Брандмаузер (ЛП)





( Ник Стоун - 3 )


ЭндиМакнаб





Хельсинки, декабрь 1999 г. Ник Стоун, бывший спецназовец SAS, ныне офицер «К», работающий на британскую разведку над операциями, причастность к которым трудно отрицать, — жесткий, находчивый, безжалостный, высококвалифицированный человек — и отчаянно нуждающийся в деньгах...

Получив предложение о выгодной работе на фрилансе — похитить главаря мафии и доставить его в Санкт-Петербург, Стоун, похоже, решил, что его проблемы позади. На самом деле, они только начинаются.

Стоун попадает в мрачный преступный мир бывшей советской республики Эстония, где неизвестные агрессоры рыщут по арктическим просторам, и вскоре оказывается в тисках непримиримых врагов. Ведь Россия начала скоординированную кибершпионскую операцию, взломав некоторые из самых важных военных секретов Запада. Американские и британские спецслужбы полны решимости помешать им. А мафия ждёт своего часа, готовя своё леденящее душу жестокое решение...





Брандмауэр

Энди Макнаб





1

ХЕЛЬСИНКИ, ФИНЛЯНДИЯ





Понедельник, декабрь G 1999 года. Русские были серьёзными игроками. Если всё пойдёт не по плану, сказал Сергей, мне повезёт, если меня застрелят в вестибюле отеля. Если меня схватят, меня отвезут в какой-нибудь отдалённый пустырь и вспорют живот. Вытащат мои внутренности и оставят смотреть, как они извиваются у меня на груди, словно ведро свежевыловленных угрей, в течение тридцати минут, пока я не умру. Такое случается, объяснял он, когда связываешься с главарями РОКП (Российской организованной преступности). Но у меня не было выбора; мне отчаянно нужны были деньги.

«Как это называется, Сергей?» Я изобразил потрошение. Глядя прямо перед собой, он коротко и мрачно улыбнулся и пробормотал: «Месть викингов».

Было около семи вечера, и уже три с половиной часа было темно. Температура воздуха весь день держалась значительно ниже нуля; снега давно не было, но его всё ещё было много, сметённого по обочинам дорог.

Мы вдвоем сидели неподвижно почти час.

Пока я только что заговорил, наше дыхание было единственным признаком движения. Мы припарковались в двух кварталах от отеля «Интерконтиненталь», скрывая своё присутствие в грязно-чёрном «Ниссане» 4x4 в тенях от уличных фонарей. Задние сиденья были сложены, чтобы было легче спрятать цель внутри, вместе с мной, обвивающим его, как борец, чтобы удерживать его там. Внедорожник был стерильным: никаких отпечатков и совершенно пустым, если не считать травматологического пакета, лежащего на сложенных сиденьях. Нашего мальчика нужно было доставить через границу живым, и пара литров раствора Рингера могла бы пригодиться, если бы это дело превратилось в групповой трах. Прямо сейчас в нём были все ингредиенты для такового. Я поймал себя на надежде, что это не мне понадобится вливание.

Прошло уже немало времени с тех пор, как я ощущал необходимость в предварительной канюляции, чтобы ускорить замещение жидкости после огнестрельных ранений, но сегодня у меня возникло именно такое желание. Я привез катетер из Великобритании, и он уже был установлен в вену под левым предплечьем, закреплён пластырем и защищён пластырем Ace. В иглу и камеру катетера был предварительно загружен антикоагулянт, чтобы предотвратить свёртывание крови, заполняющей его. Раствор Рингера не так эффективен, как плазма, для восполнения кровопотери — это всего лишь солевой раствор, — но мне не хотелось ничего на основе плазмы.

Российский контроль качества был противоречивым, и я хотел вернуться в Великобританию с деньгами, а не с ВИЧ. Я провёл достаточно времени в Африке, не обрабатывая огнестрельные ранения из-за риска заражения, и я не собирался позволить этому случиться сейчас.

Мы сидели лицом к Маннергейминти, в 600 футах ниже по склону от нашей позиции. Бульвар был главной дорогой, ведущей в центр города, всего в пятнадцати минутах ходьбы справа. По обе стороны трамвайных линий по обе стороны шёл неспешный, послушный поток машин. Здесь, наверху, это был словно другой мир. Низкие многоквартирные дома обнимали тихую улицу, и почти в каждом окне сверкала перевёрнутая буква V белых рождественских огней.

Мимо проходили люди, изнывающие под тяжестью покупок, набитых большими сумками с изображениями остролиста и Санты. Они не замечали нас, направляясь домой, в свои нарядные квартиры; они были слишком заняты тем, чтобы удержаться на ногах на обледенелых тротуарах и пригнуть головы, защищая внедорожник от завывающего ветра.

Всё время, что мы здесь были, двигатель был выключен, и мы чувствовали себя как в холодильнике. Дыхание клубилось, словно низкое облако, пока мы ждали.

Я постоянно представлял себе, как, когда и где буду действовать, и, что ещё важнее, что буду делать, если всё пойдёт не так. После выбора цели основная последовательность похищения почти всегда одинакова. Сначала идёт разведка; затем похищение; затем задержание; четвёртые переговоры; пятые – выплата выкупа; и, наконец, освобождение, хотя иногда этого не происходит. Моя задача заключалась в планировании и реализации первых трёх этапов; остальное было вне моей компетенции.

В Лондоне ко мне обратились трое бойцов из бригады в кричащих галстуках и подтяжках из частного банка. Моё имя им сообщил бывший товарищ по полку SAS, который теперь работал в одной из крупных охранных компаний и был так любезен, что порекомендовал меня, когда ему отклонили этот заказ.

«Британия, — сказали они мне, когда мы сидели за столиком у окна в баре на крыше отеля Hilton, откуда открывался вид на сады Букингемского дворца, — столкнулась с взрывом русской мафиозной организованной преступности. Лондон — рай для отмывания денег. ROC ежегодно переводит через Сити до 20 миллиардов долларов, и до двухсот её высокопоставленных представителей либо живут в Великобритании, либо регулярно приезжают».

Руководители продолжили говорить, что обнаружили, что всего за три года через счета Валентина Лебедя в их банке прошли миллионы. Это им не понравилось, и они были совсем не в восторге от мысли, что к нему наведаются ребята с синими мигалками и увидят его имя на всех его приходных ордерах. Решение было таким: похитить Вэла и отвезти его в Санкт-Петербург, где, как я предполагал, они либо договорились уговорить его перевести счёт в другой банк, либо перевести через них ещё больше, чтобы сделать риск более приемлемым. В любом случае, мне было всё равно, лишь бы платили.

Я взглянул на Сергея. Его глаза сверкали, когда он смотрел на машины внизу, а кадык дрогнул, когда он сглотнул. Говорить было больше нечего; мы и так достаточно наговорили за две недели подготовки. Теперь пора было действовать.

Конференция членов Европейского совета должна была начаться в Хельсинки через два дня. Синие флаги ЕС уже развевались вдоль главных дорог, а большие чёрные колонны еврократов с мотоциклистами-эскортниками передвигались от одного места встречи к другому. Полиция организовала объезды для регулирования движения транспорта по городу, повсюду появлялись оранжевые светоотражающие конусы и ограждения. Из-за этого мне уже дважды пришлось менять маршрут эвакуации.

Как и все высококлассные отели, «Интерконтиненталь» принимал у себя беглецов из Брюсселя. Все эти люди в костюмах обосновались в городе ещё на прошлой неделе, вертелись и действовали так, чтобы, когда главы государств приедут в город, им оставалось лишь вежливо отказаться от приглашения Тони Блэра отведать британской говядины на каком-нибудь ужине для прессы, а затем уехать. Всё бы хорошо, но, на мой взгляд, меры безопасности здесь были на высоте – от герметичных люков, предотвращающих закладку бомб, до значительного присутствия полиции на улицах. У них наверняка были планы действий на случай любых непредвиденных обстоятельств, особенно вооружённого нападения.

Под ногами у Сергея лежал АК со складным прикладом – российский автоматический 7,62-мм укороченный автомат. Его стриженные редеющие каштановые волосы были прикрыты тёмно-синей шерстяной шапкой, а старый советский армейский бронежилет, надетый под пуховиком, делал его похожим на мишленовского человечка. Если бы Голливуд искал русского крутого парня, Сергей бы без проблем выиграл кинопробы. Под сорок, квадратная челюсть, высокие скулы и голубые глаза, которые не просто пронзали, а рубили на мелкие кусочки.

Единственной причиной, по которой он никогда не станет главным героем, была его ужасно изрытая оспинами кожа. То ли он в юности сторонился Клирасила, то ли обжёгся – я не мог сказать, а спрашивать не хотел.

Он был твердым и надежным человеком, и я чувствовал, что с ним можно иметь дело, но он не собирался быть в моем списке получателей рождественских открыток.

Я читал о внештатной деятельности Сергея Лысенкова в отчётах разведки. Он был членом спецназовской группы «Альфа» – элитного подразделения спецназа РГБ, которое действовало везде, где власть Москвы находилась под угрозой или где шли войны за экспансию. Когда в 1991 году руководство КГБ, придерживавшееся жёсткой линии, возглавило переворот в Москве, они приказали группе «Альфа» убить Ельцина, пока он укрывался в Белом доме, но Сергей и его товарищи решили, что с них хватит, и что политики все одинаково плохи. Они не подчинились приказу, переворот провалился, и когда Ельцин узнал, что чуть не произошло, он взял их под своё прямое командование, лишив их власти и превратив в своих телохранителей. Сергей решил уйти и поделиться своим опытом и знаниями с тем, кто больше заплатит, и сегодня этим человеком стал я. Связаться с ним оказалось достаточно просто: я просто поехал в Москву и спросил несколько охранных компаний, где его найти.

Мне нужны были русские в команде, потому что мне нужно было знать, как русские думают, как русские поступают. И когда я узнал, что Валентин Лебедь будет проводить сутки в Хельсинки, а не в своей крепости в Санкт-Петербурге, Сергей оказался единственным, кто мог организовать транспорт, оружие и подкуп пограничников за отведённое время.

Люди, которые инструктировали меня по работе, хорошо справились со своей работой.

Валентин Лебедь, как мне удалось узнать, проявил смекалку во время падения коммунизма. В отличие от некоторых своих неловких коллег, он не стал оставлять дизайнерские лейблы на рукавах нового костюма, чтобы показать, сколько он стоил. Его взлёт был стремительным и стремительным; за два года он стал одним из дюжины главарей «мафиократии», сделавшей РПЦ столь могущественной во всём мире. Фирма Лебедя работала за рубежом только с бывшими агентами КГБ, используя их навыки и опыт для управления международной преступностью, словно военной операцией.

Начав свою жизнь в нищете, сыном фермера в Чечне, он воевал против русских в войне середины девяностых. Слава к нему пришла после того, как он сплотил своих людей, заставляя их снова и снова смотреть «Храброе сердце», пока русские бомбили их день за днем. Он даже раскрашивал лицо наполовину синим, когда шел в атаку. После войны у него появились другие идеи, все связанные с долларами США, и местом для их реализации он выбрал Санкт-Петербург.

Значительную часть своих денег он получал от торговли оружием, вымогательства и сети ночных клубов в Москве и других городах, которые служили прикрытием для проституции. Ювелирные магазины, которые он «приобрел» в Восточной Европе, использовались им как прикрытие для сбыта икон, украденных из церквей и музеев. У него также были базы в Соединенных Штатах, и, как говорили, он организовал сделку о сбросе сотен тонн американских токсичных отходов на родину. На Дальнем Востоке он даже купил авиакомпанию, чтобы иметь возможность вывозить героин без административных проблем. Всего за несколько лет, по словам людей, которые меня информировали, такая деятельность принесла ему более 200 миллионов долларов.

В трёх кварталах от отеля, в машине, которую бросят после запуска подъёмника, стояли ещё двое из команды из шести человек. Карпентер и Найтмер были вооружены 9-мм мини-пулемётами «Узи» (очень уменьшенной версией 9-мм «Узи»), которые крепились на ремнях под пальто, как и у телохранителей, с которыми нам предстояло столкнуться.

Это было хорошее, надёжное оружие, хотя и немного тяжеловатое для своего размера. По иронии судьбы, Сергей раздобыл командные «Узи» и старые испанские полуавтоматические 7-миллиметровые пистолеты с глушителем у одного из дилеров Валентина.

Конечно, «Плотник» и «Ночной кошмар» были не настоящими их именами; Сергей, единственный, кто говорил по-английски, сказал мне, что они так переводятся, и именно так он их и называл. И хорошо, ведь я всё равно не смог бы произнести их по-русски.

Кошмар оправдывал своё имя. Он определённо не был самым острым инструментом в сарае Сергея. Ему приходилось демонстрировать всё двадцать-тридцать раз, прежде чем он понял, что к чему. Его лицо было слегка плоским, что в сочетании с постоянно бегающими глазами и тем фактом, что он, похоже, не очень хорошо удерживал еду во рту, придавало ему довольно пугающий вид.

У Карпентера была героиновая зависимость, которая, как заверил меня Сергей, никак не повлияет на его выступление, но во время подготовки она определённо повлияла. Его губы постоянно двигались, как будто он что-то проглотил и пытался вернуть вкус. Сергей сказал ему, что если он облажается на земле, то лично его убьёт.

Найтмер был для Карпентера как старший брат и защищал его, когда Сергей ругал его за ошибки, но мне казалось, что Найтмер пропадет без него, что они нужны друг другу.

Сергей рассказал мне, что они дружат с подросткового возраста.

Семья Найтмера присматривала за Карпентером, когда его мать приговорили к пожизненному заключению за убийство мужа. Она узнала, что он изнасиловал свою семнадцатилетнюю дочь. Как будто этого было мало, Сергей был его дядей, братом его отца. Это было похоже на «Как вращается мир» на русский лад, и единственное, что мне в этом нравилось, так это то, что моя собственная семья казалась нормальной. Карпентер и Найтмер будут со мной в отеле, когда я буду ждать лифта; возможно, я смогу сохранить над ними хоть какой-то контроль, если они будут со мной.

Последних двоих в команде я окрестил братьями Джеймсами, и они сидели в зелёной «Тойоте» 4x4. Я за них не особо беспокоился; в отличие от остальных двоих, им не нужно было повторять, что делать, больше двух раз. Они держали нажатыми три чёрных «Мерседеса» цели, которые стояли примерно в полутора милях от отеля. У них также были автоматы Калашникова со складными прикладами и бронебойные патроны в магазинах, и, как и у Сергея, на них было достаточно бронежилетов, чтобы парализовать небольшую лошадь.

Цель была хорошо защищена в отеле, а его автомобили были надежно припаркованы под землей, чтобы исключить возможность установки каких-либо устройств – будь то взрывное устройство врагов или подслушивающее устройство или слежка со стороны правоохранительных органов. Когда они наконец выедут за ним из отеля вместе с остальными членами BG, Джеймсы последуют за ними. Затем Карпентер и Найтмер займут свои позиции в отеле вместе со мной. Сергей, Джесси и Фрэнк займут машины.

Оба Джеймса тоже были бывшими бойцами «Альфа», но, в отличие от Сергея, были слишком привлекательны для гетеросексуалов. Они были вместе ещё со времён службы в Афганистане, когда были молодыми призывниками, уехав оттуда после предыдущей чеченской войны в середине девяностых, разочаровавшись в руководстве, которое позволило им проиграть боевикам. Обоим было чуть за тридцать, с крашеными светлыми волосами, очень чисто выбритыми и ухоженными. Если бы они захотели сменить профессию, то могли бы стать моделями для каталога. За время военной службы они ни разу не расставались. Насколько я понял, всё, чего они хотели, – это убивать чеченских боевиков и обмениваться восхищёнными взглядами.

Я знал, что Сергею можно доверять, но всё ещё сомневался в его процедуре отбора. Он явно хотел оставить себе большую часть обещанных мной денег и решил не брать с собой команду А.

Это была самая непрофессиональная работа, на которой я когда-либо работал, а я работал не на одной. Всё стало настолько плохо, что я даже стал спать с засовом в дверь и оружием наготове. Сергей сказал, что если команда и не жаловалась ему на мои планы, то они ныли о том, кто сколько зарабатывает и как их могут обделить, когда придёт день зарплаты.

Карпентер был настолько гомофобен, что по сравнению с Гитлером он казался мокрым либералом, и держать их подальше друг от друга потребовалось столько же усилий, сколько и готовиться к заданию. Я изо всех сил старался держаться от них подальше и сосредоточился исключительно на Сергее; именно его я должен был поддерживать, потому что только он мог помочь мне доставить цель в Россию. Но они меня нервировали; сегодня должны были погибнуть люди, и я не хотел оказаться среди них.

Я был в составе грозной команды, против грозной цели, когда всё руководство Западной Европы должно было прибыть в город, прихватив с собой достаточно сил безопасности, чтобы взять Китай. День выдался не из лёгких, но, чёрт возьми, отчаяние заставляет людей совершать отчаянные поступки.

Я выдохнул ещё одно облако. Цифровой дисплей на приборной панели показывал, что прошло ещё двадцать минут – пора проверить радиосвязь. Засунув руку во внутренний карман куртки, я нащупал кнопку отправки на своём ярко-жёлтом телефоне Motorola, таком, каким родители следят за детьми на горнолыжных склонах или в торговом центре. У каждого из нас шестерых был свой телефон, подключенный к наушнику, который крепился на крючок. Учитывая, что так много людей используют наушники на своих мобильных телефонах, мы не будем привлекать к себе внимания, разгуливая с ними.

Я дважды нажал кнопку, шумоподавитель зазвонил в ухе, затем сверился с Сергеем. Он кивнул: я передаю. Джесси и Фрэнк ответили двумя шумоподавителями, затем Карпентер и Найтмер – тремя. Если бы я нажал кнопку отправки, а от Джеймсов ничего не было, Карпентер и Найтмер подождали бы тридцать секунд и всё равно ответили. У нас не было бы выбора, кроме как приблизиться к цели и ждать прибытия «Мирес». Это было нехорошо, поскольку это раскрыло бы нас троих в отеле и нарушило бы координацию. Радиомолчание наступило по двум причинам. Во-первых, я не знал языка, а во-вторых, наземная служба безопасности ЕС прослушивала бы разговор. Если повезёт, несколько щелчков тут и там ничего не значили бы. Было много других резервных средств связи, которыми я мог бы воспользоваться, например, мобильные телефоны, но Найтмер и Карпентер должны были использовать всё самое простое. Стоит запомнить что-то ещё, и они бы взорвались. Старый принцип планирования: «Делай всё просто, глупо» снова оказался актуальным.

В то время как Сергей выбрал образ «человека Мишлен», я был настоящим бизнесменом: однобортный костюм, пиджак на размер больше, тёмно-серое пальто, чёрный шерстяной шарф и тонкие кожаные перчатки, и, конечно же, всё это сопровождало. Кошмар и Карпентер были одеты в том же стиле. Все трое были чисто выбриты, вымыты и ухожены. Детали имели значение; нам приходилось перемещаться по отелю, не обращая на нас внимания, словно мы были частью брюссельской компании нахлебников, оплачивающих все расходы и получающих возмутительные зарплаты. На коленях у меня даже лежал сегодняшний номер Herald Tribune.

Моё пальто хорошо скрывало бронежилет под рубашкой. У Сергея он мог быть толщиной с тротуарную плитку у Кремля, но моё состояло всего из двенадцати тончайших, как бумага, листов кевлара – недостаточно, чтобы остановить один из бронебойных снарядов Сергея, но достаточно, чтобы отразить удар мини-УЗИ, которые, возможно, вскоре попытаются меня сбить. В бронежилете был карман для керамической пластины, прикрывающей грудь, но, в отличие от Сергея, я не мог её надеть – она была слишком громоздкой.

Карпентер вообще отказался носить что-либо, потому что это было не по-мужски, и Найтмер последовал его примеру. Просто чёртова ярость! Если бы я мог, я бы обмотался этой дрянью с ног до головы. Мои ноги были в дерьме; без всего, кроме тонких носков и пары шнурованных ботинок, они были холодными, как пакеты с замороженным горошком. Я больше ничего не чувствовал ниже лодыжек и перестал шевелить ими, чтобы согреться.

У меня был южноафриканский Z88, похожий на 9-мм «Беррету», тот самый пистолет, который Мел Гибсон использует в фильмах «Смертельное оружие». Когда во времена апартеида мир запретил экспорт оружия в Южную Африку, ребята просто начали производить собственное оружие и теперь экспортировали больше штурмового оружия и вертолётов, чем Великобритания.

У меня было три расширенных магазина на двадцать патронов, из-за чего из рукоятки пистолета торчало ещё два дюйма, словно он частично выпал. Два запасных магазина отправились в левый карман пальто. Если всё пойдёт по плану, мне даже не придётся доставать оружие. Подъёмник должен быть — и будет — бесшумным и займёт меньше минуты.

Бронежилет был самым лёгким из тех, что я осмелился надеть, но даже он не позволял мне вытащить пистолет или сесть там, где я обычно его ношу: по центру спереди, заправленным во внутреннюю кобуру джинсов или брюк. Меня не радовало новое положение оружия. Теперь оно должно было быть справа на ремне. Последние две недели мне приходилось практиковаться и напоминать себе об изменении положения, иначе я мог бы на кого-нибудь натянуть пистолет и обнаружить, что моя рука наткнулась на кевлар вместо пистолетной рукоятки. Конечно, если бы я смог до него добраться через все слои одежды. Чтобы быстро отстегнуть верхние слои, я заклеил несколько розеток из комплекта в машине и носил их в правых карманах пальто и куртки. Это было ещё одной причиной для беспокойства. Единственным утешением было то, что завтра в это же время всё закончится: я получу свои деньги и больше никогда не увижу этих психов.

Послышался шорох: Сергей развернул плитку шоколада и начал закидывать её себе в рот, не предлагая мне. Не то чтобы я хотела есть; я не была голодна, просто волновалась. Я сидела и ждала, слушая, как Сергей стискивал зубы и щёлкал челюстями, а ветер свистел в фургоне.

Я сидел и думал, пока он облизывал зубы. До сих пор Валентину удавалось ускользать от властей, главным образом потому, что он рано усвоил, как полезно иметь друзей во власти и чиновников на зарплате. Ключевых свидетелей регулярно убивали, прежде чем они успевали дать против него показания. Всего несколько месяцев назад, по словам Сергея, американский журналист, слишком глубоко вникший в деловые дела Вэла, был вынужден скрываться вместе с семьёй после перехвата телефонного звонка, в котором Вэл предлагал контракт на 100 000 долларов, в котором речь шла не только о жизни репортёра, но и о жизни его жены и ребёнка.

Однако худшая участь была уготована тем, кто предал его доверие. Двое старших менеджеров, управлявших его империей проституции, были пойманы на том, что снимали немного с крыши в его московских борделях. Несмотря на то, что они сражались вместе с ним во времена «Храброго сердца» и с тех пор были его верными помощниками, Вэл приказал вывести их и заколоть кольями на пустыре недалеко от Красной площади, где лично вспорол им животы, вытащил внутренности и терпеливо ждал смерти. «Месть викинга», похоже, сработала: с тех пор ни один рубль не пропал из его касс.

Я услышал в наушнике шесть коротких хлюпаний. Три пикапа «Миры» двигались к отелю.

Я ответил двумя хлюпами, а затем услышал ещё два от Найтмера и Карпентера, которые должны были уже выходить из машины и ехать в отель. Мы все шестеро знали, что пора начинать.

Сергей не произнес ни слова, лишь кивнул. Он, может, и говорил по-английски, но слова из него приходилось выжимать. Я кивнул в ответ, проверяя, на месте ли моё оружие.

Я вылез из внедорожника, оставив Сергея смотреть вниз по склону. Подняв воротник пальто, чтобы защититься от ветра, я направился в противоположном направлении, подальше от главной улицы. Мой путь пролегал вверх по холму метров на сто, затем я свернул направо к следующему перекрёстку. Это вывело меня на дорогу рядом с отелем и снова на главную улицу.

Передо мной слева от дороги виднелся большой серый бетонный отель. Совсем рядом с ним проходили дорожные работы, обнесённые стальным ограждением; мостовую уже уложили, а трубы ремонтировали. Я не завидовал бедолагам, которым пришлось доделывать работу в такую погоду.

Шум с главной улицы становился громче по мере того, как я спускался вниз по склону. Братья Джеймс, должно быть, уже были там, следуя за Мересом. Найтмер и Карпентер должны были войти в отель с противоположной стороны, а Сергей занял позицию так, чтобы иметь возможность атаковать Мересом у входа в отель.

Я перешёл дорогу, пройдя мимо служебного входа и парковки отеля. На красном асфальте стояли два белых фургона доставки Hilux. За боксами доставки в отель вела стеклянная дверь, но пройти через неё можно было только по телефону ресепшена, а я не хотел привлекать к себе больше внимания, чем требовалось.

Ни одна из двух погрузочных площадок не была открыта; было слишком холодно. Я продолжил спуск, и отель теперь скрывался за линией высоких хвойных деревьев.

Самым уязвимым местом Валентина Лебедя будет сегодня вечером, в Финляндии, в этом отеле, перед отъездом в театр. Он шёл на «Ромео и Джульетту». Театр находился всего через дорогу, в нескольких сотнях метров слева, но там было холодно, он всегда был объектом нападок, и он был невероятно богат, так зачем же идти пешком?

Примерно в ста футах от главной дороги я выехал на подъездную дорожку от главного входа в Intercontinental. Она была полукруглой и односторонней. Я повернул налево; передо мной, на полпути вниз по бетонно-стеклянному зданию, был большой синий навес, защищавший гостей от непогоды, когда они садились в машины и выходили из них. Стены первого этажа были стеклянными, через которые я мог видеть теплый и уютный интерьер. Вдоль подъездной дорожки росли небольшие деревца; они сбросили листья и теперь были покрыты белыми рождественскими огнями. Из-за снега они выглядели так, будто их посыпали сахарной пудрой. Я прошел мимо освещенного оленя, стоявшего на лужайке между подъездной дорожкой и главной улицей, которая находилась примерно в ста футах ниже по пологому склону.

План был прост. Найтмер и Карпентер должны были уничтожить ближайших бойцов, охранявших цель, когда она выйдет из лифта, а затем прикрыть меня, пока я веду цель к главным дверям. В это время Джеймсы блокировали заднюю часть «Миреса» своим внедорожником, Сергей блокировал переднюю часть на «Ниссане», а все трое управляли другими бойцами и водителями из своих АК.

Выйдя на улицу, я направлялся к задней части «Ниссана», таща за собой жертву. Мы оба лежали под одеялом, мой пистолет был засунут ему в горло, пока Сергей ехал к пункту выдачи (DOP), где жертву пересаживали в багажник автомобиля, следующего на границе. Тем временем Джесси и Фрэнк сообщали окрестностям хорошие новости с помощью газа CS, прежде чем уехать на «Тойоте» вместе с двумя другими к своему DOP и сменить машину. Мы все собирались на RV (место встречи) у границы и садились в грузовик, оборудованный потайными отсеками, пока Сергей вез нас в матушку-Россию. До Санкт-Петербурга оставалось всего несколько часов.

Петербург и день зарплаты. Отличная работа, если получится.

Я прошёл под навесом и прошёл через первые автоматические двери с тонированным стеклом и отделкой под латунь. Когда я прошёл через вторые двери, моё лицо покраснело от струи горячего воздуха от обогревателей над входом.

Я хорошо знал фойе. Там царила атмосфера дорогого, комфортабельного клуба. Я не видел ни одного из залов, но они, должно быть, были потрясающими.

Передо мной, примерно в ста футах от меня, за группой очень шумных и растерянных японских туристов, окруживших гору одинаковых чемоданов, находилась стойка регистрации. В дальнем правом углу находился коридор, ведущий в ресторан, туалеты и, что немаловажно, к лифтам.

К этому моменту Найтмер и Карпентер должны были находиться в дальнем конце коридора, у входа в ресторан. Оттуда они могли контролировать три двери лифта.

Сразу справа от меня, за тёмной деревянной стеной, находился бар «Балтика». Слева, вокруг нескольких диванов, кресел и журнальных столиков сновали расторопные коридорные. Освещение было приглушённым. Я пожалел, что не зашёл просто выпить.

Я направился к одному из диванов и сел так, чтобы оказаться лицом к лицу с японцами, толпившимися у стойки регистрации, справа от меня, с коридором справа и дверями лифта с отделкой под латунь. Как и я, Найтмер и Карпентер спрятались от камер видеонаблюдения, наблюдавших за стойкой регистрации. Я сел, разложил газету «Триб» на журнальном столике, расстегнул пальто и стал ждать колонну Миреса.

Беспокоиться сейчас было бессмысленно. Тренировки и планирование ограничены. Раньше я беспокоился, когда меня охватывало это чувство, но теперь я его понял. По сути, я смирился с тем, что умру, и всё, что было дальше, было лишь бонусом.





2

Японцы были совсем не рады, и их не волновало, что об этом кто-то узнает.

Их было, наверное, около двадцати человек, у всех на шее висели видеокамеры.

Три минуты спустя фары трёх «Мирос» осветили окна первого этажа. Джесси и Фрэнк должны были остановиться прямо у полукруглой подъездной дорожки, где они должны были стоять. Сергей должен был поджидать их, чтобы заблокировать дорогу.

Я ждал, когда откроются внутренние раздвижные двери, опустив голову и полностью сосредоточившись на газете.

Пришли БГ. Две пары блестящих итальянских туфель и дорогие чёрные кашемировые пальто поверх чёрных брюк.

Всегда избегай зрительного контакта, потому что они будут его искать. Если ваши взгляды скрестятся, тебе конец; они поймут, что ты здесь не для того, чтобы говорить о запрете на говядину.

Я наблюдал, как две пары каблуков пробирались в дальний правый угол фойе. Они остановились у латунных дверей лифта, время от времени прикрываясь японцами, пока преследовали одного очень надоедливого представителя отеля.

Средняя дверь с тихим звоном отъехала в сторону. Туфли вошли, а ещё двум парам обуви вход запрещён. Двери закрылись, и индикатор остановился на номере «Посол». Они собирались встретиться с двумя другими сотрудниками полиции, которые уже были с Валентином, их руководителем, моей целью. Моими деньгами.

Я встал, сунул «Триб» в карман пальто и направился к главным дверям. Проходя мимо них к бару «Балтик» с кожаными кабинками и тёмным деревом, я увидел по ту сторону стекла три чистейших чёрных «Миры» с конденсирующимся в холодном воздухе выхлопным газом, и за каждым из них терпеливо ждал водитель.

Бар был наполовину полон и не сильно накуренный, учитывая количество сигарет, которые я видел на ходу. Было довольно много открытых ноутбуков, и царил общий гвалт: люди в деловых костюмах обсуждали дела за кружкой пива или в телефонах.

Расстегнув на ходу пиджак, но не снимая пальто, чтобы скрыть бронежилет, я двинулся мимо столов и кожаных диванов-честерфилдов к дальней двери.

Я сел так, чтобы было видно весь коридор до трёх дверей лифта, слегка отодвинутых в правую стену. За ними, чуть скрыто от глаз, находились ресепшен и фойе. В другом конце коридора, в кофейной зоне ресторана, должны были сидеть Карпентер и Найтмер, откуда открывался прекрасный вид на всё пространство до самого фойе. Под столом я стянул правую перчатку и просунул указательный палец в разрез на коже.

Прошло пять долгих минут, лифты приходили и уходили, но Вэл всё ещё не появлялась. Из центрального лифта вышли две пары средних лет, одетые в меха и смокинги, словно тоже собирались в театр. Вот тут-то я и начал волноваться.

Затишье закончилось, и вот-вот должен был разразиться шторм. Сердце колотилось вовсю. Бронежилет был мокрым от пота, а воротник рубашки впитывал его с затылка. В любую минуту кто-нибудь мог спросить, не заболел ли я, я был в этом уверен. Душевно я был прежним, но тело говорило мне что-то другое.

Примерно через двадцать секунд раздался ещё один pmg. Две пары дорогих итальянских туфель вышли из правого лифта и на секунду-другую замерли в коридоре, каждая пара смотрела в свою сторону. Пальто стоявшего передо мной BG распахнулось, когда он повернулся, затем оба направились к фойе, исчезнув из виду так же быстро, как и появились. Я знал, что их куртки и пальто будут, как и мои, распахнуты, чтобы достать оружие.

Я сунул руку во внутренний карман куртки и шесть раз нажал на кнопку отправки на «Мотороле», каждый раз слыша хлюпанье в наушнике. Вэл должен был спуститься с минуты на минуту.

Сергей, Джесси и Фрэнк теперь знали, что цель и бэкграунд-зоны направляются к ним. Две пары обуви должны были занять фойе, вероятно, у главного входа. Скоро всё начнётся, и у японцев появится серьёзный повод для жалоб.

Что бы ни делали эти два БГ, мы их прикрывали. Если они оставались внутри, Найтмер и Карпентер должны были разобраться с ними, как только разберутся с БГ непосредственно вокруг Вэла. Снаружи всё зависело от остальных троих.

Мы все ждали, и я потел, пока люди вокруг меня смеялись, стучали по клавиатуре и разговаривали, попивая алкоголь.

Из крайнего правого лифта раздался гудок. Ещё две пары чёрных лакированных туфель, брюки от делового костюма с шёлковой полоской под чёрными пальто. Они вышли по обе стороны от светло-серого кашемирового пальто и самых элегантных брюк, за которыми последовали очень длинные, стройные, подтянутые чёрные чулки, отороченные самой роскошной в мире норкой. Женщина Вэл, согревавшая его долгими одинокими ночами вдали от семьи.

Мне приходилось быть осторожным. Всегда существовала вероятность, что кто-то, кого ты пропустишь во время слежки, – кто-то, похожий на зятя или секретаршу. Когда же ты попадёшь в цель, они могут оказаться действительно опасными. Но не эта; она определённо не была частью схемы BG.

Они без колебаний выскочили из лифта. Я медленно встал, ожидая своей очереди.

Я поймал пугающий, танцующий взгляд Карпентера, когда он и Найтмер пересекали дверной проем, двигаясь справа налево, подстраиваясь под целеустремленные шаги БГ.

Мы столько раз репетировали, что должно было произойти дальше. Это должно было сработать; остановить это было уже невозможно.

Я повернул налево от двери и пошел за ними, как раз когда они вытащили свое оружие с глушителем.

Примерно в пятнадцати футах впереди нас спины и очень широкие плечи пары BG прикрывали Вэла и женщину, двигавшихся к фойе, заполненному японцами. Нам нужно было быстро приблизиться к ним, пока они ещё находились в коридоре. Выйдя в фойе, остальная команда Вэла могла увидеть, что сейчас произойдет, прежде чем внедорожники займут позиции.

Ещё десять футов, прежде чем мы оказались над ними. Раздался ещё один взрыв, затем из лифта вспыхнул яркий свет, двери открылись, и между нами и целью появилась пара средних лет.

Я попытался оттолкнуть их. Это был случай, который я отрабатывал с ними много раз. В тот момент, когда я это сделал, правая рука Карпентера поднялась.

Не отрывая глаз от Вэл, он три-четыре раза выстрелил без глушителя в проходившую мимо пару. Я слышал, как верхний затвор его оружия двигался взад-вперёд в нескольких сантиметрах от моего лица, и глухой стук патронов, выходящих из ствола. Чёрт, её крик сделал всё настолько шумным, а мы даже не успели уничтожить BG.

Парочка упала обратно в лифт, женщина приняла на себя все удары, её белая шёлковая блузка была вся в крови. Да чёрт с ним! Проводить игроков — это одно, но с реальными людьми — большие проблемы.

Двое бойцов обернулись и начали опускать оружие, но Карпентер и Найтмер приблизились и всадили им обоим по два выстрела в голову с расстояния меньше фута. Они упали без звука.

Никто поблизости пока ничего не заметил — все были слишком заняты своими делами, — но скоро заметят.

Когда BG упали, Карпентер должен был двигаться дальше, но он продолжал стрелять по телам. BG были мертвы. Он терял время.

