Глава 1


Январь 661 года. Братислава. Словенский экзархат. Римская империя.

Берислав въезжал в ворота столицы. Он был в Павии, где утрясал дела с наследством короля Ариперта. Тот стал совсем плох и угасал на глазах. Старый договор, который он заключил с императором Самославом, лангобарды прочно забыли, ну или сделали вид, что забыли. По крайней мере, сам Ариперт решил уйти в монастырь и попросил герцогов избрать вместо себя сыновей Бертари и Годеперта. А ведь отец предупреждал, что так может случиться, и это погрузит север Италии в пучину междоусобиц. Видит бог, Берислав пытался решить дело миром. Он отсутствовал почти четыре месяца, и новогодние праздники прошли без него. Ванда, конечно же, очень расстроилась, да и дети тоже. Эти дни священны для всей семьи, такой порядок завел еще отец, когда был жив.

Отец… Как же не хватает его! Ему было всего пятьдесят пять, но он оставался крепким, как скала. Какая глупая смерть! Какая-то уродливая, до невозможности дряхлая старуха подошла попросить благословения в церкви, и он не стал ее гнать. Она ударила его ножом и хохотала как безумная, даже когда ее рвал крючьями палач. Что-то орала про казненного мужа и зятя, про трех умерших дочерей и про свершившуюся месть. Сумасшедшая, наверное! Мама пришла тогда в пыточный подвал и ушла оттуда в слезах. Она явно что-то поняла, но рассказать не захотела. Мог бы рассказать Горан, но он умер лет десять назад… Берислав потом лично разговаривал со старухой, а когда узнал, кто она, приказал задушить по-тихому. Подумать только, мачеха самой императрицы! Не пойдет на пользу семье, если он вытащит наружу эту грязь. Он никому об этом не сказал, а с палачей взял клятву молчания.

Императору не помогло ничего. Старуха намазала нож какой-то дрянью, и он сгорел в огне лихоманки за несколько дней. Берислав так и не смог за эти годы разгадать загадку своего отца, как вдруг тот, уже отходя, сам рассказал ему все. Берислав неделю не мог прийти в себя, с трудом осознавая, что свалилось ему на голову. Ведь прав оказался владыка Григорий: послан был батюшка господом нашим на грешную землю, чтобы спасти ее от погибели. И он ее спас.

Разоренная холодом, войнами, оспой и чумой империя понемногу приходила в себя. Владимир разбил арабов в Каппадокии и Армении, а теперь, когда мусульмане сцепились в гражданской войне, там царит шаткий мир. Остановить тот натиск было нелегко, но Владимир начал массово переселять в Анатолию словен из Греции, жалуя землю за службу. Он давал наделы нищим свеям, данам, англам, саксам, тюрингам и вообще всем, кто только соглашался воевать. Даже литовцам с Дуная. Ведь пустой земли у него было полно, а тех, кто готов воевать — слишком мало. Князья поджали хвосты, а Теодорос Рштуни (1), ишхан Армении, наконец, умер. Больше среди правителей той земли никто не смог бросить вызов василевсу ромеев. Граница с мусульманами прошла по южным отрогам Тавра, где император Константинополя спешно строил замки и укреплял войска фем. Идти дальше, на просторы Ближнего Востока, стало бы форменным безумием. А еще Владимир разогнал полк схолариев, отправил на войну экскубиторов, а охранять свою особу доверил данам под командованием Олафа Харальдсона. И была их всего лишь тысяча мечей.

Владимир и Мария берегли каждый солид. Они перестали покупать новых евнухов, и их поголовье уже сократилось вдвое. Они попросту умирали от старости и болезней. Врачей, которые холостили мальчиков по медицинским показаниям, стали отправлять на службу в действующую армию, а потому эти операции как-то очень быстро делать перестали. Абхазия взвыла, а ее экономика провалилась в пропасть. Евнухи были единственным предметом их экспорта. Князья абасгов начали смотреть в сторону Халифата. Там их товар все еще был востребован. Арабы добили Персию и понемногу начали усваивать тамошние привычки. Путь на Кавказ им перекрыли хазары, путь на восток — Синд, а потому мусульмане потекли в Среднюю Азию, где уже столкнулись с танским Китаем, который находился на пике своего могущества. И только первая фитна, гражданская война после убийства халифа Усмана, остановила этот натиск. Дошло до того, что правитель Сирии Муавия, который воевал с халифом Али, запросил мира с ромеями и заплатил за него огромные деньги. Арабы заплатили императору Константинополя! С ума сойти! Но тем не менее, это был свершившийся факт. Согласно традициям арабов, у Муавии, как у родственника Усмана, были все права на титул халифа, но согласились с этим далеко не все. Шура, большой совет мекканской знати, поддержал двоюродного брата Пророка. Началась война…

Владимир, пользуясь передышкой, стал поглядывать на Грецию и Македонию, которые заселили словене. Он готовился вернуть эти земли в лоно Константинополя. Ведь его владения и так сократились до неприличных размеров. Без Африки, без Египта и без центра Италии с Римом и Равенной доходы императоров рухнули. У него еще оставалась там земли южнее Неаполя, Сицилия, Сардиния, Корсика, Крит, Кипр и острова в Эгейском море. Но разве сравнить это с тем, что уже потеряно!

А вот в Египте наступила форменная благодать. Никогда, со времен первых Птолемеев, там не было так хорошо. Эта земля процветала, ведь все их налоги оставались там, впервые за тысячу лет. Император Святослав так и остался править на юге, лишь раз в год навещая Триест и Братиславу. Он никогда не задерживался там надолго, поручив север брату. Император правил суд среди знати и снова уезжал к себе. Ведь Африка и Египет — это десять миллионов человек против полутора-двух в Словении. Александрия теперь — это не только проход через Великий канал и крупнейший торговый узел. Это еще и база флота, который сдерживает мусульман на море. А знати севера он больше не боялся, и у него имелись на то для этого все основания.

Битву при Финике в 655-м (2) арабы проиграли с треском, и пока что убрали свои лапы от Кипра и Родоса. А потом друнгарий Лавр, который командовал в том бою, прошел по портам от Антиохии до Газы и уничтожил там все, что могло плавать. И корабельные верфи вместе с запасами леса сжег тоже, и это стало чудовищным ударом для мусульман. Ливанский кедр рос лишь в Финикии и Сирии, и он исчезал пугающими темпами. Все иные варианты были либо существенно хуже, либо на порядок дороже. А продавать мусульманам лес запретили оба василевса.

На этом война не закончилась. Имперский десант в легких доспехах из проклеенной ткани сбрасывали около городов, где они дотла опустошали окрестности. Это была морская пехота — новый вид войск, который придумал покойный отец. Точно так же на суше действовали арабы, которые появлялись внезапно, грабили и исчезали в пустыне. Только для императорского флота такой пустыней стало море, и отдавать его никто не собирался. Отец на этом настаивал особенно.

В Испании правил король Реккесвинт, и княжна Видна уже родила дочь и двух сыновей. Ей исполнилось двадцать семь, и Виттерих-младший в ней души не чаял, ведь его супруга была красивейшей женщиной Испании. Та земля пережила восстание тарагонского герцога Фройи, который привел орду васконов, и по совету принцессы для осуждения бунтовщиков не стали собирать очередной церковный собор. Каждое такое мероприятие неизбежно заканчивалось ограничением королевской власти (3) и усилением власти церкви. Поэтому всех пленных перебили сразу же, на поле боя, а потом правящая семья долго каялась по этому поводу, делала богатые вклады в монастыри и даже построила очередной собор. Тем не менее, новый опыт признали удачным, и король Реккесвинт наконец-то начал воспринимать свою невестку всерьез. Уж больно она любила театры и охоты, чтобы быть похожей на умную. Впрочем, принцесса Видна постоянно переписывалась со старшими братьями, а агентура в Испании находилась под ее крылом. Она точно знала, у кого попросить совета. Какой бы ни казалась красавица Видна легкомысленной хохотушкой, ей совершенно не улыбалось закончить свои дни в монастыре после убийства мужа. Травить и резать королей в Испании еще не разучились, а знание этой простой истины резко обостряет умственные способности.

Королевства франков грызлись между собой непрерывно, но требовать земли друг у друга не смели. Алкоголик и эпилептик Хлодвиг умер молодым, оставив троих сыновей, и с этим нужно было что-то делать. С одной стороны, обычаи требовали справедливого раздела земель, а с другой — имелся недвусмысленный приказ римского императора, который стал очень удобным поводом на обычаи наплевать. На них и наплевали, сохранив Нейстрию от очередной братоубийственной мясорубки.

В Австразии после смерти плаксы Сигиберта III на трон сел его сын Дагоберт II. В этой реальности он не сбежал в Ирландию от собственного майордома, а казнил его и правил твердой рукой, как и дед-тезка. И никаким «ленивым королем» он точно не был. Он привел к покорности и обнаглевших герцогов Австразии, и ее не менее обнаглевших епископов. И да, он последовательно отбивался от римского влияния, сохраняя независимость Галльской церкви. Впрочем, он неудачно заснул и получил копьем в глаз, но это случится много позже. Пока что Дагоберт молод и силен.

Франки севера все еще были многоженцами, но на юге Галлии от этого обычая уже отказались. В Бургундии, где супругой короля стала княжна Екатерина Святославовна, такая возможность даже не обсуждалась. А в Аквитании всех претенденток на королевскую постель неизменно находили захлебнувшимися в отхожей яме. Королева Радегунда, которую все почитали за образец благочестия и кротости, держала страну и мужа железной рукой. И у нее было очень плохо с фантазией. Она не любила менять подходы, которые уже когда-то принесли свои плоды. Всех шлюх своего мужа Радегунда просто топила в дерьме…

В общем, империя процветала, и даже за Карпатами царил мир. Там все еще правил каган булгар Кубрат. Но так ли было еще пару лет назад? Вовсе нет. Могучий дуб, что держал своими ветвями целый мир, рухнул, и это стало слишком большим соблазном для многих. Случилось именно то, о чем всегда предупреждал отец…

***

Три года назад. Апрель 658 года. Братислава.

Собор святого Николая в столице не мог вместить всех желающих. Он стал самым большим зданием в Европе после святой Софии, но повторить восьмое чудо света никто не сможет еще очень и очень долго. Да никто и пытаться не станет, ведь стоит это столько, что казна просто вылетит в трубу. Тем не менее, в собор Братиславы вмещалось больше двух тысяч человек, чуть ли не пятая часть всех горожан.

Из всех братьев в городе оставался лишь Берислав. Старший брат — в своей столице, в Александрии, Владимир — где-то в Армении, добивает мятежные роды, а Кий вместе с Пятым Молниеносным режет непокорных вислян, отодвигая северную границу от Братиславы. Даже сестра Власта в Константинополе. Она уехала туда с матерью. Золотой род разрастался. В первом ряду стоит императрица Людмила и Ванда, ее неизменная тень. Около нее — Ирмалинда и обе жены Кия. Целый выводок княжичей и княжон выстроился позади взрослых, и возглавлял их девятнадцатилетний Александр Святославич, который заканчивал обучение в университете. Два его брата служили в Сотне, и они тоже стояли в общем ряду, хмуро поглядывая на окружающих. Георгию исполнилось четырнадцать, а Стефану — двенадцать. Юлдуз родила мужу десять детей, но только трое из ее сыновей выжили.

Позади княжеской семьи выстроилась родовая знать, бояре и приказный люд. Тело князя забальзамировали в меду и положили в ледник на неделю. Больше тянуть возможности не было. Кто приехал на похороны, тот и приехал…

— Дорогу! — услышали люди резкий голос.

Кий? Но как? — подумал Берислав. — Неужели аварский гонец сумел найти его? Впрочем, брат все объяснил сам. Людские волны расступались перед ним. Княжичу исполнилось двадцать восемь, и он покорял бы мужественной красотой, если бы не пугал свирепой силой дикого зверя. Даже аварские ханы ежились, когда он смотрел на них, и отводили в сторону глаза. Последние лет пятнадцать Кий не вылезал из походов и появлялся в Братиславе лишь за тем, чтобы заделать одной из своих жен очередного наследника. Дочери короля алеманнов и герцога фриульского приехали в столицу давным-давно, но если посчитать, то собственного мужа не видели в сумме и полугода. Он не слишком любил тут жить, предпочитая загородные имения с хорошей охотой. А общества своих баб Кий не терпел в принципе, а потому брал в постель дочерей крестьян и старост, делая это с неистовством дикого тура в период весеннего гона. Перепуганные девки и слова сказать не смели и лишь молились Богине, чтобы понести дитя от поросли священного рода.

— Двое суток скакал без сна, — шепнул Кий на ухо брату. — Жопу в кровь стер. Ты докопался, кто это затеял? Арабы? Франки? Лангобарды? Только скажи, я их собственной печенью накормлю!

— Это не они, — шепнул в ответ Берислав. — Кровник ждал своего часа сорок лет без малого. Мачеха это матери нашей. Отец ее мужа за измену на кол посадил, а вся родня сгинула.

— Однако! — удивился Кий и сжал зубы. — Вот ведь какая сука памятливая. Недоработал Горан-покойник, не извел поганое семя. Жаль, что больше из родни некого на кол пристроить, я бы этим делом занялся. Ладно, будем отца поминать. А потом наши с тобой дела обсудим. Они чужих не касаются.

