которого я пришел, просто в другом смысле. Они и надо мной издевались; изучали меня, ставили на мне эксперименты, как на лабораторной крысе. Со мной обращались не как с человеком, я был объектом.»

«Ты был всего лишь ребенком».

«Я никогда не была ребенком, «шипит она, «я сосала член своего отца в пять лет».

Я внутренне морщусь. Я смотрю на фотографии на столе, чтобы напомнить себе, кто она такая, на что способна.

«Так вот почему ты убила Найджела Бакстера и Карен Уокер, Ребекка? Было ли это возмездием за твои собственные страдания, за то, что твой отец сделал с тобой?

Она фыркает на меня, как на идиота, который понятия не имеет.

«Твоя мать тоже страдала, не так ли, долгие годы ужасного насилия, не поэтому ли ты убил ее, избавил от страданий, прекратил их навсегда?»

«О, Дэниел, ты действительно ничего не знаешь, не так ли?» Она бросает на меня жалобный взгляд. «Я не убивала свою мать, — говорит она, — это сделал мой отец, ну, настолько хорошо, насколько. Мать, она столько раз пыталась покончить с собой за эти годы, что я в конце концов сбился со счета. Таблетки, алкоголь, дважды перерезал себе вены.… В конце концов, она бросилась с лестницы. У нас был большой дом с большой викторианской лестницей. В первый раз она просто потеряла сознание, поэтому попыталась снова и сломала лодыжку, не очень хорошо получилось. Третья попытка ей почти удалась.» Ребекка, кажется, на мгновение уносится куда-то в другое место. «Она сломала обе ноги, у одной открытый перелом, и спину. Она все еще дышала, когда я нашел ее, но я знал, что это плохо, я знал, что она будет страдать еще больше, что она уже страдала и хотела умереть. Я полагал, что это только вопрос времени, когда мой отец действительно убьет ее, или что она снова попытается покончить с собой. Я просто не мог смотреть, как она мучается. Физическая боль была достаточной пыткой, но хуже всего было наблюдать эмоциональные и психологические страдания. Она даже не могла правильно покончить с собой, она была просто так… так побеждена им, годами жестокого обращения, и поэтому я немного посидел с ней внизу лестницы, наблюдая, как она то приходила в сознание, то теряла его, под кайфом от коктейля из отпускаемых по рецепту лекарств, которые в основном позволяли ей функционировать как человеку, бормоча чепуху, причитая. А потом я поцеловал ее, подложил подушку ей под голову, а другую — на лицо, держал так и напевал ей детские стишки, совсем как те, которые она пела мне, когда я был ребенком. Она не брыкалась и не кричала, она не могла, я полагаю, из-за травм, но я не думаю, что она сделала бы это в любом случае. Она приветствовала свою смерть. Если бы она могла поблагодарить меня, я знаю, она бы это сделала.»

Мое сердце стучит о ребра, но я молчу, позволяя ей закончить. «Мой отец, он запаниковал, подумал, что его разоблачат, что все это выйдет наружу, то, что он натворил, годы физического, эмоционального и, «она делает небольшую паузу, «сексуального насилия, и поэтому он бросил меня под автобус, состряпал историю для полиции, сказал им, что я злая, дитя дьявола, умственно неполноценная, больная, и что я убила ее. Он сказал, что мне нужна психиатрическая помощь, и поэтому он, они, посадили меня в тюрьму.»

«Почему ты не сказал правду? Почему ты не доверился кому-нибудь раньше, соседу, учителю, родителям друга?»

«Друзья? У меня не было друзей», — ее тон пренебрежительный, она, кажется, так же равнодушна к собственным страданиям, как и к страданиям других. «Ты понимаешь, что такое страх, Дэниел? Я имею в виду настоящий страх?»

«Да», — я делаю паузу, думаю, что понимаю». И моя память возвращается к той ночи, когда они пришли сказать мне, что Рейчел мертва, я думаю о ледяном страхе, который огнем проник сквозь мою плоть и кости.

«Страх — самая изнуряющая из всех эмоций. Он парализует тебя, управляет каждым твоим моментом бодрствования и мыслями. Он обуславливает тебя. И я жил в страхе. Жил с этим каждое мгновение со дня своего рождения. Меня учили так сильно бояться своего отца, что я научился принимать это, принимать все оскорбления. Страх стал моей нормой. В конце концов я обнаружил, что не могу жить без этого, не могу функционировать. Я рассказал Мэгнессону о жестоком обращении, но к тому времени меня списали со счетов как психопата. Очевидно, представляет опасность для меня и других; поврежденный товар, ремонту не подлежит. В каком-то смысле было легче сказать, что я виноват в смерти своей матери. Это держало меня подальше от моего отца, от его злых, извращенных поступков. Но это принесло новый набор страхов.»

«Что случилось с твоим отцом?» Она смотрит на меня, моргая. Ее кожа бледная, почти такая же белая, как ее волосы. «Проверки, которые мы сделали, говорят, что он умер естественной смертью».

Она смеется и откидывает голову назад. У меня мурашки по коже. Я делаю еще глоток воды и освежаю ее стакан, хотя она не притронулась ни к одной капле.

«Ничто из того, что делал мой отец, не было естественным».

«Но ты продолжала жить с ним, это верно? Вплоть до его смерти? Почему? Почему, если твой отец был монстром, о котором ты говоришь, ты вернулась к нему после того, как ушла из Грин Паркс? Это была какая-то неуместная преданность? Ты все еще боялась его?»

«Да», — говорит она. Я замечаю, что на ее коже выступили капельки пота, маленькие блестящие бусинки. «Я всегда боялась его, до самого конца».

«От чего он умер?»

«Он был сильным и подтянутым мужчиной, мой отец, с «отменным здоровьем», как он говорил. Без сомнения, дожил бы до глубокой старости.… эти ублюдки всегда так делают. Только хорошие умирают молодыми, не так ли, Дэниел? Как Рейчел».

Я стараюсь не показывать никаких эмоций при упоминании ее имени.