Позади меня в лифте кричал мужчина, прижимая к себе умирающую жену.

Я видел остекленевшие глаза Карпентера. Он был под кайфом от того, что помогало ему пережить долгие зимы. Сергей сегодня будет занят, если мы выживем и он сдержит обещание. Чёрт возьми, я бы сам прикончил этого маньяка, пока всё не вышло из-под контроля.

Не отрывая взгляда от головы Карпентера, когда он снова выстрелил в BG, я просунул правую руку между курткой и рубашкой, к своему 88-мм револьверу, а левую ладонь направил к нему, согнутую в локте и готовую принять оружие, которое вот-вот окажется у меня в руках. Крики из лифта теперь стихли. Я не замечал ничего другого, сосредоточившись исключительно на голове Карпентера, когда он повернулся, чтобы выстрелить в другое тело на полу.

Мои пальцы заскребли по бронежилету, когда я слегка наклонился вперёд от бедра и изо всех сил откинул пальто и куртку назад. Вес металлических выступов помог мне вытащить оружие на нужную секунду. Сильно надавив перепонкой правой руки на рукоятку 88-го, я как можно крепче сжал её тремя нижними пальцами и большим пальцем.

Выхватив оружие, я начал вставлять указательный палец без перчатки в спусковую скобу, убеждаясь, что чувствую сталь спускового крючка на первой затылке. Я потянул предохранитель большим пальцем как раз перед тем, как Карпентер выстрелил следующим патроном.

Блеск меди, когда рабочие части выбрасывали стреляную гильзу между нами, раздался. Когда он попытался снова выстрелить, я увидел, как верхний затвор удерживается запирающим рычагом. У него закончились патроны.

Засунув 88-й в левую руку, я резко двинулся вперед и поднял оружие вверх, одновременно сосредоточившись на его голове и выжидая наносекунду, прежде чем 88-й появится в поле зрения, и я получу изображение в прицеле.

Реальная жизнь снова ворвалась в мои барабанные перепонки. Это был Кошмар, кричащий в свою «Моторолу» на внедорожники, чтобы те двигались к Мересу, одновременно схватив Карпентера за руку и потащив его к вестибюлю.

Теперь я был всего в двух шагах от Вэла. Он всё ещё смотрел на тела на полу, переваривая увиденное за последние десять секунд.

Он перешёл в режим выживания, резко обернулся и посмотрел в сторону ресторана, думая, что сможет сбежать. Мы смотрели друг другу в глаза.

Он знал, что я приду за ним, и понимал, что уже слишком поздно что-либо с этим делать.

Все происходящее замедлилось, когда я полностью сосредоточился на его шее.

Бессмысленно было обращать внимание на что-либо вокруг. Я ничего не мог с этим поделать.

Я был всего в одном шаге от него. Он ждал, что меня подстрелят, и стоял там, смиряясь. Он ничего не мог поделать. Должно быть, он знал, что однажды это произойдёт. Я обхватил его шею согнутой левой рукой, продолжая двигаться вперёд, так что она плотно прижалась к его горлу.

Он отшатнулся назад, когда я сделал еще один шаг, заставив его лицо подняться.

Я слышал, как он давится. Ростом он был всего пять футов и семь дюймов, так что схватить его было довольно легко. Будь это его спутник, мне, наверное, пришлось бы встать на цыпочки. Женщина в норке никак не отреагировала. Я ожидал, что она закричит, но она просто стояла в стороне, прижавшись спиной к стене, и смотрела.

Держа пистолет в правой руке и не останавливаясь, я задвинул правую руку ему за шею, чтобы завершить захват головы, словно борец, пытающийся покрепче схватить противника. Он тут же начал бороться с нехваткой кислорода; он никак не мог не пойти со мной. Не было нужды проверять его на наличие оружия. Сегодня оно ему было ни к чему; он был бизнесменом, направляющимся в театр.

Я продолжил путь к прихожей. Вэлу не нравилось то, что я с ним делаю: он выгнул спину, пытаясь снять вес тела с шеи.

Я сидел полусогнувшись, чтобы выдержать его вес. Я чувствовал его бронежилет, замаскированный под майку.

Я сосредоточился, глядя туда, куда мы едем, на кричащих в фойе русских и внезапно замолчавших японцев. Всё остальное не имело значения.

Прошло ещё четыре-пять секунд, и люди в отеле не только увидели, что произошло, но и успели это осознать. Мозгу, не привыкшему к обработке подобной информации, требуется время, чтобы осознать: «Ага, всё верно, на полу лежат два трупа, а другие с автоматами кричат и бегают по фойе». А потом, как только один начинает истерить, истерику начинают бить все.

Я свернул в фойе, направляясь к выходу. Кошмар появился у главных дверей, он творил что-то с одним из БГ, кричал и вопил по-русски и отталкивал руки от тела.

Я находился в шестидесяти футах от них.

Японцы последовали примеру всех остальных, бросившись в укрытие и прячась за диванами, утаскивая за собой близких. И это было здорово: чем больше они паниковали, тем меньше видели.

Двухтональный сигнал тревоги заглушил крики, и я поспешил так быстро, как только мог.

Кошмар был рядом, осматривая мою спину, пока он прикрывал БГ. Крепко схватив Вэла, я потянул его за собой. Он фыркал, как лошадь, задыхаясь.

Сквозь окна яркий свет фар трех «Мере» освещал внедорожник Сергея с открытым задним бортом, ожидавший меня и Вэл.

За крышами домов «Мирес» я увидел Джесси и Фрэнка с развёрнутыми прикладами АК в плече, дулами в землю. Троих водителей Вэла уже вытащили из своих мест, и они лежали лицом вниз на тротуаре.

Карпентер находился слева от конвоя. Он тоже держал оружие направленным вниз. Должно быть, он прикрывал другую группу. Все трое выпускали пар, как из чайников.

Сергей будет сидеть в фургоне и ждать, когда я выйду из этого сумасшедшего дома.

За девять метров до цели началась Третья мировая война. Я услышал серию коротких очередей из девятимиллиметрового оружия, вспышки отражались от окон, словно фотовспышки. Это был Карпентер, расстрелявший BG изрядную часть магазина. Затем выстрелы потонули в криках в фойе. Это было похоже на крушение «Титаника».

Я не мог поверить своим глазам. Темноту снаружи озарили ещё больше вспышек выстрелов, а громкие выстрелы Джесси и Фрэнка калибра 7,62 эхом разносились по зданию. Водители, должно быть, потянулись за оружием, думая, что они следующие. Кошмар застыл на месте, дрожа от страха, стоя над последним БГ. Он смотрел на меня, ожидая указаний.

Я мельком взглянул на БГ. Его глаза горели, словно выжидая возможности сбежать от этой банды. Я ничего не мог сделать для Найтмера, который начинал сильно нервничать. Придётся ему самому разбираться.

Я ни за что не собирался выходить через парадную дверь, когда вовсю шла перестрелка, тем более, что не знал её исхода. Развернувшись к коридору, я потащил Вэла как можно быстрее, чуть не споткнувшись о швейцара и коридорного, которые валялись на полу под открытым небом, оцепенев от страха и не в силах пошевелиться.

Я вернулся в угол коридора. Мужчина всё ещё рыдал, скорбя о жене, в лифте. Её ноги, в телесных чулках и практичных туфлях, высовывались в коридор, когда двери открывались и закрывались.

Женщина всё ещё была там, вполне владея собой. Она просто стояла и смотрела, даже не потрудившись вытереть с лица кровь и плёнку БГ.

Истерика усилилась, когда пули засверкали в защитном стекле у входа. БГ, очевидно, воспользовался шансом и вскочил на ноги, стреляя на ходу. Кошмар получил очередь в свой незащищённый багажник и рухнул на двух японских туристов, которые остались на месте, слишком потрясённые, чтобы двигаться.

БГ направился ко мне, держа в правой руке мини-Узи, а ремень перекинут через плечо.

Что он собирался сделать? Он не мог открыться мне, не задев своего босса.

Развернув Вэла лицом к его BG и защищая себя, я поднял свой 88-й. Против его бронежилета я мало что мог сделать, даже если бы мог поразить движущуюся цель на расстоянии пятидесяти футов одной рукой из пистолета. Пришлось ждать, пока он не подойдёт ближе.

Я выстрелил в него с расстояния примерно девяти метров и продолжал стрелять, целясь ниже центра тяжести. На таком расстоянии целиться в голову было бессмысленно.

Я расстрелял как минимум половину двадцатизарядного магазина, не зная, упадёт он или нет, когда услышал его крик и он упал, подкосив ноги. Мне было всё равно, куда я его попал, главное, что попал.

Таща Вэл, я прошёл мимо стойки регистрации, стараясь не попасть под видеокамеру, и направился к магазину. Теперь я шёл один, предоставив контакту снаружи разбираться самому.

Деньги были у меня в руках, и я не собирался их отдавать. Я свернул направо, в широкий коридор, направляясь к задней двери парковки. Я знал, куда мне нужно идти; время на разведку редко тратится впустую.

Проходя мимо конференц-залов и бизнес-центра, я потащил Вэла по толстому ворсистому ковру. Нам обоим было трудно дышать. Мне — от страха и физического напряжения, ему — от удушья.

Не стоило оглядываться. Если бы случилась какая-то драма, я бы сразу понял: в меня бы стреляли.

Люди съеживались в дверях, видя наше приближение. Меня это вполне устраивало.

Дойдя до конца коридора, я поднялся на четыре ступеньки, затем повернул налево и поднялся ещё на десять. Дверь на внутреннюю парковку держала открытой огнетушитель. Я ударился о перекладину второго и вылетел на красный асфальт позади здания. От холода у меня перехватило дыхание.

Я слышал редкие крики одного или двух местных жителей, достаточно сумасшедших, чтобы выйти из своих квартир, чтобы посмотреть, из-за чего весь сыр-бор.

Дыхание у меня было прерывистое, как у скаковой лошади на зимнем галопе. Я слышал стоны Вэла. Его ноздри работали на пределе своих возможностей.

До дороги оставалось около пятидесяти футов. Вокруг меня из труб и вентиляционных шахт валил пар, а генераторы гудели, как корабельные двигатели. Если бы я добрался до служебной машины, я бы повернул налево, вниз по склону, на главную улицу, откуда доносился гул машин.

Примерно через тридцать футов я увидел парковку и погрузочные площадки. Единственной машиной в поле зрения был небольшой фургончик Hilux. Чёрт возьми, это сойдет.

В свете прожекторов, освещавших меня наблюдателями из окон квартир напротив, я попробовал открыть дверь. Она оказалась заперта.

Проезжающих машин не было, и их не нужно было поднимать; об этом позаботились строители, которые вели строительство чуть выше по холму. Оставалось только тащить Вэла по бетонной лестнице на погрузочную площадку.

Внутри оказалось нечто, похожее на офис проката автомобилей: стол, телефон и стопки документов. Женщина лет двадцати пяти стояла и истерично говорила по телефону по-фински, размахивая левой рукой, словно отгоняя рой ос. Сначала она не поняла, что перед ней, пока я не крикнул и не указал на 88-й.

«Ключи! Дайте мне ключи от машины. Сейчас же!»

Она поняла, что я имею в виду. Она бросила трубку, не переставая говорить на другом конце, и указала на стол. Я схватил их и побежал вниз по лестнице к фургону. Вэл стиснул зубы, снимая боль в шее.

Я всё ещё не стал осматриваться. Я знал, что за мной следят, и мои переживания не могли этому помешать. К этому времени женщина в офисе проката автомобилей всё равно уже вернётся к телефону и расскажет об этом всему миру.

Я сорвал картон, защищавший лобовое стекло от обледенения, и левой рукой открыл пассажирскую дверь. Правая рука держала оружие, и мне нужно было не допустить соприкосновения пальца со спусковым крючком. Возможно, придётся пошевелиться, но не ценой отпечатков.

«Залезай, залезай!»

Может, он и не говорил по-английски, но когда мой пистолет приставили к его шее, Вэл понял, о чем я говорю.

Закончив пинать его, я забрался на него сверху, приставив ствол пистолета к его шее, сел на водительское место, вставил ключ в замок зажигания и, заведя двигатель, включил передачу.

Шины стучали по булыжной мостовой, пока я ехал вниз по главной улице, включив на полную мощность обогреватель стекол.

Впереди я видел уличные фонари, и движение транспорта в обоих направлениях было интенсивным. Я поравнялся с подъездной дорогой к отелю. «Ниссан» исчез. Возможно, Сергей скрылся. Все остальные машины были на месте.

Рождественские гирлянды упали с ёлок и лежали на тротуаре среди разбросанных пустых латунных гильз. Тела были разбросаны по всей земле. С такого расстояния я не мог разобрать, кто есть кто, хотя одним из них, должно быть, был Джесси или Фрэнк, потому что всё вокруг было покрыто тонким слоем тумана: один из их баллончиков с газом CS, должно быть, попал под обстрел и всё ещё разбрызгивал содержимое по ветру.

Один из водителей чуть не скрылся. Его тело в скафандре сползло к одному из декоративных деревьев прямо перед съездом. От крови, сочившейся из огнестрельных ранений, поднимался пар. Похоже, их броня тоже не была рассчитана на бронебойные снаряды.

Я проходил мимо, внезапно вспомнив о паре в лифте. Затем, остановившись на перекрёстке с главной улицей, я сосредоточился на том, что делать дальше. Я повернул направо и влился в поток машин.





3

Когда я направлялся в сторону центра города, мне навстречу неслись мигающие синие огни, и они с визгом проносились мимо меня, едва не ослепляя меня.

При втором варианте я свернул направо, на дорогу, где мы с Сергеем ждали в «Ниссане». 88-й был у меня в правой руке, всё ещё врезаясь в шею Вэла, вынуждая меня переключать передачи левой рукой и удерживать руль коленями.

Объект оказался на удивление послушным; на самом деле, если я не ошибаюсь, его язык тела как будто говорил: «Не волнуйся, я просто подожду и посмотрю, что будет дальше».

До пункта разминирования было около десяти минут езды, и это должно было означать окончание первой фазы и начало второй фазы — смены транспортных средств и переезда на станцию техобслуживания грузовиков, откуда мы все должны были перебраться на автофургонах перед тем, как пересечь границу с Россией.

План Б уже был в действии. В случае групповой драки мы каждый в своём направлении возвращались в дом на берегу озера, где жили последние две недели, и ждали двадцать четыре часа.

Без Сергея я чувствовала себя очень уязвимой и беззащитной. Деньги, может, и лежали у меня в кармане, но без посторонней помощи я никак не могла переправить их через границу. Сергей был единственным, кто был связан с самыми коррумпированными пограничниками в мире, и он был слишком взвинчен, чтобы рассказывать кому-либо ещё, как всё организовано. Я знала только, что мы поедем в грузовике, приспособленном для того, чтобы спрятать нас всех под полом, как нас (нелегальных иммигрантов), и Сергей будет им управлять. Это была его страховка, и именно поэтому я дала ему наименее опасную работу в этой операции.

Дорога начала поворачивать направо, направляясь к выезду из города. Я десятки раз проезжал по этому маршруту до КПП, как в реальности, так и в мыслях. Он проходил через жилые районы, по обочинам мокрых дорог аккуратно лежал снег, уличное освещение и рождественские украшения отражались в сверкающей мостовой. Со всех сторон доносился вой сирен, вырывая меня из состояния раздражения по отношению ко всем русским. Передо мной на перекрёстке промелькнули синие огни. Я свернул направо; всё, что угодно, лишь бы съехать с дороги и скрыться из виду.

Я свернул на подъездную дорожку, ведущую к задней части многоквартирного дома.

Там не было света, когда я подъехал к дальней стороне и остановился под крытой парковкой. Не выключая двигатель, я сидел с оружием в шее Вэла, под вой сирен со всех сторон. Что теперь? Ни за что не пойду пешком. Если меня заметят, единственный способ сбежать — бросить его. Этого не было; Деньги остались у меня.

Чёрт возьми, мне ничего не оставалось, кроме как терпеть. Чем дольше я там оставался, тем больше полицейских было поблизости, ищущих фургон.

Более того, у них будет время оцепить город до того, как мы выберемся.

Мне нужно было как можно скорее добраться до офиса оператора и отвлечься от роуд-шоу в отеле. Вернувшись в путь, я нажал на газ. Это было рискованно, но иногда лучше не думать слишком много.

Ещё четыре минуты, и я поравнялся с сетчатым ограждением парковки. Справа от меня, в сторону отеля, низколетящий вертолёт осветил небо своим «Ночным солнцем». Луч заметался, осветив парк и замёрзшее озеро по другую сторону главной улицы от «Интерконтиненталя». Их реакция была превосходной, что ещё больше меня разозлило. Если бы они не были в состоянии повышенной готовности из-за конференции ЕС, им потребовалось бы гораздо больше времени, чтобы собраться с силами.

Я двинулся к въезду на парковку. Уличные фонари освещали край территории, так что я мог заглядывать сквозь забор в полумрак за ней, высматривая что-нибудь необычное. Парковки – всегда лучшее место, чтобы оставить машину; минус в том, что они часто просматриваются видеокамерами, и велика вероятность встретить у ворот какого-нибудь сторожа, который заберёт у вас деньги. Эта была бесплатной – без камер, без персонала и без освещения – поэтому мы с Сергеем решили ею воспользоваться. Остальные четыре парковки проходили через парковочный брандмауэр, и ехать было около семи минут. Однако сейчас малейшего подозрительного признака, например, машины с выключенными фарами, но работающими двигателями, было бы достаточно, чтобы я проехал мимо.

Дойдя до перекрёстка, я повернул налево, пересёк трамвайные пути и поехал к входу. На улице остановились люди, а владельцы магазинов стояли в дверях, глядя на вертолёт с его светом и шумом, и возбуждённо переговаривались друг с другом.

Я не спускал глаз с парковки. Она выглядела заполненной менее чем наполовину; покупатели, должно быть, уже разъехались, а оставшиеся машины, вероятно, так и остались.

Я повернул налево, освободив шею Вэл от нагрузки на мой 88-й, поскольку мне нужны были обе руки, чтобы пересечь дорогу и занять парковочное место на «Хайлюксе». Я чувствовал себя беззащитным, дожидаясь свободного места в потоке машин, но всё же удержался от соблазна перескочить дорогу, рискуя столкнуться со встречной машиной.

Через некоторое время появился просвет, и, проехав под барьером, я словно попал в новый мир, темный и безопасный.

Проехав круг, чтобы осмотреть окрестности, я убедился, что пассажирская сторона «Хайлюкса» обращена к ряду машин, где был припаркован седан «Вольво». Валентин практически скрылся в тени ниши для ног. Вертолёт рассекал ночное небо, освещая землю своим «Ночным солнцем».

Тёмно-синий седан «Вольво» стоял с выдвинутым багажником. Я остановился, развернувшись к машине и «Хайлюксу» буквой «Т». Слышались лишь гул двигателя фургона и работающая на полную мощность печка. Вэл поерзал, шаркая ботинками по ребристому резиновому коврику. Всё было почти спокойно, пока не раздались новые сирены.

На другой стороне парковки кто-то сел в машину, и в салоне загорелся свет. Двигатель не завёлся; вероятно, он сидел за рулём и смотрел на вертолёт. Я ждал.

Теперь, когда мои уши привыкли к новой, более безопасной обстановке, я мог различить металлический грохот трамвая, удаляющегося к центру города. Вдали завывали полицейские сирены, пока «Ночное солнце» продолжало рыскать по озеру и парку.

Сирены приближались. Я сидел, ждал и наблюдал, пытаясь понять, где они. Три или четыре полицейские машины ехали вдоль трамвайных линий вдоль ограждения, их мигалки отбрасывали яркие вспышки на крыши припаркованных машин.

Через несколько секунд появились еще двое.

Я посмотрел на Вэла. Я разглядел его лицо в свете приборной панели. В его глазах не было страха. Он был достаточно возбуждён, чтобы принять, что чрезмерная реакция на данном этапе может привести к его гибели или, что ещё хуже, серьёзным травмам. Он не мог рисковать. С того момента, как он понял, что не умрёт и что плен неизбежен, он не запаниковал. Он должен был исходить из того, что я буду нервничать, и что любой его неожиданный шаг может спровоцировать мою реакцию, и, скорее всего, негативную.

Чем меньше он сопротивлялся, тем меньшее наказание он получит, и тем больше времени у него будет, чтобы наблюдать и ждать возможности сбежать.

Я нажал на защёлку на рукоятке пистолета большим пальцем правой руки и поймал магазин левой рукой, когда он выскользнул из рукоятки. Вставив полный двадцатизарядный магазин, я услышал щелчок, когда он зафиксировался, и потянул за дно, проверяя, надёжно ли он держится. Я положил полупустой магазин в правый карман вместе с заклеенными отверстиями. Я не хотел рисковать и запихивать полупустой обратно, если окажусь в дерьме и придётся срочно менять магазины.

Ещё три-четыре полицейские машины проехали мимо въезда с мигалками и вой сирен. «Найтсан» теперь кружил вокруг быстрыми, резкими движениями. Наблюдатель за вертолётом на парковке, увидев достаточно, выехал на дорогу.

Когда я вынимал ключи из замка зажигания, раздался предупреждающий сигнал. Фары всё ещё были включены. Я посмотрел на Вэл. «Стой!» — прозвучал мой голос так, будто я разговаривал с собакой.

Я вышел из «Хайлюкса» и услышал стук лопастей вертолёта, зависшего вдали. Всё их внимание по-прежнему было приковано к отелю, но я знал, что это ненадолго.

Холодный воздух обдувал мое лицо, пока я обходил фургон спереди, прорезая его фарами и не отрывая глаз от кабины, при этом оружие лежало рядом.

На улице снова замигали мигалки и сирены. На этот раз некоторые полицейские машины начали отъезжать. Одна из них проехала по дороге, по которой я подъезжал, и её яркие синие вспышки несколько секунд отражались от меня и машин вокруг.

Моё внимание было приковано к главному входу. Появится ли следующий светофор на парковке? Я понимал, что ничего не могу поделать, кроме как наблюдать и ждать, но это не мешало моему пульсу учащаться на одну-две передачи.

Через несколько секунд темнота вернулась. Остались лишь сирены, затихающие вдали. Шум вертолёта снова достиг слышимости.

Я пошарил пальцами под аркой заднего правого колеса «Вольво» и достал магнитный футляр с ключом. Я включил сигнализацию, и раздался успокаивающий свист, когда двери открылись. Я вставил ключ в замок багажника и потянул его на себя.

Джесси и Фрэнк обклеили каркас багажного отделения толстой губкой, главным образом, чтобы объект не поранился, а также чтобы заглушить любой шум, если ему захочется брыкаться и кричать во время поездки. В качестве дополнительной меры предосторожности световые приборы были приклеены изнутри. Последнее, что нам было нужно, – это чтобы Вэл оторвал один из них, просунул руку и помахал семье, которая шла вручать бабушке рождественские подарки.

Они также постелили на пол толстое одеяло, рассчитанное на четыре сезона, и ещё одно сверху, чтобы не дать ему умереть от переохлаждения. На нём лежал оранжевый пластиковый мяч размером с яйцо, рулон чёрной клейкой ленты и несколько комплектов пластиковых бинтов.

Я открыл пассажирскую дверь, и Вэл посмотрел на меня, затем на багажник с его содержимым. Я понятия не имел, что с ним будет, когда мы приедем в Санкт-Петербург, да мне и было всё равно. Меня волновали только предложенные 500 000 долларов или то, что от них останется после того, как Сергей получит свои 200 000 долларов.

Ещё раз осмотрев местность, я поднял 88-й калибр, согнул запястье под углом 90 градусов и воткнул оружие в пространство над его бронежилетом, а затем резко вернул его в исходное положение так, чтобы дуло оказалось у него на рубашке. Мне не нужно было прижимать его голову к земле: он хотел увидеть, что происходит, когда я снова положил указательный палец правой руки на спусковой крючок. Подняв оружие так, чтобы рукоятка оказалась ближе к его лицу, я убедился, что он увидел, как я снимаю предохранитель большим пальцем, и услышал щелчок.

Мне не нужно было объяснять ему жизненные обстоятельства. В конце концов, он бы добился своего сегодняшнего положения не просто переводя старушек через дорогу.

Для Вэла это был просто очередной день в раю. Он не собирался сейчас валять дурака.

Свободной рукой я засунул ему под жилет. «Вверх, вверх, вверх».

Спору не было. Его колени выскочили из подножия, и он, пошатываясь, оказался на тротуаре.

Я развернул его так, чтобы его бёдра упирались в багажник «Вольво», и наклонился к нему. Вдали раздалось ещё больше сирен, а вертолёт изо всех сил пытался удержаться на месте, несмотря на ветер. Он понял идею и, не отрывая от меня глаз, подкрался ближе.

Но страха в них всё ещё не было; взгляд стал более аналитическим, словно он проводил некую оценку моего характера, пытаясь понять меня. Он полностью владел собой. Это была не та реакция, которую ожидаешь от жертвы лифта, и меня это нервировало.

Он оказался на спине в багажнике, поджав колени и приложив руки к животу. Перехватив 88-й, я схватил оранжевый пластиковый мяч и засунул его ему в рот. Сопротивления всё равно не было, только он тихонько фыркнул, когда я загнал мяч в цель.

Джесси и Фрэнк завернули последние десять сантиметров рулона изоленты, чтобы я мог обмотать его одной рукой. Я обмотал изолентой его рот и подбородок, затем обмотал уши и глаза, оставив открытым только нос.

Снова сирены и мигалки, на этот раз по боковой дороге, той же дорогой, откуда я приехал. Скоро они начнут проверять парковки.

Я услышал, как изменился звук двигателя вертолёта. Он снова двинулся вперёд, его «Ночное солнце» теперь находилось под углом сорок пять градусов, освещая всё на своём пути и приближаясь ко мне.

Захлопнув багажник перед Вэл, я запрыгнул обратно в «Хайлюкс», когда шум усилился, а свет стал ярче. От этих лучей не спрятаться, как только они тебя заметят. Если бы они это сделали, я бы передумал насчёт 500 000 долларов и просто сбежал бы пешком. У меня уже был продуман путь отступления: прямиком через забор в лабиринт многоквартирных домов напротив.

Я сидел и ждал; ничего другого мне не оставалось. Машина и фургон получили прямое попадание, и это было похоже на сцену из фильма «Близкие контакты», когда обе машины были залиты светом. Через секунду-другую звук двигателя изменился, и вертолёт рванул в сторону главной дороги, ведущей из города. Тени вернулись, когда он исчез по небу.

Я заехал на фургон на пустое место, вышел и пошел проверить Вэл.

Он тяжело дышал. Я наблюдал за ним и ждал. У него могли быть проблемы с пазухами, заложенный нос, грипп. Я не хотел, чтобы он умер; мне платили только за мясо, которое я ел. Он громко фыркнул, чтобы прочистить нос.

Фары метнулись в мою сторону, но я не слышал хлопка дверцы машины. Это был не кто-то с парковки. Я наклонился к Вэлу, чтобы сделать вид, будто разбираю свои вещи. Наши лица были совсем рядом, и я чувствовал его дыхание на своей щеке. Впервые я по-настоящему почувствовал его запах. После короткого пребывания у Карпентера и Кошмара я ожидал смеси крепких сигарет, домашнего алкоголя и запаха подмышки. А получил лишь клейкую ленту с лёгким оттенком одеколона.

Проблема исчезла. То ли машина нашла место для парковки, то ли уехала с места, мне было всё равно. Я медленно встал, огляделся, а затем всадил пистолет ему в шею. Другой рукой я схватил его за плечо и начал тянуть.

Он понял направление. Я хотел, чтобы он оказался на переднем сиденье. Машина слегка покачивалась от его усилий, но это не имело значения, вокруг никого не было, кто мог бы это заметить.

Когда он лег на живот, я схватил один из концов пластиковой резинки, обмотал его вокруг его запястий и туго затянул.

Затем я укрыла его вторым одеялом, при этом следя за тем, чтобы у него оставалось достаточно места для дыхания.

«Вольво» завелась с первого раза. Я свернул налево, на дорогу, прочь от отеля. Оставалось лишь надеяться, что Сергей сделает то же самое.

Я направился на восток от Хельсинки, к шоссе. Дом на колесах стоял в Ваалимаа, более чем в ста милях от меня.

Я нажал кнопку поиска на радио и увеличил громкость, чтобы заглушить шум печки. Я ехал, думая обо всём и ни о чём. Дважды я видел мигающие огни вертолёта.

Наконец я проехал мимо заправки в Ваалимаа. Это был рай для дальнобойщиков, конечная остановка перед Россией. Они использовали её как место встречи, чтобы продолжить путь колонной. Угоны на Родине были обычным делом. Где-то среди них стояла наша машина с заваренными отсеками, чтобы мы все могли играть в «Мы».

Ваалимаа находился всего в нескольких милях от ручного контрольно-пропускного пункта Сергея. В шести милях к северу от города находился дом на берегу озера.

Я выключил радио и полез в бардачок за цифровым сканером, который Сергей настроил на полицейский канал. Он был размером с мобильный телефон. Мы планировали использовать его с того момента, как выехали из Хельсинки. Вот ещё одна причина, по которой мне был нужен Сергей: он говорил по-фински.

Я пытался разобраться в хлюпающем радио, но понятия не имел, что слушаю. Я надеялся не слышать «Вольво, Вольво, Вольво», потому что тогда, скорее всего, у меня был бы билет в один конец к хаосу.

Я проверил каждую развязку и каждую небольшую гравийную дорогу на предмет каких-либо признаков активности.

Ничего не было.

Фары высветили нужный мне знак: почтовый ящик 183 – красный пластиковый мусорный бак с педалью на белом столбе. Я свернул направо, на глубокую колею, ведущую в лес.

Прошло всего несколько часов с тех пор, как мы в последний раз проезжали по нему. Примерно в девяти метрах от нас путь преграждала белая цепь, подвешенная между двумя столбами. На ней висела деревянная табличка с надписью по-фински: «Отвали, частная собственность».

Я оставил двигатель включенным и вышел из машины, поглядывая в фары на предмет появления других машин. Слежавшийся лёд почти ничего не давал.

Я внимательно посмотрел на то место, где последнее звено цепи было зацеплено за крюк, вкрученный в правую стойку, но ничего не увидел в тени фар «Вольво». Я взял цепь на себя, чтобы первые звенья ослабли, и осторожно потянул. Я почувствовал давление хлопковой нити, которая всё ещё крепила её к крюку, а затем резкое освобождение давления, когда она порвалась. Здесь не проходил тот, кому не следовало бы.

Я переехал цепь, выскочил из машины и повесил её на место. Сбоку, под кучей камней, катушка с хлопчатобумажными нитками лежала именно там, где я её и оставил. Я снова привязал первое звено к крючку, повесил катушку на место и вернулся в машину.

Сосны были такими высокими и росли так близко к железной дороге, что казалось, будто едешь по туннелю. Через тысячу футов деревья отступили, оставив участок открытой земли размером примерно с четыре футбольных поля. Я знал, что летом здесь только трава и пни, потому что в доме висели фотографии в рамках, но теперь всё было покрыто толстым слоем снега толщиной в три фута.

Подъездная дорога слегка спускалась, и двухэтажный дом попал в луч моих фар. Внутри не горел свет, снаружи не было машин.

Подъездная дорога вела к деревянному гаражу, в котором достаточно места для трех автомобилей.

Оба здания были построены из дерева и окрашены в темно-красный цвет с белыми оконными рамами. Они вполне уместно смотрелись бы на Юконе во времена Золотой лихорадки.

Я въехал в гараж. Огромная поленница дров занимала всю заднюю стену. Дверь слева вела на другую сторону дома, к озеру.

Я заглушил двигатель, и впервые за несколько часов наступила почти полная тишина. Ни выстрелов, ни криков, ни сирен, ни вертолётов, ни автомобильных печей, только тихое шипение и хрип, когда финская полиция переговаривалась на сканере своими финскими полицейскими словами. Мне совсем не хотелось двигаться.

Вход находился в торце главного здания, а ключ был спрятан в поленнице – очень оригинально. Я вошёл внутрь и ощутил чудесное тепло. Обогреватели работали от электричества, и мы оставили их включенными. Трудоёмкий камин с дровами предназначался для отдыхающих; к тому же дым из трубы выдал бы наше присутствие.

Я выключила свет и пошла к машине за Валентином.

Утешитель сохранил ему жизнь, но лишь на мгновение. После двух часов в багажнике он дрожал от холода.

«Ладно, давай, поднимайся, поднимайся». Я перекинул его ноги через выступ и вытащил за бронежилет. Он мало что мог сделать, держа руки за спиной, но, похоже, больше всего его волновало, как бы мяч не упал ему в рот и не задушил. Справедливо; поэтому я и использовал это.

Я провел его внутрь, когда его ноги начали приходить в себя, и усадил на старый зелёный велюровый диван рядом с радиатором. Интерьер был практичным: только голые деревянные полы и стены, а первый этаж представлял собой одно большое открытое пространство. Напротив двери стоял каменный камин, а три деревянные колонны, каждая около фута в диаметре, равномерно расположенные, поддерживали пол наверху. Большая часть мебели, за исключением дивана, была сделана из массивной сосны, и в комнате пахло как на лесном складе.

Я с силой дернул за скотч на лице Валентина. Он поморщился, когда клей прихватил с собой волосы на шее и бровях. Его кожа была холодной, цвета дохлой трески.

Он выплюнул шарик, кашляя и отплевываясь. Я был типичным британцем за границей: если сомневаешься, просто говори на своём языке и кричи. «Стой там». Я указал на радиатор, хотя он и не собирался никуда бежать, закутанный в пластик. «Сейчас согреешься».

Он поднял взгляд и кивнул. Под карнизом засвистел порыв ветра. Я ожидал, что Винсент Прайс появится с минуты на минуту.

Я вернулся к машине, достал сканер и положил его на кухонный стол. Примерно каждые пятнадцать секунд в сети появлялся какой-то трафик, но без какой-либо заметной тревоги, как это было бы, если бы они засылали вертолёты. Не было и медленного, размеренного шёпота, так что, надеюсь, они не пытались подкрасться ко мне незаметно. Может быть, кто знает?

Следующей задачей было сварить кофе. Кухонная столешница тянулась вдоль стены позади меня. Я подошёл и проверил, есть ли в чайнике вода.

Стоя и ожидая, пока вода закипит, я наблюдал, как Вэл дрожит. Он сидел так близко к обогревателю, что можно было подумать, что он забеременеет. Судя по морщинам на лице, жизнь у него была нелёгкая. Но он сохранил славянскую красоту: широкие скулы, зелёные глаза и тёмно-каштановые волосы, седина на висках придавала ему довольно внушительный вид для капюшона.

Надо отдать ему должное, парень преуспел: мальчишки, пансионаты, лучшие отели и красавица-любовница. Я завидовал: моё будущее выглядело так же, как и прошлое.

Вода закипела, когда я открыла упаковку крекеров на столешнице. Я откусила один и вылила содержимое чайника на молотые зерна в кофеварке.

Вэл, поджав колени, пытался всем телом накинуть пальто. Его лицо начало приобретать румянец, а глаза не отрывались от каждого моего движения.

Экипировка команды была сложена в сумки слева от главного входа.

Мы с Сергеем планировали вернуться сюда после доставки денег в Санкт-Петербург: я – чтобы поехать в Швецию, а оттуда, на пароме, в Германию; он – чтобы навести порядок. Я схватил холщовую дорожную сумку и бросил её на стол. Убрав пистолет в кобуру, я полез в неё за новыми полосками пластика, сложив три переплетённые полоски в одну длинную. Обойдя стол, я схватил Вэла за плечи, затем подтащил его к центральной колонне и прижал к ней задом. Я прижал его правую руку к опоре пластиком, затем, используя Leatherman, перерезал исходные полоски пластика, чтобы освободить левую руку. Он никуда не денется, если только не применит метод Самсона и не заберёт колонну с собой.