Тризна в княжеском дворце собрала под сотню нобилей, ханов, бояр новых и бояр старых, из словенских владык. Люди, которые никак не могли переварить чудовищную весть, выглядели хмурыми и озадаченными или, строго наоборот, оживленными и говорливыми. Последние переходили от одной кучки к другой, шептали что-то и переходили дальше. Все они уже выразили свои соболезнования и княжеским сыновьям, и живой Богине. И теперь они ждали, что же случится дальше. Слишком много у них накопилось претензий к власти. Слишком сильно давил на них пурпурный сапог августа. Они не без оснований считали, что уж раз старый волк помер, то молодые волчата куда как пожиже будут.

Слухи шли по большой зале, что младший император Святослав и не знает еще, что случилось, и когда узнает, неизвестно. Он вроде бы ушел в поход на Нубию, а это полгода, а то и год. А раз так…

— Пожалуйте к столу, сиятельные! — в зал вышел кравчий, очередной потомок покойного Душана, круглый, словно шар. Мужи из этого рода, мучаясь от избытка пищи, умирали рано, к вящей зависти окружающих. Смерть от обжорства по-прежнему считалась на редкость почетной. В этом мире обычно погибали по куда более прозаичным причинам. От голода, например.

Знать, шумно обсуждая новости, повалила в обеденные покои, где все заняли положенные им места, ревниво поглядывая на соседей. А ну как худородный рядом сядет, или тот, кто недавно боярскую шапку получил. Невместно сие и позор великий!

Стол ломился от яств и выпивки, и нобили, придвинув к себе серебряную посуду, начали накладывать жареное мясо, сало, кур и десяток видов хлеба. Сегодня все было по-простому, кроме каши из нечастого пока риса. Он ценился куда дороже, чем белужья икра, которая стояла на столе в серебряных ковшах.

— Дзынь-дзынь-дзынь!

Патриарх Григорий, который хоть и поседел как лунь, но оставался по-прежнему худ и подвижен, постучал вилкой по серебряному кубку. Замолчали все, включая ханов-язычников и словенских владык из лесной глухомани, поклонявшихся дедовским деревянным идолам. Владыку уважали все. Ведь когда заходил спор о его святости, то последним аргументом в споре становился двадцатилетний бренди, настоянный в бочке из лимузенского дуба в подвалах патриаршего двора. Тут даже закоренелый поклонник старых богов нехотя признавал, что определенное благословение небес над этим человеком присутствует, иначе как еще можно выгнать пойло такого качества.

— Поднимем кубки, сиятельные! — горестно сказал Григорий. — Господь оставил нас милостью своей! Наш государь, одаренный множеством добродетелей, покинул мир этот и перешел в мир иной. Пусть господь посадит его по правую руку от себя! Мир его праху!

— Мир! — подхватили нобили и опрокинули кубки в свои луженые глотки.

После этого речи полились одна за другой, и тональность в них звучала разная. От откровенного, совершенно искреннего горя до едва прикрытого злорадства. Кое-кто уже выпил слишком много, и правда перла наружу неудержимым потоком.

А потом прозвучал вопрос, после которого в зале наступила гробовая тишина. И задал его боярин Константин, Любавин зять, полковник Тайного Приказа, руководивший Внешней разведкой.

— А скажи нам, царственный! — обратился он к цезарю Бериславу. — Как у нас дальше дела-то будут вестись? Вот раньше государь в Братиславе сидел. А как оно теперь станет? Приедет ли император сюда? Или в Александрии останется? И если останется вдруг, то кто здесь будет?

— Да… ты понимаешь… — задумчиво сказал Берислав. — Надо сначала его царственность дождаться… С ним обсудить…

— Да тут и обсуждать нечего! — заявил со своего конца стола Кий. — Я в Закарпатье не поеду. Был я там с пятью сотнями всадников, задница полная за горами. Кроме медведей и лесовиков неумытых и нет ничего. Или я хуже брата Вовки? Я свою долю получить хочу по старому обычаю! И уж поверьте, сиятельные, я ее получу!





1 Теодорос Рштуни — ишхан, или первый из князей, Армении. В реальной истории начала успешно воевал против арабов, а потом сдал им страну. Назначен ими правителем всего Закавказья. В 654 году в Армении началась феодальная междоусобица. Арабы вторглись и разбили войска князей. Рштуни отправили в Дамаск в качестве заложника, где он и умер.

2 В реальной истории битва при Финике 655 года, у южного побережья Малой Азии, закончилась чудовищным поражением византийского флота. Констант II едва спасся, но сотни кораблей были потеряны, а тысячи моряков погибли.

3 Речь идет о 8-м Толедском соборе, который существенно ограничил власть короля Испании.





Глава 2


Май 658 года. Через две недели после смерти императора Самослава. Александрия.

Александрия никогда уже не приблизится к блеску времен первых Птолемеев или Константинополя. Но за последние годы здесь стало совсем неплохо. Великий логофет худо-бедно расплатился с казной, наладив производство сахара и хлопка. А потом, когда на трон восточной столицы сел Владимир, туда пошло зерно из Египта, возвращая назад полновесное золото. Стефан и Святослав выбили уступки из императора Само, и тот позволил им оставлять у себя половину податей. И даже этой малости оказалось достаточно, чтобы вдохнуть жизнь в истерзанную тысячелетним гнетом страну.

Вдоль всего Нила поставили цепочку телеграфных башен, и наместники провинций тут же перестали быть удельными князьями, получая указание из столицы день в день. Крестьяне расчистили заиленные протоки Дельты, и даже к Пелузию провели канал, снова оживив тамошнюю безрадостную пустыню. Огромное количество колес перекачивало воду дальше и быстрее, чем обычно, почти заменив собой привычный тысячелетиями «журавль» с ведром. Множество новых прудов давало крестьянам рыбу, и подросшее поколение, которое питалось теперь не только зерном, выросло чуть ли не на два пальца выше, чем их родители. Эти дети редко голодали, а ведь пока здесь такого не случалось. Большой голод наступал в Египте каждые семь-восемь лет, так было во все времена. Но сейчас огромные склады с запасами зерна сглаживали эту проблему. И пока люди молились о новом урожае, чиновники империи перенаправляли сюда зерновозы из Африки, Сицилии, Апулии и даже Болгарии. Египту давали зерно в долг, зная, что он вернет его в следующем году. Так население уверенно перевалило за пять миллионов человек.

Нубийское золото перечеканивали в монету, и ее излишек уходил на север, возвращая назад разменное серебро. Денежная масса оживила торговлю, и даже у крестьян, собранных в артели, стала водиться кое-какая копейка. Здесь, в Египте, имений местной знати было намного меньше, чем в той же Анатолии или Африке. Почти вся земля принадлежала императорам.

В Александрии и крупных городах вовсю работали отделения государева Сберегательного банка, и все попытки купцов создать что-то похожее пресекались быстро и жестко. Император Само не любил делиться, вызывая зубовный скрежет купцов, мечтавших о ростовщических процентах. Но шансов у них не было. Сбербанк давал под десятую долю в год, а на такой марже ни один ростовщик работать не станет. Даже иудеи Испании и Галии ощущали на себе гнет императорского банка. Все крупные купцы и знать ушли именно туда, не позволяя ростовщикам накопить существенные капиталы. Они пока что оставались обычными менялами, которые перебивались мелкой рыбешкой.

Доходы этой провинции стали такими, что Стефан сломал свой дворец и дворец Святослава, и теперь новое здание занимало почти целый квартал, к вящей радости псов-алаунтов, которые расплодились там в немыслимом количестве. Юлдуз по-прежнему оставалась степнячкой, которая любила охоту и скачки. Правда, императрица давно не была щуплой девчонкой, как раньше. Годы добавили ей солидности и объема. Все же она достигла того возраста, когда здесь вовсю становятся бабушками. Но ее первенец, Александр, жил в Братиславе, а его нареченная жена — здесь. Дочь вождя самого крупного берберского племени крестили под именем София, и теперь они со свекровью ездили на охоту вместе.

Улицу Канопик замостили камнем от ворот Солнца до ворот Луны, и на боковые улицы пустили подати самих горожан, превратив центр города в каменный мешок. Хотя так было куда лучше, чем прежде, когда разбитые дороги давали тучи песка под порывами ветра.

И даже собственные покои Стефан, наконец-то отделал со вкусом, как подобает царственной особе. Его крыло было выложено мозаиками и уставлено статуями, а стены спальни великий логофет приказал затянуть обоями из шелка. Ему показалось, что так станет уютнее, и он не ошибся. Огромную кровать с балдахином покрыли множеством тюфяков, набитых пером, где его светлость любил тешить свое изрядно раздобревшее тело. Тут он читал первую почту.

Вот и сейчас слуга с поклоном протянул ему свиток, привезенный кораблем с севера. Стефан потянулся, сломал печать и погрузился в чтение. Совсем скоро его рука бессильно упала вместе с письмом.

— Помилуй господи, несчастье-то какое! — утер вспотевший лоб Стефан. — Да как же это могло случиться? Куда стража смотрела?

Яхта из Сиракуз принесла сообщение о смерти брата. Там была крайняя точка, куда добивал телеграф, дальше приходилось посылать корабль. — Хорошо хоть, Святослав в городе! Пойду-ка я к нему! — И он позвонил в серебряный колокольчик, стоявший рядом. — Одеваться!

Младший август, который уже давно проснулся, вопросительно посмотрел на дядю. Ему исполнилось тридцать семь, и его лицо задубело от пустынного солнца, которое он видел чаще, чем сень собственного дома. Хотя, по прошествии стольких лет, в Египте царил относительный мир, а с мелкими шайками ливийских туарегов, синайских арабов и нубийцев справлялись наместники провинций. Они, собственно говоря, для этого и были поставлены. А четыре легиона, как и в незапамятные времена, охраняли восток Дельты, запад Дельты, Вавилон в центре и крайний юг, у первого порога. Пока что этого было вполне достаточно. В случае опасности сообщение шло солнечным телеграфом, и войско перебрасывалось по реке в любую точку страны. Здесь, в Африке, телеграф работал днем, а не ночью, как в Европе. Потому как солнца тут было полно, а дров, строго наоборот, кот наплакал.

— Твой отец убит! — с горечью сказал Стефан. — Пока об этом никто не знает, но утечка с телеграфа будет, я уверен. Тебе нужно уезжать, племянник!

— Да, я буду собираться в Братиславу! — решительно ответил император.

— Ни в коем случае, — покачал головой Стефан. — Тебе нужно попасть в Тергестум, не привлекая внимания. Так написал твой брат Берислав.

— Да что там такое происходит? — вскинулся император.

— Думаю, брат хочет сказать тебе что-то с глазу на глаз, — пожал плечами Стефан. — А твое внезапное появление или, наоборот, отсутствие, он захочет разыграть в будущей схватке как козырь. Ему в Братиславе виднее, а в его верности тебе нет сомнений.

— Зато в верности Кия сомнения есть, — невесело усмехнулся Святослав. — И сомнения немалые, дядя. Он никогда не удовлетворится уделом в Закарпатье. Это же просто нищий угол. Там даже железа нормального нет, только болотная руда. Кроме меха и рабов везти оттуда ничего!

— Наверное, об этом и пойдет речь, — согласно кивнул великий логофет. — Плыви туда, племянник, и поскорее. Он написал, что будет тебя ждать. А мы тут пустим слух, что ты поплыл в Тингис (1).

— Почему именно в Тингис? — изумился Святослав. — Что я там забыл? Это же на краю света!

— Да я просто не представляю места еще дальше, чем это! — развел руками Стефан. — Представляешь, какая морда будет у тамошнего наместника, когда он тебя увидит!

— Хорошо! — сказал Святослав. — На всякий случай, дядя, отправь сообщение в Гибралтар. Пусть пошлют гонцов в Испанию и Бургундию. Я заодно навещу сестру и дочь. Пусть они ждут меня с Валенсии и Марселе. Мне нужно успокоить Запад, иначе там все тут же передерутся. И вот еще что! Я, кажется, догадался, что на уме у моего братца.

— У которого? — с горечью спросил Стефан. — У Владимира?

— Проклятье! — выругался Святослав и обхватил голову руками. — Я совсем забыл про него и про его мать! Нас ждут неприятности, дядя! Нас ждут большие неприятности!

***

Май 658 года. Через месяц после смерти императора Самослава. Константинополь.

Злая весть пришла в столицу сразу же, ведь линия телеграфных башен протянулась вдоль Via Militaris (2), что шла от Белграда до самого Константинополя. И хотя минуло четыре недели, она никак не могла в это поверить.

Когда ей принесли сообщение, Мария плакала целый день, не пуская никого в свои покои, ведь, кто бы и что ни думал, Само был мужчиной всей ее жизни. Тем, кому она оставалась верна все годы разлуки. Он навещал ее раз пять за все время пребывания в Константинополе, гостя там пару-тройку месяцев. Этого вполне хватало, чтобы убедиться в том, что дела ведутся образцово. Она не подвела его, да и Владимир оказался весьма смышлен и ничуть не похож на высокомерного и недалекого Константа. Видимо, годы, проведенные в Сотне, сделали свое дело. Ее сын твердо стоял на земле.