«Так почему же он не дожил до глубокой старости?»

«Я отравила его», — говорит она с торжествующим видом, ее глаза сузились. «Но я делал это постепенно, очень постепенно, день за днем… Я наблюдал, как его состояние ухудшалось в течение длительного периода времени. Крошечные, мизерные количества таллия ежедневно добавлялись ему в пищу и питье. Я был терпелив, я ждал. И со временем в вашем организме накапливается таллий, это токсин — и этого было достаточно, чтобы медленно, но верно вызвать у него болезнь, ослабить его и поддерживать постоянное плохое самочувствие. Через некоторое время он начал лысеть, и это его по-настоящему разозлило». Теперь она улыбается, и я вижу, что Флоренс почти исчезла. «Он был таким тщеславным, мой отец, и его волосы, знаете, они были густыми, он пошел в отца по материнской линии. Все Арфисты очень гордились своей коронной славой и тем фактом, что мужчины в семье никогда не лысели. Но я позаботился о том, чтобы он сломал стереотип.»

«Обращался ли он за медицинской помощью?»

«О да, «говорит Ребекка, похоже, теперь она наслаждается разговором. «Они были обижены. Он стал чем-то вроде загадки для терапевта. Они провели ему всевозможные тесты, особенно когда у него начали выпадать зубы. Сказали, что это какой-то дефицит витаминов. Они много раз ставили ему неправильные диагнозы.» Она, кажется, довольна этим, как будто это было великим достижением. «Он принимал всевозможные лекарства. Ему нужно было, чтобы я заботилась о нем, когда он в конце концов действительно заболел. И я заботилась. Я ухаживал за ним. Накормил его, вымыл и одел, дал ему лекарство — и кое-что из моего собственного. В последние месяцы своей жизни он полностью зависел от меня.»

«Ты хотел, чтобы он страдал?»

Она ухмыляется, и это выражение, кажется, меняет все ее лицо. И я думаю о том, что сказал доктор Мэгнессон о множественных личностях, о том, как психопаты могут буквально на ваших глазах превращаться в кого-то неузнаваемого.

«Я никогда не хотел, чтобы страдания этого человека закончились. Мне было грустно, когда это произошло. Забавно, я помню, как врачи и медсестры в больнице проявляли ко мне сочувствие, когда я плакала над ним на смертном одре, как они обнимали меня и утешали. Но я не горевал о его смерти. Я плакала, потому что его страдания почти закончились.»

Я выдыхаю.

«Итак, в конце концов ты отомстил… Ты убил человека, который надругался над тобой, человека, который должен был защищать тебя. Многие люди, Ребекка, даже судья, могли бы каким-то образом понять твои действия, учитывая природу преступлений твоего отца против тебя.

Но зачем было убивать Найджела Бакстера и Карен Уокер? Тебе было недостаточно смерти твоего отца?»

Она снова смеется, этот маниакально-ужасный звук, и ее глаза закатываются на затылок, придавая ей безумный вид. «Ты сам сказал, Дэниел, что иногда нет причин».





ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ




Уже перевалило за полночь. Она пробыла в комнате для допросов почти два часа. Я чувствую, что сейчас близка к признанию, и могу только надеяться, что Вудс тоже это почувствует и не прекратит разбирательство. Мне просто нужно еще немного времени: единственное, чего мне не хватает. И все же я слышу слова доктора Мэгнессон, эхом отдающиеся в моем мозгу: «психопаты и серийные убийцы редко, если вообще когда-либо, признаются в своих преступлениях, потому что, по правде говоря, они не видят их таковыми».

«Где Джордж?» Я спрашиваю ее снова. «Ребенок, Ребекка, где он? Что ты с ним сделала? Сколько это было?» Я смотрю на свои часы, потом на нее.

Ее лицо имеет желтый оттенок. Возможно, это просто из-за света, но ее глаза кажутся запавшими, как будто она постарела на десять лет за два часа, ее зрачки стали маленькими, как булавочные уколы, а щеки и лоб покрыты маслянистым блеском пота. Ее руки защищающе скрещены на талии.

«Какое твое первое воспоминание детства, Дэниел?» Ее голос хриплый и неглубокий. Она устала. Усталость — это хорошо. Усталость обычно является прелюдией к признанию. Часто это битва желаний, процесс собеседования, процесс постепенного изматывания кого-то, пока он не выдохнется и не будет загнан в угол настолько, что единственный выход — выложить все начистоту. Но Ребекка Харпер — женщина, которая всю свою жизнь провела в углу, приученная к невыразимым пыткам. Но она знает, что игра окончена, что все кончено, или, по крайней мере, та часть, где она получает возможность убивать людей, закончена. Только она по-прежнему контролирует ситуацию, и она это знает. Возможно, за дверью ей предстоит долгий путь, но у нее по-прежнему в руках ключ к местонахождению и безопасности маленького мальчика; у нее по-прежнему преимущество.

«Подавившись конфетой в школе, «говорю я, «я чуть не умер».

Она выглядит заинтригованной.

«Мой двоюродный брат дал мне вареную конфету, одну из тех больших старомодных леденцов. Я положил ее в рот и каким-то образом проглотил целиком. Оно застряло у меня в пищеводе, и я начал задыхаться, кашлять и хрипеть, вы знаете, я не мог дышать, и я помню панику, которую я почувствовал — чистый ледяной ужас.»

«Что случилось? Ее глаза слегка блестят, она заинтересована в исходе.

«Сообразительный учитель несколько раз сильно хлопнул меня по спине, пока слова не вылетели у меня изо рта… Я никогда этого не забуду».

«Сколько тебе было лет?»

«Я не знаю, может быть, года четыре».

Она улыбается». Ты мог умереть, Дэниел. Смерть от обмана — я могла бы никогда не узнать тебя… Ее голос замолкает, как будто она внезапно потеряла ход мыслей.

«Думаю, мое время еще не пришло».

«Время… «говорит она. — Плохая новость в том, что оно летит».

«И какие же хорошие новости?» Я спрашиваю.