Вернувшись к другой стороне стола, я опустил поршень кофеварки и наполнил две большие кружки дымящимся кофе. Я бросил в каждую по горсти кусочков сахара и размешал их ножом.

Я не знал, как он это воспринял, но сомневался, что он станет жаловаться.

Я обычно не употребляю сахар, но сегодня было исключение.

Я подошёл к нему и поставил кружку на пол. Он коротко кивнул мне в знак благодарности. Я не мог ему этого сказать, но я знал, каково это – развлекать всех троих мальчиков мистера и миссис Смерть – мокрых, замёрзших и голодных, – и никому бы такого не пожелал. В любом случае, моя задача была сохранить ему жизнь, а не усугублять его страдания.

Сканер всё ещё показывал странные сигналы, когда я уселся за столик лицом к Вэл. Я сделал пару глотков, и пришло время снять костюм. Мне было в нём некомфортно, и если бы мне пришлось выступать, меньше всего мне хотелось бы быть в костюме и ботинках на шнуровке. Подтащив к столу свою дорожную сумку, я вытащил джинсы, ботинки Timberland, футболку, толстовку и зелёную флисовую кофту Helly Hansen.

Чеченец внимательно наблюдал за мной, пока пил кофе, а я переодевался. У меня сложилось впечатление, что он наслаждается моей неспособностью интерпретировать данные сканера.

Я почувствовал себя гораздо более прежним, когда засунул оружие за пазуху джинсов.

Я вернулся к кофе. Валентин уже допил свой, и пустая кружка стояла у его ног. Я принёс ему кофейник и пачку крекеров.

Он кивнул, пока я наливала нам обоим новые чашки.

Я сел за стол и доел последние бананы, оставленные Джесси и Фрэнком. Сканер продолжал потрескивать, и в тишине между сигналами рабочих станций я слышал только хруст крекеров.

Я не могла перестать думать о Сергее. Что, если он не объявится? Я ещё не продумала этот вариант. Я даже не хотела, чтобы он приезжал на подъёмнике. Было бы лучше, если бы он просто остался с грузовиком; мы бы все поехали с ним в автодоме, а потом нас бы перевез через границу, но он настоял на том, чтобы быть рядом на случай каких-нибудь махинаций. Я бы, наверное, и сама так поступила. А теперь что?

У меня возникла ещё одна мысль. Что бы случилось, если бы один из ребят Сергея был жив? Полиции, наверное, не потребовалось бы много времени, чтобы разговорить его. Я перестал жевать и отставил кружку. Чёрт, нам нужно было убираться отсюда.

Поднявшись, я схватил сумки Карпентера и Найтмера, достал из своих красную лыжную куртку и брюки. Я положил 88-й калибр и магазины в передние карманы, а утеплённую одежду Карпентера бросил Вэлу.

Карпентер был крупным мальчиком, так что с посадкой проблем не будет.

Оставив его ломать голову, как надеть его, пока рука всё ещё связана, я побежал наверх за двумя двойными одеялами. Спустившись вниз, я вытащил оружие, освободил его и отступил назад. «Одевайся!» — крикнул я, изображая, что надеваю куртку.

Он понял намёк и начал снимать пальто и смокинг. Я наблюдал за ним, готовый отреагировать на любой неверный шаг. От всего, что он носил, разило деньгами. Его туфли были такими элегантными, что я взглянул на этикетку.

Английский, Патрик Кокс. Несколько пар таких хватило бы на ремонт моей крыши.

Я оставил ему кошелёк, предварительно просмотрев его и увидев старые фотографии детей в зимних комбинезонах. Я сам всегда избегал брать с собой подобные вещи, но понимал, что эти вещи важны для людей.

Вскоре Вэл надел жёлтые зимние штаны, зелёную лыжную куртку, оранжевую лыжную шапку с большими помпонами, перчатки, шарф и пару тёплых ботинок – всё это, должно быть, было ему как минимум на три размера больше. Он выглядел готовым к роли детского аниматора.

Я направил пистолет вверх и назад, к колонне. Он послушно подошел. Я показал ему, что хочу, чтобы он обнял её, обхватив руками по обе стороны. Оставалось только сделать ещё один комплект очень длинных пластиковых ремней, завязать два храповика, чтобы получилось что-то вроде лассо, накинуть петлю на запястья и туго затянуть.

Я оставил его приводить себя в порядок, а сам взял фонарик и вышел в гараж за парой лопат: одной — большой, корытной, для расчистки дорожек от снега, и другой — обычной для стройки. Я бросил их на стол, а фонарик убрал в карман сноубордических штанов.

Вэл пытался понять, что я задумал. Он смотрел на меня так же, как его женщина в отеле, словно не было никакой опасности и не происходило ничего, что могло бы его задеть. Казалось, он считал себя просто сторонним наблюдателем.

Я начал рыться в шкафах в поисках термосов и еды. Но удача отвернулась. Похоже, мы оба уже давно не пили горячий напиток и не ели крекер.

Я взял кружку и допил кофе, подходя к нему. Я вложил ему кружку в руку и жестом показал, чтобы он сделал то же самое. Вскоре он уже суетливо вертел головой вокруг столба, чтобы коснуться руками, пока я доставал свечи и спички из шкафчика под раковиной и бросал их в один из пакетов.

Набив сверху одеяла и застегнув молнию, я освободил его, жестом велев ему накинуть сумку на спину. Он понял, что я имею в виду, и взялся за две ручки, словно за лямки рюкзака.

Я надел чёрную шерстяную шапку и лыжные перчатки, взял лопаты со стола и с их помощью вывел его за дверь. Я пошёл следом, нажав на выключатель. Сканер я оставил на столе. Если бы я использовал его там, он бы выдал наше местоположение.

Я держал его, пока доставал ключи из «Вольво». Это был мой единственный способ выбраться отсюда, и я хотел убедиться, что так и останется. Выехав из гаража, мы пошли по протоптанной в снегу дороге к берегу озера. Здесь было совершенно темно и ужасно холодно. Ветер усилился, снежные вихри обжигали мне щеки, пока мы двигались вперёд. Вертолёты не смогли бы летать здесь при таком ветре.





5

Небольшая деревянная хижина с дровяной сауной стояла примерно в ста футах от нас, на замёрзшем берегу озера. За ней находился деревянный пирс, возвышавшийся примерно на три фута надо льдом.

Чеченец всё ещё шёл впереди меня, наклонившись против ветра и полуобернувшись, чтобы защитить лицо от падающего снега. Он остановился у сауны, возможно, ожидая, что я позову его внутрь. Вместо этого я направил его вправо. Он послушно отошёл на несколько футов вдоль пирса.

«Эй! Стой там!» — крикнул я. «Стой, стой, стой!»

Он обернулся, и я направил пистолет на замерзшее озеро.

Он вопросительно посмотрел на меня.

«Там, внизу. На льду, на льду».

Очень медленно он спустился и сел в снег, затем перевернулся, осторожно протыкая лёд, чтобы убедиться, что он выдержит его вес. Я знал, что так и будет. Я возился с ним последние две недели.

Как только он встал, я попросил его отойти подальше, пока я спускался вниз, на случай, если он решит, что ему надоела эта игра, и захочет поиграть в угон машин и поездку домой.

Проталкивая его лопатами по льду, я двинулся вдоль берега озера.

Пойдя этим маршрутом, мы не оставляли никаких следов от дома, но были более уязвимы к ветру. Оставалось только пригнуться, пока мы не преодолеем полтора километра до границы леса. Добравшись до места, мы немного проехали, прежде чем я снова крикнул ему.

Он снова повернулся, ожидая новых указаний, запрокинув голову, чтобы противостоять порывам ветра, ревущего над озером. Я слышал его тяжёлое дыхание и едва различал очертания его лица, указывая на деревья справа от нас. Он повернулся к ним и начал двигаться, пока ветер трепал наши куртки.

Сначала снег не доставлял проблем, глубиной не более двух футов, но вскоре он доходил нам до пояса. Он сам всё делал, разгребая снег; я же просто шёл по его следу, пока его ботинки с хрустом вгрызались в утрамбованную поверхность, поднимались и повторяли то же самое.

Мы продвинулись ещё на сто пятьдесят футов, примерно на тридцать футов вглубь леса, и этого было достаточно. Мы оказались в прямой видимости дома.

Проведя детство в районах Южного Лондона, я всегда воспринимал сельскую местность как зелёный уголок, полный животных, которых ещё не заморозили и не приготовили. Я не был знаком со всеми этими приёмами охоты и ловли, которым меня учили в полку. Честно говоря, я почти всё забыл. Мне никогда не хотелось бегать в шляпе из свежеосвежёванной крольчихи. Однако умение строить укрытия я хранил где-то в глубине души. Я смутно помнил, что под раскидистыми ветвями вечнозелёных деревьев на уровне снега есть места.

Найдя, казалось, самое большое дерево в лесу, я воткнул лопату в снег чуть ли не до самого низа. Отойдя в сторону, чтобы он не мог меня ударить, я жестом показал Вэлу снять мешок. Никаких проблем с его стороны. Затем я отдал ему вторую лопату.

Вэлу не требовались дальнейшие подбадривания. Ветер дул сильно, прижимая мою куртку к телу, и, чтобы выжить здесь, нам нужно было скорее выбраться из неё. Температура воздуха и так была довольно низкой, но из-за ветра она опустилась значительно ниже нуля. Возможно, до этого он был в смокинге и собирался в театр, но физический труд ему явно был не чужд. Всегда видно, привык ли человек к лопате.

Он работал эффективно, не надрываясь, очевидно, зная, что лучше не вспотеть и не замерзнуть. Через некоторое время он перестал копать, опустился на колени и начал разгребать снег руками в перчатках, а затем исчез в пещере. Через несколько минут он повернулся и высунул голову. Мне показалось, что я едва различил намёк на гордую улыбку из-под его шляпы.

Я махнул ему рукой, чтобы он зашёл, и закинул туда сумку. Прежде чем присоединиться к нему, я оттянул указательный палец правой перчатки, просунув указательный палец на спусковом крючке в прорезь. Я подготовил его так же, как и кожаную пару, для подготовки.

Я пошёл за ним головой вперёд, держа 88-й калибр наготове, и, оказавшись в укрытии, нажал кнопку фонарика. В укрытии, стоя на коленях, могли бы поместиться трое; оказавшись там, я скользнул и приземлился на задницу, держа пистолет на прицеле. Я сунул фонарик в рот.

Для него это было снова время рабства. Вытащив из кармана набор пластиковых жгутов, я вонзил пистолет ему в шею, на этот раз провернув его под кожей. Я прижал его левую руку к ветке над ним. Снег падал на нас, когда я туго затягивал жгут. Мы оба трясли головами, пытаясь стряхнуть его с лиц. С рукой, примотанной над головой, Вэл сидел там, похожий на гиббона, пока я доставал свечу и спички. Свеча давала больше света, чем обычно, благодаря отражению от ослепительно-белых стен. Я прополз обратно к входу, подтянул лопаты и одной из них забросал снегом пролом. Это защитит от ветра.

Пришло время разобрать всё остальное. Я высыпала содержимое сумки и начала расстилать одеяла на полу.

При контакте со снегом тепло от нашего тела отводилось бы примерно в двадцать раз быстрее, чем если бы мы сидели на подстилке.

Затем я разровнял стенки ямы рукой в перчатке, чтобы по мере повышения температуры тающий снег не стекал каплями и не обрушивался на нас дождём. После этого я выкопал небольшой желоб по краю, чтобы тающая вода стекала по стенкам и снова замерзала.

В подобных ситуациях пять процентов дополнительных усилий всегда приводят к пятидесяти процентам большего комфорта.

Ветер больше не был заметным шумом. Вместо него шелест нейлоновой одежды и наше с ним кашель и шмыганье носом.

Пещера начинала напоминать паровую баню, поскольку наше дыхание висело облачками в замкнутом пространстве. Рукояткой лопаты я выкопал небольшой туннель. Мне нужно было видеть дом, и нам нужна была вентиляция. Свет свечи не был виден прямо из дома, поскольку он находился низко и в нише; оставалось только надеяться, что окружающее свечение тоже было недостаточно ярким, чтобы его было видно, потому что без него мы никак не могли обойтись. Даже небольшое количество тепла от пламени свечи может помочь поднять температуру до нуля.

Стоя на коленях, я смотрел в сторону дома – точнее, он был где-то там, в темноте. Даже в таком количестве одежды и с утеплителем под собой, моему телу всё равно было холодно, потому что мы не двигались. Я поудобнее устроился и всё ещё мог видеть. Вэл продолжала меня разглядывать.

Должно быть, прошло по меньшей мере два очень холодных, скучных часа, пока я прислушивался к ветру, а Вэл постоянно ёрзал, пытаясь вернуть чувствительность руке, как вдруг он сказал: «Малискиа, должно быть, предложили тебе довольно большую сумму денег, чтобы ты оставил меня в живых. Очевидно, я представляю для них большую угрозу, чем думал».

Я обернулся в изумлении.

Голос был очень уверенным и чётким. Он улыбался. Ему явно понравилась моя реакция. «Теперь, когда ты один, полагаю, мне будет довольно трудно вывезти меня из страны, куда бы ни пожелали Малискиа, ты меня отвез». Он помолчал. «Может быть, в Санкт-Петербург?»

Я молчал. Он был прав: я был в дерьме.

«У вас есть имя, я полагаю?»

Я пожал плечами. «Это Ник».

«А, Николас. Ты британец?»

«Да, именно так», — я повернулся к дому.

«Скажи мне, Николас, что тебе предложила Малиския? Один миллион долларов?»

Позвольте мне сказать, для них я стою гораздо дороже. Что такое миллион? На него даже приличную квартиру в Лондоне не купишь. Знаю, у меня их три.

Я продолжал смотреть в отверстие. «Не знаю, кто такие малискиа; они говорят по-русски, но я работал в Лондоне».

Он рассмеялся. «Лондон, Нью-Йорк — неважно. Это были они. Они очень хотели бы встретиться со мной».

"Кто они?"

«То же, что и я, но гораздо опаснее, уверяю вас». Он поднялся на колени, и, когда ветка шевельнулась, на него упал небольшой дождь льда.

Я не мог представить себе никого опаснее. «Русская организация» (РОК) распространяла свою деятельность по всему миру, разрастаясь быстрее любой преступной организации в истории человечества. От проституции до шантажа, от взрывов отелей до покупки подводных лодок ВМФ России для контрабанды наркотиков – всевозможные банды и отколовшиеся группы проникали практически в каждую страну, тратя миллиарды долларов. Эти люди зарабатывали столько денег, что Гейтс и Тернер казались беженцами, живущими на пособие. Когда на кону были такие деньги и власть, я был уверен, что между различными группировками возникнут разногласия.

Некоторое время повисла тишина, пока я держал дом на прицеле, затем Вэл снова заговорил: «Ник, у меня есть предложение, которое, думаю, тебе понравится».





6

Я не ответил, просто не спускал глаз с дома.

«Предложение очень простое: освободите меня, и я щедро вознагражу вас. Я понятия не имею, какой у вас теперь план. Мой же — остаться в живых и на свободе. Я готов вам за это заплатить».

Я повернулся к нему. «Как? У тебя в кошельке ничего нет, кроме фотографий».

Он цокнул языком, словно отец, обращающийся к своенравному сыну. «Ник, поправь меня, если я ошибаюсь, но теперь, когда твой план провалился, я полагаю, ты хотел бы как можно скорее сбежать из этой страны. Отпусти меня, возвращайся в Лондон, и тогда я достану тебе деньги. Одна из моих квартир оформлена на имя мистера П. П. Смита». Он улыбнулся; имя, похоже, его позабавило. «Адрес: 3А, Палас-Гарденс, Кенсингтон. Повторить?»

«Нет, я понял».

Я знал этот район. Он соответствовал всем требованиям. Там было полно русских и арабов, людей с такими деньгами, что они владели квартирами стоимостью в миллионы и пользовались ими лишь раз в месяц.

«Предположим, что через два дня и в течение следующих семи дней с полудня до четырёх часов вечера по этому адресу кто-то будет. Пойдите туда, и вы получите сто тысяч долларов США».

Капля растаявшего льда упала мне на щеку. Я зачерпнул горсть снега из туннеля и провёл им по капле, моё настроение было таким же мрачным, как ночь, в которую я смотрел. Какого хрена я мерзну в этой снежной яме? У меня здесь лежало полмиллиона долларов, за которые Фирма (Секретная разведывательная служба/SIS) платила бы мне пару сотен в день. Но я не мог их достать. Моей единственной надеждой увидеть их был Сергей, и чёрт его знает, где он сейчас.

Вэл знала, когда нужно говорить, а когда лучше помолчать и дать людям подумать. Я вернулся к наблюдению за домом еще около часа, становясь еще более замерзшим и несчастным.

Я постепенно убеждала себя, что если Сергей не появится, мне стоит рискнуть с Вэл в Лондоне. Почему бы и нет? Мне нечего было терять, и я отчаянно хотела получить гонорар.

Сначала я слышал лишь слабый шум двигателя. Он был где-то среди деревьев на трассе и пытался перекричать ветер. Затем из-за деревьев показались фары, направляясь к дому. Шум становился громче по мере продвижения по трассе. Это был полноприводный автомобиль с пониженной передачей. Сергей? С такого расстояния было невозможно определить, был ли это Nissan.

Вэл тоже услышал это и старался не шуметь, чтобы его куртка не шуршала и не заглушала шум.

Я наблюдал, как фары на мгновение осветили фасад дома, прежде чем свернуть в гараж и свернуть.

Я услышал только один хлопок двери и перевел взгляд на окна. Но ничего не увидел.

Я подошёл к Вэлу. Он пассивно позволил мне проверить свои пластиковые наручники. Они были надёжно закреплены; он никуда не денется, если только у него под пальто случайно не спрятана бензопила. И всё же я пожалел, что не захватил с собой скотч, чтобы заклеить ему рот на случай, если он решит позвать на помощь. Только когда я задул свечу, чтобы он не смог ею сжечь наручники, и начал выталкивать меня из снега, он вспыхнул. «Ник?»

Я остановился, но не обернулся. «Что?»

«Подумай о том, что я сказал, когда пойдёшь на встречу с друзьями. Моё предложение для тебя гораздо выгоднее и, смею заметить, безопаснее».

«Посмотрим». Я высунулась навстречу ветру и усиленно размышляла об этом, радуясь, что Вэл не собирается кричать и кричать.

Он знал, что происходит. Если бы Сергей был дома, Вэл мог бы забыть о своём предложении. К утру мы были бы в Санкт-Петербурге, я бы получил деньги и отправился обратно в Лондон.

Когда я возвращался по своему маршруту, ветер дул прямо в лицо, отчего мои глаза слезились. Я чувствовал, как мои слёзы превращаются в лёд. Я слушал, как деревья скрипят под порывами ветра. Снег, неистово метущийся, атаковал открытые участки кожи на моей шее и лице, пока я пытался сосредоточиться на доме и окружающей местности.

Пройдя метров шестьдесят, я снова осмотрел дом. Свет наверху уже горел, но внутри по-прежнему не было никакого движения. Снова тронувшись с места, я старался не поддаваться эйфории от перспективы присутствия Сергея, но предчувствие, что эта работа скоро закончится, заставило ветер казаться чуть слабее.

Оказавшись под сауной, на озере, я вытащил палец со спускового крючка из перчатки и вытащил 88-й калибр. Было слишком темно, чтобы что-либо разглядеть невооруженным глазом, поэтому я проверил патронник открытым пальцем и убедился, что магазин плотно прилег, затем выбрался на берег и двинулся вперед, полупригнувшись, пока не добрался до входа в гараж.

Мне не терпелось наладить контакт с Сергеем, но пришлось действовать не торопясь.

Только когда я действительно его увидела, я почувствовала себя в безопасности.

Я стоял и прислушивался к дверям гаража, не слыша ничего, кроме звука ветра, который бил их о замок.

Держась справа от рамы, я потянул металлическую ручку вниз, а ветер доделал остальное, вдавливая её внутрь. К счастью, дно заскребло по земле, не позволив ей врезаться в поленницу.

Стоя на четвереньках в снегу, я просунул голову вниз, у основания дверного косяка.

«Ниссан» стоял по другую сторону от «Вольво», свет из окна первого этажа отражался от его крыши. Дела шли в гору, но мне пришлось немного подождать, прежде чем я запрыгал от радости.

Я зашёл в гараж и убедился, что в «Ниссане» никого нет. Затем я толкнул дверь, чувствуя себя теплее от ветра.

Вход в дом был закрыт, но теплого света из окна было достаточно, чтобы меня можно было увидеть, если бы кто-то вышел из дома.

Я подошёл к двери справа, прижимая ухо к ней. Ничего не было слышно. Я перешёл на другую сторону «Ниссана» и заглянул в окно. Не нужно было подходить к стеклу, чтобы заглянуть внутрь; всегда лучше оставаться позади и использовать имеющееся укрытие.

Сердце у меня упало. Плотник. Всё ещё в костюме, но уже без галстука и пальто, он принимал таблетки из маленькой баночки и глотал их, яростно мотая головой, чтобы заставить их проглотить. Его мини-УЗИ был виден, закреплённый поверх куртки и болтающийся под правой рукой, а ремень стягивал ткань там, где он пересекал спину.

Он бродил по комнате без видимой цели, иногда скрываясь из виду. Затем я заметил, что в его огромной руке замотаны скотч Вэла и кляп. Он на мгновение поднёс их к лицу, а потом, осознав их значение, швырнул на пол. Затем он начал поднимать стулья и бить ими о стены, пинать наши пальто по комнате, словно двухлетний ребёнок в истерике.

Нетрудно было догадаться, о чём он думал. Он решил, что я уехала с Вэл на границу, бросив его на произвол судьбы. Справедливо, я бы тоже так подумала. Неудивительно, что он выбрасывал игрушки из коляски.

Стол последовал за стульями, и смесь наркотиков и ярости начала действовать ему на нервы. Не было смысла рассматривать мои варианты; он уже принял решение за меня. Вернувшись к выходу, я оставил его одного.

Оглядываясь каждые тридцать футов, пересекая замёрзшее озеро, через несколько минут я увидел в темноте свет фар, удаляющийся от дома и возвращающийся к опушке леса. Что, чёрт возьми, задумал Карпентер?

Вероятно, он и сам не знал этого.

Расставив ноги и слегка согнувшись, чтобы удержать равновесие при порывах ветра, я стоял и смотрел, пока огни не исчезли в ночи. Было очень заманчиво вернуться и подождать в доме, но Карпентер мог вернуться и всё усложнить, и, в любом случае, нужно было ещё беспокоиться о полиции.

Повернувшись параллельно берегу, я двинулся к снежной яме.

Оказавшись среди деревьев, я смог увидеть всю сторону дома.

Карпентер оставил свет включённым, но через окна первого этажа всё выглядело не так. Мне потребовалась секунда-другая, чтобы понять, что происходит.

Не беспокоясь о том, чтобы оставить знак, я мчался по прямой к зданию со всех ног, спотыкаясь в снегу, который иногда доходил мне до груди. Я так старался побыстрее добраться, что не чувствовал никакого продвижения. Это было похоже на один из повторяющихся детских снов: я бежал к кому-то, но никогда не так быстро, как нужно.

Подойдя ближе, я увидел, как в комнате мерцает пламя, а через разбитое окно валит дым. На потолке скапливался толстый слой дыма толщиной в два-три фута, словно искал новые пути к спасению. К чёрту дом, я беспокоился из-за «Вольво».

К тому времени, как я добрался до гаража, я уже слышал треск плохо просохшей древесины и вопли извещателей, которые орали как безумные. Дверь в дом была открыта. Из верхней части рамы валил дым. Либо Карпентер был настолько возбуждён, что понимал, что нужно подпитывать огонь кислородом, либо ему было просто всё равно. Неважно, что именно, главное, что огонь уже давно укоренился.

Я добрался до машины, жар обжигал спину даже через лыжную куртку.

Внутри дома находилась печь.

Когда я вставлял ключ в замок, раздался звук, похожий на выстрелы из дробовика. От жара взрывались баллончики с чем-то.

Я медленно выехал задним ходом из гаража. Было бы бессмысленно кричать как сумасшедший, если бы я застрял в снегу. Я просто хотел отъехать подальше, чтобы «Вольво» не сгорело. После трёхопорного разворота я проехал 45 метров по трассе и заглушил двигатель.

Выскочив с ключами, я побрел обратно под защиту леса, чувствуя себя так, будто снова оказался в том сне.

К тому времени, как я приблизился к укрытию, я уже довольно отчётливо различал свою тень на снегу. Пламя уже окончательно вытеснило дым.

Скользнув в снежную яму, я вытащил свой Leatherman, нащупал пластиковые ремни и начал освобождать Вэла, позволяя ему самому разобраться, пока я выбирался навстречу ветру. Вскоре он последовал за мной, и мы оба уставились на горящее здание. Как ни странно, он попытался меня утешить. «Всё в порядке, я знал, что ты меня не бросишь. Я слишком много для тебя значу, не так ли? Особенно сейчас. Могу я предложить нам уехать отсюда, и как можно скорее. Как и ты, я не хочу встречаться с властями. Это будет крайне неудобно». Что с этим парнем? Поднимался ли его пульс когда-нибудь выше десяти ударов в минуту?

Он знал, что что бы здесь ни произошло, это помешало мне встретиться с кем-либо из команды; ему больше не нужно было уговаривать меня отпустить его. Он знал, что это был мой единственный разумный выбор.

«Вольво» было хорошо видно в пламени. Пламя ещё не пронзило стены, но уже жадно вылизывало окна.

Я остановил его недалеко от машины, передал ему свой Leatherman и пошел открывать багажник, крича ему, чтобы он перерезал шнур на своей куртке.

Даже на таком расстоянии я чувствовал жар на лице.

Он огляделся, нашёл нейлоновый шнур, который можно было затянуть вокруг талии, и начал резать. Раздался громкий треск, когда пламя охватило каркас дома.

Вэл посмотрел на огонь, услышав, как открылся багажник. «Ник, пожалуйста, на этот раз в машину. Там очень холодно». Это была скорее просьба, чем требование. «И, конечно, я предпочту твою компанию компании запасного колеса».

В ответ на мой кивок он устроился в задней нише «Вольво», отдал мне Leatherman и протянул руки. Я обвязал их шнуром вокруг основания ручного тормоза, чтобы они были видны.

Мы уехали, предоставив огню делать своё дело. Может, это и не так уж плохо; по крайней мере, не останется никаких следов моего пребывания там.

Пока мы, трясясь, пробирались к цепным воротам, ни Карпентера, ни кого-либо ещё не было видно. Я оставил его на земле там, где нашёл, в качестве предупреждения Сергею. Оставалась вероятность, что он успел сбежать.

На парковке отеля стояли два «Хайлюкса»; возможно, он угнал второй. Было уже поздно надеяться, что он поможет нам пересечь границу, но я всё ещё не хотел, чтобы его поймали. Он был хорошим парнем, но, чёрт возьми, у меня теперь новая фаза, и она не имеет к ним никакого отношения.

Я проиграл, и мне пришлось это принять. Теперь мне предстояло рискнуть с Вэл.

«Я высажу тебя на вокзале, — сказал я, когда мы направились в Ваалимаа. — Там и разберёшься».

«Конечно. Мои люди быстро меня вытащат». В его голосе не было ни капли эмоций. Он говорил как русский аналог Дживса.

«Могу ли я дать вам совет?»

"Почему нет?"

Я не отрывал взгляда от дороги, направляясь к шоссе за городом, и по обе стороны от меня не было ничего, кроме сугробов снега. Ветер так сильно бил в бока машины, что мне приходилось постоянно корректировать положение руля. Это было похоже на тяжёлый арктический град, проносящийся по шоссе.

«Ты, очевидно, хочешь поскорее покинуть страну, Ник. Могу я предложить Эстонию? Оттуда можно довольно легко долететь до Европы или даже доплыть на пароме до Германии. После того, что случилось в отеле, только дурак попытается улететь из Хельсинки на самолёте или пересечь границу с Швецией». Я не ответил, просто смотрел на снег в свете фар.

Чуть больше чем через два часа мы приближались к Пуйстоле, одному из пригородов Хельсинки. Правда, я его почти не видел: рассвет наступит только через четыре часа. Скоро люди проснутся, будут есть сыр и фрикадельки и слушать по радио репортажи о вчерашней перестрелке у корраля О.К.

Я искал указатели на вокзал. Утренний час пик, если он вообще будет, начнётся через час-два.

Заехав на парковку, я отпустил Вэла с ручного тормоза. Он знал, что нужно стоять на месте и ждать, когда я скажу ему, когда двигаться. Он был так близок к свободе, зачем рисковать сейчас?

Я вышел и отошёл от машины, с пистолетом в кармане пуховика. Он вылез, и мы оба стояли в ряду замёрзших машин, в темноте, пока он приводил себя в порядок, заправляя одежду и проводя руками по волосам. Всё ещё выглядя нелепо в зимних штанах и лыжной куртке Карпентера, он хлопнул в ладоши в перчатках, чтобы хоть как-то разогнать кровь, и наконец протянул одну из них мне. Я покачал только головой; он понял, почему, и кивнул. «Ник, спасибо. Ты получишь награду за то, что освободил меня. П. П. Смит. Помнишь продолжение?»

Конечно, я это сделал. Я не отрывал от него глаз. Мне хотелось сказать ему, что если он мне лжёт, я найду его и убью, но это было бы всё равно что сказать Чингисхану, чтобы тот остерегался.

Он улыбнулся. Он снова прочитал мои мысли. «Не волнуйся, увидишь, я человек слова». Он повернулся и пошёл к станции.

Я смотрел, как он хрустит по снегу, и его дыхание срывалось с его ног.

Пройдя шагов двенадцать, он остановился и обернулся. «Ник, у меня к вам просьба. Пожалуйста, не берите с собой в Кенсингтон мобильный телефон, пейджер или любое другое электронное устройство. Мы так не ведём дела. Ещё раз благодарю вас. Обещаю, вы ни о чём не пожалеете».

Я убедился, что он не мешает, и вернулся в машину.





7

Норфолк, Англия, пятница, 10 декабря 1999 г. Часы на тумбочке взвыли ровно в семь, издавая звук, больше похожий на сигнализацию. Перевернувшись на другой бок, я с третьей попытки нажал кнопку выключения, не вынимая руку из спального мешка.

Как только я высунул голову, я понял, что котел снова перестал работать. В доме было чуть теплее, чем в финской снежной норе, но ненамного. Это было ещё одной вещью, которую мне нужно было привести в порядок, наряду с постельным бельём и каркасом кровати, подходящим к матрасу, на котором я лежал.

Я спал в беговых штанах и толстовке Ronhill. Это был не первый случай поломки бойлера. Я обмотался расстегнутым мешком и засунул ноги в кроссовки, прижав пятки к земле.

Я спустился вниз, сумка волочилась по полу. Большую часть жизни я провёл, мокнув, замёрзнув и голодая, чтобы заработать на жизнь, поэтому ненавидел делать это в одиночку. Это было моё первое собственное жильё, и зимой утро ощущалось для меня примерно так же, как просыпаться в кустах в Саут-Арме. Так не должно было быть.

Дом был в том же состоянии, в каком я его оставил, когда чуть больше двух недель назад уезжал к Сергею в дом на озере, разве что брезент с дыры в крыше сорвало, а табличку «Продаётся» повалил ветер. Если бы она там оставалась дольше, она бы всё равно прижилась. Сегодня времени на всё это не было. У меня через несколько часов в Лондоне были три жизненно важные встречи, и они не стали ждать кочегара.

Обратная поездка в Великобританию заняла три дня. Я решил найти дорогу сам, а не следовать совету Вэла уезжать из Финляндии через Эстонию. Мы же не делились зубными щётками или чем-то подобным, поэтому я не был настроен верить всему, что он говорил. Я поехал в Кристианс, на юг Норвегии, а оттуда на пароме до Ньюкасла. Там было полно норвежских студентов. Пока они загружались, я смотрел Sky News на заснеженных экранах. Сначала показали кадры из отеля «Интерконтиненталь», где полиция, по-видимому, искала улики, а затем появились фотографии погибших, среди которых был и Сергей. Представительница финского правительства дала пресс-конференцию, заявив, что это худший инцидент подобного рода, который их страна наблюдала с 1950-х годов, но отказалась подтвердить, была ли это стрельба со стороны ROC, и подчеркнула, что нет никакой связи с конференцией ЕС и никакой угрозы для неё.

С их точки зрения, это не имело никакого отношения к делу. Я спустился по голой деревянной лестнице, стараясь не зацепить спальный мешок за липкую ленту, оставшуюся после того, как я разодрал ковёр.

Дом был настоящей зоной бедствия. Так было с тех пор, как я купил его, привезя Келли из Штатов в 1997 году. Теоретически это было идиллическое место на побережье Норфолка, в глуши. Там был небольшой магазинчик на углу, а из крошечной гавани выходили три рыбацкие лодки. Кульминацией дня стало то, что местные пенсионеры сели на бесплатный автобус до супермаркета в восьми милях отсюда, чтобы сделать важные покупки.

Агент по недвижимости, должно быть, потер руки, увидев меня.

Каменный дом 1930-х годов с тремя спальнями, всего в шестистах футах от продуваемого ветром пляжа, пустовал несколько лет после смерти предыдущих владельцев, вероятно, от переохлаждения. В описании говорилось: «Требуется некоторая реконструкция, но потенциал великолепный». Другими словами, работы предстояло проделать чертовски много. Я планировал выпотрошить дом и отстроить заново. Снос был неплох; на самом деле, мне это даже понравилось. Но после того, как ряд строителей тянули со сметой, я на них злился и решил сделать всё сам, интерес пропал. Так что теперь дом представлял собой голые доски, каркас и непонятные мне внутренности проводки, торчащие из стен.

Теперь, когда я нес ответственность за Келли, казалось, что пришло время воплотить мечту о настоящем доме. Но как только я обменял контракты, я начал чувствовать себя скованно.

Я позвонил туда в Хэмпстеде, где за ней ухаживали, как только вернулся вчера вечером. Там сказали, что она почти такая же, как и в прошлый раз. Я был рад, что она спит; это означало, что мне не нужно с ней разговаривать. Я хотел, но просто не знал, что, чёрт возьми, сказать. Я зашёл к ней за день до отъезда в Финляндию. С ней всё было в порядке, она не плакала, ничего такого, просто тихая и какая-то странно беспомощная.

Кухня была в таком же плачевном состоянии, как и всё остальное. Я оставил старую жёлтую столешницу из пластика, примерно 1962 года выпуска. Пока что сойдет и она.

Я поставил чайник на плиту, поправил спальный мешок на плечах и вышел на крыльцо проверить почту. Её не было на кухонном столе, как я ожидал. Ещё меня удивило, почему в моё отсутствие не заменили брезент.

У меня тогда еще не было почтового ящика, но синяя мусорная корзина вполне подошла.

Очень по-фински, подумал я. Там было четыре конверта: три купюры и открытка. Почерк подсказал мне, от кого открытка, и ещё до того, как я её прочитал, я понял, что меня сейчас вышвырнут.

Кэролайн начала время от времени приходить сюда, чтобы проверить, как идут дела, забрать почту и проверить, не обрушились ли стены, пока я был в отъезде, работая коммивояжёром. Ей было за тридцать, и она жила в деревне. Муж больше не жил с ней – похоже, он слишком много пил виски с газировкой. У нас всё было замечательно; она была доброй и привлекательной, и всякий раз, когда я приезжал, мы встречались на пару дней. Но пару месяцев назад она начала требовать от меня больше отношений, чем я мог предложить.

Я открыла карточку. Я оказалась права: больше никаких визитов и почты. Было обидно; она мне очень нравилась, но, наверное, это и к лучшему.

Всё становилось сложнее. Огнестрельное ранение в живот, реконструированная мочка уха и шрамы от клыков на предплечье — всё это трудно объяснить, что бы вы ни пытались продать.