И только одно печалило сердце августы. У Владимира не было наследника. Проклятая кровь, что текла в жилах его жены Анастасии, напитала ядом и ее внуков. Двое сыновей умерли в колыбели, а единственная дочь Ирина не сможет царствовать. Такова цена императорской диадемы. Дочь Ираклия стала ключом к трону, но она плод греховной связи, и никакие жертвы на церковь исправить этого не могли. Мария ненавидела свою невестку всей душой, хотя очень тщательно скрывала это. Ведь та поставила дело ее жизни на грань катастрофы.

Констант был очень молод, когда погиб, и его жена Фауста не успела родить ему детей. Зато в живых остался Феодосий, его младший брат, и лишь чудовищными усилиями Мария предотвращала провозглашение его вторым августом Восточной империи. Проклятый гадюшник — Григория, мать Константа II, Фауста, его жена, и Феодосий, его младший брат, то и дело пытался интриговать, но пока ей удавалось пресечь эти жалкие потуги. Ведь Само сделал все, чтобы вырвать зубы этому проклятому роду. Он истребил половину сенаторов по обвинению в заговоре и выслал из столицы почти всех высокопоставленных евнухов, но угли еще тлели… Сделано это было небыстро. Все эти люди умерли в глуши, всеми забытые, не прожив и трех лет. А еще Само прямо запретил Феодосию жениться, и титула цезаря не удостоил, невзирая на требования патриарха. Он тогда просто приказал старцу Павлу II пойти и публично отречься от монофелитской ереси, пригрозив судом церковного собора и отлучением от церкви. И показал письма епископов Рима и Александрии в подтверждение сказанного. Патриарх внял. Он не был закоренелым монофелитом, в отличие от Ираклия и его потомства. Вся эта история про единую божественную волю была придумана ради примирения с верующими Египта и Леванта. Но какой в ней смысл, если Восточная империя не управляет больше ни тем ни другим?

— Мама! — Владимир ворвался в ее покои, движением руки разогнав служанок и немногочисленных евнухов-веститоров. — Я прискакал сразу же, как только получил весть. Кто это сделал?

Владимир стал ровно таким, каким и ожидалось. Ростом он не уступал дяде Никше, и его рубаха пузырилась мускулами, чуть не лопаясь от натуги. Император и дня не проводил без воинских упражнений, став первым государем после Ираклия, кто мог держать копье. Господь не обидел его разумом, и превратиться в пленника золотой клетки, подобно Ираклону и Константину III, он не захотел. Хотя, положа руку на сердце, именно к тому все поначалу и шло. Юный август был очарован дворцовой роскошью и церемониями. И тогда отец отвел его к могилам Ираклона и Константа, чтобы показать, к чему приводит праздная дворцовая жизнь. Целый год Самослав натаскивал его, словно сторожевого пса, и только когда что-то переломилось в мальчишке, он оставил его с матерью.

Собственно говоря, большую часть времени Владимир проводил не во дворце, а в анатолийских фемах, сколачивая из тамошнего дурно обученного и скверно экипированного сброда нормальное войско. Новый император отдельным указом запретил пагубную практику, когда не служивший ни дня евнух или сенатор мог стать полководцем. Слишком много империя потеряла из-за этой глупости. И это решение принесло свои плоды. Наступление арабов на Каппадокию в 647 году захлебнулось, и их отбросили за отроги Тавра. А потом он привел к покорности Армению, которая почти уж было перешла под власть халифа Усмана. Он потратил на это годы, и о возвращении Антиохии и Дамаска пока даже не мечтал. Слишком большим трудом ему дались даже эти свершения. А столичные дела он оставил матери, которая, словно паук, раскинула свои сети из Юстинианова дворца. Переехать в Буколеон она не пожелала, ведь там все еще жила семья покойного Константа. Отец много раз предлагал выслать их из столицы, но она не соглашалась, предпочитая держать своих врагов поближе к сердцу. Она знала каждый их шаг и каждый вздох. Получится ли так, если выслать их в имение? Совсем не факт, да и неуемный константинопольский охлос мог взбунтоваться. По иронии судьбы жестокий и вздорный неудачник Констант стал императором-мучеником, пострадавшим за веру, и это сделало неприкосновенным его семью.

— Кто осмелился на такое, матушка? — переспросил Владимир.

— Я не имею ни малейшего представления, — ответила Мария, и ее постаревшее лицо исказила гримаса душевной боли. — Пишут, что какая-то сумасшедшая баба. Это все, что я пока знаю. Такого воина убили в церкви! Просто ткнули в живот отравленным ножом! Я до сих пор в это поверить не могу!

— Что делать будем? — деловито спросил Владимир и заорал пугливо прячущимся евнухам. — Эй! Бездельники! Вина мне! Быстро!

— Думаю, пока нужно выждать, сынок, — спокойно сказала Мария. — Поспешные решения только навредят нам.

Лицо ее сына не омрачила и тень горя. Скорее, на нем читалось любопытство и жадное ожидание. Он носил бороду, в отличие от Святослава и Кия. Здесь, на Востоке, обычай брить лицо так и не прижился.

— Тебе известно, где сейчас мой старший брат? — деловито спросил Владимир, водопадом вливая в себя первый за сегодня кубок.

— Насколько я слышала, он уплыл в Тингис. Только что прибыл корабль с грузом хлопка из Александрии. Там еще не знают о смерти твоего отца.

— Что Святослав забыл в такой дали? — изумился Владимир. — Это же за Геркулесовыми столпами!

— Не знаю, — пожала плечами Мария. — Наверное, приводит в чувство тамошнего наместника. Тот в обморок упадет, когда увидит живого императора. Там отродясь не случалось такого чуда.

— Странно, — постучал пальцами по столу Владимир. — Все это очень странно, мама… А в Братиславе что происходит?

— Я пока не знаю! — резко сказала Мария. — Но у меня есть подозрения, что при таком раскладе твой закадычный дружок Кий захочет получить свою часть наследства. Эта глупая гусыня, его мать, когда-то выговорила ему в удел Закарпатье, и даже город в его честь назвала. Но она просчиталась. Тот острог, как был дырой на границе со степью, так ей и остался. Твой брат поехал туда, посмотрел и отказался от такой чести наотрез. Сказал, что он не полный дурак и, если его матери так хочется, пусть она сама туда и едет.

— Кий потребует свою долю, — уверенно сказал Владимир. — Он мне нипочем не уступит, я его хорошо знаю, мама. И он воин из первых, он Берислава с дерьмом сожрет.

— Не знаю, не знаю, — протянула Мария. — Берислав весьма умен и проницателен. Да, он не воин, но он столько лет руководил Тайным Приказом… Я думаю, ты рано списываешь его со счетов.

— Как ты считаешь, мама, — хищно оскалился Владимир, — не пора ли заявить, что мы не подчиняемся больше Братиславе? Столица мира здесь, а не в лесной словенской глуши!

— Думаю, мы сможем провернуть это дельце, сынок, — ответила после раздумья Мария. — Подождем, как будут развиваться события. Но меня беспокоит совсем не это…

— Африка! — понял ее с полуслова Владимир, и его глаза жадно блеснули. — Я ее хочу, мама! Без нее мы с тобой живем как нищие! У нас мир с Муавией, а значит, пока арабы режут друг друга, мои руки развязаны. А Равеннским экзархатом, так и быть, пусть подавятся.

— Ну почему же… — подумала Мария. — Мы потребуем назад и его тоже. Но после длительных торгов уступим. Нам он все равно ни к чему. Рано или поздно они захотят сожрать Лангобардию, а значит, эту полоску земли между германцами и бывшими герцогствами Сполето и Беневенто нам нипочем не удержать. Да, пусть твои братья ей подавятся. Африка важнее, чем нищая Италия! Но надо проявить терпение, мой василевс. Мы вступим в игру только тогда, когда будем понимать, куда все идет, и ни минутой раньше!





1 Тингис — современный Танжер, город в Марокко, расположенный на берегу Атлантического океана. Он всегда был самой западной точкой римских владений.

2 Via Militaris — военная дорога, которая шла от Сингидунума (совр. Белград) через Софию и Пловдив на Константинополь. Дорога имела ширину 8 метров и была вымощена каменными плитами. Ее остатки нашли в Сербии, когда строили автомагистраль.





Глава 3


В то же самое время. Южная Дейра. Остров Британия.

— Покажем этим дерьмоедам! — Сигурд надвинул на голову шлем и перехватил поудобнее свой чудовищный топор. Слева от него стояла шестнадцатилетняя дочь Гудрун со щитом и секирой, а справа — сын Эрик, который родился на год позже. Они оба прилично уступали отцу по габаритам, что не мешало принцу и принцессе быть на полголовы выше самого высокого воина. Впрочем, Эрик еще рос и обещал догнать отца, в ширину точно. А вот Гудрун… Она стала настоящей головной болью для старого короля…

— Эй, вы! — заорала девушка, выскакивая перед строем войска. — Есть еще в Дейре и Берниции настоящие мужики? Ну, кто сразит Гудрун Сигурддоттер, старшую дочь короля Британии? Ну же! Чего зассали? Или вы только овец пасти можете?

— Да уймите уже кто-нибудь эту несносную кобылу! — обреченно сказал Сигурд. — Эрик, какое я давал за нее приданое? Сто коров? Дам двести! И выкупа не нужно! Пусть хоть кто-нибудь возьмет замуж твою скорбную на голову сестру! Видят боги, даже дикие норвежцы из северных фюльков по сравнению с ней кажутся вполне приличными людьми!

— Отец, — сплюнул на траву Эрик, — так не помогает твое приданое. Она же дерется со всеми, кто к ней подкатывает, и пока не признала никого достойным своей неописуемой красоты. Чтобы найти ей мужа, надо договориться с кем-нибудь из великанов Ётунов. Он сначала отдубасит как следует нашу Гудрун, а потом заделает ей пяток детишек. Вот она и уймется.

— Неописуемая красота? — хмыкнул Сигурд. — Это ты сейчас про мою дочь сказал? Отличная шутка! На пиру повторю, когда твоя сестра напьется и заснет в хлеву, иначе гости смеяться не будут. С этой кровожадной стервой никто связываться не хочет. И как у нас с твоей матерью могло получиться такое!

— Дядя Харальд рассказывал, что покойный дед Эйнар точно так же говорил про тебя! — усмехнулся Эрик. — Вот прямо слово в слово. И как, мол, у нас с матерью мог уродиться Сигурд — разбойник, полоумный берсерк и беспутный пьяница.

— Братец Харальд мне просто завидует, — обиженно засопел король. — Мне королевство не свалилось на голову после смерти отца! Я свою землю мечом взял, как и положено настоящему конунгу.

А по рядам воинов Нортумбрии прокатилась волна изумления. Они что-то слышали про ненормальную дочь короля южных земель, но еще никто не видел ее в деле. Она до этого воевала с бриттами Уэльса и северо-запада.

— Ну же, дерьмоеды поганые! — надрывалась Гудрун. Она уже исчерпала весь запас ругательств и просто трясла топором.

Девушка и впрямь не слишком удалась на лицо, она выросла точной копией своего отца. Здоровенная башка с густой гривой волос, совиные глаза, шрамы от оспы и крупный нос могли бы считаться просто некрасивыми, но свирепая ухмылка, то и дело мелькавшая на ее лице, отталкивала будущих ухажеров. Всегда ли так было? Вовсе нет. Гудрун росла обычной девчонкой, только очень уж крупной, страшненькой и оттого довольно стеснительной. Она даже плакала порой в подушку, потому что ее чуть ли не в лицо дразнили Ётуном, ледяным великаном из сказок. Впрочем, непривлекательная внешность — вовсе не проблема для дочери короля. Претендентов на ее руку хватало, но она влюбилась в простого хирдмана из отцовской дружины, и это все изменило. Тот воин был красавцем и щеголем, он нравился женщинам, а потому Гудрун, которая оказалась на полголовы выше, была осмеяна, как только попыталась пофлиртовать с ним. Воин, стоявший на страже у ворот дворца, хохотал так заразительно и громко, что Гудрун просто затрясло от ярости и обиды. Да, она не красотка, как некоторые служанки, но она же дочь короля! И не простому воину глумиться над ней. Решение пришло тут же: наглец должен понести наказание. Гудрун вихрем ворвалась во дворец, взяла топор и вернулась так быстро, что воин даже не успел унять смех. Он не ждал нападения, а потому уже через пару секунд его голова треснула от макушки до подбородка. Он и не догадывался, что эта нескладная девчонка настолько сильна.

Кровь, смывшая ту обиду, навсегда изменила Гудрун. Ее грусть прошла вмиг, а в голову ударило какое-то незнакомое до этого, пьянящее чувство. Она прислушалась сама к себе и внезапно нашла ответы на все вопросы. Ей понравилось то, что она сделала. Она получила немыслимое удовольствие, глядя, как труп насмешника лежит у ее ног в луже крови. Он никогда больше не сможет поглумиться над ней, и никто больше не посмеет этого делать, потому что она разобьет обидчику голову топором. Так она узнала, что смерть решает все застарелые проблемы, а потому в самое ближайшее время ее родители чуть не разорились, покупая во дворец новых слуг и выплачивая виры семьям убитых и раненых. Гудрун словно с цепи сорвалась, припоминая всем насмешки за спиной и презрительные взгляды. После пятого убийства Сигурд не выдержал. Никакие словесные увещевания и колотушки не помогали, и его дочь забила кочергой смазливую горничную, приведенную откуда-то с севера. Красивых женщин она ненавидела люто, понимая, что ей никогда не стать такими же, как они. И вот тогда Сигурд признал свое поражение, плюнул и отправил дочь на войну. Пусть лучше там сгинет ненормальная девка, которая подсела на кровь, как пьяница на вино, но не будет и дальше позорить семью. Дочь-берсерк! Подумать только. И, словно в насмешку, сын Эрик рос пригожим и на редкость рассудительным парнем, весь в мать. И его успели привить от оспы, в отличие от старшей сестры, которую эта болезнь изуродовала.