«Что ты пилот».

Прикосновение. Что ж, прямо сейчас я лечу, держась за ширинку — и без работающего парашюта. «Почему ты убила Найджела Бакстера и Карен Уокер, Ребекка? Бакстер был одурманен тобой, он платил тебе за секс, покупал подарки, он никогда не причинял тебе вреда и не оскорблял тебя, не так ли?» И Карен, она доверяла тебе, считала тебя другом, говорила, что ты ей как «дочь, которой у нее никогда не было». Так зачем убивать их, кого-либо из них?»

Она молчит, кажется, очень долго. «Найджел был грустным, жалким бесхребетным человеком, извращенцем, который предал свою жену, получал удовольствие от проституток и наблюдал, как другие люди трахают друг друга».

«Вряд ли это оправдывает его отравление и вскрытие запястий, не так ли? Предавать свою жену и предаваться извращениям с другими взрослыми по обоюдному согласию? В худшем случае это отвратительно, нелояльно».

«Киззи была жалкой негодяйкой, — говорит она, — обреченной на жизнь, полную страданий, как и я на самом деле. Независимо от того, как сильно она старалась, независимо от того, что она делала, чтобы попытаться улучшить себя или свое положение, она постоянно металась бы от одной катастрофы к другой.»

«Даже если бы это было так, это не дает тебе права играть в Бога, решать, кому жить, а кому умереть, Ребекка». Я стараюсь сохранять свой тон ровным, как можно более лишенным эмоций.

«Некоторым из нас суждена жизнь, полная боли, Дэниел», — с горечью говорит она, как будто я участвую в этом заявлении.

Я беспокоюсь, что она может быть права, что она чувствует это во мне, что она думает обо мне как о родственной душе в этом отношении, но я не показываю этого. И я начинаю беспокоиться, серьезно беспокоиться о ее самочувствии. Сейчас ее почти неконтролируемо трясет, она сильно потеет, а ее кожа сменила цвет с желтого на мертвенно-серый, и я предлагаю мне снова вызвать врача. Затем это поражает меня, как удар под дых. Она пошла в туалет в ресторане… она могла что-нибудь взять.

«О Господи, Господи, Ребекка», — повторяю я эти слова снова и снова, бросаясь к ней и хватая за плечи. «Что ты взяла? Что ты сделала?»

Ее начинает рвать, как по команде, яростно выплескивая содержимое своего желудка на стол и на фотографии, ее рвет и сотрясает в спазмах, пока ее хрупкое тело отчаянно пытается избавиться от того токсичного вещества, которое она в него влила. Она пытается встать, но я опускаюсь на колени и удерживаю ее на стуле, говорю ей не двигаться, объясняю, что помощь уже в пути. Она чувствует себя безвольной в моих объятиях, слюна оставляет длинный тонкий след из уголка ее рта, а голова на шее покачивается, как будто ее можно сбить легким толчком. Я чувствую прилив ужаса, когда нажимаю тревожную кнопку, немедленно оповещая двух полицейских снаружи. Я кричу им, чтобы они вызвали скорую помощь. Я кричу на них так, словно они меня не слышат, шок на их лицах держится на наносекунду дольше, чем я могу себе позволить.

«Поторопись», — кричу я. Я чувствую, как она приходит в сознание в моих объятиях и теряет его, поэтому я поднимаю ее, сажаю к себе на колени и говорю, чтобы она оставалась со мной.

«Мое первое воспоминание…» она пытается заговорить, поэтому я подношу пластиковый стаканчик с водой к ее губам и говорю ей выпить, мое сердце бешено колотится о ребра, руки трясутся почти так же сильно, как у нее. Оно выплескивается на ее платье, оставляя темные пятна.

Дэвис врывается в комнату для допросов, она сжимает лист бумаги и собирается мне что-то сказать, слова с трудом срываются с ее губ. Я ожидаю, что Вудс последует за мной, но он не делает этого. Маска ужаса застывает на ее лице, когда она смотрит на эту сцену.

«Господи Иисусе, босс. Что, черт возьми, случилось…? Послушай, у меня кое — что есть», — она поднимает листок бумаги, как трофей.

«Не сейчас, Дэвис! — мой голос звучит громче, чем я ожидала, больше похоже на крик. — Я думаю, она проглотила яд.… Ей нужна помощь — нам нужна помощь, немедленно!

И я знаю, что она думает о том же, о чем и я, что если Ребекка Дэвис умрет, то умрет и малыш Джордж — и моя карьера с ними обоими.

«Ребекка, «говорю я, беря ее за подбородок большим и указательным пальцами, «что ты приняла? Скажи мне… что ты проглотила?

«… Мамочка», — говорит она, ее глаза полузакрыты, до меня доносится запах рвоты, и я проглатываю желчь, которая поднимается по моему пищеводу. «Прочти мне историю еще раз… историю о трех медведях, ту, где Златовласка врывается в коттедж и ест их кашу… Это моя любимая… в последний раз, мамочка, прочти мне это в последний раз…»

И в этот момент все это приобретает какой-то смысл, она вспоминает, как в детстве мать читала ей сказку на ночь, прежде чем ее жизнь превратилась в кошмар наяву. Это единственное счастливое воспоминание, которое у нее есть.

Дэвис секунду колеблется, и я не уверен почему. Она протягивает мне записку и пытается сказать: «Убирайся!» Я рявкаю на нее, вызывая вспышку ужаса на ее лице. «Ради всего святого, поторопись». И она поворачивается и убегает.

Органы Ребекки отказывают. Я думаю, она проглотила мышьяк. Я в ярости на Дэвиса за то, что он вмешался, вероятно, по просьбе Вудса. Черт возьми, я в ярости окончательно. Я беру записку. Лучше бы это было чертовски важно, это все, о чем я могу думать, у нас на руках потенциально умирающий подозреваемый, и… Я открываю записку и читаю беспорядочные каракули Дэвиса.