Сварив кофе с комочками и сухим молоком, я поднялся наверх, в комнату Келли. Я помедлил, прежде чем открыть дверь, и дело было не в дыре в черепице. Там были вещи, которые я для неё сделал – не так много, как хотелось бы, но они всегда напоминали мне, как должна была сложиться наша жизнь.

Я повернул ручку. В моё отсутствие, наверное, было больше ветра, чем дождя, потому что пятно на потолке не промокло. Синяя двухместная палатка посередине всё ещё держалась. Я вбил в доски пола гвозди вместо колышков, и они заржавели, но я всё равно не мог заставить себя её снять.

На каминной полке стояли две фотографии в дешёвых деревянных рамках, которые я обещал привезти ей в следующий приезд. На одной она была с семьёй – родителями Кевином, Маршей и сестрой Аидой – все улыбались вокруг дымящегося барбекю. Фотография была сделана примерно за месяц до того, как весной 97-го я нашёл их дома, облитых водой из шланга. Держу пари, она скучала по этой фотографии; это была единственная приличная фотография, которая у неё сохранилась.

На другом снимке были Джош и его дети. Это было недавнее фото, поскольку у Джоша на лице был шрам, которым гордился бы любой неонацист. На нём семья стояла у здания Секции подготовки спецназа американской Секретной службы в Лореле, штат Мэриленд. Тёмно-розовая огнестрельная рана Джоша тянулась по правой стороне щеки к уху, словно клоунская улыбка. Я не общался с ним с тех пор, как по глупости перекроил ему лицо в июне 98-го.

Мы с ним по-прежнему управляли остатками трастового фонда Келли, хотя, будучи её законным опекуном, я обнаруживал, что на мне лежит всё большая финансовая ответственность. Джош знал о её проблеме, но теперь мы делали это только через письма. Он был моим последним настоящим другом, и я надеялся, что, возможно, когда-нибудь он простит меня за то, что я чуть не убил его и его детей. Было слишком рано идти и извиняться – по крайней мере, так я себе говорил. Но я не раз просыпался поздно ночью, зная истинную причину: я просто не мог одновременно смотреть в лицо всей этой печали и чувству вины. Я хотел бы, но у меня это не получалось.

Взяв в руки фотографии Келли, я понял, почему у меня самих их нет.

Они просто заставили меня задуматься о людях, которые в них живут.

Я от всего этого отгородилась, пообещав себе, что восстановление связи с Джошем будет одним из первых дел, которые я сделаю в следующем году.

Я зашла в ванную комнату напротив и наполнила ванну водой цвета лютика.

У меня была слабость к пенопластовым плиткам на потолке, которые от времени стали светло-коричневыми. Я вспомнил, как отчим их укладывал, когда я был ребенком. «Они будут сохранять тепло», — сказал он, но тут его рука соскользнула, и на большом пальце осталась вмятина. Каждое воскресенье, принимая ванну, я бросал мыло в потолок, чтобы добавить узор.

Вернувшись в спальню, я положил фотографии Келли на матрас, чтобы не забыть их. Допив кофе, я покопался в одной из картонных коробок в поисках своих кожаных штанов.

Я проверил ванну, и пришло время прыгнуть в воду, нажав на маленький радиоприёмник на полу, постоянно настроенный на «Радио 4». Стрельба всё ещё была в центре внимания. «Эксперт» по ROC заявил слушателям утренней программы, что всё это имеет признаки межфракционной перестрелки. Он добавил, что знал, что это произойдёт, и, конечно же, знает ответственную группу. Однако назвать её он не мог. Они ему доверяли. Интервьюер, похоже, был так же равнодушен, как и я.

Я лежала в ванне и взглянула на Малыша Г. Еще десять минут, и мне нужно было двигаться.

По расписанию дня сначала нужно было прийти к врачу в 11:30, обсудить состояние Келли, а потом соврать бухгалтерии клиники, почему я пока не могу оплатить новый счёт. Я не думал, что они до конца поймут, если я скажу, что всё было бы хорошо, если бы этот сумасшедший русский по имени Карпентер не испортил мне денежный поток.

Мой следующий визит должен был состояться в «Фирме» к полковнику Линну. Я тоже не ждал этого разговора. Терпеть не мог просить.

Третьим пунктом моего списка была квартира 3A в Палас-Гарденс в Кенсингтоне. Чёрт возьми, я был в отчаянии. Я не видел, чтобы «Малиския» решала мои финансовые проблемы.

Мой выход на рынок фриланса лишь укрепил мою невольную зависимость от Фирмы. С момента перепалки с Джошем в Вашингтоне полтора года назад у меня не было оружия. Линн, конечно же, был прав, когда сказал, что мне должно быть повезло, что меня не заперли в какой-нибудь американской тюрьме. Что касается британцев, то, по-моему, они всё ещё решают, что со мной делать – посвятить в рыцари или заставить исчезнуть. По крайней мере, мне платили две тысячи долларов в месяц наличными, пока они чесали голову. Этого хватало на лечение Келли примерно в течение семидесяти двух часов.

Линн ясно дал понять, что гонорар никоим образом не подразумевал никаких изменений в моём статусе; он не выражался прямо, но по его взгляду я понял, что я всё ещё ничтожество, шпион, никчёмный агент, выполняющий грязную работу, за которую никто другой не хотел браться. Ничего не изменится, если я не уговорю Линна выдвинуть меня на постоянную должность, а времени было в обрез. Он собирался досрочно уйти на пенсию и поехать на свою грибную ферму в Уэльсе, когда закончит управлять отделом в феврале. Я понятия не имел, кто его заменит. Вчера вечером, связавшись с мессенджером, я узнал, что Линн примет меня в 1:30.

Если бы я когда-нибудь вернулся в мужской клуб, зарплату увеличили бы до 290 фунтов в день за операции и 190 фунтов за тренировки, но пока я был в дерьме. Шансов продать этот дом не было никаких; он был в худшем состоянии, чем когда я в него въехал. Я купил его за наличные, но не мог взять под него кредит, потому что не мог подтвердить свой доход.

После увольнения из армии мне стали выдавать наличные в конвертах, а не регулярную зарплату.

Выйдя из теплой ванны в холодную ванную комнату, я быстро вытерлась и надела кожаные штаны.

Из-под обшивки бачка я достал свой 9-мм универсальный самозарядный пистолет HK (Heckler & Koch), массивный полуавтоматический 9-мм пистолет с прямоугольным лезвием и два магазина на тринадцать патронов. Кобура была моей обычной, её можно было засунуть за пазуху джинсов или кожаных брюк.

Сидя на крышке унитаза, я разгрыз пластиковый пакет и зарядил патроны. Я всегда ослаблял пружины магазина, когда оружие не было нужно. Большинство задержек происходит из-за неправильной подачи патронов из магазина: либо магазин не до конца вставлен в рукоятку пистолета, либо пружина магазина слишком долго находилась под напряжением и не срабатывала. Первый выстрел может не дослать следующий патрон в казённик.

Я зарядил оружие, вставив магазин в рукоятку и убедившись, что он полностью встал на место. Чтобы подготовить оружие, я оттянул верхний затвор назад указательным и большим пальцами и отпустил его. Рабочие части сами собой выдвинулись вперёд и дослали верхний патрон из магазина в патронник. У меня дома было три универсальных самозарядных пистолета: два были спрятаны внизу, когда я был здесь, и один под кроватью — небольшой трюк, которому я научился у отца Келли много лет назад.

Я проверил патронник, слегка отведя назад верхний затвор, положил оружие и запасной магазин в карман, перекинул рюкзак через плечо и запер дом.

Снаружи меня ждал мотоцикл моей мечты, красный Ducati 966, который я подарил себе одновременно с домом. Он стоял в гараже, ещё одно каменное чудо архитектуры 1930-х годов, и порой мне казалось, что только звук его двигателя, пробуждающегося к жизни, спасал меня от полного отчаяния.





8

На дорогах Лондона царил хаос. До Рождества оставалось ещё много дней для шопинга, но судя по количеству машин, этого не скажешь.

Когда я ехал из Норфолка, было холодно, пасмурно и уныло, но, по крайней мере, сухо. По сравнению с Финляндией это были почти тропики. Я добрался до Марбл-Арч чуть меньше чем за три часа, но дальше двигаться предстояло медленно. Лавируя между машинами, я посмотрел на Оксфорд-стрит, где сверкали и мерцали украшения.

Казалось, пора доброжелательности царила повсюду, кроме рулей застрявших в пробке автомобилей и моей головы.

Я этого боялся. В доме в Хэмпстеде, куда я позвонил вчера вечером, работали две медсестры, которые под наблюдением психиатра ухаживали за Келли круглосуточно. Несколько раз в неделю они возили её в клинику в Челси, где доктор Хьюз вёл приём. Круглосуточное наблюдение за Келли обходилось мне чуть больше четырёх тысяч в неделю. Большая часть из 300 тысяч, которые я украл у наркокартелей в 97-м, вместе с её трастовым фондом, была потрачена на её образование, дом, а теперь и на лечение. От неё ничего не осталось.

Все началось около девяти месяцев назад. Ее оценки с момента приезда в Англию были плохими; она была умной девятилетней девочкой, но она была как большое дырявое ведро — все вливалось, но потом просто вытекало обратно. Кроме этого, у нее не было видимых последствий травмы. Она немного нервничала со взрослыми, но нормально вела себя со своими сверстниками. Затем, в школе-интернате, она начала жаловаться на боли, но никогда не могла конкретнее объяснить, откуда они берутся. После нескольких ложных тревог, включая вопрос школьной медсестры, не начались ли у нее преждевременные месячные, ее учителя пришли к выводу, что она просто ищет внимания. Потом постепенно стало хуже; Келли постепенно отдалилась от своих друзей, учителей, бабушек и дедушек и от меня. Она больше не разговаривала и не играла; она просто смотрела телевизор, сидела в унынии или рыдала. Сначала я не обращала на это особого внимания; Я беспокоился о будущем и был слишком занят, злясь из-за того, что не работал с прошлого лета, пока ждал, когда Линн примет решение.

Обычно я реагировал на её рыдания, сбегая за мороженым. Я знал, что это не выход, но не знал, какой. Дошло до того, что я даже начал злиться на неё за то, что она не ценит мои старания. Каким же мудаком я себя теперь чувствовал.

Около пяти месяцев назад она была со мной в Норфолке на выходных.

Она была отстранённой и отстранённой, и ничто из того, что я делал, казалось, не могло её заинтересовать. Я чувствовал себя школьником, прыгающим вокруг драки на детской площадке, не зная, что делать: присоединиться, остановить её или просто убежать. Я пытался играть с ней в поход, ставить палатку в её спальне. В ту ночь она проснулась от ужасных кошмаров. Её крики продолжались всю ночь. Я пытался её успокоить, но она только набрасывалась на меня, как будто у неё был истерика. На следующее утро я сделал несколько звонков и узнал, что на приём в государственную больницу очередь растягивается на полгода, и даже тогда мне повезёт, если это поможет. Я сделал ещё несколько звонков и позже в тот же день отвёл её к доктору Хьюзу, лондонскому психиатру, который специализировался на детских травмах и принимал частных пациентов.

Келли сразу же положили в клинику для временного обследования, и мне пришлось оставить её там, чтобы отправиться на свою первую разведку в Санкт-Петербурге и завербовать Сергея. Мне хотелось верить, что скоро всё наладится, но в глубине души я понимал, что это не произойдёт, ещё очень нескоро. Мои худшие опасения подтвердились, когда врач сказал, что помимо регулярного лечения в клинике ей потребуется постоянный уход, который может обеспечить только отделение в Хэмпстеде.

Я навещал её там уже четыре раза. Обычно мы просто сидели вместе и смотрели телевизор весь день. Мне хотелось её обнять, но я не знал как. Все мои попытки проявить нежность казались неловкими и натянутыми, и в итоге я уходил, чувствуя себя ещё более униженным, чем она.

Я свернул прямо в Гайд-парк. Конные солдаты выезжали, разминая лошадей, а затем часами сидели на них у какого-то здания, привлекая туристов. Я проехал мимо мемориального камня в память о тех, кто был взорван ВИРА в 1982 году, делая то же самое.

Я понимал состояние Келли, но лишь отчасти. Я знал мужчин, страдавших от ПТСР (посттравматического стрессового расстройства), но они были большими мальчиками, прошедшими войну. Мне хотелось узнать больше о влиянии этого на детей. Хьюз сказал мне, что для ребёнка естественно переживать горе после потери; но иногда, после внезапного травмирующего события, чувства могут выйти на поверхность через недели, месяцы или даже годы. Эта отсроченная реакция и есть ПТСР, и симптомы похожи на те, что связаны с депрессией и тревогой: эмоциональное оцепенение; чувство беспомощности, безнадежности и отчаяния; и повторное переживание травмирующего опыта в кошмарах. Это звучало так правдоподобно; я не мог вспомнить, когда в последний раз видел улыбку Келли, не говоря уже о том, чтобы слышать её смех.





«Симптомы различаются по интенсивности от случая к случаю, — пояснил Хьюз, — но могут сохраняться годами, если их не лечить. Они, конечно же, не пройдут сами собой».

Мне стало почти физически дурно, когда я понял, что если бы я действовал раньше, Келли, возможно, уже пошла бы на поправку. Наверное, так чувствуют себя настоящие отцы, и, пожалуй, я впервые в жизни испытал подобные эмоции.

Дорога через парк закончилась, и мне пришлось вернуться на главную улицу. Движение практически остановилось. Фургоны доставки останавливались именно там, где им было нужно, и включали мигалку.

Посыльные на мотоциклах с визгом проносились сквозь невозможные проходы, рискуя больше, чем я был готов. Я медленно пробирался сквозь всё это, направляясь к Челси.

На тротуаре дела шли так же плохо. Покупатели с сумками сталкивались друг с другом и создавали пробки у входов в магазины. И как будто всего этого было мало, я понятия не имел, что подарить Келли на Рождество. Я проходил мимо телефонной кассы и подумал, не купить ли ей мобильный, но, чёрт возьми, я даже не смог бы с ней поговорить лично. В магазине одежды я подумал купить ей пару новых нарядов, но, может, она подумает, что я не верю, будто она способна сама выбрать себе что-то. В конце концов, я сдался. Что бы она ни сказала, она могла бы получить, что бы ни захотела. Если бы клиника оставила мне деньги на оплату.

Наконец я добрался до нужного места и припарковался. «Причалы» представляли собой большой таунхаус на зелёной площади с чистыми кирпичными стенами, недавно отремонтированными и сверкающими свежей краской. Всё в нём говорило о том, что он специализируется на проблемах богатых.

Администратор проводила меня в приёмную, место, которое я уже хорошо знал, и я уселся с журналом о чудесных загородных домах, которые никогда не станут моими. Я читал о плюсах и минусах обычного тёплого пола по сравнению с тёплым полом и думал, что, должно быть, неплохо иметь хоть какой-то тёплый пол, когда появилась администратор и проводила меня в кабинет.

Доктор Хьюз выглядела, как всегда, потрясающе. Ей было лет пятьдесят пять, и выглядела она и её кабинеты так, будто её можно было увидеть в программе «Жизнь богатых и знаменитых». У неё были густые седые волосы, делавшие её скорее похожей на американскую телеведущую, чем на психоаналитика. Моё главное впечатление заключалось в том, что большую часть времени она выглядела невероятно довольной собой, особенно когда объясняла мне поверх своих очков-полумесяцев в золотой оправе, что, простите, мистер Стоун, более точного расписания дать невозможно.

Я отказался от предложенного ею кофе. В ожидании кофе всегда тратилось слишком много времени, а здесь время — деньги.

Я села на стул напротив её стола и поставила рюкзак к ногам. «Ей ведь не стало хуже, правда?»

Доктор покачала своей необычно большой головой, но ответила не сразу.

«Если дело в деньгах, я...»

Она подняла руку и терпеливо, покровительственно посмотрела на меня. «Это не моя сфера, мистер Стоун. Уверена, у тех, кто внизу, всё под контролем».

Конечно, да. И моя проблема была в том, что супермодели и футболисты, возможно, и могли себе позволить четыре тысячи в неделю, но я скоро не смогу.

Врач посмотрела на меня поверх очков: «Я хотела бы поговорить с вами, мистер Стоун, потому что мне нужно обсудить прогноз Келли».

Она всё ещё довольно подавлена, и мы не видим никакого прогресса в её лечении. Помните, я рассказывал вам некоторое время назад о спектре поведения, где на одном полюсе полная инертность, а на другом — маниакальная активность?

Вы сказали, что оба конца спектра одинаково плохи, потому что в любом случае человек недоступен. Хорошее место — где-то посередине.

Врач слегка улыбнулась, довольная и, возможно, удивленная тем, что я так долго привлекала к себе внимание. «Нашей целью, как вы, вероятно, помните, было добиться хотя бы некоторого выхода из состояния инертности! Мы надеялись, что сможем вывести её в центральную часть спектра, не слишком низко и не слишком высоко, чтобы она могла взаимодействовать и строить отношения, адаптироваться и меняться». Она взяла ручку и нацарапала себе записку на жёлтом стикере. «Однако, боюсь сказать, Келли всё ещё очень пассивна и поглощена мыслями. Застряла, если хотите, или замкнулась в коконе; либо неспособна, либо не желает общаться».

Она снова взглянула поверх очков, словно подчёркивая серьёзность своих слов. «Маленькие дети глубоко страдают от насилия, мистер Стоун, особенно когда жертвами этого насилия становятся члены семьи. Бабушка Келли рассказывала мне о её прежней жизнерадостности и энергии».

«Раньше с ней было так весело», — сказал я. «Теперь она никогда не смеётся над моими шутками». Я помолчал. «Может, они просто не очень удачные».

Врач выглядел немного разочарованным, услышав моё замечание. «Боюсь, её нынешнее поведение настолько отличается от того, каким оно было раньше, что это указывает мне на то, что путь к выздоровлению будет ещё длиннее, чем я думал поначалу».

А это означало ещё больше. Мне было стыдно даже от этой мысли, но от неё никуда не деться.

«Какую временную шкалу мы рассматриваем?»

Она поджала губы и медленно покачала головой. «На этот вопрос всё ещё невозможно ответить, мистер Стоун. То, что мы пытаемся восстановить, — это не просто перелом конечности. Я понимаю, что вы хотели бы, чтобы я составила для вас какой-то график, но я не могу. Течение этого расстройства весьма вариативно. При адекватном лечении примерно треть людей с ПТСР выздоравливают в течение нескольких месяцев».

У некоторых из них больше нет проблем. У многих лечение занимает больше времени, иногда год или больше. У других, несмотря на лечение, симптомы лёгкой или умеренной интенсивности сохраняются в течение более длительного времени. Боюсь, вам действительно нужно готовиться к долгому пути.

«Могу ли я чем-то помочь?»

Доктор Хьюз во второй раз коротко улыбнулся. Улыбка была скорее торжествующей, чем тёплой, и у меня возникло ощущение, что я попал в какую-то ловушку.

«Ну», — сказала она, — «я пригласила вас сегодня по особой причине.

Келли здесь, в одной из комнат.

Я начал вставать. «Могу я её увидеть?»

Она тоже встала. «Да, конечно. В этом и суть. Но должен сказать, мистер Стоун, я бы предпочёл, чтобы она вас не видела».

"Простите? Я "

Врач вмешалась: «Сначала я хотела бы вам кое-что показать». Она открыла ящик стола, вытащила несколько листов бумаги и подвинула их по столу. Я не была готова к такому шоку. Нарисованные Келли фотографии её погибшей семьи сильно отличались от фотографии счастливой улыбки, которая лежала у меня в рюкзаке.

На фотографии ее мать стояла на коленях у кровати, ее верхняя часть тела была распластана на матрасе, покрывало было красного цвета.

На другом снимке её пятилетняя сестра Аида лежала на полу между ванной и туалетом, её голова была почти оторвана от плеч. Красивое голубое платье, в котором она была в тот день, было хаотично забрызгано красным мелком.

Кевин, ее отец и мой лучший друг, лежал на боку на полу кабинета, его голова была размозжена бейсбольной битой, которая лежала рядом с ним.

Я посмотрел на доктора. «Именно в таких положениях я их и нашёл в тот день. Я и не заметил».

Я нашёл её в её «убежище», месте, куда Кевин хотел, чтобы дети бежали, если случалась какая-нибудь неприятность. Она ни разу не сказала мне об этом ни слова, и я никогда не думал, что она могла стать свидетельницей этой бойни. Словно всё было запечатлено в её памяти с чёткостью фотоаппарата.

Хьюз посмотрела поверх очков. «Келли даже вспомнила цвет одеяла на своей кровати в тот день и что играло по радио, когда она помогала накрывать на стол на кухне. Она рассказала мне, как солнце светило в окно и отражалось в столовом серебре. Она вспоминает, что Аида потеряла резинку для волос как раз перед приходом мужчин. Сейчас она просто прокручивает в голове события, непосредственно предшествовавшие убийствам, пытаясь, как я полагаю, добиться иного результата».

Я был рад, что её воспоминания не зашли дальше, но если лечение подействует, она наверняка начнёт рассказывать о том, что произошло потом. Когда это произойдёт, мне придётся обратиться в Фирму, чтобы разобраться с возможными «вопросами безопасности»; но пока им не нужно было знать, что она больна.

Психиатр прервал мои размышления: «Пойдемте со мной, мистер Стоун. Я хотел бы, чтобы вы поговорили с ней и немного подробнее рассказали о том, чего, как я надеюсь, мы можем достичь».

Она провела меня немного по коридору. Я ничего не мог понять. Почему Келли не разрешили ко мне подойти? Мы повернули налево и немного прошли, остановившись у двери с занавеской на небольшом стеклянном окне. Она слегка приоткрыла его пальцем и заглянула внутрь, затем вернулась и жестом пригласила меня сделать то же самое.

Я посмотрела сквозь стекло и пожалела об этом. Образы Келли, которые я хранила в памяти, были тщательно отобранными кадрами до её болезни: маленькая девочка, дрожащая от волнения на своём дне рождения на копии «Золотой лани», или визжащая от восторга, когда я наконец выполнила своё обещание отвезти её в Тауэр и она увидела королевские драгоценности. Однако настоящая Келли сидела на стуле рядом с медсестрой. Медсестра, казалось, болтала, вся в улыбке. Келли же не отвечала, не двигалась. Вежливо сложив руки на коленях, она смотрела в окно напротив, склонив голову набок, словно пытаясь что-то понять.

В её неподвижности было что-то пугающее. Медсестра тоже почти не двигалась, но неподвижность Келли была какой-то неестественной. Словно смотришь на застывшее изображение – картину маслом, изображающую молодую девушку в кресле, – рядом с фильмом о медсестре, которая сидела неподвижно, но через секунду-другую снова начинала двигаться.

Я видел это раньше. Это было четыре года назад, но это могло длиться четыре минуты.

Я стоял на четвереньках в гараже ее семьи, тихо разговаривал, передвигая коробки и протискиваясь в щель, медленно продвигаясь к задней стене и пытаясь отодвинуть назад образы бойни по соседству.

И вот она стоит передо мной, с широко раскрытыми от ужаса глазами, сидя, свернувшись в позе эмбриона, раскачиваясь вперед и назад и закрывая уши руками.

«Привет, Келли», — сказал я очень тихо.

Должно быть, она узнала меня – она знала меня много лет – но не ответила. Она продолжала качаться, глядя на меня широко раскрытыми, испуганными, тёмными глазами. Я заполз в пещеру и свернулся калачиком рядом с ней. Глаза у неё были красные и опухшие. Она плакала, и пряди светло-каштановых волос прилипли к её лицу. Я попытался убрать их с её рта.

Я взял ее за напряженную руку и осторожно повел в гараж.

Затем я взял её на руки и, крепко прижимая к себе, понёс на кухню. Она так дрожала, что я не мог понять, кивает ли она головой или трясётся. Через несколько минут, когда мы отъехали от дома, она почти окаменела от шока. И всё, именно эту тишину я и видел сейчас.

Доктор почти коснулся моего уха. «Келли пришлось рано усвоить уроки утраты и смерти, мистер Стоун. Как семилетний ребёнок, каким он был тогда, может понять убийство? Ребёнок, ставший свидетелем насилия, осознаёт, что мир — опасное и непредсказуемое место. Она сказала мне, что, похоже, больше никогда не будет чувствовать себя в безопасности на улице. Никто не виноват, но пережитый опыт заставил её думать, что взрослые неспособны её защитить».

Она считает, что должна взять на себя всю ответственность, и эта перспектива вызывает у нее сильную тревогу».

Я ещё раз посмотрела на застывшую девочку. «Неужели я ничего не могу сделать?»

Врач медленно кивнула, задергивая занавеску, и повернулась, чтобы вернуться в коридор. Пока мы шли, она сказала: «Со временем нам нужно помочь ей осторожно проанализировать и переосмыслить травмирующие события, которые с ней произошли, и научиться справляться с чувством тревоги. Её лечение в конечном итоге будет включать в себя то, что лучше всего назвать «разговорной терапией», индивидуальной или групповой, но она пока к этому не готова. Мне нужно будет продолжать принимать антидепрессанты и лёгкие транквилизаторы ещё какое-то время, чтобы облегчить некоторые из наиболее болезненных симптомов».

«Цель в конечном итоге — помочь Келли сохранить воспоминания о травмирующих событиях и наладить её семейную жизнь, отношения со сверстниками и успеваемость в школе. В целом, нам нужно помочь ей справиться со всеми эмоциями, которые ей сейчас трудно осознать: горем, чувством вины, гневом, депрессией, тревогой. Заметьте, мистер Стоун, я говорю «мы».

Мы добрались до её комнаты и вернулись. Я снова сел, а она перешла на другую сторону стола.

Родители обычно являются самыми важными эмоциональными защитниками своих детей, мистер Стоун. Они могут гораздо лучше, чем специалисты, психологически успокоить детей. Они могут помочь им рассказать о своих страхах, убедить их, что мама и папа сделают всё возможное, чтобы защитить их, и будут рядом. К сожалению, для Келли это, конечно, невозможно, но ей всё равно нужен ответственный взрослый, на которого она может положиться.

Я начал понимать. «Ты имеешь в виду её бабушку?»

Я мог бы поклясться, что видел, как она вздрогнула.

«Не совсем то, что я имела в виду. Видите ли, важнейшим фактором в восстановлении любого ребёнка от ПТСР является то, что основной опекун должен продемонстрировать готовность говорить о насилии и быть непредвзятым слушателем.

Дети должны знать, что говорить о насилии допустимо.

Келли нужно разрешение, если хотите, рассказать о том, что с ней произошло. Иногда воспитатели могут деликатно отговаривать детей от разговоров о насилии в их жизни по разным причинам, и, как мне кажется, именно это и происходит с бабушкой и дедушкой Келли.

«Я думаю, ее бабушка чувствует себя обиженной и обескураженной из-за того, что Келли потеряла интерес к семейным делам, стала легко раздражительной и отстраненной.

Её очень расстраивают подробности – возможно, потому, что она считает, что Келли будет меньше переживать, если она не расскажет об этом. Напротив, дети часто чувствуют облегчение и освобождение от бремени, делясь информацией со взрослыми, которым доверяют. Кроме того, детям может быть полезно в терапевтическом плане переосмыслить произошедшее и выплеснуть свои страхи, пересказав историю. Я не имею в виду, что мы должны принуждать Келли говорить о случившемся, но утешение и признание, как только она сама расскажет, будут чрезвычайно полезны для её выздоровления.

Она начала терять меня из виду во всей этой своей болтовне. Я не понимал, какое отношение ко всему этому имею.

Словно прочитав мои мысли, доктор Хьюз снова поджала губы и проделала свой трюк с очками-полумесяцами. «Вот к чему всё сводится, мистер...

Стоун, Келли понадобится доверенный взрослый человек, который будет рядом в процессе восстановления, и, на мой взгляд, идеальным человеком для этого будете вы».

Она сделала паузу, чтобы донести до слушателей смысл ее слов.

«Видите ли, она доверяет вам; она говорит о вас с величайшей любовью, видя в вас человека, который для неё теперь ближе всего к отцу. Ей нужно гораздо больше, чем просто внимание и терапия, которые можем предложить мы, специалисты, — это ваше принятие этого факта и приверженность ему». Она многозначительно добавила: «Возможно, у вас возникнут с этим трудности, мистер Стоун?»

«Мои работодатели могут. Мне нужно...»

Она подняла руку. «Вы видели, в какой кокон себя загнала Келли. Нет формулы, гарантирующей прорыв, когда кто-то находится вне досягаемости. Но какова бы ни была причина, в решении должна быть какая-то форма любви. Келли нужен принц на белом коне, который приедет и освободит её от дракона. Я считаю, что она решила не выходить, пока вы снова не станете неотъемлемой частью её жизни. Мне жаль, что я взваливаю на вас эту ответственность, мистер».

Стоун, но Келли — моя пациентка, и я должен заботиться о её благе. Поэтому я не хотел, чтобы она встречалась с вами сегодня; я не хочу, чтобы она питала надежды, которые потом рухнут. Пожалуйста, уходите и подумайте об этом, но поверьте мне, чем раньше вы сможете взять на себя обязательства, тем быстрее состояние Келли начнёт улучшаться. До тех пор любое лечение отложено.

Я полезла в рюкзак и вытащила фотографии в рамках. Это было единственное, что пришло мне в голову. «Я принесла это ей. Это фотографии её семьи. Может, они как-то помогут».

Врач взяла их у меня, всё ещё ожидая ответа. Поняв, что сегодня ей его не дадут, она тихо кивнула и мягко, но твёрдо проводила меня до двери. «Я буду у неё сегодня днём. Позвоню тебе позже, у меня есть номер. А теперь, насколько я понимаю, у тебя назначена встреча с людьми внизу?»





10

Я чувствовал себя довольно подавленным, направляясь на восток вдоль северного берега Темзы, к центру города. Не только из-за Келли, но и из-за себя.

Я заставила себя признать: я ненавидела эту ответственность. И всё же мне нужно было выполнить обещания, данные Кевину.

У меня и так хватало проблем с уходом за собой, и без врачей, которые говорили мне, что делать с другими. Быть ответственным за других на поле боя было нормально. По сравнению с этим, иметь раненого человека в контакте было просто. Ты просто приходил туда, вытаскивал его из дерьма и затыкал ему дыры. Иногда он выживал, иногда нет. Мне не нужно было об этом думать. Раненый всегда знал, что за ним кто-то придёт; это помогало ему выжить. Но сейчас всё было по-другому. Келли была моим раненым человеком, но дело было не только в том, чтобы затыкать дыры; она не знала, придёт ли помощь или нет.

Я тоже. Я знал, что могу сделать одно: заработать денег на её лечение. Я буду рядом, но позже. Сейчас мне нужно было чем-то заняться и заработать. Для Келли это всегда было «позже», будь то телефонный звонок или подарок на день рождения, но это должно было измениться. Это должно было произойти.

Пробираясь сквозь пробки, я наконец выбрался на подъездную дорогу к мосту Воксхолл-Бридж. Перейдя на южную сторону, я взглянул на Воксхолл-Кросс, где располагается штаб-квартира SIS. Бежево-чёрная пирамида со срезанной вершиной, окружённая высокими башнями по обеим сторонам, – ей не хватало всего нескольких неоновых вспышек, чтобы выглядеть как дома в Лас-Вегасе.

Прямо напротив Воксхолл-Кросс, через дорогу и примерно в ста ярдах от него, находился эстакадный участок железной дороги, ведущий к вокзалу Ватерлоо. Большинство арок внизу были переоборудованы в магазины или склады. Пройдя мимо здания SIS, я преодолел пятисторонний перекресток и выскочил на тротуар, припарковавшись у двух арок, которые были снесены, чтобы устроить огромный магазин мотоциклов — тот самый, в котором я купил свой Ducati. Сегодня я туда не пойду; это было просто удобное место для парковки. Проверив, надежно ли закреплено седло, чтобы никто не смог украсть мой универсальный самозарядный пистолет, я положил шлем в рюкзак, пересек пару подъездных дорог и прошел по металлическому мостику через перекресток, в конце концов войдя в здание через единственную металлическую дверь, которая вела меня к стойке регистрации.

Внутри «Фирмы» выглядело почти как любой высокотехнологичный офис: чисто, стильно и с корпоративной атмосферой. Вход осуществлялся по электронным считывателям, проводя удостоверения личности. Я направился к главной стойке регистрации, где за толстым пуленепробиваемым стеклом сидели две женщины.

«Я здесь, чтобы увидеть мистера Линна».

«Не могли бы вы это заполнить?» Старший просунул гроссбух через щель под стеклом.

Пока я расписывался в двух полях, она взяла телефон. «Кто здесь, сказать?»

«Меня зовут Ник». У меня даже не было от них никаких документов для прикрытия с тех пор, как я облажался в Вашингтоне, только моё собственное прикрытие, о котором, как я надеялся, они никогда не узнают. Я организовал его на случай, если придёт время исчезнуть, а это чувство возникало у меня как минимум раз в месяц.

На главной книге были отрывные этикетки. Одна половина была оторвана и вложена в пластиковый конверт, который нужно было прикрепить булавкой. Мой был синего цвета с надписью «Сопровождаем везде».

Женщина повесила трубку и указала на ряд мягких кресел.

«Скоро к вам кто-нибудь присоединится».

Я сидел и ждал со своим новым красивым значком, наблюдая, как входят и выходят мужчины и женщины в костюмах. Неформальная пятница ещё не добралась сюда, вверх по реке. Таким, как я, нечасто доводилось сюда заглядывать; последний раз я был здесь в 97-м. Тогда я тоже ненавидел это место. Они умудрялись внушить тебе, что тебе, как члену королевской семьи, здесь не рады, приезжая и портя безупречный корпоративный имидж этого места.

Примерно через десять минут, когда я почувствовал себя так, словно ждал снаружи кабинета директора, через барьер протиснулся пожилой парень азиатской внешности в аккуратном синем костюме в тонкую полоску.

"Ник?"

Я кивнул и поднялся на ноги.

Он слегка улыбнулся. «Если хотите, следуйте за мной». Проведя картой, висевшей у него на шее, он прошёл через барьер; мне же пришлось пройти металлоискатель, прежде чем мы встретились на другой стороне и пошли к лифтам.

«Мы идем на пятый этаж».

Я кивнула и молчала, пока мы ехали в лифте, не желая, чтобы он понял, что я всё знаю. Это позволило сэкономить на светских разговорах.

На пятом я последовал за ним. Из кабинетов по коридору доносилось лишь тихое гудение кондиционера и скрип моих перьев.

В дальнем конце мы повернули налево, пройдя мимо старого кабинета Линн. Теперь им занимался кто-то по имени Тернбулл. Через два дома я увидел имя Линн на табличке. Мой сопровождающий постучал и услышал характерный резкий и немедленный крик: «Входите!» Он провёл меня мимо, и я услышал, как за мной тихонько закрылась дверь. Лысая макушка Линна была обращена ко мне, пока он писал за своим столом.

Пусть у него и появился новый кабинет, но было совершенно очевидно, что он человек привычки. Интерьер был точно таким же, как и в предыдущем: та же мебель и простая, функциональная, безликая атмосфера. Единственное, что выдавало его не манекен, поставленный здесь для красоты, – это фотография в рамке, на которой, как я предположил, была его гораздо более молодая жена и двое детей, сидящих на лужайке с семейным лабрадором. Два рулона рождественской обёрточной бумаги, прислонённые к стене позади него, свидетельствовали о том, что у него всё-таки была жизнь.

Справа надо мной на настенном кронштейне висел телевизор, на экране которого показывали заголовки мировых новостей CNN. Единственное, чего я не видел, – это обязательную офицерскую ракетку для сквоша и зимнюю куртку на подставке. Они, вероятно, были позади меня.

Я стояла и ждала, пока он закончит. Обычно я бы просто села и почувствовала себя как дома, но сегодня всё было иначе. Там царила, как говорят такие люди, как он, атмосфера, и мне не хотелось раздражать его больше, чем нужно. В прошлую нашу встречу мы расстались не очень-то дружелюбно.