Надеждам Сигурда не суждено было сбыться. Гудрун не погибла. Напротив, она вполне успешно прошла два летних похода, а к шестнадцати годам ее знали все от Уэльса до Пролива и совершенно заслуженно считали двинутой на всю голову. Она лезла в самую гущу сражения и упивалась чужой кровью и смертью. Или билась в поединках, как сейчас…

— Вот ведь дура! — крякнул Сигурд, размышления которого прервали радостные вопли и гогот его воинов. Они-то как раз к Гудрун относились хорошо. Воины уважали ее, считая девой Одина, валькирией. Она дочь конунга? Да. Она девственна? Безусловно! Ее еще никто оседлать не смог, иначе растрепал бы о своем подвиге на весь остров. Эти два пункта считались самыми верными признаками спутницы одноглазого бога, которая по случайности сошла на землю. К дочери короля в войске относились со священным трепетом, а то, что она чокнутая… ну бывает. Валькирия же, Дева войны! Наверное, они все такие, ведь никто из живущих других валькирий никогда не видел, а потому сравнить было просто не с чем.

Бой все-таки начался. Гудрун виртуозно владела бранью на всех известных языках и вскоре довела какого-то воина из первого ряда до белого каления. Тот был на голову ниже, чем она, и прилично легче, а потому принцесса, не мудрствуя лукаво, сбила его на землю щитом, а потом измочалила секирой, оставив истекать кровью. Воин все еще был жив.

— Она опять глумится над ними, отец, — сказал Эрик. — Она выбрала слабака, чтобы порезвиться для начала. Она не уйдет оттуда.

Так и вышло. Гудрун нашла нового противника. Из строя Нортумбрии вышел копьеносец, и на этом шутки закончились. Им оказался знатный воин из народа англов, в хорошем доспехе братиславской работы и в шлеме, украшенном золотой чеканкой. И это умелый боец, он не стал брать меч, когда у врага такие длинные руки. Копье — штука простая, да только с секирой против него долго не продержаться. Гудрун подбежала к строю воинов и тоже взяла копье. Даже она понимала, что против такого оружия в умелых руках у нее шансов нет.

— Ну что, малыш, поиграешь со мной? — замурлыкала она. — Посмотрим, есть ли у тебя яйца. Или ты такой же мерин, как и тот, что лежит вон там и пускает пузыри?

— Я отдам тебя своим воинам, бешеная сука, — спокойно ответил англ, — а потом скормлю собакам. Я слышал о тебе. Ты будешь долго подыхать, отродье Преисподней.

Схватка получилась скоротечной. Бойцы прощупали друг друга, а потом воин провалился в длинном уколе, когда принцесса чуть открылась. Англы заорал в восторге, но это оказалось преждевременным. Острие копья лязгнуло по металлу, скрытому тканью, а ответный выпад пробил горло нортумбрийца чуть выше кольчуги.

— И эта деревенщина не знает, что такое бригандина, — усмехнулась довольная донельзя Гудрун. — Вот ведь скука!

Она не в первый раз применяла эту уловку. Сначала открывалась, а когда противники били в якобы незащищенную грудь, разила их насмерть. Тут, на северо-востоке Британии, и впрямь бригандин никто не видел. На острове доспех — привилегия знатного воина или вождя рода. Ополчение королевства Нортумбрия, опять слившейся из Берниции и Дейры — это не легионы императора Само, который отдает доспех в рассрочку на пять лет. Тут такая роскошь встречается нечасто.

— Вперед! — заорал Сигурд. — Мне уже надоело ждать!

***

Они победили в том бою, и даже немного пограбили южную Дейру, но, в целом, и эта война не задалась. Успехи первых лет, когда германский каток шел по острову смертельной волной, закончились. Натиск данов и саксов остановился на севере. Южный и Северный Регед на северо-западе поглотили Дунотинг и Селговию, слились в одно государство и устояли, а Дейра и Берниция снова и навсегда соединились в Нортумбрию. Королевство англов и королевство бриттов выступали против Сигурда единым фронтом, чего отродясь не бывало. Пришлые германцы презирали островитян, а исконные хозяева этой земли платили им полной взаимностью. А тут они не только воевали вместе, но и нанимали скоттов с севера, а это и вовсе ни в какие ворота не лезло. Откуда у них вообще взялись деньги? В горах и лесах Уэльса гегемоном стал владыка Поуиса, а остальные правители присягнули ему на верность, признав верховным королем. Уэльс тоже отбивался вполне успешно, перекрыв деревянными замками удобные тропы. Все эти страны получали помощь и железо с материка, от короля Бретани. Но по какой-то странной причине то железо приходило в виде одинаковых прутов, а такие делали только в империи.

Война становилась невыгодной, это понимали все. Она забирала жизни и деньги, а добыча не окупала потерь. Так граница устоялась по линии, разделяющей остров пополам — от устья реки Хамбер до северной оконечности Уэльса. И в этих новых королевствах вызревала своя собственная власть и свои институты, чему немало способствовали епископы, поставленные братиславским патриархом Григорием. Связи по церковной линии стали так прочны, что порой короли обращались к святым отцам, чтобы решить вопросы политики.

Епископы дальнейшие войны не одобряли и призывали к миру. Власть их только крепла с каждым годом, и по острову раскинулась целая россыпь монастырей, откуда шла проповедь слова божьего и распространялась грамотность. Там же ночевали купцы, через них шла почта, ибо иной просто не существовало, а на монастырских землях испытывали словенские косы, жатки и сажали виноград, выводя новые сорта, устойчивые к здешней погоде. Монастыри оказались крайне полезны для всех, и так уж вышло, что редкое ожерелье обителей стало негласно считаться неприкосновенным. Даже язычники-ярлы не связывались с монахами, во избежание гнева своих королей.

И поэтому все сразу поняли, почему содрогается от рева королевский шатер. Его величество снова изволил гневаться на свою дочь, которая ушла из лагеря, прихватив с собой три сотни буянов. Им было мало того, что они уже взяли.

— Ты! Ты! — брызгал слюной Сигурд. — Да как ты посмела это сделать? Ты уже перессорила меня с множеством знатных семей, а теперь решила навлечь гнев церкви?

— Мне плевать на попов, — упрямо ответила Гудрун. — Я чту Одина и Тора. А распятого бога почитают только слабаки.

— Ты со своими скотами вырезала весь монастырь святого Григория! До последнего человека! — Сигурд влепил дочери затрещину, но она устояла на ногах. — Меня до костей разденут теперь! Я должен буду засыпать попов золотом после твоей выходки, кровожадная ты дура! Чего тебе не хватает?

— Добычи мало взяли, — исподлобья взглянула на короля дочь. — Воины должны принести что-то домой.

— Зачем было убивать монахов и жечь там все? — заревел Сигурд и отвесил дочери еще одну затрещину. И она опять устояла на ногах.

— Так получилось веселее, — усмехнулась Гудрун разбитыми губами. — Слабаки пусть дохнут, их не жалко. Наши боги любят кровь, отец. Ты и сам пролил ее немало.

— Да, я много сделал глупостей, — едва сдерживаясь, ответил Сигурд, — но я взялся за ум и стал королем.

— Ну вот и я когда-нибудь возьмусь, — усмехнулась Гудрун, — чего ты так переживаешь? Дай мне пока повеселиться всласть.

— Мне придется поступить так же, как когда-то давно поступил мой отец, — могучие плечи Сигурда опустились. — Убирайся с моего острова, Гудрун! И не появляйся здесь больше никогда. Ты — горе своей матери. Она молится за тебя день и ночь, неблагодарная ты тварь! Она родила мне четверых детей, но выжили только ты и Эрик. Ты хочешь подохнуть, не оставив нам внуков? Возьми пример с брата. Он грамотен, и уже вникает в дела королевства…

— Эрик! Эрик! — завизжала принцесса. — Да я только о нем и слышу! Вы с матерью одного его и любите! Конечно, он ведь у нас красавчик, не то, что уродина Гудрун! Он в церковь ходит! С епископом беседует! А я словно замарашка с кухни, а не ваша дочь. Вот и целуйте в зад своего Эрика! Ненавижу вас всех!

— Убирайся отсюда! — устало сказал Сигурд. — И чтобы в Лунденбурге ноги твоей не было. Сразу идешь в порт, грузишься на корабли со своей бандой, и чтобы я тебя больше не видел. Ты получишь десять драккаров с припасами.

— Хм… — Гудрун не расстроилась ни на секунду, а на ее лице появилось мечтательное выражение. — И куда бы мне отправиться?

— Я уже послал гонца в Руан, — мстительно ответил Сигурд. — В Нейстрии, Бретани и Австразии вас прикончат на месте, если вы возьмете без спроса хотя бы курицу. Плыви в Данию, погостишь у дяди, а оттуда иди в Гамбург. Поднимешься вверх по Лабе, до самой Праги. Это имперский город, поэтому советую вести себя там прилично. В империи буянов не любят. Начнете дурить, подойдет легион, и вы все повиснете на кольях кишками наружу. А тебя еще и трахнут скопом, и тогда хрен ты попадешь в Валхаллу. Найдешь моего шурина Арнеберта, он там сейчас большой человек. Дядя пристроит тебя к князю Кию. Тот воюет без остановки.

— Я слышала о нем, — скривилась Гудрун. — Кий — воин знаменитый, конечно… Но что за интерес воевать с нищими словенами?

— Во-первых, — терпеливо пояснил Сигурд, — за челядь император Само платит чистым серебром, а во-вторых, я бы послал тебя в Константинополь, но у василевса Вальдемара Славянина мир с арабами. И как ты думаешь, откуда я это знаю, тупая ты ослица? От нашего епископа, которому мне теперь придется объяснить твое поведение!

— Ну и уплыву, — ответила после недолгого раздумья Гудрун. — Возьму с собой три сотни парней, да и дядя Харальд будет рад сплавить из своих земель всех берсерков и бродяг. Сколько ты там давал за меня в приданое, отец? Сто коров? Я хочу получить их в золоте перед уходом. Мне понадобится своя казна.

— Ты их получишь, — Сигурд не сомневался ни секунды. — А теперь убирайся, Гудрун. И не попадайся мне больше на глаза до самого отплытия.

— Прощай, отец, — недобро усмехнулась дочь. — Тором клянусь, ты еще услышишь обо мне.

Она почти уже вышла из шатра, но вдруг обернулась.

— А знаешь что? А ведь ты слабеешь! Еще год назад ты сбил бы меня с ног, а сегодня уже не способен на это. Может, тебе пора умереть с честью, как это сделал мой дед Эйнар? Смотри, протянешь лишних пару месяцев и подохнешь в постели от того, что слишком громко перднул. Сигурд Завоеватель окочурился, как трусливый трэлль! Вот ведь позор будет!

Дочь вышла, а Сигурд обхватил руками голову и застонал. Старый король вспоминал свой разговор с отцом, когда его самого выгнали из дома. Он прошел почти так же.

— Ты еще услышишь обо мне! — шептал Сигурд. — Ведь именно так я и сказал тогда отцу! Неужели боги карают меня, возвращая мне то горе, что я когда-то принес своим родителям? Что же я услышу о тебе, девочка моя? Надеюсь, ты перебесишься и возьмешься за ум, иначе пропадешь ни за что. Пусть боги даруют тебе удачу, Гудрун. Клянусь Тором, она тебе понадобится.





Глава 4


Две недели спустя. Май 658 года. Триест.

Святослав до боли в глазах всматривался в панораму порта. За Бериславом уже послали, и он, наконец, объяснит, что тут вообще происходит. Видимо, ничего хорошего, раз императору нужно скрываться в собственном городе. А вот, кажется, и брат! Небольшая лодчонка, где на веслах сидят двое, а третий на корме. Да, это Берислав! Черта с два он грести будет. Он же терпеть не может низменный труд. Ни весло, ни копье, ни меч в руки не берет… Из лука только частенько стреляет, как в Сотне научили, но особых успехов в воинском деле так и не достиг. Хорошо хоть, сыновья его не таковы, пошли в отцову породу. Ярославу шестнадцать, выпускается в этом году. А младший — малец еще, ему служить и служить…

С борта сбросили веревочную лестницу, а Берислав поднялся по ней и молча обнял брата. Княжич, хоть и был широк в плечах, но мясом так и не оброс, оставаясь по-молодому костистым и жилистым. Он, как многие из воинов, равнодушен к еде и, по привычке, усвоенной в Сотне, ел что давали и когда давали. Наверное, оттого, что Берислав большую часть времени был погружен в размышления, растолстеть он так и не успел, забывая порой пообедать. Он редко покидал Братиславу, и большую часть времени проводил в Черном городе и во дворце.

— Рассказывай! — пристально посмотрел на него Святослав, когда они спустились в каюту дромона. — Тут посторонних ушей нет.