«Малыш Джордж найден живым и невредимым. Он в больнице Святого Томаса, его осматривают, но, похоже, с ним все будет в порядке. Сейчас с ним его мать».

Я перечитываю это. Я не могу быть уверена, но мне кажется, что я плачу, потому что мое лицо становится влажным от облегчения, может быть, это из-за воды. «Ребекка… Ребекка…» Я трясу ее, как тряпичную куклу, и ее снова рвет, яростно, непроизвольно, она выплевывает свои внутренности на себя и мне на колени, ее трудно удержать, она как ртуть в моих пальцах, ее тело почти прогибается под собой, выскальзывает из моих рук. Я собираюсь сказать ей, что у нас есть новости о том, что Джордж найден, что игра окончена и он в безопасности, но я останавливаю себя. Она пытается заговорить, сказать мне что-то, и я думаю, что знаю что.

«Ребенок»… Джордж, «голос Ребекки едва слышен, хриплый и натужный, как у старухи-астматички, — адрес у меня в сумочке, Кингз-Холл-роуд, Бекенхэм. Вот где ты его найдешь.»

Я киваю и тянусь за ним, сминая записку в кулаке и позволяя ей упасть на пол.

«Спасибо тебе», — говорю я ей, — «спасибо тебе».





ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ




К тому времени, как приехала скорая помощь, Ребекки уже не было. Они сделали все возможное, чтобы привести ее в чувство, но я знал, что было слишком поздно. Доза была «достаточно смертельной, чтобы убить лошадь», сказала мне Вик Лейтон после вскрытия. Она не оставила места для ошибки. Она умерла у меня на руках в приемном покое, мучительной, недостойной смертью, покрытая собственной рвотой, вопя от спазматической боли, когда мышьяк постепенно атаковал ее изнутри, уничтожая ее внутренние органы, отключая их один за другим. «Не умирай, «прошептал я ей на ухо, — не смей, черт возьми, умирать». Я знал, что ее смерть будет воспринята как легкий выход, что таким образом она не заплатит за свои преступления и не будет правосудия для Найджела Бакстера и Карен Уокер, для их семей и любимых. Ее самоубийство будет рассматриваться как трусливый поступок, расчетливый, эгоистичный способ избежать правосудия, но, по правде говоря, я не думаю, что это было так на самом деле. Это был способ сбежать от нее самой. Потому что печальная правда в том, что на самом деле Ребекка Харпер умерла давным-давно. Она никогда прямо не признавалась в убийствах Найджела Бакстера и Карен Уокер, как и говорил Мэгнессон, но ее уклончивые ответы были ничуть не хуже. Однако Мэгнессон ошибался насчет того, что она была способна убить ребенка. Когда дошло до дела, она не смогла пройти через это, она просто не могла этого сделать, это был шаг слишком далеко, даже для хладнокровного убийцы.

«На этом история заканчивается, Дэниел», — сказала она, умирая у меня на руках. Заключительная глава. Я убрал волосы с ее лица, при этом платиновый парик соскользнул с ее головы. Я снял его с ее головы, обнажив под ним ее настоящие волосы мышино-коричневого цвета длиной до плеч. Оно было мягким на ощупь. «Больше никакой Златовласки», — сказал я вслух, когда ее дыхание стало коротким и затрудненным, из ее горла вырвался неестественный звук, звук приближающейся смерти. Я не рассказал ей о записке, которую Дэвис передал мне, сообщая, что они нашли Джорджа в целости и сохранности. Я хотел, чтобы она умерла, думая, что поступила правильно, как бы безумно это ни звучало — и я признаю, это так. Ее преступления были отвратительными, по-настоящему злыми, и все же я все еще испытывал к ней сочувствие. Я ничего не мог с этим поделать.

Как только парамедики увезли ее тело, я несколько минут посидел в комнате для допросов в одиночестве, пытаясь собраться с духом. Через несколько минут в комнату вошел Дэвис. Она не сказала ни слова, но выражение ее лица говорило о многом.

«Все в порядке, «говорю я, вставая, — скажи ему, что я уже поднимаюсь».





ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ




Вудс кричит так громко, что я не могу полностью разобрать, что он говорит.

«МГЭИК теперь будет повсюду приставать к нам… и пресса, Господи Иисусе, Райли, что за полная и бесповоротная лажа! Ты понимаешь, что они с тобой сделают, если пронюхают, что ты на самом деле трахалась с подозреваемым, с серийным убийцей, ради всего святого? Они похоронят тебя, Райли, похоронят тебя — и меня, без сомнения, вместе с тобой!»

Его походка становится короче, как будто он вот-вот начнет ходить кругами. Таким злым я его никогда не видел, возможно, таким злым он когда-либо был в своей жизни. Он выглядит и говорит как другой человек.

«Кто точно знает об этом…? Кто знает, что у вас с подозреваемым были отношения?» Он маниакально запускает пальцы в свои редеющие волосы. Я не знаю, почему люди так поступают, запускают пальцы в волосы, когда на них давят. Я не понимаю, как это может заставить тебя думать яснее.

«Никто, сэр, «отвечаю я, «хотя я думаю, ну, я думаю, что Люси Дэвис, возможно, догадывалась»… Но у нас не было отношений, не как таковых… Мы не трахались — я не спал с ней.»

Он бросает на меня недоверчивый взгляд.

Послушай, мы познакомились онлайн, на одном из тех сайтов знакомств, которые, знаешь ли, подбирают тебе потенциальных одиночек в твоем районе. Мы начали переписываться, ненадолго встретились за чашечкой кофе. Я пригласил ее поужинать, мы гуляли в парке… Я качаю головой, как будто это не моя собственная. «Шок, когда я увидел ее фотографию в досье агента по недвижимости…» Я слышу эмоции в своем голосе, как будто он принадлежит кому-то другому, как будто я сам не могу в это поверить. «Я просто искал, о, я не знаю. Она мне понравилась, сэр… «тихо говорю я. — Я понятия не имел, даже малейшего подозрения. Ни на секунду, вплоть до тех пор, пока я не увидел ее фотографию.»