Его перьевая ручка неестественно громко стучала по бумаге. Я перевел взгляд на окно позади него и посмотрел на Темзу, где заканчивалось строительство нового жилого дома на северной стороне моста.

«Присаживайтесь. Я скоро к вам приду».

Я так и сделал, сидя на том же деревянном стуле, на котором сидел три года назад. Кожаные брюки заглушали скрип его письма, когда я наклонился и поставил рюкзак на пол. Становилось всё очевиднее, что встреча будет короткой, собеседование без кофе, иначе азиат, прежде чем войти, спросил бы меня, пью ли я молоко или сливки.

Я не видел Линна с момента отчёта после Вашингтона в 98-м. Как и его мебель, он не изменился. Не изменился и его одежда: те же вельветовые брюки горчичного цвета, спортивная куртка с потёртыми кожаными локтями и фланелевая рубашка. Его блестящий купол всё ещё был обращен ко мне, и я видел, что он не потерял ни одной шевелюры, чему, я уверен, миссис Линн была очень рада. У него действительно не хватало ушей, чтобы быть лысым.

Он закончил писать и отложил в сторону то, что теперь я видел, – это был отпечатанный лист юридической бумаги, выглядевший так, будто его пометил учитель. Взглянув на мой наряд с лёгкой улыбкой, он сложил руки, соединив большие пальцы, и положил их на стол. После Вашингтона он обращался со мной так, будто я был банковским менеджером, а он просил о большем овердрафте, изо всех сил стараясь быть любезным, но в то же время глядя на меня свысока и презрительно. Меня это не волновало, пока он не ожидал, что я буду смотреть на него с почтением.

«Чем я могу тебе помочь, Ник?» Он поддразнивал мой акцент, но с сарказмом, а не с юмором. Я ему действительно не нравился. Мой вашингтонский долбоеб поставил на этом точку.

Я прикусила губу. Мне нужно было быть с ним повежливее. Он был тем самым билетом к деньгам, которые так нужны Келли, и хотя у меня было неприятное предчувствие, что моя вежливость не сработает, я должна была приложить все усилия.

«Мне бы очень хотелось узнать, получу ли я когда-нибудь политическое образование», — сказал я.

Он откинулся в кожаном вращающемся кресле и улыбнулся второй половиной своей улыбки. «Знаешь, Ник, тебе очень повезло, что ты всё ещё на свободе. Тебе уже есть за что быть благодарным, и помни, что твоя свобода пока не гарантирована».

Конечно, он был прав. Я был обязан Фирме тем, что не сидел в какой-нибудь американской тюрьме с сокамерником по имени Большой Бабба, который хотел быть моим особенным другом. Даже если это было больше связано с тем, чтобы уберечь себя от ещё большего позора, чем с тем, чтобы защитить меня.

«Я понимаю это, и я очень благодарен за всё, что вы для меня сделали, мистер Линн. Но мне действительно нужно знать».

Наклонившись, он всмотрелся в выражение моего лица. Должно быть, именно слово «мистер Линн» вызвало у него подозрения. Он чувствовал моё отчаяние.

«Неужели, учитывая твою полную недальновидность, ты действительно думаешь, что тебя когда-нибудь рассмотрят в качестве постоянного сотрудника?» Его лицо вспыхнуло. Он был зол.

«Считай, тебе повезло, что ты всё ещё на гонораре. Ты и правда думаешь, что тебя рассмотрят после того, как ты…» – он начал тыкать в меня указательным пальцем правой руки, подтверждая факты, и голос его становился громче. – «Во-первых, не подчинишься моему прямому приказу убить эту проклятую женщину; во-вторых, действительно поверишь в её нелепую историю и поспособствуешь покушению на неё в Белом доме. Боже, мужик, твои суждения не лучше, чем у влюблённого школьника. Ты и правда думаешь, что такая женщина заинтересуется тобой?» Он не смог сдержаться. Словно я задел за живое. «И в довершение всего, ты использовал сотрудника американской Секретной службы, чтобы попасть туда, а его потом застрелили! Ты хоть представляешь, какой хаос ты устроил не только в США, но и здесь?

Из-за тебя рушились карьеры. Ответ — нет. Ни сейчас, ни когда-либо ещё.

Потом я понял. Дело было не только во мне, и дело было не в досрочном выходе на пенсию по окончании его службы в следующем году, чтобы он мог больше времени проводить с грибами; его уволили. Он управлял «К» во время фиаско с Сарой, и кому-то пришлось за это платить. Таких, как Линн, можно было заменить; таких, как я, было сложнее выгнать, хотя бы по финансовым причинам. Правительство вложило несколько миллионов в мою подготовку в качестве солдата Специальной воздушной службы. Они хотели получить от меня всё, что заработали. Должно быть, его убило осознание того, что это я облажался, но именно он должен был нести вину, вероятно, в рамках сделки, чтобы умиротворить американцев. Он откинулся на спинку кресла, понимая, что потерял свой обычный контроль.

«Если не ПК, то когда я буду работать?»

Он немного успокоился. «Ничего не произойдёт, пока новый глава департамента не придёт к власти. Он решит, что с тобой делать».

Пришло время потерять всю гордость. «Послушайте, мистер Линн, мне очень нужны деньги. Любая работа подойдёт. Отправьте меня куда угодно. Всё, что у вас есть».

«Этот ребенок, за которым ты присматриваешь. Она все еще под опекой?»

Чёрт, как же я ненавидел, когда они знали такие вещи. Врать было бессмысленно; он, наверное, даже знал с точностью до копейки, сколько мне нужно денег.

Я кивнул. «Это расходы на клинику. Она пробудет там долго».

Я посмотрела на его семейный портрет, а потом снова на него. У него были дети, он бы понял.

Он даже не остановился. «Нет. А теперь идите. Помните, вам всё ещё платят, и вы будете вести себя соответственно».

Он нажал кнопку звонка, и азиат прибежал за мной так быстро, что, должно быть, подслушивал в замочную скважину. Зато я успел разглядеть ракетку для сквоша, когда выходил. Она стояла прислонённой к стене у двери.

Вздохнув, я чуть не обернулся и не сказал ему, чтобы он засунул себе в задницу свои покровительственные, полные ненависти слова. Мне нечего было терять; что он теперь может мне сделать? Но потом я передумал и позволил своему рту отреагировать на мои мысли. Это был последний раз, когда я его видел, и я был уверен, что он тоже хотел меня видеть в последний раз. Когда он уйдёт, появится новый начальник отдела и, возможно, новый шанс.

Зачем сжигать мосты? Я потом отомщу. Я бы набросился на его грибы.

Я всё ещё философствовал по поводу встречи в 3А. Если Вэл и питал меня дерьмом, ну что ж, по крайней мере, я был на своей территории, а не на его. Я хотел, чтобы так и оставалось, поэтому перед выходом из веломастерской я спрятал свой универсальный самозарядный пистолет в карман кожаных штанов, на всякий случай.

И всё же я знал, что очень разозлюсь, если в квартире не окажется никого с подарком, пусть даже в большом конверте, а не в цельнометаллической оболочке. Скоро я это узнаю.

Движение в Кенсингтоне было парализовано. На одном из светофоров мотоцикл застрял между чёрным такси и женщиной в «Мере» с ярко крашеными длинными светлыми волосами, лицо которой скрывали солнцезащитные очки Chanel, несмотря на то, что была середина зимы. Она старалась выглядеть непринуждённо, разговаривая по телефону. Таксист взглянул на меня и не смог сдержать смеха.

Дворцовые сады тянутся вдоль всей западной стороны Гайд-парка, от Кенсингтона на юге до Неттинг-Хилл-Гейт на севере. Я подъехал к железным воротам и деревянной сторожке между ними.

Внутри сидел лысый мужчина лет пятидесяти, одетый в белую рубашку, черный галстук и синюю нейлоновую куртку.

За ним простиралась широкая, обсаженная деревьями дорога и тротуары из чистого бежевого гравия. Большие особняки в основном принадлежали посольствам и их резиденциям. Флаги развевались, а медные таблички сверкали. Цена продажи даже одной из служебных квартир, вероятно, покрыла бы мои долги в клинике, оплатила бы обучение Келли вплоть до докторской степени и ещё оставила бы достаточно, чтобы перекрыть большую часть Норфолка новой крышей.

Охранник оглядел меня с ног до головы, словно я был чем-то, что один из этих шикарных посольских псов оставил, свернувшись клубком на тротуаре. Он не встал, лишь высунул голову из окна. «Да?»

«Номер 3А, приятель. Забирай». Я указал на теперь уже пустой рюкзак за спиной. Честно говоря, я не планировал сегодня быть курьером, но это показалось самым простым вариантом. По крайней мере, я выглядел соответственно: кожаная куртка и мой южнолондонский акцент были чуть сильнее.

Он указал на дорогу. «Через сто ярдов слева. Не паркуйтесь перед зданием. Поставьте машину там». Он указал на противоположную сторону дороги.

Я выжал сцепление и ждал, пока стальные ограждения, преграждавшие мне путь, исчезнут на дороге. Слева показалась израильская миссия.

На улице, на тротуаре, стоял темнокожий охранник в штатском. Он, должно быть, сильно замёрз, поскольку его пальто и пиджак были расстёгнуты. Если кто-то нападёт на него, он должен успеть достать оружие и застрелить его, прежде чем британский полицейский в форме на другой стороне дороги успеет вмешаться и произвести простой арест.

Примерно в шестидесяти метрах от них я припарковался в ряду машин напротив многоквартирного дома. Перейдя дорогу к его величественным воротам, я начал снимать перчатки и расстёгивать шлем, затем нажал на кнопку звонка и объяснил голосу, куда хочу ехать. Боковая калитка открылась со свистом и щелчком, и я прошёл через неё и поехал по подъездной дорожке.

Здание было больше большинства окружающих и стояло в стороне от дороги. Оно было построено из красного кирпича и бетона и на несколько десятилетий моложе своих соседей. По обе стороны подъездной дороги, ведущей вниз к поворотному кругу с богато украшенным фонтаном в центре, располагались ухоженные сады.

Сняв лыжную маску, защищавшую лицо от холода, я вошёл через главные двери в сверкающую тёмным мрамором и стеклом приёмную. Швейцар, ещё один король, восседающий на троне, казалось, смотрел на меня так же, как и его приятель, сидящий по другую сторону улицы. «Доставка, что ли?»

Никто не называет тебя сэром, когда ты в кожаной байкерской экипировке.

Пришло время снова играть в посыльного. «Нет, забери Пи Пи Смита, приятель».

Он взял трубку внутреннего телефона и набрал номер. Как только ему ответили, его голос изменился на «мистера Милого Парня». «Алло, администратор, к вам курьер для сбора денег. Хотите, чтобы я его прислал? Конечно. До свидания». Телефон замолчал, и он снова угрюмо посмотрел на лифт. «Третий этаж, четвёртая дверь слева».

Когда двери лифта за мной закрылись, я быстро проверил обход на наличие камер видеонаблюдения, а затем достал свой универсальный самозарядный пистолет. Проверив патронник, я нажал кнопку третьего этажа. Никогда не понимал, почему так часто проверяю патронник. Может быть, это просто помогало мне лучше контролировать ситуацию.

Когда лифт слегка дернулся и повёз меня наверх, я накинул лыжную маску на универсальный самозарядный пистолет и засунул его вместе с правой рукой в шлем. В случае драмы я мог просто сбросить шлем и отреагировать.

Лифт замедлился. Положив большой палец на предохранитель, я был готов.

Дверь с характерным лязгом отъехала в сторону, но я еще несколько секунд стоял на месте, прислушиваясь, все еще держа шлем в левой руке, чтобы правой рукой вытаскивать оружие.

Когда я вошёл в коридор, и двери за мной закрылись, температура резко изменилась. Было жарко, но обстановка была холодной: белые стены, кремовый ковёр и очень яркий свет.

Я пошёл по ковру, высматривая четвёртую дверь слева. Было так тихо, что, двигаясь, я слышал только скрип своей кожаной обуви.

На двери не было ни звонка, ни дверного молотка, ни даже номера. Упираясь костяшками пальцев в тяжёлое дерево, я отступил в сторону, снова положив правую руку на рукоятку пистолета и сняв большим пальцем предохранитель.

Я ненавидел этот момент. Не то чтобы я ожидал неприятностей; здесь это было крайне маловероятно, учитывая всю ту охрану, которую мне пришлось пройти.

Но все равно я ненавидела стучаться в двери и не знать, кто или что находится по ту сторону.

Шаги гулко разнеслись по твёрдому полу, замки распахнулись. Дверь начала открываться, но её остановила цепочка безопасности. В щель шириной в семь-четыре дюйма проскользнуло лицо, вернее, половина лица. Мне хватило одного мгновения, чтобы узнать её обладательницу. Я был приятно удивлён. С ней было бы гораздо дружелюбнее, чем с какой-нибудь квадратной головой. Выглядя почти невинно, женщина Вэла из Хельсинки показывала мне лишь один очень светло-голубой глаз и несколько тёмно-русых волос. Вероятно, летом они светлеют, когда солнце начинает их выжигать.

Единственное, что я мог видеть через щель, была ее темно-синяя шерстяная водолазка.

Она смотрела на меня без всякого выражения, ожидая, что я заговорю.

«Меня зовут Ник. У тебя есть кое-что для меня».

«Да, я тебя ждала». Она и глазом не моргнула. «У тебя есть с собой мобильный телефон или пейджер?»

Я кивнул. «Да, у меня есть телефон». К чёрту то, что сказал Валентин. Он мне нужен был с собой, на случай, если позже позвонят из клиники.

«Могу ли я попросить вас выключить его, пожалуйста?»

«Так и есть». Было бессмысленно тратить заряд батареи, сидя на велосипеде.

Слегка наклонив шлем, чтобы пистолет не выпал, я сунул руку в правый карман и вытащил телефон, показывая ей дисплей.

Она очень вежливо сказала «Спасибо», затем дверь закрылась, и я услышал, как снимается цепочка. Дверь снова полностью открылась, но вместо того, чтобы встать и впустить меня, она повернулась и пошла обратно в квартиру. «Ник, пожалуйста, закрой за собой дверь».

Переступив порог, я почувствовал запах воска для пола. Я последовал за ней по коридору, осматривая планировку квартиры. По обе стороны вели две двери, а одна в дальнем конце была приоткрыта. Пол был простой, из светлого дерева, стены и двери сияли белизной. Не было ни мебели, ни картин, даже вешалки для одежды.

Я переключил внимание на женщину Вэл. Я думал, что в Финляндии она казалась такой высокой из-за высоких каблуков, но теперь видел, что это делали её ноги сами по себе. В её ковбойских сапогах с квадратными носами, которые медленно и ритмично цокали, когда каблуки касались пола, она была ростом, наверное, чуть больше шести футов. Она шла, как супермодель по подиуму. Её ноги были обтянуты джинсами Armani, а логотип на заднем кармане двигался вверх-вниз в такт её каблукам. Я не мог отвести от него взгляд.

Сунув пистолет в правый карман, я переложил телефон в левый, всё время поглядывая на неё и думая, что Армани должен был бы её за это призвать. Мне почти захотелось купить себе такой же.

Одна дверь справа была приоткрыта, и я заглянул внутрь. Кухня была такой же стерильной, как и коридор: ослепительно белые табуретки у барной стойки, ни чайника, ни писем сбоку. Здесь никто не жил.

Я вошёл в гостиную, где она сейчас стояла, – большое белое пространство с тремя разномастными обеденными стульями посередине. Окна были закрыты муслиновыми шторами, отчего свет был тусклым и туманным.

Единственными другими предметами в комнате были четыре очень большие сумки Harrods, которые выглядели так, будто вот-вот лопнут по швам, и сумка Borders, по бокам которой можно было разглядеть следы книг.

Я отошел в дальний угол комнаты и прислонился к стене.

Сквозь двойные стекла больших панорамных окон я слышал слабый шум транспорта.

Она наклонилась над одной из сумок и вытащила конверт цвета буйволовой кожи.

«Меня зовут Лив. Валентин передаёт привет», — сказала она, протягивая мне конверт. «И, конечно же, благодарность. Это для вас. Сто тысяч долларов США».

Замечательно. В клинике всё было чисто, а в банке ещё четыре месяца лечения.

Она протянула мне идеально ухоженную руку, которая свидетельствовала о том, что она уже не подросток. Кожа лица была кристально чистой и не нуждалась в макияже. Я бы дал ей чуть больше тридцати. Волосы длиной до плеч, разделенные пробором над левым глазом, были заправлены за ухо.

Если сегодня она красила ногти, это было очевидно. На ней не было колец, браслетов, серёг или ожерелий. Из украшений я заметила лишь скромные золотые часы Tank с чёрным кожаным ремешком. Впрочем, ей требовались украшения, как Венере Милосской – бархатное колье и бриллиантовая тиара. Я начинала понимать, почему Вал предпочла Финляндию России.

Я не собиралась вскрывать конверт прямо сейчас. Мне не хотелось выглядеть отчаявшейся и недоверчивой. Я была и той, и другой, но не хотела, чтобы она об этом знала.

Раньше у меня не было времени обращать на неё внимание. Впервые я заметил её в тот день, когда Вэл приехала в Финляндию, за три дня до подъёмника. Они предназначены для планирования, а не для любования видом. Но теперь я это заметил. Я никогда не видел женщины с таким идеально симметричным лицом – волевой подбородок, пухлые губы и глаза, которые, казалось, знали всё, но не выдавали ничего. Её статное тело выглядело так, будто его формировали гребля на каноэ или скалолазание, а не прыжки под музыку в спортзале.

Ощущение содержимого конверта, даже сквозь пузырчатую плёнку, вернуло меня в реальный мир. Я положил шлем к ногам, расстёгнул куртку и сунул конверт внутрь.

Она повернулась и села на один из стульев рядом со своими покупками.

Я встал у стены. Она жестом пригласила меня сесть, но я отказался, предпочтя постоять и иметь возможность отреагировать, если рядом с Лив окажется несколько её упрямых друзей, и эта встреча окажется не совсем дружелюбной.

Я начинал ревновать к Вэл. Деньги и власть всегда привлекают красивых женщин. Мой почтовый ящик, полный запоздалых уведомлений, никогда не производил такого впечатления. Лив сидела и смотрела на меня так же, как мистер Спок на мостике «Энтерпрайза», когда считал, что всё нелогично. Точно так же она смотрела на меня в отеле – пронзительно и испытующе, словно смотрела мне прямо в голову, но каким-то образом умудрялась ничего не отвечать. Мне стало не по себе, и я наклонился, чтобы поднять шлем, прежде чем уйти.

Она откинулась назад и скрестила длинные ноги.

«Ник, у меня есть для тебя предложение от Валентина».

Я оставил шлем на месте, но ничего не сказал. Я уже усвоил на горьком опыте, что стоит помнить: у нас два уха и только один рот.

Её взгляд оставался холодным. «Тебе интересно?»

Конечно, да. «В принципе». Мне не хотелось тратить весь день на хождение вокруг да около, да и по виду и голосу она не походила на человека, который бы так поступил. Так что давайте просто продолжим. «Чего он от меня хочет?»

Это простая задача, но к ней нужно подойти деликатно. Ему нужен кто-то — и он хочет, чтобы это были вы — чтобы помочь другому человеку проникнуть в дом в Финляндии. Этот другой человек — криптограф, или, если можно так выразиться, высококвалифицированный хакер. Внутри дома находятся компьютеры, к которым этот другой человек, используя свои навыки, получит доступ, а затем загрузит содержимое на ноутбук для последующего удаления. Это содержимое, прежде чем вы спросите, — всего лишь данные конкурентной разведки, которые Валентин очень хочет заполучить.

Она выпрямила ноги и открыла одну из своих сумок.

«Вы имеете в виду промышленный шпионаж?»

«Это не совсем верно, Ник. Скорее коммерческий, чем промышленный вопрос. Валентин просит вас помочь в сборе этих данных, но так, чтобы владельцы домов не знали об этом. Мы хотим, чтобы они думали, что эта информация есть только у них».

«Всё настолько просто?»

«Есть некоторые незначительные сложности, которые мы обсудим, если вам интересно».

Да, но мелких осложнений не бывает. Они всегда оказываются серьёзными. «Сколько?»

Мне пришлось ждать ответа, пока она, шурша папиросной бумагой, вытащила из сумки из «Харродс» кремовый кашемировый свитер. Откинувшись на спинку стула, она положила его на бёдра, снова заправила волосы за ухо и посмотрела прямо на меня.

«Валентин предлагает тебе один миллион семьсот семьдесят долларов — если, конечно, ты добьёшься успеха». Она подняла руку. «Не подлежит обсуждению. Это его предложение, больше миллиона фунтов. Он хотел, чтобы ты получил кругленькую сумму в твоей валюте. Тебе повезло, Ник; ты ему нравишься».

Пока что это звучало как мечта, ставшая реальностью. Одно это уже вызывало у меня подозрения, но, чёрт возьми, мы же только начали разговор. «Валентин достаточно силён, чтобы силой брать то, что хочет. Зачем ему я?»

Она умело сняла бирки со свитера и бросила их обратно в сумку. «Эта работа требует мастерства, а не силы. Как я уже сказала, никто не должен знать, что этот материал у Валентина. В любом случае, он предпочёл бы, чтобы это было сделано не по его обычным каналам. Дело деликатное, и в Хельсинки было очевидно, что у вас есть определённый опыт в этой области».

Всё это было очень мило, но настало время вопросов. «Что именно я пытаюсь заполучить?»

Она надела свитер, не отрывая от меня глаз, всё ещё оценивая меня, я был в этом уверен. «Этого, Ник, тебе знать не обязательно. Нам просто нужно быть там до Малискии».

Мне пришлось вмешаться. «Ты имеешь в виду украсть его до Малискии?»

Она улыбнулась. «Не «украсть», а скопировать. Загрузить. Твоя задача — провести нашего человека туда и обратно, чтобы никто не узнал об этом. Таковы условия, если хочешь, чтобы я продолжил».

«Понятно», — сказал я. «Малискиа, должно быть, по-русски означает «незначительные осложнения».

Она снова улыбнулась, слегка приоткрыв губы, обнажив идеально белые зубы. «Запад называет нас русской мафией, или просто РПЦ, как будто мы одна большая группировка. Мы не одна. Нас много. Малискиа — одна фракция и единственный реальный конкурент Валентина. Что бы вы о нём ни думали, он человек с видением будущего. Малискиа — нет, они просто гангстеры. Очень важно, чтобы они никогда не получили доступ к этой информации. Это было бы катастрофой для всех нас, как для Запада, так и для Востока. Это всё, что я готов сказать по этому поводу. Хотите, чтобы я продолжил?»

Конечно, я знал. Всегда полезно знать хоть что-то о том, с кем соревнуешься. Не то чтобы она рассказала мне что-то, чего не рассказала Вэл. Я внимательно слушал, как она объясняла, что целевой дом всё ещё готовится к использованию «конкурентной разведки», которую искала Вэл. Он появится в сети только через шесть-семь дней, и только тогда я смогу пригласить их человека, чтобы он скопировал то, что там было. Проблема была в том, что как только он появится в сети, малискиа, скорее всего, очень быстро отследят его местонахождение.

«Вот это гонка, Ник. Я ещё раз подчёркиваю: мы должны добиться этого первыми, и никто не должен об этом знать».

Мне это показалось вполне приемлемым. Я годами занимался подобными делами гораздо меньше чем за 1,7 миллиона долларов. Возможно, это был мой шанс раз и навсегда разобраться со своей жизнью и жизнью Келли. Всем большой палец в жопу, особенно Линн. Встреча с ним меня ужасно разозлила. Он знал, что меня пощадили, а его нет, потому что я был полезнее для Фирмы как оперативник на местах, а Линн была просто очередной бумажной волокитой. И с тех пор, как в Вашингтоне Фирма знала, что держит меня за яйца, а я ненавидел, когда меня держали за яйца.

«Меня беспокоит возвращение в Финляндию, — сказал я. — Не думаю, что я там очень популярен».

Она терпеливо улыбнулась. «Они тебя не ищут, Ник. С точки зрения финской полиции, это было чисто российское событие».

Валентин уже сделал соответствующее заявление властям. Не волнуйтесь, это не проблема. Если бы это было так, Валентин не рискнул бы предложить вам это задание.

Она дала мне время обдумать её слова, отряхивая пушинки со своего нового свитера. «Надеюсь, они не были твоими друзьями?» Она подняла взгляд.

«Возможно, выбор команды был не лучшим вашим решением?»

Я улыбнулся и пожал плечами. Мне нечем было защищаться.

«Я так и думала». Она согнула указательный и большой пальцы, чтобы стряхнуть пух на пол.

Следующие несколько минут я задавал вопросы, но она не давала вразумительных ответов. Цель, по её словам, была достаточно простой, но мне она не показалась малорискованной. Слишком много вопросов осталось без ответа: Сколько человек в доме? Какие у них ограждения? Где, чёрт возьми, он находится? Мне даже не разрешалось знать, кого я беру. Я узнаю об этом только тогда, когда распишусь на пунктирной линии. С другой стороны, 1,7 миллиона долларов против 290 фунтов в день — это не та разница, с которой я мог бы смириться.

Она протянула мне сложенный листок бумаги. Я прошёл пять шагов и взял его.

«Вот контактные данные человека, которого вы возьмёте с собой, если вам удастся его уговорить. Если получится, гонорар увеличится до двух миллионов долларов, чтобы покрыть его долю. Ещё одно небольшое осложнение: ни Валентин, ни я не можем рисковать и быть связанными с этим заданием, поэтому вы будете контактным лицом. Убедить его на это – ваша задача».

Я повернулся к своему шлему, прочитав адрес и номер телефона в Неттинг-Хилл.

Лив сказала: «Его зовут Том Манчини. Думаю, вы его знаете».

Я повернулся к ней. Имя мне что-то напомнило, но меня это не смутило. Меня смутило то, что она знала обо мне, знала кое-что о моём прошлом.

Моё беспокойство, должно быть, было очевидно. Она снова улыбнулась и слегка покачала головой. «Конечно, Валентин постарался узнать о тебе много нового за последние несколько дней. Думаешь, иначе он бы нанял кого-то для такой работы?»

«Что он знает?»

«Достаточно, я уверен. И хватит о Томе. Валентин уверен, что вы оба подходите для этого. Ник, как ты понимаешь, времени мало. Тебе нужно быть в Хельсинки к воскресенью. Мне нужны только данные о твоей поездке. Обо всём остальном я позабочусь».

Она дала мне контактные данные. Они были очень простыми, пусть и немного вычурными, но понятными, что было хорошо, потому что в тот момент у меня голова шла кругом от 1,7 миллиона других мыслей.

Она встала. Наша встреча, очевидно, закончилась. «Спасибо, что пришёл, Ник».

Я пожал ей руку, которая была тёплой и твёрдой. Я посмотрел ей в глаза, возможно, на долю секунды дольше, чем следовало, а затем наклонился, чтобы поднять шлем.

Она пошла за мной к входной двери. Когда я потянулся к ручке, она сказала: «И последнее, Ник».

Я повернулся к ней; она была так близко, что я чувствовал запах ее духов.

«Пожалуйста, не включайте свой мобильный телефон, пока не уедете далеко отсюда. До свидания, Ник».

Я кивнул, и дверь закрылась. Я услышал, как замки и цепь вернулись на место.

Спускаясь на лифте, я подавила желание станцевать джигу или подпрыгнуть, щёлкнув каблуками. Я никогда не была склонна слепо принимать удачу, да и не так уж много её было, но предложение Валентина звучало довольно заманчиво, и те немногие сомнения, что у меня ещё оставались, развеял конверт в моём пиджаке, если только он не взорвётся по дороге домой.

Лифт замедлил ход, и двери на первом этаже открылись. Швейцар хмуро смотрел на меня, пытаясь понять, почему я так долго наверху. Я вытащил лыжную маску из-под шлема и кивнул ему. «Она была чудесна», — сказал я. К тому времени, как раздвижные двери открылись, и я оказался перед камерами видеонаблюдения, маска снова была у меня на голове.

Подойдя к подъездной дорожке, я начал оттягивать подбородочный ремешок с обеих сторон шлема, используя большие и указательные пальцы. Я только что вышел за ворота на тротуар, как услышал шум приближающейся машины. Играя с ремнями, я посмотрел вверх и влево, чтобы убедиться, что можно переходить дорогу.

На меня со скоростью звука несся «Пежо 206». Он был тёмно-бордового цвета и грязный от слякоти и дорожной соли последних недель. За рулём сидела женщина лет тридцати с небольшим, с побелевшими от волнения пальцами и короткой стрижкой до подбородка. Я подождал, пока она проедет, но, как только она оказалась метрах в девяти, она сбавила скорость и стала более размеренной.

Я посмотрел направо. Израильский охранник, стоявший метрах в шестистах от меня, не обратил на это никакого внимания, как и офицер в форме, который выглядел очень скучающим и замёрзшим на противоположной стороне дороги.

Я смотрел, как она подъехала к ограждению, повернул налево, а затем влилась в поток машин. Я заметил номерной знак. Это была машина 96-го года выпуска, но было кое-что гораздо более интересное: на заднем стекле не было наклейки, сообщающей, какой замечательный у меня автосалон. Внезапно я понял, о чём она. И так же быстро отбросил эту мысль. Чёрт, я стал таким же параноиком из-за слежки, как Вэл и Лив из-за мобильных телефонов.

Натянув шлем, я вставил ключ в замок зажигания «Дукати» и только начал надевать перчатки, как заметил ещё одну машину примерно в сорока-пятидесяти метрах дальше по дороге – темно-синий Golf GTi в ряду машин, двое сидели на своих местах, не разговаривая и не двигаясь. Боковые стёкла запотели, но с лобового стекла открывался прямой вид на ворота многоквартирного дома. Я мысленно отметил их номер. Впрочем, это не имело значения. Ну, по крайней мере, так я себе пытался сказать. PI 16 что-то вроде того, вот и всё, что мне нужно было знать.

Я решил, что если не перестану быть параноиком, то окажусь в клинике вместе с Келли, и начал себя мысленно ругать. Потом вспомнил: паранойя помогает таким, как я, выжить.

Я ещё раз осмотрелся, опустив шлем, словно осматривая мотоцикл. Больше ничего, что могло бы меня насторожить, я не увидел, поэтому сел на мотоцикл и столкнул его с подставки.

Заведя мотор, я левой ногой переключил селектор передач, включил первую передачу, немного увеличил обороты, повернул налево и направился к главным воротам. Если бы «Гольф» был триггером, команда, готовая преследовать меня, получила бы подробное, пошаговое описание моих действий на сетке.

Им нужно было визуальное представление того, как я выгляжу, как выглядит мотоцикл, как он зарегистрирован и что я делаю. «Вот шлем надет, вот перчатки надеты, не знаю, что теперь делать (на мотоцикле)».

Ключи повернуты, двигатель заведён, режим ожидания, режим ожидания. Приближается выезд на Кенсингтон. Намерений нет (повороты не включены).

Все должны были точно знать, что я делаю и где нахожусь, с точностью до тридцати футов, чтобы за мной можно было организовать скрытое наблюдение.

Это не как в «Полиции Майами», где хорошие парни сидят с микрофонами у рта и большой антенной на крыше. Все антенны на машинах E4 внутренние, и микрофонов вы никогда не увидите.

Всё, что нужно сделать, — нажать на кнопку или маленький переключатель, расположенный где угодно. Я всегда предпочитал, чтобы он был внутри рычага переключения передач. Так можно просто разговаривать, делая вид, что вы развлекаетесь или спорите. В общем-то, это неважно, главное, чтобы вы рассказывали подробности. Чем, если бы я сейчас завёлся, эти двое сейчас бы и занимались.

Меня всё ещё нервировало то, что обе машины идеально подходили для городского наблюдения. Обе были очень распространёнными моделями тёмных, невзрачных цветов, компактными, поэтому могли быстро въезжать и выезжать из пробок, их было легко припарковать или даже бросить, если цель уходила пешком.

Не у всех автомобилей есть наклейка продавца на заднем стекле; просто на автомобилях наблюдения ее обычно не ставят, потому что она может стать визуальным отличительным знаком (VDM).

Если бы они были группой наблюдения, то это была бы группа E4, правительственная группа наблюдения, которая следит за всеми в Великобритании, от террористов до подозрительных политиков. Никто другой не смог бы ничего выследить на этой дороге. Здесь было больше охраны, чем в Алькатрасе. Но почему я? Это было бессмысленно. Я всего лишь зашёл в многоквартирный дом.

Я подошел к ограждению, и охранник выглянул из своей будки на холод, пытаясь понять, тот ли я парень, который полчаса назад назвал себя посыльным.

Я повернул направо и влился в поток машин, что всё равно было кошмаром. Я двинулся в противоположную сторону от «Пежо», стараясь вести себя как можно более непринуждённо. Я не собирался удирать, как ошпаренный, и показывать, что я в курсе, но я бы проверил, не являюсь ли я целью.

Начинало темнеть, и я взглянул в зеркало, ожидая, что вот-вот на меня нападет мотоцикл слежения.

Либо водитель «Пежо» был сумасшедшим и не мог управлять машиной, либо она была новичком или совершенно бесполезным членом E4. Вэл отлично вписалась бы в их портфолио, как и многие жители этого района. Я мог бы быть просто новым лицом, которому нужна фотография для журнала видеонаблюдения и общего сбора разведывательной информации о здании.

Если я прав, она пыталась устроить мне фото- или видеозапись и накосячила со временем. Очень сложно делать такие забеги, ведь у тебя всего один шанс, и давление постоянное, но эта была особенно некомпетентной.

Автомобиль можно оснастить как видеокамерами, так и фотокамерами, спрятанными за решёткой радиатора или частью фары, или же вырезать небольшие детали кузова сзади, чтобы объективу хватало света. Камеры активируются водителем при прохождении цели. Камера снимает всю плёнку с очень короткой выдержкой. Вот почему так важен момент: если нажать кнопку слишком рано, плёнка может закончиться к тому времени, как вы окажетесь над целью, или цель может зайти за припаркованную машину, когда вы начнёте заезд, и ваши усилия не принесут ничего, кроме удачного снимка Ford Fiesta и критики от начальства на подведении итогов.

Видеокамера — гораздо более безопасный вариант, но всё, что нужно для этого, — это несколько секунд ходьбы объекта по ухабистой дороге. На этот раз они видели только байкера в лыжной маске. Это меня значительно успокоило. Я понятия не имел, где окажутся эти кадры, но знал, что Линн будет не в лучшем настроении, если они до него доберутся.

Я посмотрел в зеркало. И как назло увидел отражение фары велосипеда. Это не обязательно был оператор видеонаблюдения, но у меня были способы проверить.

Я ехал, как один из тех неудачников лет сорока. Семья уже выросла, дом практически оплачен, и теперь они хотят мотоцикл, который мама им никогда не разрешит. Обычно это самый большой и толстый туристический мотоцикл, который потянет их платиновая карта Amex, и они ездят на работу и с работы, ни разу не превышая скоростной режим. Вот только я не боялся резко увеличить газ. Мне хотелось посмотреть, поведёт ли себя тот же единственный светофор позади меня.

Но этого не произошло.

Он промчался мимо меня на восьмилетней, засаленной Honda 500 с потрёпанным синим пластиковым ящиком сзади, прикреплённым к нему резиновыми пружинами. На нём были потрёпанные кожаные штаны и резиновые сапоги. Он обернулся и посмотрел на меня через забрало, весь в бороде и отвращении. Я прекрасно понимал, что он чувствует.

Позади меня ехали другие мотоциклисты, лавируя между потоками. Я выехал на середину дороги и резко вывернул педаль газа, чтобы обогнать пару машин, а затем вернулся в поток, еле ползком пробираясь за ржавеющим фургоном. Я пропустил ещё несколько мотоциклов и мопедов, даже велосипед, и после пары очередей фар стало очевидно, что позади меня, примерно на две машины позади, едет ещё один байкер.