— Дела скверно идут, брат, — Берислав налил себе вина. — Примерно так, как отец и предупреждал. Кий его волю не признал. Наш брат считает, что его в наследстве обошли. С ним вся мразь вылезла на свет божий, даже я удивляюсь, хоть и давно слежу за ними. Многие из тех, кто отцу сапоги целовал, на нас теперь ножи точат. Воли хотят бояре наши.

— Почему написал, что мне нужно тайком прибыть? — испытующе посмотрел на него Святослав. — Я что, вор какой? Или боишься, что и меня ножом ткнут? — а когда Берислав хмуро кивнул, прошипел сквозь зубы. — Да твою ж мать… Кстати, о матери… Она воду мутит?

— Она лишь острие копья, брат, — невесело усмехнулся княжич. — И она, и Кий… Братец наш сейчас открыто старым богам на капище жертвы приносит. Мать всегда его больше всех нас любила, ты же знаешь… Она и слышать не хотела, когда на его бесчинства жаловались. Считала, что отец несправедлив к нему. В теперь все язычники за него горой. И слава богу, я за эти годы успел от самых упрямых Тайный Приказ почистить. Иначе совсем весело стало бы. И егеря моему человеку подчиняются.

— Я слышал, — усмехнулся император. — Ты свою ручную зверушку в бояре вывел.

— Эта зверушка за тебя скоро кровь проливать будет, — недобро зыркнул на него Берислав. — И свою, и чужую. Дай тебе бог, брат, таких слуг иметь.

— Острие копья, говоришь, — задумчиво протянул Святослав. — А кто копье держит?

— Сыновья Дервана Сербского, — загнул палец Берислав, — старик Воллук Карантанский, братья Аратичи…

— Млады или Эрдене сыновья? — поднял бровь император. — Они же друг друга терпеть не могут. Я вообще не понимаю, как покойный Арат со своим бабьем уживался. У них же там чуть не до боев дело доходило.

— От обеих жен, брат, — невесело усмехнулся Берислав. — Они договорились. Они впервые в жизни о чем-то договорились! И ради этого готовы Моравию напополам разорвать. Я, кстати, не закончил. Святоплука дулебского сыновья там же, и кочагиры хана Юрука. Они с Кием побратимы. Если брат свистнет, они за него горой встанут. Потому-то я и попросил тебя тайком прибыть. Ты можешь через их земли без войска не пройти. Ты же у нас воин знаменитый, им за честь будет из твоего черепа чашу сделать. Ну и весь север тут же вспыхнет. Вся эта мелкая сволочь — бобряне, дедошане, лужичане, худичи, нелетичи…

— А легионы? — вскинулся император. — Они с кем?

— Первый, второй и третий присяге послушны, — уверенно ответил Берислав. — Пятый молниеносный могут перетащить. Они с Кием вместе не один год воевали. Но я с этим уже работаю.

— Кто еще с нами? — Святослав барабанил по столу какую-то незатейливую мелодию, похожую на флотский сигнал к атаке.

— Торговые города, — снова начал загибать пальцы Берислав, — Виттерих старший, Итальянская фема и Дакия со всеми ее отставниками. Там префектом Арнеберт, побратим мой. Тарниахи и сабиры за нас и все баварцы, что на западе живут в жупанстве Бертахара. Он против воли нашего отца не пойдет. Он ему по гроб жизни обязан. Да! Путята Гораздич, жупан Солеграда, первым в Братиславу примчал и присягу тебе подтвердил. Если бы отцова казна к Кию перешла, все совсем плохо было бы. Там три миллиона в золоте лежит.

— А сестра Умила? — спросил Святослав.

— Сестра поможет, если что, — усмехнулся Берислав грустно. — Но последнее дело немчуру на свои земли вести. Как и болгар. У меня иногда мыслишки закрадываются к тестю твоему Кубрату обратиться, да я их гоню прочь. Беду в свой дом принесем.

— И это мы еще брата Вовку не вспоминали, — нахмурился Святослав. — Ему новые крепости строить нужно, а у него с деньгами плохо совсем. Может земли назад потребовать.

— Значит, все еще хуже, чем я думал, — кивнул княжич. — Поскакали в столицу. Я привел для твоего сопровождения кирасирский полк. Чтобы император прошел через собственные земли, нужна неполная тысяча тяжелой кавалерии! До чего мы дожили, брат!

***

Святослав въезжал в ворота Братиславы, с любопытством оглядываясь по сторонам. Он нечасто бывал тут, а потому каждый раз видел что-то новое. Хотя гигантские купола собора святого Николая ему хорошо знакомы. Его строили почти десять лет, и он стал самым большим зданием Запада. Ему до святой Софии далеко, но отец и пытаться не стал повторить ее. И привычную базилику он строить тоже не стал. Здание получилось куда скромнее, чем главный храм Константинополя, но красоты ему добавляла непривычная в Европе форма в виде креста из куполов, расписанных изнутри фресками. Ну и колокол повесили, который выполнял здесь и более утилитарную функцию: он отбивал время.

Пустырей в городе почти не осталось, отец скрупулезно соблюдал тот план, что сам разработал когда-то. Все площади и скверы, которые Святослав запомнил в виде игрушечного макета, теперь стояли перед ним во плоти, а улицы горожане замостили камнем, едва сдерживая панику от цены сего мероприятия. Но платили, куда деваться. За честь проживать в столице не грех и раскошелиться. Дома в Братиславе выстроены, словно солдаты в строю. Единообразный стиль и высота, примерно схожая отделка и декор. Они могли отличаться от улицы к улице, но стоящие рядом дома, как правило, были похожи друг на друга как родные братья. Армейский дух, которым оставалась пропитана Словения, давал о себе знать даже в этом.

Впрочем, и жители столицы тоже слегка походили на солдат. Каждый второй носил если не приказный костюм, в котором по шитью и пуговицам легко угадывалось место службы и чин, то уж точно мундир своей гильдии. С недавних пор и мастера тоже выбили себе право носить собственные цвета и пуговицы с символами их цеха. У одних молот, у других — колесо, веретено, бочонок и даже крендель. Разбогатевшие простолюдины желали отличаться от черни, и государь позволил им это. Святослав хмыкнул. По сравнению с буйством Александрии северная столица напоминала военный лагерь, где каждый человек сидел на своей жердочке и точно знал, кому и за сколько шагов он должен был поклониться.

Его появление стало неожиданностью. Он видел это по изумленным лицам горожан, которые кланялись ему, в испуге прижимаясь к стенам домов. До многих уже доходили нерадостные вести с Замковой горы, а потому во взглядах читалась робкая надежда на то, что сыновья не утопят страну в крови в попытках разделить отцовское наследство. Улица Большая, сплошь заселенная нобилями, словно застыла в ожидании. Святослав видел, как колышутся занавески, а за ними мелькает густо набеленное лицо какой-нибудь боярыни. И даже отсюда читалось опасение, страх и надежда на добрый исход.

— Государь! — Томило Бранкович, командир хорутанской гвардии, выстроил своих бойцов во дворе и ударил кулаком в грудь. Воины ударили вслед за ним и склонили головы.

Святослав кивнул им и прошел внутрь, невольно цепляясь взглядом за спартанскую обстановку отцовского дворца. Все же дядя Стефан расстарался на славу, украсив его дом мрамором, порфиром и мозаиками. А он в повседневной суете всего этого даже не замечал, мотаясь как собака от Пелузия до Гибралтара, и от Карфагена до Нубии. Второй этаж отцовского жилища занимала мама, а третий — семьи княжичей. Тут Берислав живет с Ирмалиндой и Вандой, и покои Кия рядом, в которых он ночевал пару раз в год. И как только успевал детей заделать? Их у него пятеро от двух жен — два сына и три дочери. Сначала к матери!

— Сыночек!

Мама постарела. От той нечеловечески правильной, почти ледяной красоты осталось немного. Все же ей уже за пятьдесят, и она бабушка полутора десятков внуков. Около глаз появились «гусиные лапки», а в углах рта залегли глубокие морщины, куда более резкие, чем видел Святослав в свой прошлый визит пять лет назад. Мама сдает понемногу, хоть и считают ее Богиней.

— Матушка! — Святослав обнял ее и подставил щеку для поцелуя. В их семье многое было не так, как у других, и проявлений нежности не стеснялись.

— Ты навсегда вернулся? — ее голос дрогнул в ожидании.

— Посмотрим, как пойдут дела, — уклончиво ответил Святослав. — Я слышал, тут беспокойно сейчас. Надо привести все в порядок.

— Здесь есть на кого возложить бремя власти, — спокойно ответила Людмила. — Твои братья помогут тебе. Да и я тоже.

— Да? — с интересом посмотрел на нее Святослав. — Значит, врут люди, когда говорят, что кто-то волю отца переменить хочет?

— Люди хотят, чтобы старинные обычаи соблюдались, сыночек, — мягко ответила Людмила. — Они не хотят крови, всего лишь справедливости.

— Я это уже понял, — с каменным лицом ответил император. — Справедливость, матушка, это прежде всего то, что служит интересам державы. А старые обычаи тут ни при чем. Закончились они, когда мой отец князем стал.

— Ты ошибаешься! — улыбнулась Людмила. — Старые обычаи в крови и плоти народной. И не людям менять то, что богами заповедано.

— Я тебя услышал, мама, — до боли сжал скулы Святослав и сделал шаг назад. — Ты пока из замка не выезжай никуда. И людей к тебе пока тоже пускать не станут. Это для твоей же безопасности. Я уже сказал, неспокойно сейчас. Вдруг и к тебе убийцу подошлют.

И он развернулся и пошел прочь. И лишь в спину ему донеслось возмущенное:

— Такого даже покойный отец делать не смел! Ты, может, и в темницу меня посадишь? Свою мать?

— Не делай глупостей, и тогда не посажу, — Святослав повернулся к ней и посмотрел сурово. — А воду мутить не смей! Отец державу построил, не ты! Твое дело женское — внуки! Вот ими и занимайся. А в дела государства, мать, больше не лезь! Томило!

— Да, государь! — командир стражи встал рядом и склонил голову.

— Ее царственность за ворота замка не выпускать! Посторонних в замок без моего разрешения не впускать тоже! Никого! Ни единого человека!

— Слушаюсь! — на лице гвардейца была написана растерянность. — А ежели ее царственность сама мне прикажет? Она же…

— Мой приказ превыше других! — отрезал Святослав. — Следом за моим — приказ наследника Александра и князя Берислава. Все остальные тебе приказы больше отдавать не могут, включая императрицу и моих братьев.

— Слушаюсь! — гвардеец ударил кулаком в грудь.

Святослав вихрем поднялся на третий этаж, пугая перекошенным лицом служанок в белых чепцах, которые приседали в поклоне, едва его увидев. Кажется, здесь! И он распахнул резную деревянную дверь.

— Отец, ты прибыл! Уф-ф! Просто камень с души упал!

Александр всегда походил на мать, красавицу-степнячку, и с годами это сходство никуда не делось, и даже стало сильнее. У него были густые, темно-русые волосы и слегка раскосые карие глаза — княжич сошел бы за своего в любом кочевье от Альп до Великой стены. Он еще не заматерел и был тонок в поясе, но в плечах раздался широко, а от воинских упражнений стал гибок и силен. Он честно отпахал в Сотне восемь лет, как и его отец и дяди, и даже в пару походов сходил на север. Сейчас он точил саблю и набор ножей, которые разложил перед собой на столе. Император поморщился. Ничего хорошего от таких приготовлений ждать не приходилось.

— Воевать задумал? — усмехнулся Святослав, кивая на арсенал.

— Раз ты приехал, то, надеюсь, уже не придется, — пожал плечами княжич. — Хотя исключать ничего нельзя. Бабуля настроена серьезно, да и дядя Кий тоже.

— Императрица под замком посидит пока, — ответил Святослав. — Много воли бабам батюшка покойный дал. Что одна, что вторая… Пора бы их на место поставить. Кстати, как тетя Ванда себя ведет? Мне у дяди неудобно спрашивать было.

— Ревет по ночам в подушку, — ответил княжич. — И к бабуле больше ни ногой. Говорят, поссорились они. Бабка ее к себе тянет, а та отвечает, что как дядя Берислав скажет, так она и сделает. И что бабуля ей не указ, потому как она мужняя жена, а не рабыня ее.

— Да ты откуда такие вещи знаешь? — удивился Святослав.

— Забегают тут иногда всякие… — белозубо улыбнулся княжич. — Рассказывают.

— Поаккуратней будь, — поморщился Святослав. — Ты не знаешь, от кого те девки могут быть посланы. Как бы яда не подлили. И смотри, если обрюхатишь сейчас кого, большое веселье начнется. Тебя жена, вообще-то, в Александрии ждет. И ты первый наследник.

— Она красивая хоть? — усмехнулся княжич, который свою супругу еще не видел. Ее просто привезли полгода назад прямо из пыльного ливийского селения, расположенного где-то в старой Гарамантиде (1), почти умершей без воды.

— Сойдет, — бросил Святослав. — Она здорова и может родить тебе крепких детей. Зато ее отец прикрывает Египет с запада.

— Понятно! Значит, страшна, как мой взводный, — вздохнул княжич и начал править лезвие сабли, и без того бритвенно-острое. — Тогда я, отец, с твоего позволения, пока не стану себе отказывать в маленьких радостях. Тут полно хорошеньких служанок. И они трещат без умолку, как сороки.

— Дозволяю, но только в целях получения разведывательной информации о замыслах вероятного противника, — хмыкнул император, а сын вскочил и ударил кулаком в грудь.