Вудс перестает расхаживать по комнате». Сядь, Дэн, «говорит он ровным голосом.

Я делаю, как он говорит, и придвигаю стул.

Он снова запускает пальцы в волосы, и я чувствую себя непослушным школьником: смущенным и неуклюжим.

«Значит, вы познакомились в Интернете. Она дала тебе фальшивое удостоверение личности?

«Ну, она, очевидно, не объявляла себя серийной убийцей». Я шучу, но ничего не могу с собой поделать. — Она сказала мне, что ее зовут Флоренс Уильямс и что она учится на актрису…

«Ты не проверил ее, не пропустил ее имя через систему?»

«У меня не было причин не верить ей. Господи, а я-то думал, что я циник».

Вудс вздыхает». Значит, это было чистое совпадение, просто ужасное невезение?

«Это мое второе имя, сэр». Я снова шучу, ничего не могу с собой поделать. Вудс пробуждает это во мне. «Если их не убивает кто-то другой, то они сами совершают убийства». Я думаю, он уловил иронию, сожаление в моих словах, замаскированное неубедительным юмором.

«Тебе следовало прийти прямо ко мне, как только ты обнаружила, что спишь с врагом, почему ты этого не сделала, Райли?»

«Ну, я не спала с врагом. Мы не спали.… Я не… Иисус, я не мог», и тогда я чувствую это, я чувствую, как моя душа опустошается, моя человечность вырывается на поверхность. Все эти чувства; гордость, замешательство, печаль, счастье, ненависть, сложность всего, что я чувствую, наваливаются на меня одновременно, ужасный парадокс, фруктовый салат из дерьма. «Я не мог переспать с ней из-за Рейчел…» Слова вылетают из меня сами собой, «предавая ее, я чувствовал, что предам ее. Воспоминания о Рейчел остановили меня. Я не мог этого сделать… однако, кем бы она ни оказалась.»

Вудс смотрит на меня со странным выражением, которому я не хочу потакать. Это сочувствие? Или, что еще хуже, жалость?

— Или, возможно, у этого была другая причина, Райли. Он стучит кулаком по столу, пугая меня. «Возможно, это из — за того, что ты отличал хорошую женщину от плохой, и твои инстинкты, те инстинкты, которые сделали тебя мужчиной — полицейским, которым ты сейчас являешься, — стоящим передо мной, они остановили тебя…»

Есть этот момент, этот момент между нами, когда внезапно я вижу в нем человека, я вижу его человечность и его гнев как уязвимость, и он дал мне это, каким-то образом он выплеснул это первым. Он говорит мне прийти в себя. И я вижу, как сильно он верит в меня и уважает меня, его веру в меня и как много ему нужно, чтобы увидеть это в ком-то. На самом деле, я вижу, что нравлюсь ему. Возможно, он меня не понимает, но я ему нравлюсь. Прежде всего, он на моей стороне. И если кто-то на твоей стороне, это дорогого стоит. Это золото.

«Мальчик, малышка пропала. Я знал, что смогу уговорить ее прийти ко мне. Фотография была опубликована в прессе тем вечером. Я сказал Дэвису отложить конференцию, но было слишком поздно… Я знал, я думал, что есть шанс, что она скроется…

«Но ради большого члена Дэна, а?»

Я хочу смеяться. Все это действительно смешно, абсурдно. У меня такое странное чувство, как будто он хочет обнять меня на секунду. Именно в этот момент я понимаю, что он собирается похоронить это. Он собирается похоронить это, и я не уверен, что хочу спасения.

«Вы близко знали подозреваемую и никому не сказали… вы договорились встретиться с ней без должного прикрытия, а потом эта сумасшедшая сука пошла, проглотила яд и умерла у нас под стражей!»

Он не дает мне времени ответить. «Процедура, «говорит он, — ты знаешь это так же хорошо, как и я. Вы подвергли риску себя, всю операцию, вы утаили информацию от команды, вы приняли неортодоксальные меры».

Я киваю. Я устал». Я добился желаемого результата, «тихо говорю я. — Джордж была найдена невредимой, и она практически призналась в обоих убийствах.

Вудс улыбается так, словно я только что открыла ему секрет, который он уже знал.

Я продолжаю объяснять, что я знал, что она придет встретиться со мной. Таким образом, то, как я это разыграл, в значительной степени гарантировало арест. Я рассказываю ему, как я использовал наши отношения как средство пленить Ребекку Харпер и что, хотя это была авантюра, я чувствовал, что должен на нее пойти. Пока я рассказываю ему все это, я слышу, как нелепо все это звучит, как невероятно.

Я наблюдаю за Вудсом, за тем странным, забавным человеком, каким он является.

«Это было найдено среди вещей в ее камере хранения», — говорит он, кладя папку на стол и кивая на нее. «Она знала, кто ты, Дэн».

Я опускаю взгляд на стол. Боюсь открывать папку, но все же открываю, на пробу. Я беру ее. Смотрю на нее. Это альбом для вырезок из газет и Интернета, посвященный смерти Рэйчел и судебному процессу. Там есть моя фотография, сделанная, когда я делал короткое заявление для прессы после вынесения приговора Мазерсу. На одной фотографии мы с Рейчел тоже, на вставке мы вместе на вечеринке по случаю сорокалетия подруги — я обнимаю ее одной рукой — и на одной Рейч на велосипеде, в кожаных штанах, держащая шлем подмышкой, улыбающаяся.

«Она знала какое-то время».





ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ




Итак, я стал частью истории Ребекки. Историю, которую она написала заранее и уже знала конец. Она все время контролировала ситуацию, играла на мне, как на гитаре. Только Вудс не была полностью при деньгах. Она не знала все время. Мои мысли постоянно возвращаются к ночи ее ареста в греческом ресторане, когда она назвала меня полным именем. Я никогда не вспоминал, чтобы говорил ей об этом, но она и так знала. Я гуглю слова «Рэйчел», «авария на мотоцикле» и «смерть». «Моя девушка» входит в тройку лучших: «Жених полицейского, 35 лет, погиб в аварии на мотоцикле». Под заголовком «Недотрога» стоит подпись. Я моргаю, глядя на экран.