На следующем перекрестке я повернула налево, и он последовал за мной.

В поисках удобного места для остановки я заехал к газетному киоску. Поставив мотоцикл на боковую подножку, я проделал сложную операцию по снятию шлема и перчаток, пока мимо проезжал Yamaha VFR, вероятно, шатаясь по сетке, сообщая всем, где я нахожусь. «Стой! Стой! Стой! Чарли-один (мотоцикл) стоит слева. У газетного киоска Браво-один (я) всё ещё цел (на мотоцикле)».

Я снял шлем, но не снял маску, когда он ушёл, затем слез с мотоцикла и зашёл в магазин. Я не мог просто так уехать, потому что это показало бы, что я в курсе событий.

Молодая женщина за стойкой выглядела встревоженной, потому что я не снял маску. Там висела табличка с вежливой просьбой сделать именно это. Если бы она попросила, я бы ответил ей «нет» – со своим убийственным акцентом кокни – и чтобы она убиралась, потому что мне холодно. Я не хотел, чтобы команда пришла и конфисковала запись с камеры видеонаблюдения, на которой написано «ваш покорный слуга». Она не собиралась спорить; какое ей дело, что я пришёл украсть деньги? Это может быть опасно для неё.

Я вернулся к велосипеду, сжимая в руках вечернюю газету. Если я прав, то сейчас на обоих концах дороги, вероятно, уже стоял бы велосипед. В сети царил бы хаос: машины сигналили бы придуркам-водителям, которые вдруг решили развернуться на 180 градусов в потоке, вне моего поля зрения, пытаясь занять позицию для наблюдения. Статичная краткосрочная цель – всегда опасное время для группы наблюдения. Все должны занять позицию, чтобы в следующий раз, когда цель начнет двигаться, они перекрыли все возможные варианты. Таким образом, цель переходит к команде, а не команда теснит цель. Но где же был спусковой крючок? Мне не хотелось тратить время на поиски; я скоро узнаю.

Я переключил «Дукати» на первую передачу и поехал в том же направлении, что и раньше, к станции метро «Южный Кенсингтон», расположенной примерно в полумиле от меня. Припарковавшись в велосипедном ряду с северной стороны, я вошёл на переполненную станцию, выглядя так, будто расстёгиваю шлем, хотя на самом деле этого не было. Вместо этого я прошёл прямо и пересёк дорогу, всё ещё не снимая шлема. С южной стороны станции находился большой, оживлённый и очень запутанный перекрёсток с большим треугольным островком, на котором стоял цветочный киоск. Их газовые обогреватели на пропане не только источали тепло, когда я проезжал мимо, но и очень уютно освещали ярко-красным светом сгущающуюся темноту.

Вместе с толпой пешеходов я двинулся к дальней стороне перекрестка, мимо ряда магазинов вдоль Олд-Бромптон-роуд.

Пройдя примерно пятьдесят ярдов, я зашел в паб на углу, снял шлем и маску и сел на барный стул прямо у окна.

Паб был полон покупателей, желающих укрыться от холода, и офисных работников, которые выпивали с друзьями.

Я увидел «Гольф» через несколько минут, но без пассажира. Он или она, вероятно, суетливо носился по станции метро, разыскивая меня.

Затем я увидел VFR и его гонщика в чёрной кожаной куртке. Они бы уже нашли «Дукати», и вся команда – наверное, четыре машины и два мотоцикла – носилась бы по округе, сражаясь с потоком машин, вызывая наводку, чтобы направить их в другие места по какой-то чёткой схеме. Мне было почти жаль их. Они потеряли цель и оказались в дерьме. Я сам был в таком положении тысячу раз.





12

Я сидел и смотрел, как «Гольф» с темноволосым мужчиной за рулём вернулся на одностороннюю трассу и остановился, чтобы подобрать невысокую шатенку. Они снова тронулись с места, прежде чем её дверь успела закрыться. Они сделали всё, что могли; теперь оставалось лишь ждать, вернётся ли жертва к своему мотоциклу.

Для них это не было бы большой проблемой, если бы я временно потерял зрение. Это всегда происходит ненадолго. Но тот факт, что это случилось на станции метро, был для них большой проблемой. Как только они снова не смогли бы меня подобрать, их следующим шагом было бы наблюдение за мотоциклом. Затем кто-то из команды проверил бы известные целевые местоположения. Их было всего два: одно было многоквартирным домом, и они наверняка уточнили бы у портье, в какую квартиру я ездил. Другое был адрес, по которому был зарегистрирован мотоцикл — абонентский ящик всего в нескольких магазинах от того места, где он был припаркован. Это был офис поставщиков, и вместо номера ящика у меня был номер квартиры, потому что я хотел, чтобы это звучало как дорогой многоквартирный дом. Без сомнения, именно это и проверяла женщина.

Ник Дэвидсон был зарегистрированным владельцем мотоцикла, а в номере 26 он якобы жил. Настоящий Дэвидсон будет невероятно зол, если когда-нибудь вернется из Австралии, потому что я взял на себя его жизнь в Великобритании. Ему придётся несладко от таможни, иммиграционной службы и Специального отдела (отдел по борьбе с тяжкими преступлениями и терроризмом), если он когда-нибудь сойдет с трапа самолета после всего случившегося. Его внесут в список.

Это также означало, что Ник Дэвидсон в качестве моего подстраховки стал историей, и это меня бесило. Потребовались месяцы мучений, чтобы получить номер социального страхования, паспорт, банковский счёт – всё то, что делает персонажа живым, – и теперь мне придётся его потерять. Хуже того, мне придётся потерять велосипед. На ближайшие несколько часов он, безусловно, будет под прицелом, в зависимости от того, насколько важным они меня сочтут.

К нему, возможно, даже прикреплён какой-нибудь электронный прибор. Единственное, что меня радовало, — это мысль о том, что случится с тем, кто его в конце концов украдет, после того как он простоит там несколько дней.

Они не знали, что их поразило, когда команда E4 приблизилась.

Я потягивал колу, наблюдая за большими викторианскими окнами. Мой стакан был почти пуст, и, если я не хотел выглядеть неуместно, мне нужно было налить ещё. Пробравшись к бару, я заказал пинту апельсинового сока и лимонада и сел в углу. Теперь не было нужды выглядывать наружу. Я знал, что за мной следит команда. Мне оставалось только переждать, не спуская глаз с дверей на случай, если они начнут проверять пабы. Через час должен был наступить конец рабочего дня. Я бы подождал до тех пор и затерялся в темноте и пробках.

Потягивая напиток, я думал о Томе Манчини. Его имя мне определённо знакомо. Одним из моих первых заданий в качестве офицера полиции в 1993 году было отвезти его из Северного Йоркшира, где он работал, на базу Королевского флота недалеко от Госпорта, графство Хэмпшир. Мне велели напугать его так, чтобы он взмолился о передаче людям Фирмы, которым я его и передал. Многого это не потребовало – всего несколько пощёчин, суровое выражение лица и мои слова о том, что если он меня переспит, то единственное, что останется тикать на его теле, – это его часы.

Когда мы доставили его в один из «фортов», построенных вдоль побережья, ему даже не дали времени привести себя в порядок, прежде чем группа допросов Фирмы объяснила ему правду жизни.

Он был техником станции прослушивания в Менвит-Хилл, и его засекли при попытке получить секретную информацию. Меня не пустили на допрос, но я знал, что ему сообщили, что на следующий день его арестует Специальный отдел за нарушение Закона о государственной тайне. Они не могли этому помешать. Однако, если он не поумнеет, это будет только началом его проблем.

В суде он предпочел бы промолчать о том, во что он на самом деле вмешивался.

Что бы это ни было, похоже, Фирма не хотела, чтобы об этом кто-то узнал, даже Специальный отдел, поскольку обвинение было бы предъявлено за менее тяжкое преступление. Он расскажет им, для кого собирал информацию, и, конечно же, не вспомнит об этой «встрече». Он отбудет короткий срок, и на этом всё закончится. Однако, если он когда-нибудь обмолвится кому-нибудь о сделке, кто-нибудь вроде меня обязательно придёт и нанесёт ему визит.

Том тусовался с большими шишками. Я знал, что база ВВС Менвит-Хилл, расположенная на болотах недалеко от Харрогейта в Йоркшире, была одной из крупнейших разведывательных станций на планете. Её огромные «обтекатели» в форме мячей для гольфа контролировали эфир Европы и России. Возможно, это была британская база, но на самом деле это был маленький кусочек США на британской земле, управляемый всемогущим Агентством национальной безопасности (АНБ). Там работали около 1400 американских инженеров, физиков, математиков, лингвистов и специалистов по информатике. Штат дополняли 300 британцев, а это означало, что на Менвит-Хилл работало столько же людей, сколько и в самой Фирме.

База «Менвит-Хилл» работала в тесном сотрудничестве с Центром правительственной связи (GCHQ) в Челтнеме, собирая электронную информацию вплоть до восточной России. Однако у GCHQ не было автоматического доступа к разведданным, собранным в «Менвит-Хилл». Вся информация напрямую поступала в АНБ в Форт-Мид, штат Мэриленд. Оттуда собранная информация о терроризме, которая могла, например, повлиять на Великобританию, перераспределялась в службу безопасности, Специальный отдел или Скотланд-Ярд. Согласно контракту Великобритании с США, мы можем покупать американское ядерное оружие только при условии, что базы, подобные «Менвит», будут работать на британской территории, а США будут иметь доступ ко всем операциям британской разведки. Печально, но факт: они — старшие братья. Великобритания — лишь одна из младших сестёр.

Насколько я помнил, Том был полон дерьма. Он вёл себя нагло и самоуверенно, как какой-то купец-кокни, что было довольно странно, ведь он родом из Милтон-Кинса и был таким же скучным, как его почтовый индекс. Однако к концу поездки на юг он был похож на маленького ребёнка, свернувшегося калачиком на заднем сиденье.

Меня беспокоило то, что Вэл знал о моем знакомстве с Томом, что у него был доступ к подробностям 24-часового периода моей жизни, о котором я почти забыл, но я делал это ради денег, и ничего больше, поэтому я отбросил эту мысль, на всякий случай, вдруг она заставит меня передумать.

Я допил свой напиток, взял шлем и направился в туалет.

Положив шлем на бак в стойло, я сел на крышку, расстегнул куртку и вытащил конверт.

После того, как весь день люди ходили мимо унитаза и швыряли окурки в писсуары, в этом месте воняло. Я осмотрел конверт из пузырчатой плёнки, похожий на нейлон. Затем, положив его на колени и обеими руками, я надавил и начал проводить по нему ладонями, кончиками пальцев двигаясь вверх и вниз по контурам содержимого. Я перевернул конверт и осмотрел другую сторону.

Я не чувствовал никаких проводов или чего-то более прочного, чем то, что, как я надеялся, было деньгами, но, с другой стороны, это ничего не значило. Тончайшая батарейка от фотоплёнки Polaroid, засунутая между пачками, могла бы выдать достаточно энергии, чтобы взорвать письмо-бомбу. Возможно, это особый способ Вэл сказать спасибо.

Я поднял его и поднёс сгиб к носу. Если это было устройство, и там использовалась какая-то экзотическая или старая взрывчатка, я мог бы учуять её запах. Иногда это марципан, иногда льняное масло. Я ожидал чего-то более изысканного, но такие вещи нужно проверять.

Я чувствовал только запах писсуаров. Шум бара то нарастал, то стихал, когда входная дверь открывалась и закрывалась. Я продолжил осматривать конверт.

Я решил всё-таки открыть его. Он ощущался как деньги, весил как деньги. Если я ошибаюсь, об этом скоро узнает весь паб, и разозлённая страховая компания выложит деньги на ремонт.

Я открыл лезвие своего Leatherman и аккуратно разрезал конверт по центру, проверяя каждый сантиметр на наличие проводов. Выглядело многообещающе. Я начал замечать зелёные американские банкноты. Каждая пачка пользованных стодолларовых купюр, которую я аккуратно вытащил, была перевязана, и это говорило мне, что в пачке 10 000 долларов; их было десять. Я был очень доволен. Вэл подтвердил свои слова делом. Теперь я не просто уважал его, он мне нравился. Пока недостаточно, чтобы познакомить его с моей сестрой, но, с другой стороны, сестры у меня и не было.

Кто-то ещё вошёл и дернул дверь туалета. Я хмыкнул, словно собирался пописать. Он проверил следующий туалет, и я услышал звук спускающихся джинсов и то, как он продолжил своё дело.

Я улыбнулся и начал запихивать деньги в кожаные штаны, чувствуя себя весьма довольным собой, в то время как мой сосед пукнул за Англию.

Просидев в пабе ещё полчаса, выпивая ещё апельсинового сока и лимонада и в третий раз перечитывая газету, я гадал, не отозвали ли уже бригаду. В девяти случаях из десяти всё сводится к деньгам. Вероятно, они надеялись выпросить у меня небольшую рождественскую премию. С операторами E4 обращаются так же плохо, как с медсёстрами: они пашут на износ и от них ждут, что они будут продолжать работать, несмотря ни на что.

К этому моменту они уже знали, что адрес — это договор с абонентским ящиком, и это должно было насторожить их. Вероятно, они планировали завтра зайти в офис, открыть мой ящик и посмотреть, что там. Они даже внесли бы меня в свой специальный список рассылки; почта, адресованная в офис 26, проходила бы через систему сортировки Королевской почты, и её на какое-то время задерживали бы, чтобы любопытные могли её немного рассмотреть. Всё, что они найдут, — это мой счёт за Visa. Вернее, счёт Дэвидсона. Возможно, они будут так любезны и оплатят его. Я бы точно больше не стал этим заниматься.

К завтрашнему дню, если бы они решили копнуть глубже, они бы также узнали, что г-н

Дэвидсон недавно был в Норвегии, вернувшись тем же маршрутом, что и несколько недель назад. Что они на это поймут? Сомневаюсь, что они придут к выводу, что это была поездка на лыжах, после того как Дэвидсона видели выходящим из обстрелянного дома, где один из владельцев был русским, которого подстрелили всего несколько дней назад, в стране, которая находилась всего в одном дне поездки от места, где Дэвидсон высадился. Чёрт возьми, уже слишком поздно обо всём этом беспокоиться. Пока у них нет моей фотографии, всё будет в порядке.

Я сидел там с очередной колой и пачкой арахиса. Тридцать пять минут спустя я наконец решился на движение. В час пик движение по всем сторонам треугольника составляло около метра в минуту, мешанина фар и выхлопных газов. Каждая четвёртая машина мигала поворотниками, думая, что по другой полосе движение быстрее. Пешеходов тоже было гораздо больше, и они двигались быстрее машин. Все жались друг к другу, борясь с холодом и просто желая поскорее попасть домой.

Оставив шлем под столом, я вышел через дверь, ведущую на другую дорогу. Мотоциклетный шлем был VDM. Как и моя кожаная куртка, но я не мог от неё отказаться. Всё, что я мог сделать, — это сократить количество вещей, которые могли бы меня провоцировать.

Первостепенной задачей было найти отель на ночь, прежде чем утром связаться с Томом. Мне также нужна была одежда: без велосипеда я бы не смог разгуливать, выглядя как судья Дредд.

Если вам нужны ночные магазины, вам нужно в Вест-Энд. Я взял такси до Пикадилли-Серкус и поменял тысячу долларов в нескольких обменниках, бросая по паре сотен за раз.

До шопинг-лихорадки оставалось еще несколько минут езды на такси, до Selfridges, где я купил одежду, моющие средства и принадлежности для бритья, а также симпатичную маленькую дорожную сумку для своего новообретенного богатства.

Затем я забронировал номер в отеле Selfridges, используя кредитную карту Nick Stone. Если бы я воспользовался картой Davidson's, то через несколько часов в мою дверь постучали бы.

Приняв ванну и переодевшись (все было вполне предсказуемо: джинсы, ботинки Timberland, синяя толстовка и темно-синий нейлоновый пуховик), я позвонил в обслуживание номеров, чтобы заказать сэндвич и кофе.





13

Суббота, 11 декабря 1999 года. Я проснулась и посмотрела на Малыша Г. Было чуть больше восьми, самое время быстро пробежать пару кругов по ванне, прежде чем одеться.

Выглядя как ребёнок в своей блестящей новой рождественской одежде, я оставил куртку вместе с кожаными штанами и спустился завтракать, прихватив с собой сумку с деньгами. Осталось 25 000 долларов после того, как одна очень благодарная клиника получила не только то, что ей причиталось, но и огромную сумму на счёте. Странно, как финансовые директора приходят вечером забрать платёж, да ещё и сварить кофе и разлить его.

Газеты были полны мрачных прогнозов, и, завтракая и слушая американцев и израильтян, рассказывающих о покупках, которые они собираются сделать перед возвращением домой, я чувствовал удовлетворение от того, что выполнил свои обязательства перед Келли, хотя и понимал, что должен сделать гораздо больше, чем просто выплатить деньги.

Вернувшись в свою комнату, я устроился на кровати и позвонил по номеру, написанному на бумаге, которую мне дала Лив.

Ответила молодая женщина. Её «алло» прозвучало так дружелюбно, словно я был четвёртым неправильным номером подряд.

«О, привет. Том там?»

«Нет, не там», — резко ответила она. «Он будет в Монетах. А ты кто?»

Похоже, в семье Манчини не все благополучно.

«Просто друг. Монеты, ты сказал?»

"Да."

«Это что, магазин или...»

«Это кафе недалеко от Ледбери-роуд».

Я, очевидно, был глупцом, раз не знал. «Спасибо…»

Телефон резко упал.

Информация подсказала мне, что «Койнс» находится на Тэлбот-роуд, в Неттинг-Хилл. Я надела свой безупречно чистый синий пуховик, взяла сумку и прыгнула в такси, чтобы выпить кофе с Томом, по дороге одолжив у таксиста карту, чтобы точно определить, где он живёт. Небо, пусть и затянутое тучами, всё равно чувствовала себя хорошо.

Я совсем не знала Ноттинг-Хилл, знала только, что там каждый год проходит карнавал, и что был ажиотаж по поводу приезда Джулии Робертс. Во время ажиотажа вокруг фильма я начиталась в газетах всякой всячины о деревенской атмосфере и о том, как чудесно там жить. Я не видела никаких признаков деревни, только дорогие магазины одежды, с одной парой обуви на витрине, окружённой прожекторами, и несколько антикварных лавок.

Мы свернули за угол и проехали мимо домов с оштукатуренными фасадами, большинство из которых были разделены на квартиры и находились в очень ветхом состоянии, с кусками штукатурки, отваливающимися от кирпичной кладки.

Такси остановилось на перекрестке, и разделительное окно открылось.

«Там одностороннее движение, приятель. Я высажу тебя здесь, если ты не против.

Он там, слева».

Я видел большой навес, торчащий над тротуаром, с пластиковыми боковыми панелями, защищающими от непогоды смельчаков, желавших потягивать капучино на улице.

Я заплатил ему и вышел. Кафе «Койнс» оказалось двухсторонним, с несколькими пустыми столиками снаружи. Большие окна по обе стороны двери были запотевшими от готовки и посетителей. Когда я вошёл, по грубым деревянным полам и простой ламинированной фанере стало ясно, что кафе пытается выглядеть приземлённым и серьёзным. Кухня была открытой планировки, и запахи были очень соблазнительными, даже несмотря на то, что полфунта бекона с яйцами всё ещё тянуло меня вниз.

Тома нигде не было видно, поэтому я сел в дальнем углу. На столиках валялись журналы, на стенах висели дизайнерские фотографии, а также рекламные листовки кучи художественных мероприятий. Меню представляло собой лист бумаги в пластиковой папке, предлагавший всё: от чистого холестерина до вегетарианских сосисок и салатов. Цены явно не соответствовали интерьеру; кто-то сколачивал состояние, ведя себя просто и практично.

Клиенты, в среднем, были в возрасте от двадцати до тридцати лет, и так старались выглядеть индивидуально, что казались клонами. Все были в мешковатых брюках-карго и безрукавках, и, должно быть, долго пытались привести волосы в порядок, словно только что встали с постели. Многие носили очки в толстой прямоугольной оправе, которые больше предназначались для того, чтобы что-то увидеть, чем для того, чтобы что-то увидеть.

«Привет, милая, что тебе принести?» — раздался женский голос американки, пока я изучала меню.

Подняв взгляд, я заказал латте и тост.

«Конечно, милый». Она повернулась и продемонстрировала вторую по совершенству задницу в мире, обтянутую обтягивающими чёрными нейлоновыми брюками-клеш. Когда она ушла, я не мог отвести от неё взгляд и был рад видеть, как другие делают то же самое. Должно быть, она привлекает много клиентов; неудивительно, что Том сюда заглянул.

Оставалось только сидеть и слушать чужие разговоры. Казалось, все вот-вот начнут смотреть фильм, а вот-вот начнут играть в спектакле, но это ещё не случилось, и у всех был фантастический сценарий, который читал замечательный человек, когда-то снимавший квартиру вместе с Энтони Мингеллой.

Люди замолкали только тогда, когда звонили их мобильные телефоны, и говорили ещё громче, чем раньше. «Джамбо, чувак! Как дела, мужик?»

Вернулась «Задний план года». «Вот, пожалуйста, дорогая». Она дала мне стакан латте, который обжёг мне пальцы, пока я смотрел, как она идёт на кухню.

Я взял газету, которую мне, уходя, передала девушка, сидевшая за соседним столиком. Мы улыбнулись друг другу, понимая, что оба думаем об одном и том же о нашем американском друге.

Глядя на первую страницу, я ждал своего тоста и Тома.

Через полчаса тост был съеден, и я принялся за второй латте.

Клоны приходили и уходили, обмениваясь воздушными поцелуями при встрече и выражая друг другу огромную важность. Наконец, вошёл Том. По крайней мере, я думал, что это Том. Его сальные волосы теперь были собраны в хвост чуть ниже плеч, что делало его похожим на участника лос-анджелесской гаражной группы. Его щёки были больше похожи на хомячьи, чем я помнил; возможно, лишние килограммы изменили контуры его лица.

Одежда выглядела так, будто её привезли из того же магазина, что и всех остальных: парусиновые брюки, коричневые брюки-карго и выцветшая зелёная толстовка с футболкой, которая сначала была белой, а потом несколько раз перекрасилась во что-то синее. Должно быть, он замёрз.

Устроившись, уткнувшись своим пухлым задом, на высоком табурете у барной стойки лицом к окну, он вытащил из-под мышки какой-то журнал – какой-то карманный компьютер и ежемесячный журнал игр. По крайней мере, выглядел он соответствующе.

Заказ приняла невысокая женщина, похожая на пуэрториканку. Я решил дождаться, пока он закончит есть, а потом сказать: «Привет, Том. Ну-ну, приятно тебя здесь видеть», но мои планы рухнули: он внезапно встал и повернулся к двери. Вместе с очень разгневанной официанткой я наблюдал, как он перешёл дорогу и побежал в переулок, теряясь во влаге на окнах и тени навеса.

Он, должно быть, меня увидел.

Я встала и заплатила деньги «Заднему краю года», услышав в ответ громкое и дружелюбное «Пока, милая», когда она увидела размер чаевых, которые я оставила на блюдце.

Том побежал домой, поэтому я направился в сторону улицы Всех Святых, мимо магазинов регги и сантехнических мастерских. Его адрес – квартира в жёлтом здании с оштукатуренным фасадом недалеко от улицы Всех Святых. Судя по количеству кнопок звонков у входной двери, в доме было восемь квартир, а значит, каждая из них была размером с чулан для метел. Большинство домов на улице переделали в квартиры и покрасили в чёрный, зелёный или жёлтый цвет, с грязными окнами, затянутыми грязными старыми сетками, которые провисали посередине. Держу пари, этой дороги в фильме не было.

Я пошёл нажать кнопку его квартиры номер четыре, но провода домофона были ржавые и потёртые. Некоторые имена были вклеены в ниши на обрывках бумаги, но у половины из них, как и у квартиры номер четыре, даже этого не было.

Когда я позвонил в звонок, я услышал лёгкое гудение электрического тока. Скорее всего, эта штука действительно сработала. Я ждал, топая ногами и зарываясь руками в куртку, но ответа не было. Я не ожидал ответа от домофона, но подумал, что кто-то крикнул или увидел лицо в окне. Наконец на третьем этаже дёрнулась занавеска.

Я позвонил ещё раз. Ничего.

Оказалось, что это скорее забавно, чем раздражает. Том просто не был создан для подобных дел. Если хочешь сбежать, не надо сразу бежать домой. E4 без труда прижал бы его к земле. Я поймал себя на том, что улыбаюсь, представляя его там, наверху, и надеясь, что просто уйду, и всё будет хорошо.

Снова взглянув на грязное окно, я позаботился о том, чтобы тот, кто наблюдает, услышал, как я с грохотом спускаюсь по ступенькам, изо всех сил, чтобы они поняли, что я сдался.

Возвращаясь тем же путём, каким пришёл, я задержался на перекрёстке с церковью Всех Святых, зная, что рано или поздно он уйдёт. Это было неправильно, поэтому он просто обязан был это сделать. Возможно, у него и были навыки взлома и скачивания всего, что находилось в этом финском доме, но, если говорить здраво, то ему было трудно даже вставить диск, не говоря уже о том, чтобы поиграть.

Задержавшись в дверях захудалого магазинчика, я наткнулся на огромную картину в стиле поп-арт, покрывавшую весь фронтон здания. Из магазина гремела музыка регги, и двое подростков вышли и, пританцовывая, пошли вдоль улицы, куря сигарету на двоих. Моё дыхание в холодном воздухе неплохо имитировало дым.

Я не был уверен, что смогу увидеть Тома, если он попытается улизнуть через заднюю дверь дома, но он был на третьем этаже, так что ему будет довольно сложно. Судя по тому, что я видел, даже если бы он был на первом этаже, это было бы довольно сложно.

Наверное, я выглядел для детей как местный псих, широко улыбаясь при мысли о том, как он пытается перелезть через двухметровую стену. Не хотел бы я, чтобы Манчини был моим напарником.

И действительно, через двадцать холодных и скучных минут он вышел. Всё ещё без пальто, руки под мышками, не то чтобы бежал, но двигался быстро. Мне даже не пришлось за ним следовать. Он шёл ко мне, наверное, собираясь ещё больше всё испортить, вернувшись прямиком в кафе.

Я вышел к нему, и ужас на его лице сказал все за меня.

«Привет, Том».

Сначала он не двигался, просто стоял, как вкопанный, а потом полуобернулся, скривив лицо и уставившись на тротуар, словно собака, которая думает, что её вот-вот собьют. «Пожалуйста, не делайте мне больно. Я никому ничего не говорил. Клянусь жизнью. Обещаю».

«Всё в порядке, Том», — сказал я. «Мне теперь нет до этих людей никакого дела. Я здесь не поэтому».





14

«Знаешь что, — сказал я, — давай вернёмся к тебе в квартиру, поставим чайник и поговорим». Я старался говорить вежливо, но он понимал, что я не предлагаю ему выбора.

Я обнял его за плечо, и он напрягся. «Давай, приятель, выпьем чаю, и я расскажу тебе, в чём дело. Здесь слишком холодно».

Ростом всего около пяти футов пяти дюймов, он легко обнимал меня. Я чувствовала мягкость его тела. Он не брился несколько дней, и в результате у него была не щетина, а что-то вроде того, чем можно было бы набить одеяло.

Я начал болтать по дороге, пытаясь успокоить его. К тому же, эта встреча должна была выглядеть более естественно для любого третьего лица, выглядывающего из окна. «Ты давно здесь живёшь, Том?»

Он сидел, опустив голову, разглядывая бетонные плиты. Проезжая мимо разноцветных домов, я заметил, что он дрожит.

«Примерно год, наверное». «Привет, я недавно звонил тебе домой, и трубку взяла женщина. Она твоя девушка?»

«Дженис? Ага». Прошла секунда-другая, прежде чем он остановился и посмотрел на меня. «Слушай, мужик, я никогда, никогда никому ничего не говорил об этом. Ни слова, жизнью матери клянусь. Я даже им не говорил, что...»

«Том, я просто хочу поговорить. У меня к тебе предложение. Давай просто сядем, выпьем чашечку чая и поговорим».

Он кивнул, и я помог нам обоим снова ходить.

«Думаю, тебе понравится то, что ты услышишь. Давай, ставь чайник».

Мы добрались до дома и поднялись по четырём или пяти каменным ступенькам к двери. Том нащупал ключ, привязанный к старой нейлоновой верёвке, дрожащей рукой пытаясь вставить его в замочную скважину. Он всё ещё думал, что его сейчас прибьют. Я решил позволить ему так думать; может быть, ему станет легче, когда он наконец поймёт, что я не собираюсь отправлять его в больницу.

В коридоре было так же холодно, как и на улице. Потёртый, грязный ковёр под стать влажным, облупившимся стенам. Старомодная коляска загородила коридор, и я слышал, как в квартире слева кричал её пассажир, пытаясь перекричать телевизионное ток-шоу, которое он делил с ней комнату. Вдохнув, чтобы пройти мимо коляски и добраться до лестницы, я почувствовал себя бодрее. Даже в моём доме пахло лучше, чем здесь.

Тепло поднимается, но не здесь. В доме номер 4 была своя небольшая лестничная площадка, с облупившейся краской на двери и перилах. Ему удалось вставить ключ прямо в замок, и дверь открылась в то, что, как я предполагал, было гостиной. Грязно-серые тюлевые занавески делали грязно-серый свет снаружи ещё мрачнее.

Отделение IKEA, занимающееся сборкой мебели, процветало благодаря Тому. В маленькой комнате повсюду сияла блестящая вощёная сосна; даже у двухместного дивана были деревянные подлокотники. В остальном же квартира была в плачевном состоянии: сырые стены, потёртый ковёр и холод. Камин был заколочен досками, а газовая плита стояла на своём месте, еле-еле дождавшись, чтобы её включили. Я всё ещё видел своё дыхание.

В углу на вощеной сосновой подставке стоял десятилетний телевизор, облицованный деревянным шпоном. Под ним, на таймере мигали одни нули, стоял видеомагнитофон, а рядом на полу лежало около дюжины видеокассет. Справа от него стояла жалкая Play Station с кучей игр, разбросанных по ней, и самый старый в мире компьютер. Бежевый пластик был тёмным и грязным, а вентиляционные отверстия сзади были такими чёрными, что казалось, будто он работает на дизеле. Клавиатура была изрядно потёрта; я едва мог разобрать инструкции на клавишах. Не самое лучшее оборудование для такого высокотехнологичного парня, но для меня это было очень хорошей новостью. Было бы сложнее заставить его пойти со мной, если бы он зарабатывал состояние и жил в пентхаусе. Нужда в деньгах заставляет людей делать то, о чём они обычно и не мечтают. Я был в этом деле экспертом.

Мы оба стояли, и я чувствовал его смущение. Я нарушил молчание: «Поставь чайник, приятель, а я разожгу огонь, ладно?»

Он вошёл в крошечную кухню рядом с главной комнатой, и я услышал, как монеты бросают в счётчик, и как поворачивается ручка, чтобы подать газ. Я услышал, как кран наполняет чайник, бросил деньги на диван и попытался разжечь огонь, несколько раз щёлкнув запальником, прежде чем газ с грохотом вспыхнул.

Напротив была ещё одна дверь, приоткрытая примерно на 15 сантиметров. IKEA не успела добраться до спальни. Матрас лежал на полу, одеяло оторвано в сторону, в опасной близости от переносного керосинового обогревателя. Единственной другой мебелью, похоже, был цифровой будильник, лежащий на полу. Здесь было совсем как дома.

Где находится ванная, сказать было невозможно, но я предположил, что она где-то по другую сторону кухни; скорее всего, она была частью кухни. Я немного посидел у огня, чтобы согреться.

«Так чем ты сейчас занимаешься, Том? Всё ещё работаешь в компьютерном бизнесе?»

Наконец-то в нём забрезжила искра жизни. Он не был так увлечён, и я заинтересовался его темой. Он просунул свою пухлую голову в гостиную; я и забыл, как она торчит вперёд-назад, как петух.

«Да, у меня есть несколько дел, понимаешь, о чём я? Игры — вот где деньги, приятель. У меня есть несколько влиятельных людей в бизнесе, которые отчаянно нуждаются в моих идеях. Понимаешь, о чём я, отчаянно нуждаются».

Я всё ещё стоял на коленях, потирая руки у пламени. «Очень приятно слышать, Том».

«Да, всё отлично. Это временно, пока я решаю, кому продать свою идею. А потом — время веселиться. Найду дом, чтобы купить наличные, а потом, конечно, начну своё собственное шоу. Понимаете, о чём я?»

Я кивнул, прекрасно понимая, что он имел в виду. У него не было ни денег, ни работы, и он всё ещё нес какую-то чушь. Ему наверняка понравится то, что я ему сейчас расскажу.

Его голова скрылась на кухне, и посуду начали мыть. Вставая, чтобы подойти к дивану, я увидела на каминной полке стопку простых белых открыток. На двух верхних были изображены поцелуи от помады и рукописное послание: «Надеюсь, тебе понравятся мои грязные трусики. С любовью, Джуси Люси xx». Я взяла одну. Хорошо хоть помада была настоящей.

Я повысил голос, подходя к дивану: «Как давно вы с Дженис?»

«Она переехала к нам пару месяцев назад».

"Чем она занимается?"

«Только подрабатываю в супермаркете, всякой всячиной, понимаешь». Он снова заглянул в дверь. «Сахар?»

«Нет, просто молока будет достаточно».

Он пришёл с двумя кружками и поставил их на не такой уж новый ковер.

Сидя на диване на полу у огня, лицом ко мне, он передал мне мой напиток. Я заметил, что его напиток был без молока.

Я видела, как он пялился на открытую дверь спальни и беспокоился, не видела ли я, что за ней. Мы оба одновременно взяли чай.

«Не волнуйся, приятель. Я провёл детство в таких местах. Может, я смогу помочь тебе найти место получше. Пока не начнётся игра».

Он попытался отпить чаю, и его взгляд метнулся к будильнику с Микки Маусом на камине.

Пора переходить к делу. «Судя по всему, дела идут не так уж хорошо, да? Ты на пособии?»

Джек-парень вернулся с ухмылкой. «А кто не хочет? Я имею в виду, халявные деньги, безумие, не дай бог. Я прав, или как?»

Он снова сосредоточился на чаепитии.

«Том, я думаю, я могу помочь. Мне предложили работу, которая позволит тебе заработать достаточно, чтобы купить квартиру и сразу выплатить все долги».

Он мне не доверял: понятно, он же не знал меня как господина.

Хороший Парень. Он всё ещё время от времени поглядывал на Микки Мауса.

«Сколько?» Он попытался сделать это как можно более небрежным тоном, но у него это не получилось.

Я, чтобы не обжечь губы чаем, отпила глоток. Это было ужасно.

Его нужно было налить во флакончик для духов, а не в кружку. «Я пока точно не знаю, но, думаю, твоя доля составит не менее ста тридцати тысяч наличными. Это минимум. Мне нужна всего лишь неделя твоего времени, максимум две».

Я понятия не имел, сколько времени займёт эта работа, но как только я доставлю его в Финляндию, что он сможет сделать, если это займёт больше времени? В данный момент его доставка туда была приоритетом номер один.

«Это законно? Я ничего не делаю, приятель. Мне не нужны новые проблемы. Меня больше не посадят, понимаешь?»

Мой чай снова пролился на ковёр. Всё равно это было дерьмо. «Слушай, во-первых, меня зовут Ник. И нет, это не противозаконно. И в тюрьму я тоже не хочу. Просто мне дали такую возможность, и мне нужен кто-то, кто виртуозно разбирается в компьютерах. Я подумал о тебе. Почему бы и нет?»

Я бы предпочёл, чтобы эти деньги достались тебе, а не кому-либо другому. Ты даже сможешь бесплатно съездить в Финляндию.

«Финляндия?» — Джек-Парень снова вернулся, высунув голову. «Эй, там все в сети. Холодно, понимаешь, Ник?»