— И в мыслях иного не имел, ваша царственность! Дозвольте приступить к выполнению боевой задачи прямо этой ночью?

— Прекрати кривляться, сын, — поморщился император. — Вечером мы встречаемся с твоим дядей Кием. Даже не вздумай ляпнуть там какую-нибудь глупость. Он опаснее, чем десяток берсерков и, к сожалению, куда умнее, чем они.

***

Святослав давно не видел брата, а потому слегка отвык от его повадок. Кий так и остался худощавым, легким и быстрым. Он не нарастил большого мяса на костях, перевитых тугими, словно канаты, жилами. Княжич считался самым умелым бойцом Запада, и если и были те, кто бился лучше него, то пока они ему не встречались. Священный поединок перед боем, прямо запрещенный воинским Уставом, был разрешен только ему отдельным эдиктом императора. Уж слишком много пользы приносил Кий, убивая перед строем лучших бойцов врага. Случалось и такое, что издевательское избиение могучего воина на глазах у всех приводило противников в полнейшее уныние и ломало их дух. А потому император Само, который не терпел подобных вещей, не без основания считая их пагубными, разрешал своему сыну потешить силушку. Вот и сейчас Кий двигался, словно дикий зверь, мягко наступая на пол. Он как будто шел по тонкому льду, готовый в мгновение ока взорваться связкой ударов.

— Здравствуй, братец! — приветливо оскалился Кий. Он давно не видел младшего императора, а Берислава и племянника Александра, напротив, видел часто. Вдруг княжич резко остановился и напрягся, словно барс перед прыжком. Он взялся за рукоять кинжала.

— Вы чего это затеяли, а? — подозрительно спросил он. — Стрелка посадили, что ли? Тут еще кто-то есть! Я его чую!

— Как ты это делаешь, дядя? — с веселым недоумением спросил Александр. — Я только что золотой отцу проспорил.

— Запах! — ответил Кий, а его ноздри затрепетали. — Тут есть еще кто-то. Он недавно ел лук и смазал сапоги дегтем. Тебе придет в голову мазать дегтем сафьян, племянник?

— Томило, выходи! — хлопнул в ладоши император, и смущенный воин вылез из огромного шкафа. — Не гневайся, брат. Я всего лишь доказал сыну, что ты лучший из воинов.

— А кто-то в этом еще сомневается? — оскалился в усмешке Кий и пристально посмотрел на племянника. — Хватит валяться на перинах, мальчик. Лучше побегай пару лет с егерями по лесам, и ты тоже так научишься. От этого точно будет больше проку, чем от твоей учебы. Когда к стенам Братиславы подойдут враги, ты что, зачитаешь им любимые места из Плутарха?

— Я надеюсь, ты сейчас не угрожал мне? — спокойно спросил Святослав.

— Нет, — усмехнулся Кий и почесал выскобленную бритвой голову. — Это я так начинаю наш разговор, с тонких намеков. А то вдруг вы не поймете. Итак, братья, я хочу получить свою долю…





1 Гарамантида — древнее, довольно развитое государство на севере Сахары. Располагалось в центральных областях современной Ливии. В 6 веке приняло христианство, но к 7-му пришло в окончательный упадок из-за проблем с торговлей, ирригацией и из-за изменения климата.





Глава 5


В то же самое время. Июнь 658 года. Братислава.

Третий дом по улице Большой стоял совсем недалеко от ворот княжеской цитадели. В первом после смерти Люта жил сын Радим, а в дом Горана переехал его старший сын Ворон, который так и трудился начальником политической полиции. Любава в своем доме сейчас жила одна. Она пару лет назад овдовела.

Годы поменяли боярыню несильно, и она оставалась почти все той же, какой ее запомнил Коста при первой встрече, что случилась пятнадцать лет назад. Только вот морщины окружили по-молодому острые и проницательные глаза, и глубоко прорезали щеки. Впрочем, на ее способностях годы не сказались никак. Любаве недавно перевалило за пятьдесят, в поле она спину не ломала, а потому оставалась крепка и здорова, и по-прежнему отличалась цепкой, невероятно емкой памятью и умом. Коста свою тещу безмерно уважал.

Семейный обед сегодня не задался. Любава сидела задумчива и молчалива, впрочем, как и пан полковник с супругой и детьми. Два его сына служили в Сотне, как и положено отпрыскам нобилей, а дочери четырех и десяти лет чинно лопали принесенную служанками снедь, тщательно выбирая нужный столовый прибор. Анна смотрела за этим как орлица, карая каждый промах с неизбежной неотвратимостью.

— Что думаете, матушка? — спросил, наконец, Коста, когда дети доели сладкое и вышли из-за стола. — Государь здесь, княжич Кий тоже. Договорятся они, как считаете?

— Думаю, нет, — ответила после раздумья Любава. — Мне многое доносят. Бунтовать хотят бояре из дальних жупанств. Думают, смогут продавить волчат, раз уж старый волк богу душу отдал.

— Не будет ли Кий хуже, чем отец его? — задумчиво произнес Коста, разглядывая кусок ветчины на вилке. Он макнул ее в горчицу, посолил и отправил в рот. А потом добавил, шамкая набитым ртом. — Княжич свиреп, аки дикий зверь. С ним тяжело сладить будет.

— Да вот я и не пойму, чего они затеяли, — Любава потерла виски ладонями. — Ведь по всему выходит, что им выгоднее, чтобы все по-прежнему было. Кий — тот еще коржик на меду, я его с малых лет помню. Он полмира кровью зальет. И они сами в эти жернова попадут.

— Так, значит, матушка, используют его, — продолжил Коста. — Неужто для того, чтобы за него править, пока он воевать будет? А то и вовсе, сгубить его в походах этих, а при его сыновьях власть под себя подмять.

— Да, похоже на то, — неохотно ответила Любава. — А из этого что следует, зятек?

— А из этого следует, матушка, — включилась в разговор Анна, — что в первую голову наша семья под нож пойдет, и семья боярина Збыслава. Они нас нипочем в живых не оставят. Слишком уж много власти у нас и денег.

— И я тоже так думаю, — кивнула Любава. — По всему выходит, Константин, что нам государя держаться нужно и княжича Берислава. Если Кий и его свора к власти придут, конец нам. Мы со Збыславом так и вовсе жуткую смерть примем. Нам все припомнят. Мы же столько лет эту сволочь за горло держали. Знаю, что проклинали меня на капищах не раз, и ведьмой ославили. Я говорила со Збыхом сегодня, он тоже за государя стоит.

— Что же не схватят мятежников, если их имена известны? — удивилась Анна, а мать и муж посмотрели на нее снисходительно, словно на человека недалекого. Она была умна, но всех политических раскладов не знала.

— Видишь ли, доченька, — пояснила Любава. — Во-первых, никакого мятежа пока и в помине нет, а есть лишь сплетни из лесных углов. Не будешь же ты хватать из-за такой малости аварского хана или урожденного князя сербов, к примеру. Это в Братиславе у нас Римская империя, а в дальних углах о ней и не знают толком. Отойди три мили от города — там те же обры коней пасут, что мою семью когда-то в полон увели. Причем очень даже может быть, что те самые обры это и сделали. А во-вторых, мы знаем далеко не всех! Что толку, если ты ядовитой змее один зуб вырвешь? Она все равно ядовитой останется. Думаю я, что и Звонимир, как глава Тайного Приказа, и Ворон знают о них, но пока все ниточки собирают в кучу.

— Деньги надо спрятать, — сказал Коста и повернулся к жене, — займись этим, Анна, и немедля. А я на службу поеду. У меня сегодня гонец из Константинополя должен прискакать. Что-то неспокойно мне…

Черный город занимал несколько кварталов Братиславы и был государством в государстве, окруженный своей собственной стеной. Тут его воины и жили, и трудились, и даже детей водили в школу. Она у них своя была. Здесь же располагалась темница, бежать из которой пока не удавалось никому. Ее лично государь проектировал, поражая окружающих знанием множества мелочей, которые нормальному человеку и в голову не придут.

Тут трудился и Коста, заняв кабинет Звонимира, который, в свою очередь, занял кабинет Горана, когда тот ушел по старости на покой. Княжич Берислав руководил Тайной службой, но официальную должность не занимал, управляя делами исподволь, через своих людей. Вникать в мелочи ему было не по чину, он же государя сын, зачем ему это? Он оставил за собой деньги, назначения на ключевые должности и самые важные вопросы, и этого оказалось вполне достаточно. Текучкой занимались те, кому и было положено ей заниматься. О роли княжича даже ведали немногие, а те, кто знал, не спешил своим знанием похваляться. Вот так вот…

Утренние дела Коста раскидал утром, но пока он обедал, из Константинополя привезли целую сумку донесений, которые секретарь вывалил ему на стол.

— Чушь… чушь… чушь… мелочь… вранье…, а это что такое? — он погрузился в чтение письма от своего личного агента, которого много лет тащил по ступеням карьеры в императорской канцелярии. Никто, включая государыню Марию, несмотря на ее высочайший допуск, о нем не знал. Коста поначалу даже платил ему из своего кармана.

— Вот сволочи! — пан полковник утер внезапно вспотевший лоб. — Господи всеблагой! Сделай так, чтобы я ошибся! Надо во дворец бежать. Интересно, государь сейчас там?

***

— Итак, братья, я хочу получить свою долю, — повторил Кий и уселся в кресло, которое было поставлено тут для него. Он налил себе вина из кувшина и с удовольствием пригубил. Хорошее вино, с итальянских виноградников, принадлежащих княжеской семье.

— И какова же она, по-твоему? — спокойно спросил Святослав. — Это я так, ради любопытства спрашиваю.

— Моя доля в наследстве равная! — упрямо ответил Кий. — Если Берислав от своей отказывается, он в своем праве. Я отказываться не стану. Обычаи на моей стороне.

— Ты волю нашего отца знаешь, — спокойно ответил император, — наследуют старшие сыновья. Я теперь старший август, а Александр станет цезарем. Империя отца неделима. Он все эти земли на копье взял, не нам его волю менять.

— Тогда что ты мне предлагаешь? — спросил Кий. — Имей в виду, Закарпатье нищее мне и даром не нужно. Я по тамошним лесам до погибели ползать не собираюсь. По сравнению с древлянами и радимичами даже ляхи — богачи. Там всю жопу в седле сотрешь, пока сотню белок дани взять получится.

— Далмацию отдам после кончины Виттериха, — ответил Святослав. — Будешь королем. После твоей смерти она обычной префектурой станет.

— Виттерих крепок, — усмехнулся Кий. — Долго ждать придется.

— В Африку префектом поезжай, — предложил император.

— Вовка, значит, август в Константинополе, а я навроде слуги у тебя? Как Арнеберт в Дакии? Ты меня с сиротой безродной равняешь, брат? — зло посмотрел на него Кий.

— Чего же ты хочешь? — спросил его Святослав.

— Ты правь себе на юге, — выплюнул Кий, — а я на севере сяду. Твоя Александрия, моя Братислава. Так оно справедливо будет. Чай, мы оба одного отца дети.

— А моя тогда доля где? — усмехнулся Берислав.

— А ты от нее сам отказался, — презрительно посмотрел на него Кий. — Можешь в Африку префектом поехать или подождать, пока Виттерих дуба даст. А если не хочешь, лови воров или лекарем трудись, как сейчас.

— А если я не соглашусь, — Святослав наклонил голову набок, — что тогда сделаешь? Войну начнешь?

— А ты не согласись, брат, и узнаешь! — хищно оскалился Кий.

— Я не соглашусь, — покачал головой Святослав.

— Тогда… тогда война, брат! — Кий вскочил, засверкав глазами, а император позвонил в серебряный колокольчик, стоявший на отцовом столе уже лет двадцать.

— Князь уходит, — сказал Святослав гвардейцу, который просунул голову в дверь. — Проводите…

***

Рука Любима, бывшего десятника, а теперь боярина, за эти годы почти уж обрела прежнюю силу. Но именно что почти. Щита бы он и теперь не удержал, но зато пальцы слушались до того, что можно было взять вилку, как заведено в приличных домах далекой столицы. Тут, конечно, угол лесной, но вежество и сюда понемногу проникает. Не все руками дичину рвать, утирая сало с бороды грязной лапой. Тут для этого дела рушники и столовые приборы имеются. Стар уже Любим, шестой десяток идет, да только хватки не растерял, став богачом хоть не из первых, то уж из сотых точно. Веревочная мануфактура наполнила его сундуки серебром и мехами, а милость государя дала возможность детей хорошо пристроить. Трое его сыновей отслужили в Сотне. Старший драгунской тагмой командует, младший раненый пришел, и теперь в приказе дьяком трудится, а средний сгинул в Италии, в мелкой стычке с лангобардами. Вот такая вот судьба у знати: почти что холоп, только холоп государев. Службой до старости обязан, не то с земли погонят. Ну, да Любим не ропщет. Где бы он был без той службы? В батраках, калекой никчемным! Он добро помнит. И государя покойного тоже помнит. Тризну поминальную в его честь у капища провел, всех старцев градских собрав. Только вот жена Цветана словно оса около уха жужжит…

— Любимушко, — ныла она чуть не каждый день. — Поезжай к братьям моим. Они доброе дело затеяли. Воли и земли для нас всех хотят. А не пойдем мы с ними, лишимся и того, что имеем.