Ребекка хотела, чтобы ее поймали; и она хотела, чтобы я поймал ее, как только она узнает, кто я на самом деле. Но почему? Это вопрос, который теперь останется без ответа, вопрос, который она унесла с собой в могилу. Было ли так, как сказал Мэгнессон, что у Ребекки были совершенно разные личности и это были буквально два разных человека, которых она могла разделить?

Возможно, она хотела такой же любви, какая была у нас с Рейчел, и надеялась, что я дам ей это? Я не знаю. Возможно, она фантазировала о том, чтобы вести нормальную жизнь, подобную той, которая, как она думала, была у меня, и, возможно, она знала, что у нее никогда этого не будет, но притворяться было приятно. Возможно, в глубине души она знала, что ни у кого из нас никогда по-настоящему не будет той жизни, которую мы оба хотели, и из-за этого она чувствовала связь со мной. Я не знаю, но эти вопросы будут преследовать меня всю оставшуюся жизнь.

Иногда нет никакого «почему».

Мне дали шестинедельный оплачиваемый «отпуск» по личным обстоятельствам, и Вудс сказал мне, что у него достаточно времени, чтобы «разгрести кровавый беспорядок, который я оставил после себя», и уладить дела с IPCC. Он сказал мне взять отпуск, и в рамках сделки я должен пройти некоторые консультации. Я пока не сделал ни того, ни другого, но я подумываю о том, чтобы съездить в Лос-Анджелес, может быть, заехать в Камбрию, съездить туда, где я в последний раз развеял прах моей девочки.

Я наношу визит Джанет Бакстер и объясняю, что мы поймали женщину, убившую Найджела. Я должен ей все объяснить; я должен поставить ей точку. Я рассказываю ей о Ребекке Харпер и немного рассказываю о прошлом, а затем, наконец, раскрываю, что эта женщина покончила с собой и умерла под стражей в полиции, что будет расследование, но я искренне сожалею, что в результате суда не будет. Я кладу свою руку на ее, когда объясняю, и прикосновение кажется теплым.

Я не говорю ей, что познакомился с Ребеккой или как. Вудс сказал мне хранить это в тайне, он сказал, что никто не должен знать. Он и я — единственные, кто посвящен в эту информацию. Дэвис заставили замолчать. Но она хороший коп — Люси Дэвис, преданная своему делу. Вудс собирается проделать работу по сокрытию. Мне хотелось бы думать, что это решение он принял, чтобы спасти мою шкуру — и репутацию, — но на самом деле я думаю, что это, скорее всего, спасет его ежегодное членство в гольф и его лицо. Тем не менее, это беспрецедентный шаг с его стороны. Не знаю, благодарен я ему или нет.

Джанет Бакстер испытывает облегчение, когда я рассказываю ей о малыше Джордже и о том, как близок он был к тому, чтобы встретить тот же страшный конец, что и ее Найджел. Даже сейчас, когда некого посадить за решетку за преступление против ее мужа, она не проявляет ничего, кроме сострадания. Без злобы она говорит, что рада смерти Ребекки Харпер. «Возможно, теперь мы все можем попытаться двигаться дальше».

Я чувствую печаль от Джанет Бакстер, которую узнаю в себе, своего рода свершившийся факт, усталую покорность ее положению — и жизни без мужчины, которого она любит. «Он был глупым старым дураком, «говорит она, «но он был моим глупым старым дураком».

И мне приходится сдерживать слезы, когда она это говорит. Она горячо благодарит меня за «всю вашу неустанную тяжелую работу» и говорит, что знала, что я никогда не подведу ее, она всегда верила в то, что я докопаюсь до сути этого дела и найду убийцу ее мужа. Я едва могу смотреть в ее водянистые глаза. Перед уходом я обнимаю Джанет, и она отвечает мне взаимностью. От нее пахнет свежевыстиранной одеждой, дорогими вещами. «Жизнь продолжается, «говорит она, «вот что самое печальное».

«Все наладится, Джанет. Я отвечаю. Это последняя ложь, которую, я надеюсь, мне когда-либо придется ей сказать.

После того, как я уезжаю от Джанет, я подъезжаю к кладбищу недалеко от Уондсворта, где сейчас покоится Карен Уокер, и возлагаю цветы к ее маленькому надгробию. У меня уходит почти час, чтобы найти его. Всего три человека пришли на ее проводы — я один из них — и я думаю обо всех людях там, безликих, безымянных людях, таких как Карен, у которых нет семьи, их трагические жизни без ведома, их уход незамеченным. Там есть фотография ее кошки Эсмеральды рядом с букетом засохших цветов. Я подумываю о том, чтобы выбросить их, но не делаю этого. Кто бы ни оставил их там, я надеюсь, что они никогда не забудут ее, так же как и я.





ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ




Я слушаю малоизвестную ливерпульскую группу Shack в машине, когда паркуюсь недалеко от дома семьи Крейга Мазерса. Альбом называется «HMS Fable», и это меланхоличный шедевр из навязчивых гитарных и акустических мелодий. Он идеально отражает мое настроение. Рейчел это нравилось, даже если она всегда говорила, что это «немного сентиментально, Дэнни, ты несчастный ублюдок».

Я знаю, после всего, что произошло, что я не должен быть здесь, и я снова играю сам с собой. Но мне нужно было прийти в последний раз. Уже поздно, и солнце почти скрылось, оставив кроваво-красное небо, полное обещаний на завтра. Сумерки — мое любимое время суток, даже если они и означают конец чего-то. Я часто говорил Рейч, что нахожу закаты красивыми, но в то же время почему-то грустными. Я никогда не хотел, чтобы день заканчивался, когда я был с ней.

Всегда есть завтра, Дэнни.

Только этого не было.