Слишком холодно, типа. Делать больше нечего. — Он рассмеялся.

Я рассмеялся вместе с ним, когда он снова перевел взгляд на Микки. «Том, тебе нужно куда-то ещё?»

«Нет, просто Дженис скоро вернётся домой, и дело в том, что она ничего не знает – ну, знаешь, о моей старой работе, о том, что меня посадили за решётку, и всё такое. Я так и не успел ей рассказать. Я просто немного волнуюсь, ну, знаешь, если она зайдёт, а ты что-нибудь скажешь».

«Эй, без проблем. Я промолчу. Знаешь что, когда она придёт, я просто скажу, что у меня небольшая компьютерная фирма, и я предлагаю тебе пару недель поработать в Шотландии, тестировать системы. Как тебе такое предложение?» «Хорошо, но какова форма, ну, знаешь, что тебе нужно в Финляндии?»

«Это очень, очень просто. Всё, что нам нужно, — это получить доступ к системе и загрузить кое-какие данные. Пока мы не доберёмся до неё, я не знаю, что, как и когда».

Он сразу же забеспокоился. Мне нужно было немедленно туда ехать. Мне нужна была ложь. «Это не то, что ты думаешь. Это правда».

Всё, что мы собираемся сделать, — это узнать о какой-нибудь новой технологии копирования. И нам нужно сделать это абсолютно легально, иначе финансисты не захотят ничего знать». Я не мог придумать ничего скучнее и безобиднее копировального аппарата и ждал, когда в меня через окно попадёт какая-нибудь молния.

Бог, должно быть, спал или всё его молнии всё ещё лежали в морозилке. Я продолжил, прежде чем Том успел подумать и задать вопросы.

«Я могу провести нас туда», — продолжил я, — «но мне нужен кто-то, кто, чёрт возьми, понимает, на что смотрит, когда мы оказываемся перед одной из этих штук». Я указал на кучу хлама в углу, которая пыталась выглядеть как компьютер. Он ничего не сказал, лишь посмотрел на свой засаленный монитор, возможно, думая о ярком Power Mac и ноутбуке iMac в тон, которые он мог бы купить на свои деньги.

«Всё будет готово, когда мы прибудем, Том. Они знают, где это место, тебе нужно лишь получить доступ и скачать. Не красть, а просто копировать. Лёгкие деньги».

Я приготовился к тому, что Бог успел вовремя пробудиться и услышать эту последнюю фразу.

Том ёрзал на ковре, так что я продолжал тянуть, пока Бог не проснулся или Дженис не вернулась домой. «Теперь ты знаешь столько же, сколько и я, приятель. Я ставлю тебе половину суммы. Сто тридцать тысяч, может, больше, если мы быстро всё сделаем. Это же куча денег, Том». Я сделал паузу, чтобы дать ему возможность представить тачку, полную банкнот.

Пятнадцати секунд хватило. «Шанс всей жизни, Том». Я говорил как продавец стеклопакетов. «Если ты им не воспользуешься, это сделает кто-то другой».

Я откинулся на диване, давая понять, что ставка окончена. Следующим этапом будет запугивание, чтобы заставить его пойти со мной, если уговоры не сработают.

«Ты абсолютно уверен, что здесь безопасно, Ник? Я имею в виду, заперто. Я не хочу этого снова. Здесь всё отлично, понимаешь? Скоро я буду зарабатывать большие деньги».

Объяснить ему, что я знаю, что он врёт, придётся, пока я не прочту ему гороскоп. «Слушай, приятель, даже если это незаконно, за такую работу тюрьмы не предусмотрено. Подумай сам: если они узнают, что ты узнал об их дурацком ксероксе, они действительно пойдут в полицию? Ну и ну.

Подумай об акционерах, подумай о дурной славе. Так дело не пойдёт, приятель. Поверь мне. То, что с тобой было раньше, было по-другому. Это было делом правительства». Я не мог сдержать любопытства. «Кстати, за что тебя поймали в Менвите?»

Он начал нервничать. «Нет, приятель, я ничего не скажу. Я отсидел свой срок и никому ничего не говорю. Я не хочу возвращаться». Его голос начал напоминать старую пластинку.

Он был в затруднительном положении. Я знал, что ему нужны деньги, но он никак не мог принять решение. Пора менять тактику. «Знаешь что, давай просто пойдём со мной, посмотрим, а если не понравится, можешь вернуться. Я не собираюсь портить тебе жизнь, приятель».

Я просто пытаюсь оказать нам обоим услугу».

Он переминался с одной ягодицы на другую. «Не знаю. Дженис это не понравится».

Я снова подвинулась на диване, чтобы моя задница оказалась на краю, и заговорщически произнесла: «Дженис не нужно знать. Просто скажи, что едешь в Шотландию. Легко». Шипение газового камина было отчётливо слышно сквозь мой шёпот. Я решила дать ему немного больше стимула.

«Где твой туалет, Том?»

«Через кухню вы увидите дверь».

Я встала и взяла сумку с собой. «Ничего личного», — сказала я. «Рабочие дела, понимаешь?»

Он кивнул, и я не совсем понял, понял он или нет, потому что я сам не понял.

Я зашёл в туалет. Я был прав: ванная была частью кухни, отгороженной куском гипсокартона, чтобы владелец мог заявить о большем количестве комнат и брать больше за проживание здесь. Я сел на горшок и отсчитал шесть тысяч долларов. Я уже собирался сунуть их в карман, но решил немного успокоиться и положить две тысячи обратно в сумку. Спустив воду, я вышел оттуда, разговаривая.

«Я знаю только, что это лёгкая работа. Но ты мне нужен, Том, и, если честно, деньги нужны тебе так же, как и мне. Слушай, вот что я хочу для тебя сделать».

Я засунул руку в карман и вытащил четыре тысячи, при этом другой рукой переворачивая их, чтобы они выглядели и звучали еще привлекательнее.

Он изо всех сил старался не смотреть на неё. Даже эта сумма, вероятно, могла бы изменить его жизнь.

«Вот как мне платят – долларами США. Вот четыре тысячи. Возьми, это подарок. Оплачивай счета, как хочешь. Что ещё сказать? Я всё равно пойду и сделаю свою работу. Но если ты пойдёшь со мной, мне нужно знать сегодня. Я не могу тянуть».

Если он не ответит «да» до этого вечера, настанет время гороскопа.

Ему все равно будут платить, просто работа не будет приносить ему столько удовольствия.

Он потрогал деньги, и ему пришлось разломить их пополам, чтобы засунуть в карманы джинсов. Он попытался изобразить серьёзное, деловое выражение лица. Не получилось. «Отлично. Спасибо, Ник, большое спасибо».

Что бы ни случилось, он мог бы получить деньги. Это меня радовало, и, учитывая, что всё остальное в моей жизни шло наперекосяк, мне это было необходимо.

Но мне нужно было убедиться, что он не напортачит и не позволит выследить меня. «Не ходи в банк менять или вносить деньги, они подумают, что ты наркоторговец. Особенно с таким-то адресом».

Его улыбка стала шире.

«Обменяйте валюту в нескольких пунктах. Курс будет отвратительным, но ничего страшного. Хорошего вам дня. Возьмите такси — вы можете себе это позволить.

Только не меняйте больше трёхсот долларов за раз. Да, и ради всего святого, купите себе тёплое пальто.

Он поднял взгляд, и улыбка превратилась в смех, пока он изображал петуха. Смех так же быстро оборвался, когда раздался звук ключа, входящего в дверной замок.

«Чёрт, это Дженис. Не говори Джек. Обещай мне, Ник».

Он встал и убедился, что его толстовка прикрывает две выпуклости в его карго. Я присоединился к нему, и мы стали ждать у огня, словно королева собиралась приехать.

Она открыла дверь, почувствовала жар и посмотрела прямо на Тома, полностью игнорируя меня. «Ты забрала бельё?» Направляясь на кухню, она начала сбрасывать своё коричневое пальто.

Том скривился, извиняясь, и ответил: «О, э-э, нет, он не был готов, сушилки сломались. Я заберу его через минуту».

Это Ник. Это он звонил сегодня утром.

Она бросила пальто на подлокотник дивана, глядя на меня. Я улыбнулся и сказал: «Привет, приятно познакомиться».

«Привет», — проворчала она. «Так ты его нашла?» — и исчезла на кухне.

Дженис было лет двадцать пять, она была не то чтобы непривлекательной, но и не привлекательной, просто обычной. Волосы были собраны в хвост, чуть длиннее, чем у Тома. Они были не то чтобы жирными, но выглядели так, будто её сегодня не мыли.

На ней было слишком много макияжа, и на ее подбородке образовалась складка.

Я снова села, но Том остался стоять у огня, не зная, что сказать мне о своей противной подружке. На кухне хлопали дверцы шкафчиков, когда она дала о себе знать.

Она вернулась в гостиную с шоколадным батончиком и банкой колы.

Сбросив пальто на пол, она плюхнулась на диван рядом со мной, сорвала фольгу с шоколада, открыла банку и начала нападать на них. Звук её глотков заставил бы гордиться даже измученного жаждой каменщика. Между глотками она указала на каминную полку. «Том, передай мне карты».

Он сделал, как ему было велено. Мы оба наблюдали, как она достала из кармана пальто помаду и накрасила губы. Затем, причмокивая и жевая, она поцеловала оставшиеся пустые карточки.

Она подняла глаза и несколько мгновений смотрела на меня, а затем повернулась к Тому.

«Передай мне остальное».

Он взял большой конверт возле огня и передал его мне, красный от смущения.

Высыпав белые карточки на пол, она начала снова наносить красную смесь и целовать. Подпись, очевидно, была сделана позже, в более спокойной обстановке.

Больше нам разговаривать не приходилось. Мне пора было уходить.

«Спасибо за чай, Том. Думаю, я пойду. Приятно познакомиться».

Дженис Она кивнула, не потрудившись поднять взгляд.

Том нервно посмотрел на меня, затем на голову Дженис. Когда я поднялся и взял сумку, он выпалил: «Знаешь что, я спущусь с тобой, мне всё равно нужно забрать бельё».

Мы молчали, спускаясь по лестнице. Я знал, что хочу сказать, но какой в этом смысл? Если кто-то назовёт твою девушку противной собакой, то вряд ли ты захочешь с ним уйти.

Когда мы возвращались к Олл Сейнтс Роуд, он пробормотал: «Это не она, знаешь ли, Сочная Люси. Она получает десятку за каждые двести. На этой неделе это Люси, кажется, на следующей снова Джина. Я ей помогаю». Он потёр подбородок. «Мне нужно бриться, иначе я оставляю следы щетины от помады». «У нас в спальне куча грязного белья. Какой-то парень привозит его по четвергам».

Я не мог не рассмеяться, увидев его стоящим у камина, целующим открытки и упаковывающим нижнее белье для любителей понюхать пах всей страны.

Он снова завёлся. «Да, ну, как я и сказал, это только до тех пор, пока не появятся деньги. Они очень заинтересованы: Activision, Tomb Raider, все крупные компании — я вот-вот добьюсь большого успеха, понимаешь?»

«Да, Том, я это знаю». Я точно знал.

Я попробовал ещё раз, когда мы свернули за угол к Олл-Сейнтс, и Дженис не могла нас увидеть, даже если бы выглянула. Я остановился и посмотрел на него за окном, полным кранов, сточных труб и всякого сантехнического хлама.

«Том, подумай об этом серьёзно. Я не собираюсь делать ничего некошерного. Я слишком стар для таких вещей. Всё, чего я хочу, — это заработать немного денег, как и ты. Ты мне нужен, но к вечеру я должен понять, готов ли ты к этому».

Он смотрел на тротуар, сгорбившись. «Да. Но, знаешь…» Он уже начал мерзнуть. Я не знал, то ли у него не было пальто, потому что они мало целовались, то ли он был настолько глуп, что не забыл его надеть.

Мы добрались до Вестборн-Парк-Роуд, главной улицы. Мне нужно было такси, поэтому я встал на углу. Он стоял рядом со мной, переминаясь с ноги на ногу. Я положил руку ему на плечо. «Слушай, приятель, сходи поменяй деньги и подумай об этом, а вечером встретимся, хорошо?»

Я начала искать такси, когда он снова кивнул в сторону тротуара. «Я позвоню тебе около семи, и мы выпьем, хорошо?»

В темноте зажегся жёлтый свет, и я протянул руку. Такси остановилось, и дизельный двигатель запыхтел, но не так быстро, как счётчик.

Том всё ещё сидел сгорбившись, засунув руки в карманы и дрожа. Я обратился к его макушке. «Том, это шанс, который выпадает раз в жизни. Подумай хорошенько».

Макушка его головы дернулась, и я принял это за очередной кивок.

Я больше не мог выносить его дрожь и расстегнул куртку. «Ради всего святого, надень-ка эту штуку, ладно?» Он слабо запротестовал, а затем, вернув мне улыбку, принял пальто. По крайней мере, теперь я мог видеть его лицо.

«Такое бывает раз в жизни, приятель». Я сел в такси, спросил «Марбл Арч» и повернулся, чтобы закрыть дверь и опустить окно.

Том как раз заканчивал застёгивать. «Эй, Ник, чёрт возьми. Почему бы и нет, я за». Петух вернулся.

Я не хотел показывать, как я рад. «Всё хорошо. Я позвоню тебе сегодня вечером и расскажу подробности. Завтра нам нужно уезжать. Ничего?»

У тебя есть паспорт?

«Никаких проблем».

«Отлично. Помнишь, — я указал на его пачку, — там, откуда он взялся, их ещё много. Неделя, может быть, две, кто знает?»

Я приложил большой палец к уху, а мизинец ко рту, изображая зов.

«Сегодня в семь вечера».

Он сделал то же самое. «Отлично».

«Том, и ещё один вопрос. У тебя есть кредитная карта?»

«Э-э, да. Почему?»

«У меня своих нет. Возможно, тебе придётся заплатить за билеты, но не волнуйся, я дам тебе наличные перед тем, как мы уйдём».

Я не дал ему времени слишком много думать об этом. Когда такси тронулось, я был очень доволен собой, и у меня зародилось подозрение, что Том не станет делиться своим новообретённым богатством с Дженис. Я знал, что на его месте я бы так не сделал.

Сообщив таксисту новое место высадки, я купил себе синюю лыжную куртку на Оксфорд-стрит и сходил в аптеку за кое-какими вещами, которые мне понадобятся для DLB (незарегистрированного почтового ящика), чтобы я мог оставить наши данные Лив. До того, как E4 заметили меня в квартире, я считал, что Лив хочет использовать DLB только для того, чтобы передать кое-какие данные о рейсе, немного параноидально. Но теперь я знал, что это необходимо. Если E4 раскрыли ее, я не хотел больше с ней связываться в Великобритании. Последнее, что мне было нужно, это чтобы у Линна на столе лежала эта фотография. Дерьмо было бы таким сильным, что я бы никогда не смог выбраться.

Я забронировал билеты в телефонной будке, и они были оформлены на Тома. Завтра в аэропорту я попрошу его оплатить их своей кредитной картой; теперь, когда Дэвидсон остался в прошлом, у меня не было выбора. Никому не нужно было знать, что Ник Стоун уезжает из страны. Я подумал, не следят ли за Томом по-прежнему, теперь, когда он стал известным подрывником, но решил пойти на риск. Времени что-то предпринять не было.

В новом пальто, которое должно было согреть меня, я решил дойти до DLB, который она мне дала. Путь был не так уж и далек.

Пробиваясь сквозь субботнюю суматоху покупок, я наконец преодолел около 200 ярдов до Оксфорд-Серкус. Студия BBC на Портленд-Плейс находилась прямо передо мной справа. Я остался на противоположной стороне тротуара и направился к отелю Langham Hilton.

Не доходя примерно ста пятидесяти футов до отеля, я прошёл под строительными лесами. Под ними стояли две старые красные телефонные будки.

В окнах каждого из них лежало около двадцати визитных карточек, закрепленных на фан-так. Сегодня власти должны были их вычистить, но через час их снова привезут.

Я зашёл в левую кабинку и увидел карточку Сьюзи Джи, висящую на трёх четвертях высоты, лицом к Оксфорд-Серкус. Она выглядела очень соблазнительно, стоя на четвереньках и целуя воздух. Одновременно с тем, как я отодвинул её от стекла, я достал большой чёрный маркер и провёл линию по окну.

Спрятав Сьюзи в карман, я двинулся к отелю. Было немного преждевременно оставлять знак «DLB загружен», но я не ожидал никаких проблем.

С сумкой в руке я прошёл через вращающиеся двери отеля, которые открыл для меня парень в зелёной тунике длиной три четверти и с чем-то средним между тюрбаном и беретом на голове. Он выглядел настоящим занудой.

Внутри «Лэнгхэм» был роскошным, полным бизнесменов и состоятельных туристов. Это было индийское заведение, а бар «Чукка» находился слева от меня, когда я вошел в мраморную зону регистрации.

Инструкции Лив были безупречны. Справа и на несколько ступенек выше находилась стойка регистрации, а передо мной находился ресторан, совмещенный с чайной. Однако моей целью был подвал.

Внизу было так же роскошно, как и наверху. Здесь, с регулируемой температурой и мягким ковровым покрытием, располагались конференц-залы и бизнес-центр.

На мольберте перед залом «Джордж» красовалась чёрная фетровая доска с белыми буквами, гласившими: «Менеджмент 2000 приветствует гостей нашей конференции». Пройдя мимо неё и двух настенных телефонов, к которым мне предстояло вернуться, я направился в туалет.

Напротив дверей туалета были ещё телефоны, гардероб и столик, заставленный чаем, кофе и печеньем. Там сидели, готовые обслужить, чернокожий парень и белая женщина, и разговаривали тем самым ехидным тоном, который, как вы понимаете, означает, что они ругают руководство. Как только они меня увидели, они одарили меня своими фирменными улыбками; я улыбнулся в ответ и направился в мужской туалет.

Усевшись за одну из кабинок, я достала из своей аптечного пакета маленькую пластиковую коробочку для таблеток, вроде тех, в которых люди хранят суточный запас витаминов, а также упаковку пластырей на липучках. Я приклеила к коробочке и женский, и мужской пластыри на случай, если она перепутает, какой стороной их использовать; будет стыдно, если они не приклеятся.

В дот опустился небольшой клочок бумаги с моим сообщением: «Прибытие 15:15 12-го». Это всё, что ей нужно было знать.

Положив аптечный пакет обратно в карман и проверив, надежно ли застегнуты два маленьких квадратика-липучки, я вышел из туалета, снова улыбнулся двум людям в раздевалке, повернулся направо и подошел к первым двум телефонам, мимо которых я прошел.

Они располагались довольно низко у стены, для удобства пользователей инвалидных колясок. Я засунул сумку между ног и пододвинул стул поближе к телефону. Лив не прогадала: не слишком многолюдно, без видеокамер, и был повод прийти.

Сев, я достала монету и визитку Сьюзи, взяла телефон и набрала номер, гадая, не дарили ли Дженис и Том ей в последнее время открытки с помадой. Я хотела, чтобы на дисплее отображалось, как расходуются деньги; иначе это вызвало бы подозрение, если бы кто-то, проходя мимо, увидел, что я была там всего несколько минут и только делала вид, что звоню. Это была мелочь, но она имеет значение.

Правой рукой я прижимала телефон к уху, ожидая Сьюзи, а левой рукой пошарила под деревянной полкой под ней. В дальнем углу должна быть большая липучка, которую приклеила Лив.

Пока я возился, за моей спиной открылись двери в комнату Джорджа, и оттуда хлынул поток делегатов конференции Management 2000.

Слушая звон, я наблюдал, как стадо направляется к пастбищу возле раздевалки. Молодая женщина лет двадцати села на стул рядом со мной и опустила монету в ящик.

Мне ответила агрессивная китаянка. «Алло?»

Пока я отвечал, я слышал, как моя собеседница набирала номер.

"Сюзи?"

«Нет, подожди».

Я ждала. Женщина рядом со мной начала говорить о своём ребёнке, которого нужно было забрать из детского сада, так как она опаздывала.

Человек на другом конце провода был явно раздражён. «Это несправедливо, мама. Это не всегда одно и то же оправдание, и да, конечно, она помнит, как выглядит её собственная мать. Кирк сегодня рано вечером придёт домой. Он её заберёт».

Сзади подошел мужчина и положил руку ей на плечо.

Она поцеловала его. На его значке «Менеджер-2000» было написано «Дэвид». Значит, её не слишком-то ждёт конференция, раз она так поздно вернулась домой.

Уровень шума увеличился вдвое, поскольку люди обсуждали вопросы руководства за чашкой кофе.

Я нашла то, что искала, услышав шаги, приближающиеся к трубке на другом конце провода: это была женская застежка-липучка, мягкая, как и сказала Лив.

Трубку поднял очень хриплый голос человека средних лет. «Здравствуйте, дорогая, могу я вам помочь? Хотите, я проведу вам службу?»

Я ахнул и ухмыльнулся, когда женщина назвала цену за полчаса, проведённые с Сьюзи во Франции, Греции и других странах мира. Чтобы затянуть разговор, я спросил, где живёт Сьюзи, а затем попросил её показать мне адрес рядом с Паддингтоном.

«Отлично», — сказал я. «Я подумаю».

Я положила телефон, взяла сумку, отодвинула стул, встала и направилась обратно тем же путем, которым пришла, оставив женщину говорить своей матери, что это определенно последний раз, когда ей придется это делать.

Я повернулся перед тем, как войти в двери, проверил, не видно ли с этого этажа ящик, и поднялся наверх. Синдбад проделал свой трюк с вращающимися дверями, и я снова оказался на улице. Повернув направо, я направился обратно тем же путём. Скоро погаснет свет; к половине пятого должно было стемнеть.

Все, что мне оставалось сделать теперь, — это позвонить Тому в семь и сообщить ему время вылета завтрашнего утреннего рейса, а затем пойти и выбросить свою кожаную одежду в мусорку, а свое оружие — в самый большой арсенал Лондона, на реке Темзе.





15

Воскресенье, 12 декабря. 13:33 Тарн стоял в другой очереди на иммиграцию. Я вежливо попросил его держаться от меня подальше, пока мы не окажемся в зале прилёта – там всё досмотр и всё такое. Он слишком много и громко разговаривал, чтобы сидеть рядом в самолёте. Мы даже регистрировались по отдельности. Он согласился со своим обычным: «Без проблем, приятель. Понял».

В метро до Хитроу он сказал мне, что Дженис не против его отъезда. «Я сказал ей, что у меня есть работа со старым другом Ником в Шотландии», — сказал он. «Я сказал ей прямо».

Эта версия была такой же прямолинейной, как Элтон Джон. Дженис, наверное, была ужасно зла, что он две недели наслаждался жизнью к северу от границы, пока она корпела над поцелуями для Люси. Я подумал, не говорил ли он ей что-нибудь о деньгах, но не стал спрашивать. Мне не хотелось, чтобы он рассуждал о своих планах мирового господства в мире IT.

По крайней мере, он не хотел утопиться в бесплатном алкоголе по дороге. Похоже, он вообще не пил — возможно, это было следствием тюремного заключения. И хорошо, потому что ничего этого не будет, пока мы не вернёмся в Великобританию.

Он постарался и немного принарядился перед поездкой, что было хорошо. Я хотел, чтобы он походил на обычного гражданина, а не на еду, которую таможня отводит в сторону для неспешного осмотра. Он всё ещё был в моей куртке, но сменил расклешённые джинсы на новые, обычные, и на нём была новая красная толстовка. Однако на нём всё ещё были те же парусиновые штаны, и хотя он вымылся и причёсался, он не брился.





Я наблюдал, как он хлопает себя по куртке, словно исполняя какой-то танец.

Это был третий раз с момента отъезда из Лондона, когда я видел, как он думал, что потерял свой паспорт.

Мы прошли иммиграционный и таможенный контроль, и ждать чемоданы не пришлось. Я сказала ему, что ему нужны лишь немного мыла и зубная щётка, а нижнее бельё он может постирать вместе с ним в ванной вечером.

Раздвижные двери открылись, и мы по отдельности прошли в зал прилета.

Том этого не знал, но нас пока никто не встречал. Мы летели не тем рейсом, который прибывал в 3:15, как я сказала Лив; мы летели в 1:45. Мне всегда нравилось приходить пораньше, чтобы увидеть, кто меня ждёт. Зайти в зал прилёта, чтобы встретиться с незнакомыми людьми, было для меня таким же чувством, как стучаться в незнакомую дверь, не зная, кто или что там.

Мы встретились в холле. Том сегодня, похоже, чувствовал себя настоящим мачо, разглядывая женщин, бродивших по терминалу.

«Что теперь, приятель? Куда мы идём?»

«Нас немного рановато забирать. Давайте выпьем кофе».

Мы пошли по указателям к кофейне. Здание терминала из стекла и стали было не переполнено, но для воскресенья было достаточно оживлённым: больше туристов, чем деловых людей. За стеклянными стенами я видел тусклое серое небо, сугробы снега на обочинах и ледяные корки на припаркованных машинах.

Когда мы приближались к кафе, и Том подпрыгивал у меня за плечом, словно младший брат, мы прошли мимо двух высоких, красивых блондинок у телефонной будки. «Кор, посмотри на эту задницу. Обожаю этих нордических цыпочек».

Они оба поняли, о чём он говорит, и рассмеялись, глядя на нас. Я же просто пошёл дальше, смущённый. Они бы съели его на завтрак.

Том, казалось, не замечал этого. «Эй, Ник, ты знаешь, здесь больше людей, пользующихся интернетом и имеющих мобильные телефоны, чем где-либо ещё. Ну, на душу населения, понимаешь?»

«Это интересно, Том». На этот раз он сказал что-то стоящее.

Ему это понравилось. «Верно, приятель. Должно быть, здесь всё так темно. К чёрту всё остальное, наверное».

Я посмотрел на него и улыбнулся, хотя в первый раз шутка была лучше.

Его лицо сияло, а хомячьи щёчки почти закрывали глаза. «Эти люди на передовой, понимаешь, о чём я?» Он поднялся на ступеньку, разделявшую нас, и прошептал мне на ухо, одновременно вытянув голову. «Вот почему здесь есть технологии ксерокса. Я прав, не так ли?»

Мне было скучно, но я всё же ответил: «Наверное, это из-за долгих часов темноты. Кроме ксерокса, больше делать нечего. Кофе, Том?»

«Нет, чай. Травяной или фруктовый, если есть».

Вскоре мы сели за столик: я с кофе, Том с чайником кипятка и пакетиком чая с яблочным вкусом, завёрнутым в фольгу. Напротив располагался ряд экранов, очевидно, интернет-станций. Вопрос времени был лишь в том, что Том тоже их увидит, и я останусь одна, что, конечно, неплохо.

Его глаза загорелись, и он, конечно же, поднялся на ноги. «Мне нужно пойти и проверить. Ты идёшь?»

Он так и сделал, взяв с собой чай. Я — нет.

Он вернулся очень быстро, прежде чем я успел выпить кофе. «У тебя нет монет, приятель? У меня нет денег, ну, финских. Только доллары, понимаешь?»

Я вытащил мелочь из напитков, пока он ухмылялся своей шутке.

Я решил прогуляться по округе в поисках чего-нибудь угрожающего. Я уже отмахнулся от E4, но у Вэла, очевидно, были враги, и раз я на него работал, они стали и моими врагами.

Мои документы всегда оставались при мне, но прежде чем уйти, мне нужно было достать из сумки ещё кое-что. Найдя кожаный органайзер на молнии, я бросил обе сумки к ногам Тома и направился в зал вылета наверх. Ничего необычного: никто не шатался, засунув рукава, и не смотрел в толпу, притворяясь, что читает газету.

Я вышел на улицу, но ненадолго, холод обжигал лицо и руки. Ничего плохого и предназначавшегося именно мне я не видел.

Вернувшись в зал прибытия, в тепле, мы увидели пару парней в костюмах с папками большого размера из прозрачного пластика, на которых были написаны имена людей, которых они должны были там забрать.

Том всё ещё был в интернет-раю. «Смотри, Ник. Круто, что ли? Смотри, виртуальный Хельсинки».

Я смотрел на экран, на котором отображалась вся необходимая информация о Хельсинки: от карт улиц до изображений отелей и бронирования билетов на транспорт и в театр. Там даже был план маршрута, по которому можно было пройти по улице, словно в игре. Оставив ему сумки, я пошёл за кофе, сел за тот же столик, стал наблюдать и ждать, думая о том, как мне повезло, что у меня не было младшего брата, которого мне приходилось таскать за собой в детстве.

Через пятнадцать минут он вернулся с сумками. Должно быть, у него закончились деньги. «Я только что написал Дженис, что какое-то время не смогу с ней связаться — у меня в горах набор для тестирования и всё такое».

Я положила органайзер обратно в сумку и допила кофе. «Надо действовать. Они уже должны были приехать».

Наш автомобиль было легко заметить: элегантный, в сером костюме и пальто, с торчащими светло-каштановыми волосами и красным лицом, он предстал перед людьми, толкавшими свои тележки через автоматические двери таможенного зала. Он держал в руках карточку с надписью фломастером: «Ник и ещё один».

Мы подошли и представились. Когда мы пожали друг другу руки, он буквально встал по стойке смирно и щёлкнул каблуками, а затем предложил взять обе наши сумки. Том отказался после того, как я это сделал.

Краткосрочная парковка находилась напротив зала прилёта. Когда мы приблизились к серебристому «Мере», над нами пронёсся самолёт. Том был впечатлён. «Отлично».

Мы загрузили сумки в багажник и забрались обратно. Спайк завёл мотор, и радио завыло. Я думал, что ведущие без умолку твердят что-то на финском, но Том посмотрел на меня. «Они говорят на латыни. Они тут от неё без ума, приятель. Не знаю почему, просто без ума».

Спайк выключил его.

Я спросил: «Откуда вы так много знаете о Финляндии?»

Озеро пришло в движение.

«Вчера вечером я зашёл в сеть и посмотрел, да?»

«Ты собираешься играть в ходячую энциклопедию всю неделю?»

Он посмотрел на меня, не зная, оскорбительно ли это, но потом решился и улыбнулся. «Нет, приятель, просто подумал, что тебе будет интересно узнать».

Он откинулся на спинку стула. Он ошибался, я не шутил.

Мы следовали дорожным указателям. Они были и на шведском, и на финском языках, ведь в прошлом здесь правили и шведы, и русские. Дорожное покрытие было безупречно чистым от снега и льда.

Аэропорт находился довольно близко к Хельсинки, и вскоре мы выехали на кольцевую дорогу. По обе стороны от нас виднелись невысокие промышленные объекты и огромные кучи расчищенного снега. Я невольно улыбнулся, вспомнив Великобританию, где пара снежинок замирает на глазах; здесь же снег лежит месяцами, и страна ни на секунду не теряет присутствия духа.

Я увидел знак «Санкт-Петербург 381 км». Через три-четыре часа мы могли покинуть один из самых богатых и развитых городов на земле и оказаться в городе хаоса и анархии. Но мне не о чем было беспокоиться: мы свернули на другую трассу, E75, и начали уезжать из застроенной территории, какой бы она ни была.

Маленький плавающий компас, прикреплённый к приборной панели, показывал, что мы движемся в основном на север. На всех машинах на шоссе были включены фары — это было правилом.

Мы с комфортом ехали по шоссе, проезжая через сосновые леса, снег и впечатляющие выемки в массивных гранитных скалах. Я взглянул на Тома, который сидел, откинувшись на сиденье, с закрытыми глазами и наушниками Walkman. Я решил последовать его примеру, откинуться назад и расслабиться, хотя и не спускал глаз с дорожных знаков. Лахти и Миккели казались наиболее вероятными целями, и чуть меньше чем через час стало совершенно ясно, куда мы направляемся. Мы свернули на съезд на Лахти.

Над городом возвышались два очень высоких сооружения, похожих на Эйфелеву башню, окрашенных в красный и белый цвета. Их шпили скрывала облачность, а по сторонам мигали предупреждающие огни самолётов. Город был полон транспорта и людей. Это был город зимних видов спорта: над домами возвышался лыжный трамплин, и, спускаясь по булыжной мостовой главной торговой зоны, я заметил, что даже пожилые люди используют беговые палки вместо палок для ходьбы.

Жители Лахти явно были влюблены в бетон и сталь. Вместо традиционных деревянных жилищ с парой оленей на улице они предпочитали новые «саабы», внедорожники и сверкающие рождественские украшения. Мы свернули налево у городской площади и прошли мимо ярко освещённого рынка, над массой брезента и нейлоновых навесов поднимался пар. Укутавшись, чтобы весь день простоять на холоде, торговцы больше походили на астронавтов.

Мы почти сразу же притормозили у знака, сообщавшего, что мы у отеля «Алекси». Свернув налево, через тротуар, мы остановились у гаражных ворот, которые тут же начали открываться. Группа мам с бегущими колясками обошла озеро сзади и снова вышла на тротуар.

Мы довольно быстро съехали по крутому бетонному пандусу на большую, плохо освещённую подземную парковку. Пол был покрыт лужами воды там, где снег и лёд с машин, уже припаркованных здесь, и почти у каждой машины на крыше были пристёгнуты лыжи.

Мы кружили в поисках свободного места. Том уже сидел, высунув наушники и широко раскрыв глаза. «Это как в шпионском фильме, Ник, понимаешь?» Его тон изменился, когда он обдумал только что сказанные слова. «Всё в порядке, да? Ты же понимаешь, что происходит, правда?»

Я кивнул, хотя и не чувствовал особой уверенности.

Припарковавшись носом на свободном месте, Спайк выключил двигатель и развернулся на сиденье. «Пожалуйста, ваши телефоны, пейджеры и устройства электронной почты», — сказал он по-английски с сильным акцентом.

«Оставьте их здесь. Не волнуйтесь, вы их вернёте», — он улыбнулся, показав не очень-то красивые зубы.

Я объяснил, что, как и было сказано, никто из нас ничего не взял с собой.

Он снова улыбнулся. «Хорошо. Спасибо, спасибо».

Багажник со щелчком открылся позади нас, когда Спайк потянул за рычаг рядом со своим сиденьем. Я вышел из машины, и Том последовал за мной как раз в тот момент, когда чёрный «Мерседес» полноприводный, старого квадратного образца, медленно приближался к нам. Яркий свет фар мешал мне разглядеть, кто внутри.

Я посмотрел на Спайка, который, казалось, ничуть не беспокоился. Внедорожник остановился, двигатель работал. Задние стёкла были затемнены, и единственным пассажиром, которого я видел, был водитель.

Она выглядела совсем иначе, чем в прошлый раз, когда я её видел. Тогда она напоминала итальянку, которая не была на службе; теперь же на ней была широкая серая водолазка в норвежском стиле, доходившая ей до подбородка и украшенная странными и чудесными узорами. Тибетская шапка-ушанка закрывала большую часть лица, но я различил лишь несколько прядей светлых волос.

Когда переднее стекло опустилось, я увидел очень приятную, но деловую улыбку. «Пожалуйста, быстро садитесь на заднее сиденье».

Она что-то сказала Спайку по-фински, и он покачал головой, пока мы с сумками забирались на задние сиденья. В машине было холодно; должно быть, она ждала нас с выключенным двигателем и выключенной печкой.

«Пожалуйста, сидите поудобнее на своих местах и держитесь подальше от окон».

Том посмотрел на меня, ожидая объяснений. Я пожал плечами. «Позже, приятель».

Я повернулся к лобовому стеклу и увидел Лив, наблюдающую за мной в зеркало заднего вида. Она улыбнулась. «Добро пожаловать в Финляндию».

Затем она наклонила голову и посмотрела на Тома. «Меня зовут Лив. Очень рада познакомиться».

Том кивнул, выглядя почти смущённым. Она явно произвела на него такое же впечатление, как и на меня. Он повернулся, чтобы взглянуть на своё отражение в затемнённом окне, вероятно, жалея, что не расчёсался.