— Братья твои измену затеяли! — в который раз ответил ей Любим. — Я на измену не пойду. Забыла, дура, кому мы обязаны всем? Иди, горшками своими займись и не лезь туда, куда тебя не просят. Не по уму тебе эти дела.

— Да где бы ты был! — завизжала постаревшая и еще больше раздобревшая жена. — Где бы ты был, если бы не отец мой! Так бы старостой и сидел!

— Твой отец верным слугой государю был, — спокойно ответил Любим, — а братья твои на измену меня толкают. Я присягу давал, и от нее не отступлю!

— Сгинем мы из-за тебя, дурень ты проклятущий! — заорала Цветана и осела наземь, получив могучую оплеуху. Она замолчала, тоненько всхлипывая и не веря произошедшему. Они с мужем хорошо жили, и он на нее руки не поднимал даже во хмелю. Да что же это происходит?

— Не забывайся, баба! — спокойно ответил Любим. — Отца твоего Святоплука нет давно, а дети его и ногтя старика не стоят. Он в самую тяжелую годину государю верен остался, пока другие бояре чужие земли делили. И на том твой отец к самому небу взлетел. Вот и я присягу не рушу. Вон пошла, дура!

Боярин посидел недолго, положив на столешницу, накрытую белой скатертью, тяжелые кулаки. Посидел, а потом вышел на улицу, где велел дворовым людям седлать коней. В Новгород он поедет, а там лодку наймет до столицы. Он самому княжичу Бериславу поклонится, а тот уже скажет, что ему делать нужно.

Плыли они быстро и даже ночевали в лодке, не жалея старых Любимовых костей, и уже дней через пять перед ними показались стены Братиславы и огромные купола капища распятого бога. Любим всегда робел, когда видел тот храм. Уж больно здоров, и пение оттуда доносилось до того завлекательное, что ноги сами внутрь несли. Но пока боярин остерегался старых богов гневить. Их заботой он жив в бою остался и в высь небесную взлетел. А вот дети его крестились… Любим оставил своих холопов на постоялом дворе, а сам нанял карету и поехал на Замковую гору. Невместно ему туда пешком идти, словно простолюдину какому. Засмеют ведь!

— Нельзя сюда!

Два дюжих хорутанина смотрели на него хмуро и решительно. Могучие парни с бычьими шеями были уже вторым поколением гвардейцев, и службу свою несли без дураков. Их с детства к ней готовили, вколачивая безусловную преданность Золотому роду. И платили им за это соответствующе.

— Так, мне бы к княжичу Бериславу, — облизнул пересохшие губы Любим. Отродясь такого не бывало, чтобы нобиля останавливали у этих ворот. И он добавил, стыдясь сам себя. — Боярин я…

— Видим твою шапку, почтенный, — без тени улыбки ответили парни, — но у нас приказ. Не велено пущать.

— Слово и дело государево! — осипшим голосом сказал Любим. — Только для княжьих ушей.

— Здесь жди, — сказал один и ушел куда-то, видимо, начальству доложиться. Его не было минут пять, а когда он пришел, заявил: — Проходи, боярин! Тебя примут.

Любим шел за плечистым воином по коридорам, где ему бывать никогда не доводилось. В трапезной у государя пировал не раз, а дальше… А дальше не удостоен. Не было у него таких вопросов, чтобы с самим императором с глазу на глаз беседовать. Не по чину это простому жупану, даже такому, как он, из старых. Что это? Шум какой-то!

— Замри! Здесь стой, боярин! — резко сказал воин, подняв вверх руку, а сам прошел вперед и свернул за угол.

Любим не выдержал, глянул за тот угол и тут же спрятался назад, облившись потом под собольей шапкой. Он понял, кого сейчас связанным сетью понесли. И этот кто-то брыкался и крыл по матери и воинов, что едва могли его угомонить, и князя Берислава, и самого государя. Ну, не покойного, а младшего. И понять, кто это такой, оказалось проще пареной репы. В Словении только слепой и глухой не знал, кто с болгарским айдаром на голове и с золотой гривной на шее ходит.

— Не видел я этого, великие боги! — шептал он пересохшим вмиг ртом. — Не видел никогда! И никому не скажу, под пыткой даже! Это ж верная смерть!

— Пойдем! — поманил его пальцем воин и показал на приоткрытую дверь. — Заходи, ждут тебя, боярин.

— Го… государь? Ты же в Египте! — раскрыл рот Любим, когда вошел в покои, где на стене висела испещренная пометками коровья шкура, а в углу горел огонь в очаге. Пустая забава, особенно когда на улице лето.

— Говори, боярин, чего хотел? — усмехнулся император. По бокам от него расположились князь Берислав и наследник Александр. И оба сидели хмурые не на шутку.

— Слово и дело, государь! — выдавил из себя Любим. — Измена!

— Кто? Где? — вскинул голову князь Берислав, и от взгляда его захолонуло в груди у Любима. Немногие знали, что Тайным приказом именно он командовал и держал тамошний люд железной рукой. Хоть и был князь лекарем, а боялись его пуще брата Кия.

— Боярина Святоплука сыновья, — вымолвил Любим. — Мирко и Сташко. В смысле, Мирослав и Станислав. Мне привычней так, родня же по жене… Она сестра им… — последнее он добавил и вовсе шепотом.

— На родню Слово и дело говоришь, — жестко посмотрел на него император, — почему?

— Я присягу давал, — гордо выпрямил спину Любим. — И ее не рушу! Я простым десятником служил, а государь меня возвысил! И сказал, как нужно руку лечить. Она ведь сухая у меня была, словно ветка… Я ему всем обязан. А они… Они не люди, государь! Изменники! Падаль последняя! Не родня они мне! Своей бы рукой порешил гадов!

— Дай-ка обниму тебя, Любим! — император упруго, по-молодому поднялся с кресла и облапил жупана так, что у того кости затрещали. — Я не забуду ни тебя, ни твою семью. Дай только закончится все это! Поезжай к себе и служи дальше.

— Стой! — услышал Любим голос княжича Берислава. — Они тебе предлагали с ними пойти? Так?

— Да, княже, — кивнул совершенно ошалевший от всего произошедшего Любим.

— Соглашайся, — усмехнулся Берислав. — Приедешь домой, скажешь жене, что тут все пропало, и что ты согласен волю и землю себе добыть. Слушай, подмечай и запоминай все, что увидишь и услышишь. Любая мелочь может быть важна, даже такая, которой ты значения не придашь. Человек к тебе придет и шепнет, что второй сын его послал. Ему все и скажешь. Уяснил?

— Слушаюсь! — Любим ударил кулаком в грудь. — Все исполню!

— Иди! — коротко махнул рукой Берислав, и Любим выкатился за дверь, где и прислонился к стене, потирая грудь. Что-то щемило у него там…

— Видишь, сын! — назидательно сказал Святослав, когда жупан из дулебского захолустья ушел. — Вот сидит себе человек в лютой глуши, и никто и не знает о нем. У нас ведь жупанов этих как на собаке блох. А оказался чистое золото, а не человек. Потому и был твой дед великим правителем, что умел таких людей находить.

— Погоди, брат, — перебил его Берислав. — Посмотрим, сколько еще таких будет, как этот… Что-то пока не видать очереди из бояр наших. Выжидают, сволочи, чья возьмет.

— Государь! Княже! — в кабинет зашел руководитель Внешней разведки боярин Константин. Он поклонился. — Семьи Деметриевых и Збыславичей уверяют вас в полнейшей преданности. Мы за вас горой встанем. Но я пришел не за этим. Вести есть из Константинополя…

— Не то братец Владимир хочет войну начать? — невесело усмехнулся Святослав.

— Таких сведений у меня пока нет, — покачал головой Коста. — Но проконсулу Сицилии велено набрать еще две тысячи воинов и расчистить гавань Лилибея (1)… А оттуда до Карфагена двести миль. Одним днем обернуться можно. Думается мне, царственные, что не к добру это.

— Проклятье! — выругался Святослав. — Мне придется уехать отсюда. Владимир все-таки решится напасть на Африку.

— Может быть, это и неплохо, брат, — задумчиво ответил Берислав. — Мы сыграем в шахматы с братом Владимиром, раз уж он так этого хочет. И с князьками словенскими тоже сыграем. А поможет нам в этом боярин Любим, наш человек в Гаване…

— Чего? — удивленно посмотрел на брата император. — Что еще за Гавана такая?

— Понятия не имею, — развел руками княжич. — Ты же сам знаешь, наш отец частенько странными присказками удивлял.

— Да, батюшка наш покойный как будто не от мира сего был, — хмыкнул император, видимо, вспомнив что-то.

Да если бы ты всю правду знал, брат, — подумал Берислав и покосился на верхний ящик стола. Там лежала книжица, исписанная сплошь. Отец многое успел рассказать ему перед смертью…





1 Лилибей — совр. Марсала. Древнейший город в самой западной точке Сицилии. Бывшая колония карфагенян. К 7 веку пришел в полный упадок, но возродился при арабах, став пиратским гнездом.





Глава 6


За месяц до этих событий. Константинополь.

Грамматик Либерий старательно читал один документ за другим. В этом и заключалась его работа — составлять документы в канцелярии императора. Должность грамматика почетна и важна. Не привели господи, ошибка какая в письме случится, это же позор для императорского имени, а то и прямая измена.

Сейчас работать сложнее стало, и к пустой писанине относятся строго. Ведь египетский папирус теперь приходится покупать, а не получать в виде податей, а цена на словенскую бумагу тоже кусается. Так им сам господин протонотарий сказал. Потому и переписка стала короткой, емкой, и ее сократили вдвое. А вслед за этим вчетверо сократили штат чиновников. И впрямь, а зачем они, если столько земель потеряно? И как еще Корсику с Сардинией не захватили, не говоря уже о Балеарских островах, что всего в дне пути от Испании? Только воля императора Само держала остатки римского мира в равновесии. Но что будет теперь, когда он погиб?

Этот вопрос витал в воздухе полупустой канцелярии, где сидели евнухи и юноши из «бородатых». Удивительное дело. Раньше в канцелярии только «безбородые» трудились, а теперь, когда закон императора Само накрыл своей сенью и Восток, этот гнусный промысел почти сошел на нет. Еще тайком покупали певчих для частных церквей, да кое-кто из сенаторов, не боящийся церковной епитимьи, брал в дом красивого мальчика, но на этом все. Вход на службу для лишенных мужского естества теперь закрыт. По слухам, сам василевс, чье языческое имя Владимир вслух не произносили, евнухов не терпел, считая их никчемными калеками. Он был воспитан воином и воинами, с малых лет проживая в каком-то лагере вместо дворца. Император Василий, так писали грамматики в документах, про себя прибавляя прозвище Склавин. Хотя склавин он только по отцу-императору, а по матери принадлежит к славнейшему римскому роду. И жена его августа Анастасия — самого василевса Ираклия дочь. И только эти факты примирили гордых ромеев с властью чужака.

Впрочем, в Восточной империи все складывается довольно неплохо. Государь отменил несколько особо ненавистных налогов, и горожане благословляли его имя. Многие еще помнили бесчинства воинов узурпатора Валентина и расточительство государыни Мартины. Теперь двор стал скучен и пуст, а вместо восьмидесяти силенциариев осталось всего десять. И, как выяснилось, они водворяют тишину на пути следования августейшей особы точно так же, как и раньше. И четырех тысяч веститоров, хранивших императорский гардероб, оказалось слишком много. Государыня Мария не стала гнать на улицу тех, кто жил, служа августам, и они понемногу старели и умирали, наполнив переходы Большого дворца пустотой. Содержать такую орду бездельников, как сказал когда-то сам император, страна больше не может. Деньги нужны на войну, а не для того, чтобы злить охлос бессмысленным блеском двора.

А еще Либерий, чье жалование было совсем невелико, хранил страшную тайну. Ему совершенно не улыбалось умереть в крошечной комнатке в полном одиночестве. Он принял предложение странного человека, худого, как палка, который подсел к нему как-то в харчевне и угостил отменным вином. Они стали друзьями, а потом Симеон, так назвался тот муж, положил перед ним кошель с полновесным серебром. И евнух не устоял, уж очень он хотел пожить, не считая каждый нуммий. Так Либерий стал работать на того человека, лелея надежду встретить старость в пусть небольшом, но собственном имении в Анатолии. Он ненавидел нищету и боялся ее. Он часто просыпался в поту, представляя себя на месте одного из своих товарищей, которого похоронили на днях в безымянной могиле.

— Да, это точно заинтересует господина, — пробормотал он, когда получил указание написать письмо проконсулу Сицилии. — Интересно, зачем это вдруг понадобилось приводить в порядок гавань Лилибея и нанимать воинов? Разве Сицилии кто-то угрожает? Не угрожает! Сегодня же вечером и передам… Ох, до чего же мне виллу с виноградником хочется!

***

Мария критически осмотрела в зеркало прическу и осталась довольна. Мода империи крайне консервативна, а фасоны одежд сохранялись неизменными на протяжении веков. И только недавно в обиход стали входить словенские портки, где не нужно привязывать штанины к поясу, и плащи с карманами, рукавами и пуговицами. Целый цех мастеров, который делал фибулы, заколки для плащей, потерял кусок хлеба и прислал делегацию, моля спасти страну от греховной иноземной заразы. Но сами они той заразы не чурались. Мария поняла это по тому, что мастера носили словенские штаны, утирали лбы платком по словенскому же обычаю, а затем платки прятали в карманы. Вот на это она им и указала, а потом предложила делать пуговицы, пообещав ввести повышенные пошлины на импорт. Мастера ушли просветленные.