Проходит почти час, прежде чем я вижу его; музыка давно перестала играть. Я молча наблюдаю за ним, когда он паркуется со своей девушкой, молодой, симпатичной девушкой с длинными каштановыми волосами и милой улыбкой. Они держатся за руки и смеются, и мне кажется, я слышу их голоса вдалеке, но, возможно, это мое воображение. В какой-то момент она возвращается к машине, она что-то забыла, и он откидывает голову назад в притворном раздражении. Просто молодая, счастливая пара, у которой вся жизнь впереди., что они исчезают за входной дверью, и я жду, смотрю на нее некоторое время и готовлюсь уехать. Но потом оно открывается снова. Они идут в мою сторону, и я чувствую, как во мне нарастают первые приступы паники; меня нельзя видеть. Я обещала Вудсу держаться подальше. Я пообещал себе. Когда они подходят ближе, я вижу, что девушка беременна; у нее небольшой округлый животик, выступающий из-под легкой летней куртки. Ее рука переплетается с его, когда они начинают прогуливаться, и она кладет голову ему на плечо. Я пытаюсь опуститься на свое место, но я парализована и могу только смотреть на них, улыбаться, смеяться, прикасаться. Счастлива.

Такая счастливая и такая молодая. Влюблена и беременна.

Они проезжают мимо меня по противоположной стороне улицы, и я наблюдаю в зеркало заднего вида, как они исчезают из виду. Мне требуется несколько мгновений, чтобы собраться с духом; сильная боль в груди ощущается как открытая рана, изнуряющая меня, и моя рука подсознательно прикрывает ее, как будто она настоящая. Я полагаю, это действительно так.

Стук в окно пугает меня, посылая электрический разряд прямо через мою аорту. Я оборачиваюсь и вижу его в окне, Крейга Мазерса, человека, который убил Рейчел и нашего ребенка и разрушил мою жизнь. Инстинктивно я уже открыла его. Вблизи его лицо кажется намного моложе — чисто выбритое, даже симпатичное. Молодой, красивый мужчина вышел на вечернюю прогулку со своей беременной девушкой. Мы смотрим друг другу в глаза, но поток адреналина, захлестывающий мой организм, заставляет меня замолчать, мое горло сжимается.

— Прости меня, «говорит он, глядя мне прямо в глаза». Пожалуйста, мне правда, правда жаль.

А потом он уходит.





ЭПИЛОГ




Во время моего визита в Штаты я заехал в Камбрию, чтобы окончательно попрощаться. Крошечный городок выглядел иначе, чем в прошлый раз, когда я был там, во время фестиваля пугал, когда они украшали все вокруг сумасшедшими соломенными человечками. Пугал больше нет, и он выглядел так же, как любой другой маленький городок, через который вы могли бы проехать по шоссе 66. Я бросаю цветы в море со скал пляжа Мунстоун, где я развеял ее прах. Они исчезают в бездне подо мной, поглощаемые танцующими волнами: вечно танцующими.

По возвращении я выношу вещи Рейчел из нашей квартиры. Я упаковываю всю ее обувь, которая аккуратными парами стояла в комнате для гостей, ее туфли на шпильке и летние босоножки для выхода в свет, шлепанцы, кроссовки и, конечно, байкерские ботинки, которые она носила с женственными платьями в цветочек. Это всегда был мой любимый взгляд на нее, парадокс соленой, но сладкой, жесткой, но красивой — такой я вижу ее, когда закрываю глаза. Я откладываю ботинки в сторону вместе с большим серебряным кольцом для коктейля, которое я купил ей в Камдене, и несколькими другими ее сувенирами, которые я не могу заставить себя отдать на благотворительность. Я знаю, что должен был сделать это давным-давно, мой консультант по скорби посоветовал это, но правда в том, что я не был готов к этому. Я не уверен, что готов к этому и сейчас, но я знаю, что должен.

Я листаю старые фотографии, снимки нашей совместной жизни, отпуска и поездок, которые мы совершали, дней, проведенных на пляже, свадьбы подруги, на которой мы все были в костюмах и ботинках, селфи, которое она сделала с нами в гостиничном номере, наши головы соприкасаются, когда мы выглядываем из-под белых простыней огромной кровати. На самом деле их не так уж много, жаль, что я не взял больше, так много больше… Я складываю их все в большой конверт и кладу в коробку.

Наконец, я просматриваю открытки с соболезнованиями, их огромная пачка; выражения сочувствия и печали от всех, чьей жизни она коснулась. Я листаю их, пока не дохожу до того, что на лицевой стороне бабочки, ее крылья немного выцвели от солнца и времени. Это от Touchy, и на лицевой стороне написано по-китайски.

Я тянусь за своим телефоном.

«Фиона?»

«Привет, Дэн!» — Похоже, она рада меня слышать. «Как дела с фокусами?»

«Хочешь верь, хочешь нет, Недотрога, но я в отпуске и должен вернуться к работе на следующей неделе».

«Ты? В отпуске? Я в это не верю.… ты живешь ради этого ника Дэна, ты скучал по этому?»

«Ни в малейшей степени, «вру я. Не думаю, что она мне верит.

«Я просто просматривал кое-какие старые вещи Рейчел, — говорю я ей, — упаковывал кое-что, устраивал весеннюю чистку, ну, ты знаешь».

Недотрога говорит мне, что это хорошо. У нее мягкий и добрый голос.

«Я наткнулся на твою открытку, «говорю я, «ту, которую ты отправил после смерти Рейчел, ту, с бабочкой на ней».

«Да, я помню».

Я говорю Недотроге, что это была моя любимая открытка, и спрашиваю ее, что означает надпись на лицевой стороне.

Она на мгновение замолкает, думая, я полагаю, прежде чем сказать: «Ван ши кай тоу нань — Все вещи трудны до того, как станут легкими».

Я улыбаюсь и приглашаю ее куда-нибудь выпить.