А вот дворец все еще цеплялся за древние устои. Тут носили то же самое, что и двести лет назад, и прически делали примерно такие же, придумывая лишь фасон очередной заколки, которой крепили непослушный царственный локон. А еще одной из традиций, которую ненавидела Мария, был регулярный обед всей императорской семьи. Они с Владимиром зубами скрипели, но отступать от обычая посчитали неразумным, и лишь сократили встречи с родственниками до минимума. В такие моменты Марии хотелось сослать их на острова и там придушить по-тихому, и она бы сделала это не колеблясь, но тут имелось одно но. Императрица знала совершенно точно, что за мать, брата и жену императора, которого провозгласили святым мучеником, поднимется весь Константинополь. И даже Владимир, который откровенно презирал слабака Феодосия, в такие моменты вел себя почти что дружески и сыпал тупыми солдафонскими шуточками. Григория и Фауста морщились, но терпели, а Владимир, который совершенно точно ни дураком, ни солдафоном не был, смотрел на них ясным и невинным взором, неприкрыто наслаждаясь происходящим. Ему ужасно нравилось бесить этих невероятно набожных и настолько же неумных женщин, а также Феодосия, субтильного юношу лет двадцати с небольшим, который почти не покидал пределов дворца. Феодосий имел взрывной характер, что совсем неудивительно для человека, с детства запертого в четырех стенах, и никогда не знавшего женщин. Ему это не дозволялось, во избежание появления неожиданных претендентов на императорский престол. И только Анастасия, которая приходилась Феодосию сводной сестрой, кое-как сглаживала ситуацию. В общем, Марию ожидал премерзкий день, а от того ее настроение было хуже некуда.

Триклиний Юстинианова дворца слепил роскошью. Император Василий не строил нового, но о старом бережно заботился. А потому здесь сохранилась вся красота мозаик, порфировых колонн и фресок, которые регулярно подновляли. Кричащая роскошь шелковых занавесей и изысканной резьбы оттеняла простоту одежд императора, который ромейских тряпок не носил, не без оснований считая это полнейшей глупостью. В пестрой одежде до пят даже передвигаться тяжело непривычному человеку, не говоря уже о том, чтобы сделать хоть что-то. Впрочем, когда василевс ромеев являлся на парадный обед в простой рубахе, обтягивающей могучий торс, он всего лишь еще раз тонко намекал сидящим напротив родственничкам, как на самом деле к ним относится. Это было не слишком утонченным издевательством с его стороны, ведь он попирал основы основ.

Впрочем, эти обеды бесили его куда меньше, чем обеды парадные, где собиралось по триста человек, и где ритуал еще сто лет назад прописали по шагам. Одни только хоры болельщиков, «зеленых» и «синих», чего стоили! В их выступление входил готский танец со щитом, совершенно идиотское зрелище, которым мучили императоров уже лет двести как, и будут мучить еще столько же. Владимир поежился от жутких воспоминаний. Он и не думал, что превратится в заложника этого огромного механизма, где даже василевс не принадлежал себе, а выполнял строго определенный набор телодвижений. И если сейчас Владимир мог от них отступить, то, когда собиралась знать, он исполнял свой долг до конца, стиснув зубы от осознания пустоты и неописуемой глупости происходящего. Впрочем, он был не совсем прав. Все эти ритуалы лишь скрепляли империю, подчеркивая незыблемость ее традиций. Это объяснила ему мать, которая такие вещи чувствовала очень тонко.

Они больше не ели лежа, как предписывали обычаи. Ложа убрали, а вместо них поставили огромный стол и стулья. И это стало еще одним попранием основ. Как Мария и думала, обед начался с колкостей. Григория, эта старая карга, постоянно вспоминала времена Мартины, когда августейшая семья купалась в золоте, пока кнуты сборщиков налогов обдирали людей до мослов. Ей все время казалось, что она живет как нищая…

— Скажи мне, дорогая сестра, — желчно проскрипела Григория, — когда умрет последний силенциарий, наши царственности будут ходить в одиночестве, как простые смертные?

Мария хотела ответить что-то, но Владимир ее перебил.

— Нет, августа! — белозубо улыбнулся он. — Я пришлю вам парочку варангов в помощь. Они, правда, почти не говорят по-гречески, но разве это так важно? Зато у них не забалуешь. Они мигом водворят тишину. Зуботычинами!

И он громогласно захохотал, жутко довольный своей шуткой. Мария и Анастасия сидели с каменными лицами, а августейшая семья Григории скривилась, словно от зубной боли. Они и не догадывались, что император так развлекается. Они искренне считали, что он и в самом деле таков, каким пытается казаться. Недалекий воин, за которого управляет хитроумная мать. Обычная ситуация, впрочем.

Доместики стола, выстроившиеся в рядок, своими торжественными минами навевали мысли о вечном, а виночерпий, который назывался пинкерном, наполнял кубки, приближаясь к священным особам с подобающими ситуации поклонами.

— Я слышал, вы стали вдовой, августа, — со змеиной улыбкой на губах произнес Феодосий. — Я бы выразил вам свои соболезнования, но вы и при жизни мужа почти не видели. Он ведь остался со второй женой. Так что, наверное, кирия, мои сожаления станут лишь напоминать вам о ней. Это так унизительно для императрицы, не правда ли?

Мария сначала побледнела, а потом краска бросилась ей в лицо. Владимир сжал золотой кубок так, что вино брызнуло на парчовую скатерть, а тончайшей чеканки сосуд превратился в мерзкий, неряшливый комок.

— Великий доместик! — рявкнул Владимир.

— Что угодно вашей царственности? — угодливо склонился круглолицый евнух перед человеком, которого боялся до колик в животе. Он считал его варваром на троне, зверем, грубым воином, которому не место во дворце. Он еще помнил благословенные времена Константина III, когда император покорно исполнял каждую букву священного церемониала, в отличие от этого…

— Нашей царственности угодно найти в архивах все записи о мятеже Иоанна Аталариха, — рыкнул Владимир. — Ты ведь тогда уже служил во дворце. Что ему отрезали, помнишь?

— Помню! — ответил бледный как мел евнух. — Руки и нос отрезали, царственный. А Феодору младшему еще и ногу.

— А за что ему отрезали ногу? — спросил Владимир, сверля на глазах зеленеющего родственника свирепым взглядом.

— За непочтительность, — проглотив тугой комок в горле, вымолвил великий доместик. — Он дерзко ответил василевсу Ираклию вместо того, чтобы поблагодарить за милость. Ведь государь оставил его в живых…

— Во-о-т! — довольно оскалился Владимир. — Слушай мое повеление! Найти материалы того дела и выписать, что там и кому отрезали. Поименно! Зачитывать нашему родственнику каждый день перед сном. И делать это… — он задумался на миг, — три месяца! Да, этого будет достаточно.

— Ну что же вы не кушаете! — включилась в разговор Мария. — Фазаны сегодня просто бесподобные! Их привезли из моих имений во Фракии. Их там кормят орехами. Попробуйте!

— Фрукты тащите! — скомандовал Владимир, который уже умял свой десерт. Он был по-прежнему неравнодушен к сладкому. Фрукты же подавали в конце трапезы.

Великий доместик хлопнул в ладоши, и с потолка на канатах начали спускать огромные золотые вазы, наполненные плодами щедрой анатолийской земли. Эти вазы так тяжелы, что доставить их как-то иначе до императорского стола не было никакой возможности. А потому в потолке триклиния для этой цели имелись специальные отверстия и лебедки.

Владимир надкусил яблоко и бросил его на стол, показывая всем своим видом, что сыт. После этого Григория, Фауста и Феодосий чинно встали, раскланялись и удалились в свои покои. Вслед за ними ушли и Анастасия с Властой. Сестре Владимира исполнилось девятнадцать, и она жила во дворце с матерью, потому что та никак не могла подобрать ей достойного мужа. Поначалу рассматривался Феодосий, но девушка встала насмерть, угрожая уйти в монастырь. Недалекого родственника она открыто презирала.

— Все вон! — скомандовал Владимир евнухам, и через полминуты остался вдвоем с матерью в огромной зале.

— Я сверну шею этому говнюку, — прошипел император, самостоятельно наливая себе вино. — Он меня уже допек.

— Нельзя, — ровным голосом ответила Мария. — Ты примерно его наказал, сынок, и пока этого достаточно. Мы не можем ни казнить этих людей, ни даже сослать их. Они — одно из условий сохранения нашей власти, как и твоя жена.

— Я иногда завидую Кию, — вдруг грустно сказал Владимир. — Вот кто забот не знает. Воюет и задирает юбки простолюдинкам. Молодец парень! Я часто вспоминаю, как мы с ним в кочевье дрались. Вот это была жизнь! Не то что сейчас!

— Думаю, сын мой, жизнь Кия сейчас будет не так легка, как раньше, — покачала головой Мария. — Бояре, словенские князья и некоторые ханы хотят сделать его августом севера и под это выбить из него привилегии. Они хотят получить землю в собственность, как это водится у нас. Они хотят иметь личные дружины, как у германцев. И, как я слышала, Людмила поддерживает его, а она серьезная сила. Она души не чает в своем младшем сыночке, и любит его больше всех других детей. Никогда, кстати, не понимала, почему. Скверный был мальчишка. Она ведь даже чужие обычаи, которых сроду в той земле не водилось, в головы людям вложить смогла. Ну, какой, скажи на милость, мог быть раздел земли у словен, когда они каждые три-четыре года на новый участок переходили. Такой труд, и все ради него…

— Нам невыгодна победа Кия, мама, — тут же просчитал ситуацию Владимир. — Если Святослав окопается на юге, нам ни за что не выбить его из Африки. А если они договорятся с Кием, то возьмут нас в клещи. Кий не смотрит дальше, чем на неделю, но вояка он отменный. Нам тяжко придется.

— Значит, сынок, они должны сцепиться на севере, — хладнокровно ответила Мария. — Но нам надо сделать так, чтобы опасность грозила Святославу с нескольких сторон. Он должен метаться от одного фронта к другому, высунув язык, словно собака. Чем в большем количестве мест мы будем поджигать, тем тяжелее ему будет тушить этот пожар. Но ты прав, усиление Кия нам невыгодно. Этому ненормальному может хватить ума пойти войной и на нас. А получив легионы твоего отца, железо Норика, верфи Триеста и мануфактуры Братиславы, он может сокрушить Константинополь. Он ведь не зря отказался стать князем Закарпатья. Его не прельщают нищие лесные углы. Он ведь совсем неглуп, просто слишком сильно любит кровь. И ему нужна слава. А разве есть слава большая, чем слава Алариха, захватившего Рим? Ничтожный князек бродячего племени готов остался в веках, войдя с войском в столицу мира. И не забывай, что он завидует тебе…

— Значит, Кий должен проиграть, мама, а Святослав — победить, — задумчиво ответил Владимир. — При этом мой старший брат должен ослабеть настолько, чтобы уступить нам Африку, но не настолько, чтобы его самого сокрушили арабы. Да… Умеешь ты, матушка, задачи ставить. Когда ты думаешь начать поджигать?

— Я уже начала, — безмятежно ответила Мария. — У нас в канцелярии трудится один евнух. Он человек Константина. Он работает грязновато и живет не по средствам, поэтому его вычислили мои люди.

— Шпион? — побагровел Владимир. — Почему ты не приказала казнить его?

— Потому что он мне еще пригодится, сынок, — терпеливо ответила Мария. — Через него мы будем слать в Братиславу ту информацию, которая выгодна нам. Это игра, как шахматы, которые придумал твой отец.

— Отец придумал шахматы? — изумился Владимир. — Да быть того не может!

— Клянусь! — сказала Мария. — Я это и от Горана слышала, и от Людмилы. А они не стали бы врать из-за такой мелочи. Им было скучно зимой в землянке, и он вырезал ножом фигурки. Кстати, пазлы, шашки и карты тоже придумал Само. Преферанс точно. Это он научил нас играть в эту игру.

— С ума сойти! — развел руками Владимир. — А есть на свете хоть что-то, что не придумал мой отец?

— Так вот, — продолжила Мария, не обращая внимания на слова сына. — Мы пошлем денег князьку Воллуку Карантанскому, чтобы мятеж не прекращался, и при этом наймем в войско фракийских словен и литовцев. Мы уведем весь буйный сброд с границ Дакии, и тогда тамошний префект сможет перебросить легион на борьбу с Кием.

— А войско Святослава? — заинтересованно посмотрел на нее Владимир. — А его флот? С ним-то что предлагаешь делать?

— Мы используем прием, который в шахматах называется завлечение, — ответила Мария.

— Ты хочешь обмануть Святослава и заставить привести силы туда, где они попадут под удар? — захохотал Владимир, который играл весьма недурно.

— Не совсем! — поморщилась Мария. — Я вообще никаких ударов наносить не хочу, пусть их наносят другие. По крайней мере, пока. В идеале мы сами вообще не должны воевать. Мы должны лишь двигать фигуры по доске, пока не поставим противнику мат.

— У меня сейчас неплохие отношения с арабами, — прозрачно намекнул Владимир.

— Я уже приготовила нужное письмо, — ровным голосом сказала Мария. — Оно должно уйти завтра же…