КОНЕЦ





ПИСЬМО ОТ АННЫ-ЛУ




Дорогой Читатель,

Я так благодарна и унижена, что вы выбрали Черное сердце в качестве последнего дополнения к вашему списку чтения. Этот роман был естественным изменением направления для меня как писателя, что, мягко говоря, немного нервировало, поэтому я надеюсь, что он будет хорошо принят и что вам понравилось его читать так же, как мне действительно нравилось его писать. Персонаж Дэна Райли буквально вырвался из меня навязчиво, и я не смог написать его достаточно быстро.

Если вы хотите быть в курсе моих новых выпусков или просматривать мои прошлые, просто нажмите на ссылку ниже, чтобы подписаться на мою специальную рассылку новостей. Вам нужно будет сообщить свой адрес электронной почты, но я никогда ни с кем им не поделюсь и свяжусь с вами, только когда у меня появится новая книга, обещаю.

Ваши комментарии, отклики и рецензии значат для меня все, поэтому я был бы рад узнать, что вы думаете о Black Heart и оправдал ли он ваши надежды. Итак, если вам понравилось Black Heart, для меня было бы очень важно, если бы вы нашли время оставить отзыв и сообщили мне и другим читателям, почему. Я всегда рекомендую книги друзьям и семье и наоборот, поэтому, если это вдохновляет других прочитать один из моих романов и насладиться поездкой, я не знаю, как вас отблагодарить.

Детектив Дэн Райли очень скоро вернется с еще одним мрачным, необычным и сложным делом, которое доведет его до психологического предела. Удастся ли ему раскрыть дело до того, как оно сломает его, и справится ли он со своим горем по Рейчел и снова найдет любовь? Вам просто нужно подождать и посмотреть…

Большая любовь,

Анна-Лу Икс





БЛАГОДАРНОСТЬ




Я должна поблагодарить многих людей, которые так или иначе помогали мне на протяжении написания этой книги, поэтому без особого порядка я хочу сказать искреннюю, огромную благодарность и виртуально обнять замечательную Клэр Борд из Bookouture за ее непоколебимую веру и поддержку меня как писателя с самого начала. Без вашей поддержки и советов, а также всех ваших полезных комментариев эта книга, как, собственно, и все мои книги, не была бы написана. Ты был такой надежной поддержкой для меня и подстегивал меня в самые тяжелые моменты. Я действительно не знаю, как вас отблагодарить, и считаю за честь работать с вами. Также, спасибо Оливеру Роудсу из Bookoture и великолепной, искрометной и теплой Ким Нэш за вашу постоянную поддержку и усердную работу от моего имени, всегда так весело видеть вас и работать с вами. Спасибо также моему прекрасному агенту Мэдлин Милберн, а также Хейли Стид за вашу постоянную поддержку, советы и неоценимую помощь.

Мои друзья и семья никогда толком не знают, сколько вдохновения и поддержки они мне дают, когда я пишу — и когда нет, что случается нечасто. Мама, спасибо тебе за то, что ты всегда была рядом со мной, помогала с мальчиками, вдохновляла меня ежедневно на протяжении всей моей жизни и была такой веселой, позитивной, ободряющей, любящей мамой, которая всегда улыбается и выглядит супер гламурно перед лицом невзгод — накрась губы и улыбнись! Ты — мое вдохновение во всех аспектах моей жизни, и я так сильно люблю тебя. Точно так же, моя сестра Лиза, невероятная, добрая, любящая и понимающая женщина, на которую я равняюсь и обожаю, спасибо за то, что ты такая замечательная сестра и лучшая подруга (и искатель моды!). И моим друзьям, а именно Келли, за все ночные беседы, за незабываемый праздник, за ее дружбу, слова мудрости, доброты, понимания и смех, а также моей прекрасной ЛМ за то, что она такой настоящий друг, который есть и всегда будет близок моему сердцу — я тебя очень люблю! Энди (всегда) и моя дорогая Крольчиха Сьюзи. Также моя Любимая птичка, Мишель, по-настоящему альтруистичная, вдохновляющая женщина, и для Кэфс тоже, моя суррогатная сестра. Некоторые друзья подобны звездам, и то, что ты не всегда можешь их видеть, еще не значит, что их нет рядом. Также моей лучшей девочке, Сью, за доброту, смех от всего сердца (и другие звуки), сумасшедшие дни (и ночи) на свежем воздухе и за все веселье и пение в одиночестве. Вы всегда как глоток свежего воздуха. Также моим полярным принцессам: Келли, Кейт, Лауре и Джулии. Ваше обучение принесло мне столько счастья, и я горжусь тем, чего вы все достигли.

Мои драгоценные мальчики, Луи и Феликс, это были трудные пару лет для нас, но вы остаетесь моей движущей силой, моим разумом, моими сердцами за пределами моего тела — люблю вас обоих больше, чем слова, всегда. Вы оба потрясающие, и наблюдать за вашим ростом — моя самая большая привилегия и достижение на данный момент. Мы семья.

Наконец, я хочу поблагодарить Пола за всю его поддержку, за то, что эта книга не была бы написана без него — или, возможно, только от руки! За веру, ободрение — и корректуру. За вдохновение, за путешествия и авантюры, за музыку, хаос, самолеты, поезда и автомобили, за воспоминания, которые мы создали, и за те, которые мы продолжим создавать, за все ощущения, соленую сладость, взлеты и падения — но всегда, просто всегда, за любовь. Я держу свои обещания. Так что, Синно, детка, это твое.





FB2 document info


Document ID: samlib67437307a9f5f1.25354312

Document version: 1

Document creation date: 2024-11-24 06:40:06

Created using: FictionBook Editor Release 2.7.0 software





Document authors :


дядя_Андрей





Document history:


1.0 — создание fb2 (дядя_Андрей)





About


This file was generated by Lord KiRon's FB2EPUB converter version 1.1.7.0.

(This book might contain copyrighted material, author of the converter bears no responsibility for it's usage)

Этот файл создан при помощи конвертера FB2EPUB версии 1.1.7.0 написанного Lord KiRon.

(Эта книга может содержать материал который защищен авторским правом, автор конвертера не несет ответственности за его использование)

http://www.fb2epub.net

https://code.google.com/p/fb2epub/