Мы выехали обратно на дорогу, повернув налево. На рыночной площади огни загорелись ещё ярче; становилось совсем темно.

«У нас мало времени», — сказала Лив. «События с момента нашего последнего разговора уже произошли. Вы должны выполнить задание во вторник».

Ещё одна их мелкая загвоздка. Я ей не поверил; готов поспорить, Вэл всегда хотела именно этого момента, но вместо того, чтобы сказать мне, вдруг я отпугнусь, она просто ляпнула: «Мне нужно увидеть цель», — сказал я. «Две ночи — не так уж много времени для подготовки. Расскажешь мне всё, что знаешь, сегодня вечером, а завтра я разведаю место».

«Да, конечно. Я также обеспокоен тем, что у Тома должно быть достаточно времени, чтобы прорваться через брандмауэр и получить доступ к системе».

Том сел, как хорошо воспитанный ребенок, пытающийся угодить взрослому.

«Всё будет хорошо. Просто покажи мне, на что ты способен».

«Я сделаю это, Том. Очень скоро».

Последовала долгая пауза, пока Том откидывался на сиденье.

Я посмотрел на дорогу. «Куда мы теперь едем?»

«Это недалеко, у озер».

Это была не очень-то ясная информация. Вся страна была покрыта этими тварями.

Чёрно-жёлтый флуоресцентный знак с силуэтом города, перечёркнутым красной линией, сообщил мне, что я выехал из Лахти. Мы выехали на хорошую однополосную дорогу, сначала застроенную домами, их рождественские украшения светились в темноте, затем уступившую место деревьям и снова пролегающую сквозь гранит. Другой знак сообщил мне, что Миккели теперь в шестидесяти шести милях отсюда. Мы, должно быть, всё ещё движемся на север.

Я не спускал глаз с одометра, пока мы проезжали мимо ряда пластиковых почтовых ящиков на столбах, аккуратно установленных вдоль дороги — единственный признак того, что где-то в глубине этих лесов есть жилище.

Облачность и близость деревьев полностью погрузили нас в темноту, а отражение от чистого белого снега почти удваивало эффективность света фар.

Вскоре джип нагрелся, Том надел наушники и закрыл глаза. Я поймал себя на мысли, что пытаюсь придумать, что сказать Лив, но светская беседа не входила в её планы.

Она смотрела в зеркала гораздо чаще, чем требовалось при обычной езде; она вела наблюдение. Именно поэтому мы встретились на парковке и сразу же вышли, прежде чем удалось установить связь между двумя машинами. Если бы кто-то следил за нами от аэропорта, они, естественно, решили бы, что мы направляемся в отель.

Я сел и увидел ее лицо, освещенное приборной панелью. «Лив?

Зачем вся эта суета вокруг телефонов и пейджеров? И зачем этот нерабочий почтовый ящик?

«Старые способы — лучшие», — улыбнулась она. «Один сицилиец однажды сказал мне, что для того, чтобы быть уверенным в будущем, нужно извлечь уроки из прошлого. Веками его организация использовала курьеров, которые передавали информацию от человека к человеку. Таким образом, можно было контролировать всё, что конфиденциально. Но потом они начали действовать в Америке и обленились. В конце пятидесятых они начали использовать телефон, и это их погубило. Если информация важна и вы хотите её сохранить, нужно общаться лично. Так вы сохраните контроль».

Я начал замечать указатели на E75 и Миккели, затем лесная полоса исчезла, и примерно в 400 метрах ниже справа показалась трасса. В обоих направлениях мелькали фары, но мы оставались на старой дороге, и деревья снова загородили обзор. Так было бы легче увидеть, идёт ли кто-нибудь позади нас.

Лив продолжила: «Что касается остальной части вашего вопроса, мы принимаем все необходимые меры предосторожности. Не только в отношении нашей информации, но и в отношении наших сотрудников. Именно поэтому с этого момента все контакты будут осуществляться исключительно со мной».

Я решил не рассказывать ей, что произошло после того, как я вышел из квартиры. Они с Вэл и так слишком много обо мне знали.

На обочине дороги загорелись уличные фонари, а знаки подсказали мне, что мы приближаемся к месту под названием Хейнола.

Том встрепенулся, сняв наушники. Низкий, металлический танцевальный ритм наполнил воздух. «Мы уже приехали?»

Лив помогла. «Ещё тридцать минут, Том».

Он снова стал застенчивым школьником. «О, спасибо».

Лив убавила мощность обогревателя и сняла шляпу. Её волосы развевались по плечам.

Том смотрел на город и мечтал, вытаскивая из кармана салфетку и высморкаясь, а затем рассматривая свое усилие в свете уличного фонаря, как будто в нем было какое-то пророчество.

Мы закончили обход города, ещё один манёвр против слежки, и выехали на гораздо более узкую дорогу. Дома и огни быстро исчезли, уступив место деревьям и тьме, и лишь изредка попадались подъездные пути, ведущие в лес.

Лив все еще высматривала позади нас свет, а Том, найдя смысл жизни в своем платке, вернулся к прослушиванию музыки.

В конце концов мы свернули на асфальтированную дорогу, обсаженную деревьями и расчищенную от снега, а затем проехали ещё две-три мили вниз по небольшому холму, пока деревья не расступились перед домом, который внезапно осветился фарами при приближении машины. Должно быть, мы проехали датчик.

Это место напоминало сцену из фильма о Джеймсе Бонде. Блофельд, вероятно, смотрел на нас изнутри, поглаживая своего кота.

Он был метров шестьдесят или семьдесят в длину и выглядел так, будто кто-то вырезал огромный кусок многоквартирного дома и установил его на высоте двадцати футов над землей на двух массивных бетонных опорах. Вэл, безусловно, делал всё со вкусом.

Подъездная дорога привела нас под дом, где стеклянные панели закрыли пространство вокруг колонн, образовав внутреннюю парковку. Две большие двери патио автоматически открылись при нашем приближении и закрылись за нами.

Когда я вышел из озера, было на удивление тепло. Свет, льющийся из окон, и отражение снега заставили меня морщиться, пока глаза не привыкли.

Лив щелкнула цепочкой ключей, и в левой стойке открылась коричневая дверь.

Мы с Томом схватили сумки и последовали за ней на горячую лестницу. Я заметил, что светло-коричневые походные ботинки сменили ковбойский образ.

Мы вошли в огромное помещение с высоким потолком, метров тридцать в длину и двадцать в ширину. Как и лондонская квартира, оно было стерильно белым и скудно обставленным. Сразу справа от меня находилась дверь, ведущая на кухню, где я видел белые шпонированные шкафы и стальные столешницы.

Гостиная, где мы стояли, словно сошла со страниц журнала Architectural Digest. Два белых кожаных дивана стояли друг напротив друга, за журнальным столиком из стекла и хрома, и всё. Ни телевизора, ни музыкального центра, ни журналов, ни цветов, ни картин на стене – ничего. Белые вертикальные жалюзи тянулись от пола до потолка там, где, как я и ожидал, должны были быть окна.

Освещение было слабым и, конечно же, обеспечивалось белыми настенными светильниками. На потолке не было никаких светильников.

Мы с Томом стояли с сумками в руках и рассматривали все это.

«Я покажу вам ваши комнаты». Лив уже направлялась к дальней правой двери. Интересно, ждала ли она кого-нибудь вообще, или Армани настаивал, чтобы она всегда шла вперёд.

Мы прошли в коридор, наши туфли скрипели по натертому деревянному полу.

В мою комнату можно было попасть через первую дверь слева. И снова это был мир белизны: низкая кровать в японском стиле, душ, белая мраморная плитка и стопки новеньких белых полотенец. Шкафа не было, только небольшие отделения для хранения брезента, подвешенные на хромированной перекладине. Удивительно, но, учитывая, что вид, должно быть, был фантастическим, окон не было.

Лив сказала: «Не нужно. Здесь всегда слишком темно».

Я поставила сумку на пол; больше ее некуда было поставить.

Она отвернулась. «Том, твоя комната рядом».

Они исчезли, но я слышал бормотание голосов за стеной, снимая куртку и прислушиваясь к постоянному гудению отопления. Вскоре мимо прошлепали её ботинки на резиновой подошве, и она остановилась в дверях. «Хочешь кофе, Ник, и, может быть, что-нибудь поесть? Тогда нам пора за работу. У нас мало времени».

«Да, спасибо».

Она кивнула и направилась обратно в гостиную.

Я поставил сумку в угол комнаты, и она показалась мне неуместной где-либо ещё, когда Том заглянул в дверь. «Отлично, приятель.

Она стоит своих денег или как? Ты придёшь перекусить?

Через пару минут мы с Томом сидели друг напротив друга на белом кожаном диване. Диван скрипел, когда мы устраивались поудобнее, а из кухни доносился звон фарфора. Похоже, мне ничего не удастся из него вытянуть, пока рядом Лив, что, в общем-то, неплохо. По крайней мере, это его заткнуло. Мы сидели и ждали, и компанию нам составляло лишь тихое гудение отопления.

Она вернулась с полным кофейником, молоком, кружками на подносе и тарелкой с крекерами и нарезанным сыром. Поставив её на стеклянный столик, она села рядом с Томом. Я не понял, ёрзает ли он от удовольствия или от смущения.

«Позвольте мне объяснить, как всё устроено», — сказала она. «Я останусь здесь с вами обоими. Моя комната в другой стороне». Она указала на противоположную дверь.

«В комнате напротив твоих спален находится ноутбук, с помощью которого ты, Том, сможешь расшифровать брандмауэр. Я расскажу тебе об этом подробнее чуть позже», — она повернулась ко мне. «Ник, там же есть карты дома, который ты собираешься посетить».

Она начала наливать. «К утру вторника вы должны были узнать последовательность доступа, войти в дом и скопировать файлы. Если нет, то сделка расторгнута».

Я сидел и слушал, зная, что даже если мне придётся заключить сделку с дьяволом, всё будет сделано вовремя. Мне нужны были эти деньги. Мне нужны были эти деньги.

Мы с Лив отпили по глотку чёрного кофе. Том к своему не притронулся, явно не желая быть назойливым и просить что-нибудь травяное. Мы снова погрузились в напряжённое молчание.

Она сидела и наблюдала за нашим дискомфортом, почти наслаждаясь им. У меня возникло ощущение, будто она знала о нас с Томом больше, чем мы о ней.

Наконец я сказал: «Это произойдет».

Том кивнул. «Никакой драмы».

«Уверена, так и будет. Мы обсудим мелкие детали, такие как деньги, обмен информацией и так далее, позже». Она встала. «Идите, принесите свои напитки. Давайте начнём работу».

Мы последовали за ней по коридору. Комната справа была такой же белой, как и весь дом, очень большой и прямоугольной. Там стояли два сосновых стола и стула. На одном стоял алюминиевый портфель, на другом – маленький чёрный ноутбук IBM, чуть меньше листа ксерокса, вместе с коробкой, в которой он продавался, с запасными проводами, перекинутыми через него, и тонкой чёрной нейлоновой сумкой с ремнём через плечо.

Лив указала на портфель. «Том, этот Think Pad для тебя. Ник, пойдём». Она направилась к другому столу.

Пока они с Томом обсуждали что-то про брандмауэр, я открыл кейс и поднял крышку. На нём было несколько карт с пометками, все разного масштаба.

Судя по всему, мы направлялись в город под названием Лаппеенранта, расположенный примерно в семидесяти пяти милях к востоку от нас и недалеко от границы с Россией.

Карта самого крупного масштаба показывала, что вся эта местность представляет собой огромную систему озёр, площадью, возможно, более восьмидесяти квадратных миль, с сотнями небольших островов и заливов, усеянных деревнями и небольшими городами. Цель находилась чуть более чем в пятнадцати милях к северу от Лаппеэнранты, вдоль дороги, соединяющей некоторые острова с районом под названием Кухала. Дом стоял не на берегу озера, а примерно в миле от воды и окружён лесом.

Лив оставила нас одних, и я смотрел ей вслед. Она была невероятно крута. Я понял, что она начинает мне очень нравиться.

«Эй, Том?» Я повернулся к нему. Он склонился над маленьким экраном, спиной ко мне.

Он повернулся на стуле и поднял взгляд. «Что случилось, приятель?»

«Думаю, будет лучше, если ты ничего не будешь говорить Лив о деньгах. Просто она, возможно, получает меньше нас и немного разозлится. Если она спросит, просто скажи, что не знаешь, хорошо?»

«Разве это не ее место?»

«Сомневаюсь. Она просто работает, как и мы. Думаю, нам лучше держать карты при себе, хорошо?»

Он повернулся к столу. «Как скажешь, приятель. Как хочешь». Ключи снова зазвенели под его танцующими пальцами. «Для меня это значит „ни за что“».

Я вернулся к разложенным передо мной материалам. Карты – вещь полезная, но не на всю катушку. Мне нужно было навести порядок и провести как следует разведку. Я слушал, как Том возится позади меня, пока сидел и запоминал карты.

Лучший способ, который я освоил, — это визуализировать маршрут. Это было гораздо проще, чем пытаться запомнить названия мест и номера улиц. Я сидел там, глядя на пустую стену, и шёл из Хейнолы к нужному дому, когда заметил, что вокруг двухконтактной розетки не хватает куска гипсокартона.

Я опустился на колени и, отодвигая край доски, увидел свинцовую плёнку, прикрытую пластиковой плёнкой, похожей на плёнку из сарана. Я оглянулся на Тома. Он всё ещё стучал по клавиатуре, как одержимый.

Я задвинул гипсокартон на место и обошёл комнату в поисках новых отверстий. Потом обнаружил, что телефонных розеток нет. Даже в современном доме, где минимализм несколько перегибает палку.

Может быть, это было сделано для того, чтобы сделать это место невозможным для электронного общения? Если так, то Вэл действительно очень серьёзно относился к своей работе, и это меня немного нервировало. Мне не нравилось узнавать то, что я и так должен был знать.

Я подошёл к столу Тома и встал над ним, глядя на экран, полный цифр и букв. Некоторые вертикальные линии менялись каждый раз, когда он нажимал клавишу.

«Ты понимаешь, что там?»

«Нет проблем. Всё дело в алгоритмах и протоколах, защищённых прокси-серверах и тому подобном. Всё сводится к тому, что мне нужно найти последовательность доступа среди примерно миллиона различных наборов символов.

Это межсетевой экран между мной и остальной системой». Он указал на экран, не отрывая от него взгляда. «Это довольно сложная криптографическая система, поскольку у неё есть обучающаяся программа, которая обнаруживает необычные события, например, мои попытки взлома, и интерпретирует их как атаку. Если бы мы пытались сделать это на месте, я бы не успел».

Но эта схема идеальна: у меня есть время играть».

Его внимание отвлеклось от разговора со мной, он слегка наклонился вперёд и стал изучать экран. Мы оба молчали несколько секунд, пока он бормотал что-то криптографическое, а затем вернулся на планету Земля. «В любом случае, как только я взломаю её здесь, мне останется только настроить Think Pad, принести его с собой, и тогда я смогу скачивать любые файлы, которые она захочет. Легкой жизни».

Я наблюдал, как он делает своё дело. Он превратился в хозяина своей вселенной: руки скользили по клавишам — быстро, уверенно и властно.

Даже его тон изменился, когда он объяснял, что задумал.

«Том, ты сможешь пройти через эту штуку?» Экран, полный движущихся цифр, букв и символов, показался мне полной неразберихой.

«Никакой драмы, приятель. Никакой драмы».

Я посмотрел на сломанный гипсокартон. «Ещё один вопрос».

Он всё ещё не отрывал взгляда от экрана. «Что это?»

Я передумал. «Пойду выпью кофе. Ты пойдёшь?»

«Нет, приятель, я останусь здесь. Есть дела, понимаешь, о чём я?»

Я оставил его одного. Мне хотелось узнать, почему там оказалась эта зацепка, и, возможно, он сможет помочь, но зачем подвергать его риску и нервировать? Чем меньше он знал, тем лучше.





16

Я вошёл в гостиную, не найдя телефонной розетки в спальне. Свет всё ещё горел, но комната была пуста, а кофейные принадлежности убраны. На стеклянном столе лежала только толстая книга в мягкой обложке. Я побродил по комнате в поисках розеток, но ничего не нашёл. На кухне их тоже не было.

Я не обнаружил щелей в настенном покрытии, чтобы проверить наличие свинца, поэтому решил пойти другим путём. Подойдя к жалюзи от пола до потолка, я ткнул одну из них. Она не сдвинулась с места, оказавшись очень твёрдой и тяжёлой.

Рядом на стене висел выключатель, и не нужно быть нейрохирургом, чтобы понять, что он делает. Когда я щёлкнул им, надо мной на потолке зажужжал моторчик. Я наблюдал, как они начали открываться из центра. На улице было темно, но свет в гостиной освещал длинный узкий балкон за раздвижными дверями с тройным остеклением. Вдоль всего балкона лежал девственный снег толщиной в три фута, прижимаясь к стеклу. Чуть дальше виднелись верхушки нескольких заснеженных сосен, но дальше была кромешная тьма.

Я обернулся, услышав, как ко мне приближаются босые ноги. Лив стояла в шести или семи шагах от меня, одетая в голубой шёлковый халат длиной чуть выше колен, поочередно обнажавший каждое бедро при каждом её движении.

Ещё два шага, и она протянула руку мимо меня и нажала на выключатель. От неё пахло так, будто она только что вышла из душа.

Мотор зажужжал, и жалюзи снова начали закрываться. Она отступила назад. «Ник, жалюзи должны быть всегда закрыты, когда Том работает за компьютером». Она махнула ладонью в сторону дивана. «Присядем?»

Когда она пересекла комнату, я последовал за ней. Она увидела, как мой взгляд метнулся к жалюзи, и догадалась, что я собираюсь сказать. «Да, Ник, прежде чем ты спросишь, они обиты свинцом. Весь дом такой. Валентин не хочет, чтобы его конкуренты узнали о его деятельности. Миллионы долларов тратятся на получение информации о конкурентах в этом бизнесе. Он гарантирует, что эти деньги будут потрачены впустую, если речь идёт о слежке за ним. Валентин знает истинную ценность информации — не денег, а власти».

«Так вот почему нет телефонов?»

Жалюзи наконец закрылись, когда мы сели друг напротив друга на диван. Она поджала под себя ноги, и шёлк облегал её тело.

«Ник, пожалуйста, расскажи Тому. Это правило дома».

«Без проблем. Но не окажешь ли ты мне услугу взамен? Нам было бы гораздо проще, если бы ты ничего не рассказывал Тому ни о Малискии, ни о нашей сделке. Он человек беспокойный, а я хочу, чтобы он сосредоточился на работе». Меньше всего мне было нужно, чтобы она рассказала ему, о каких суммах идёт речь.

«Конечно», — улыбнулась она. «Я никогда не против сводить информацию к минимуму. С другой стороны, я также считаю, что лучше говорить правду о важных вещах. Может быть, Тому лучше знать о Малискии и деньгах, чем узнавать об этом позже? Ложь может быть такой запутанной и контрпродуктивной; но, с другой стороны, я уверена, вам ведь не нужно это рассказывать, правда?»

Я не был уверен, риторический ли это вопрос; да и вообще, я не собирался давать ей развернутый ответ. Я пожал плечами.

Она наклонилась вперёд, чтобы взять книгу с журнального столика, и, когда она откинулась назад, её шёлковый халат упал по обе стороны её ног. Я старался не смотреть, но ничего не мог с собой поделать. Лив была одной из самых красивых, привлекательных и умных женщин, которых я когда-либо встречал. Жаль, что у меня вкус к шампанскому и бюджет на лимонад. Мне никогда не удастся привлечь кого-то вроде неё, и, к сожалению, она не производила на меня впечатления человека, способного раздавать милостыню бедным.

Она поправила платье, поймав мой взгляд. «Это тебя беспокоит? Вы, англичане, такие странные, такие зажатые».

«А вы?» — усмехнулся я. «Вы, кажется, так сдержанны с незнакомцами, но при этом спокойно сидите с ними голышом в сауне, болтая о погоде. А потом вы выбегаете и валяетесь голышом в снегу, хлеща себя берёзовыми вениками. Так кто же играет с полной колодой?»

Она улыбнулась. «Мы все — пленники своего прошлого, и, возможно, мы — финны в большей степени, чем кто-либо другой».

Это заставило меня нахмуриться. Для меня это было слишком глубоко.

«Не думаю, что ты это поймёшь, Ник, но скандинавские мифы глубже укоренились в нашей психике, чем в любой другой скандинавской культуре. Вероятно, это наследие всех веков шведского и русского господства». Она постучала по книге. «Собрание финского фольклора. Видишь, мы очарованы».

«Я сам больше люблю Гарри Поттера», — сказал я. Я понятия не имел, о чём она, чёрт возьми, говорит.

Теперь настала её очередь озадаченно посмотреть. Наверное, она подумала, что он пишет шпионские триллеры или что там ещё я читаю.

«Ник, мне нужно согласовать с тобой, — поправила она себя, — кое-какие данные для отправки в почтовые ящики, чтобы получить информацию и обменять деньги. Мы все поедем в Хельсинки утром, даже если Том к тому времени не проберётся через файрвол. Важно, чтобы он не остался в неведении».

Я открыл рот, чтобы заговорить, но она, казалось, проникла в мой собственный защитный экран. Я не знал, льстить мне или тревожиться из-за того, что она, похоже, точно знала, о чём я думаю.

«Ник, я же тебе говорил, что тебе не о чем беспокоиться. Никто тебя там не ищет. Иначе было бы бессмысленно идти, не так ли? Мы все хотим, чтобы ты добился успеха, так зачем нам так рисковать?»

Это имело смысл, но не прошло и недели с тех пор, как Карпентер превратил Хельсинки в Додж-Сити, и мне не хотелось оказаться по соседству с кем-то, кто принял бы меня за одного из его близких друзей.

«Как только вы с Томом уедете завтра вечером, вы никогда не должны возвращаться сюда, что бы ни случилось. Таким образом, это место останется в безопасности. В любом случае, здесь никого не будет, так как я уезжаю вскоре после вас. Я заберу всё, что вы захотите оставить, и верну в пункте обмена. Вы должны прийти в DLB в среду утром и оставить данные для нашей встречи только вдвоем.

«Детали обмена — полностью ваша забота. Валентин хочет передать вам контроль над организацией в качестве жеста доброй воли и для уверенности в том, что во время сделки не возникнет никаких неприятных ситуаций. Чтобы обеспечить это, вы по-прежнему будете общаться исключительно со мной». Она позволила мне в полной мере насладиться этими прекрасными глазами. «Не волнуйтесь, Ник, этот бизнес не ведётся таким образом, чтобы поставить под угрозу кого-либо из нас».

Я старался не смеяться. Может, она не замечала, как такие люди, как Вэл, ведут дела. Если бы у него не было контроля над жилым домом, он бы его взорвал, независимо от того, кто там остался. Я ещё не был готов принять его как своего нового лучшего друга. А пока я выберу время и место, и они придут ко мне. В этом был смысл.

Я кивнул. «А что, если я не попаду в мёртвый почтовый ящик?»

«Если ты этого не сделаешь, это сделает Том. Вот почему он должен быть с нами завтра.

Если до вечера среды мне не ответят, я буду знать, что что-то серьёзно не так, и сделка отменяется. Иногда выигрываешь, иногда… — Она пожала плечами.

На мгновение воцарилась тишина. «Как вы познакомились с Валентином?»

«Как и ты, он попросил меня работать на него». Она улыбнулась, скрестив ноги. «И нет, Ник, я не его любовница».

Она снова прочитала мои мысли. Триста лет назад её бы сожгли на костре.

«Единственное, что ему от меня нужно, — это моя докторская степень по русской политологии. Видишь ли, Ник, сейчас деньги лежат именно здесь. И, честно говоря, мне эти деньги нравятся. Я много работаю и получаю за это достойное вознаграждение».

Она откинулась назад, и когда снова заговорила, её голос был тихим. «Мои родители были шведами. Их обоих уже нет в живых. Я родилась здесь, в Финляндии. Я финка. Вот и всё, что вам нужно обо мне знать. А что насчёт тебя, Ник? Почему ты стал похитителем? Разве ты не работал на британское правительство?»

Я закашлялся, безуспешно пытаясь скрыть смущение. Вполне логично, что она должна была знать: если она знала о нашей связи с Томом, то, вероятно, знала и гораздо больше. Вот тебе и халтурщик. Внезапно мне стало не так приятно, как я ожидал. «Деньги», — сказал я. «Как и ты».

Может быть, мы одинаковые».

Она бросила на меня самый непроницаемый взгляд мистера Спока. «Конечно. Именно поэтому вы здесь». Её лицо расплылось в улыбке. «Вы женаты?»

"В разводе."

«Что случилось, Ник? Разве ей не нравилось жить во лжи и полуправде?»

«Думаю, ей просто не нравилось жить со мной», — я помолчал. «Я раньше служил в армии, и…»

«Да, Валентин знает о твоём военном прошлом, Ник. Это одна из причин, по которой ты здесь».

Что ещё он знал? Мне не понравилось, что почтальон знал, как я выгляжу, не говоря уже о главе крупной организованной преступной группировки. Мне стало очень неловко.

Я спросил: «А ты? Ты женат?»

«Я не уверена, что это хорошая идея. А быть матерью? Мне это неинтересно. У тебя есть дети?»

«Нет», — отмахнулась я. «Я и сама едва могу о себе позаботиться. Это такая ответственность. Что я буду делать, если они заболеют?»

Она пристально посмотрела на меня. «Думаю, мы оба поступили правильно, Ник, не так ли?»

Я попытался понять её выражение лица, но снова безуспешно. Я какое-то время молчал, а когда ответил, то ответил вопросом на вопрос. «Ты всё время у нас, Лив?»

«Я прихожу и ухожу. Но, по сути, я здесь для того, чтобы всё шло гладко». Она поудобнее устроилась на диване. Я ещё раз увидел её бедро, когда она постучала по книге рядом с собой. «Здесь есть история о Вяйнямёйнене, создателе Вселенной. Однажды он встречает Ёукахайнена, гораздо более молодого бога. Они встречаются на узкой тропе, и ни один из них не хочет уступать. Ёукахайнен бросает вызов Вяйнямёйнену со всем юношеским рвением и безграничной уверенностью в себе. Битва ведётся под пение магических песен и заканчивается тем, что Ёукахайнен оказывается в болоте. Видишь ли, Ник, он просто не знал, с кем имеет дело».

Я понял. Мне всегда было важно знать, с кем имеешь дело. А сейчас, похоже, посыл был таким: они знали, а я — нет.

«Во сколько мы выезжаем утром?»

«Восемь. Скажешь Тому?» Она зевнула. «Думаю, пора спать».

Спокойной ночи, Ник.

Я смотрела, как она идёт к двери. «Спокойной ночи, Лив».

Она исчезла в другой половине дома. Я невольно улыбнулся с сожалением, осознав, что её попытка перегнуться через меня, чтобы нажать на настенный выключатель, была для нас пределом возможностей. Воля богов и всё такое.





17

Понедельник, 13 декабря 1999 года. Мы ехали по шоссе на юг, в сторону Хельсинки, все были одеты точно так же, как и вчера. Том рванул прямиком на заднее сиденье и вырубился, оставив мне выбор: присоединиться к нему или сесть рядом с Лив на переднее. Я знал, что хочу сделать, но чувствовал, что должен дать ей немного пространства.

Было почти 8:45, и после тридцати минут созерцания света фар начало светать. День обещал быть солнечным; на небе не было ни облачка, а открывающийся вид на сосны и сверкающий снег словно сошёл со страниц горнолыжных брошюр.

Я посмотрел на Тома, в наушниках и с закрытыми глазами. Он не замечал окружающего мира. Он крепко спал, его голова мягко покачивалась в такт движению внедорожника. Он допоздна просидел у экрана.

Я заставила его взять с собой все документы, даже в этот поход по магазинам. Я сказала ему, что это на случай, если нам придётся срочно уезжать: «Будь готов, Том, понимаешь, о чём я?»

Он не очень хотел идти, потому что, проработав большую часть ночи, был близок к тому, чтобы прорваться сквозь защитную стену. Но я был согласен с Лив: ему нужно было знать план игры. Мы оба действовали из своих эгоистичных побуждений. Если возникнет проблема с объектом, и Тому удастся уйти, она должна знать, что у неё ещё есть шанс передать данные Вэлу. И я хотел, чтобы он был с нами, потому что, если я сломаю ногу или по какой-либо другой причине не смогу добраться до DLB, чтобы забрать свои деньги, я хотел, чтобы Том смог сделать это за меня.

Ещё сорок минут, и мы достигли границы Хельсинки. Лив устроила мне экскурсию по прибытии, показывая достопримечательности и с гордостью рассказывая о том, как её крошечная страна разгромила Красную Армию в зимней войне 1940 года. Всё это время голова Тома моталась рядом со мной.

Было довольно странно видеть это место днём. Я никогда не приходил сюда до рассвета, когда шёл на разведку к лифту Вэла; не было смысла подвергать себя и команду опасности из-за камер видеонаблюдения и системы безопасности на конференции ЕС. Как бы ни была обстановка, всегда лучше разведывать в темноте, а здесь её было предостаточно.

Город выглядел старше, чем я ожидал; аэропорт и отель Intercontinental были современными зданиями, а разглагольствования Тома о том, насколько это ультрасовременное место, заставили меня ожидать увидеть город, полный зданий из «Бегущего по лезвию».

Пока мы петляли по направлению к центру, интенсивное утреннее движение транспорта конкурировало с трамваем, пытаясь его обогнать, но в целом водители вели себя хорошо.

«Думаю, Тому пора обратить на это внимание, Ник».

Я встряхнул его.

«Что? Что?» Он открыл глаза и потянулся, словно выходя из спячки.

Я указал на свой рот, давая ему понять, что ему стоит вытереть слюну с подбородка.

«Ура, приятель». Он посмотрел на движение транспорта. «Это Хельсинки, да? Прямо как виртуальный тур».

Лив улыбнулась: «Думаю, настоящий напиток покажется тебе немного прохладнее».

Мы свернули за угол, проехав мимо большой светящейся вывески, сообщавшей, что этот универмаг называется «Стокманн». Она указала на большие витрины, когда мы проезжали мимо. «Встретимся в кофейне на шестом этаже. Станция всего в паре минут ходьбы».

Мы проехали пару кварталов, прежде чем остановиться. Выйдя из машины, я впервые за день почувствовал пронизывающий холод. Гараж был герметичным, отапливаемым помещением, и воздух снаружи не мог до нас дотянуться. Она оглянулась на меня через задние двери, пока я надевал шляпу и перчатки. «Увидимся в «Стокманне» через два часа».

Вам понадобится около получаса, чтобы осмотреть станцию.

Я кивнул и повернулся к Тому. «Оставшееся время мы потратим на сбор вещей».

Я закрыл дверь внедорожника, и она уехала. Дыхание висело облачками перед нашими лицами, и каждый сантиметр открытой кожи покалывал от холода. Тому это совсем не понравилось. «Арктика что ли, Ник?

Ради всего святого, можем ли мы побыстрее попасть внутрь?

Вокзал был прямо перед нами. Он напоминал восточногерманскую тюрьму, очень квадратный и внушительный, с фасадом, похожим на грязно-коричневый бетон. Его можно было использовать в качестве фона для фильма «1984». Я сверил часы на башне с Baby G, и они совпали с точностью до минуты: 10:22.

Когда мы присоединились к остальному пешеходному потоку, послушно ожидающему маленького зеленого человечка, Том нахмурился и спросил: «Ник?»

«Что?» Я больше сосредоточился на поиске просвета между трамваями, через который можно было бы проскочить. Я не собирался замерзать насмерть, дожидаясь зелёных человечков.

«Ты ей доверяешь, Лив? Ты уверена, что всё хорошо?»

Совет Лив быть честной промелькнул в моей голове, но, к счастью, не настолько сильно, чтобы я его принял. Я старался никому не доверять, и после того, что случилось в Вашингтоне, я точно не собирался этого делать. Возможно, времени на качественную работу не так уж много, и мне, возможно, отчаянно нужны деньги, но я ничего не буду делать, пока сегодня не подстрахую себя и Тома.

Свет сменился, и мы пошли. «Не волнуйся, приятель, всё в порядке. На самом деле, наличие такого места встречи — одна из причин, почему я чувствую себя лучше. Это значит, что эти люди настроены на работу и хотят сделать её без лишних хлопот. Не волнуйся».

Он пожал плечами. «Да, но что ты можешь сделать, чтобы гарантировать, что нас не обманут, понимаешь, о чём я? Ты собираешься сделать то, что она хочет? Ну, то есть, вернуться сюда, отдать ей Think Pad с загрузкой и забрать деньги? Или попросишь ещё? Держу пари, он стоит целое состояние».

Даже если такая мысль и приходила мне в голову, я не собирался ему в ней признаваться. «Нет, приятель, я просто хочу всё сделать правильно. Просто обменяй свой маленький аппарат на деньги и возвращайся в Великобританию. Так всё будет безопасно и просто. Как ни посмотри, это всё равно хорошие деньги». Всё это время я улыбался. У меня было такое чувство, будто я пытаюсь уговорить маленького ребёнка съесть свою капусту.

Я ожидал новых вопросов, но он лишь снова пожал плечами. «Просто спрашиваю, приятель. Если тебя это устраивает, то и меня тоже. Знаешь что, она такая вкусная, правда?»

Я ухмыльнулся. «Да, она очень красивая. Но нам не по зубам, сынок». Я как-то не мог представить Лив, целующуюся с Juicy Lucy в Неттинг-Хилле, или проводящую день за разборкой моего бойлера.

Главные двери вокзала были тяжёлыми и деревянными, с иллюминаторами, защищёнными металлическими решётками. Мы протиснулись внутрь и тут же столкнулись с Сантой, который звонил в колокольчик и требовал денег. Мы обошли его.

Внутри здание больше напоминало ухоженный музей, чем железнодорожную станцию: чистые каменные полы, толстые гранитные колонны и невероятно высокие потолки. На люстрах висели маленькие снеговики, а само помещение оглашалось объявлениями, разговорами людей, разрывающимися от звонков мобильными телефонами, а в углу артист играл на аккордеоне финскую версию «Доброго короля Вацлава». В воздухе витал сильный запах сигаретного дыма и фастфуда.

Группа людей в шапках Санта-Клауса и с лыжами на плечах пыталась протиснуться мимо измученных бизнесменов в пальто, меховых шапках-казаках и с приклеенными к ушам мобильниками. Странно было то, что не было ни одного поезда – станция была холодной, а платформы находились на улице.

Том потёр руки. Ему здесь понравилось. «Боже, я почти снова чувствую себя человеком. Что теперь, Ник?»

Пока мы стояли и приходили в себя, Дед Мороз продолжал заниматься своими делами, и я подумал, что «почти» — это максимум, на который Том когда-либо был способен.

Найти DLB Лив было очень легко, и, как и в отеле Langham, он был расположен очень удачно. Мы стояли спиной к главному входу. Перед нами была широкая лестница и эскалаторы, ведущие вниз, в метро.

С трёх сторон лестница окружала открытый квадрат из сплошных деревянных скамей. DLB находился у мусорного бака слева.

Том последовал за мной, пока я шла между DLB и большим билетным залом слева от нас, направляясь к газетному киоску. Девочка-подросток сидела и читала журнал, слушая Walkman и жуя жвачку во рту. На ней были тёмно-синие зимние штаны под курткой в тон, расстёгнутой, чтобы не вспотела.

Я кивнул Тому, прежде чем мы поравнялись с ней. «Вот она, приятель. Видишь девушку в синем?»

Он кивнул в ответ, и мы прошли мимо.

«Итак, если вы засунете руку под скамейку, прямо туда, где она сидит, вы почувствуете пластиковый контейнер, прикрепленный липучкой.

Все, что вам нужно сделать, это убедиться, что никто не смотрит, и сделать это, уйти и написать записку с указанием, где вас можно найти, и они придут».

«Ник, разве это не похоже на Джеймса Бонда? Мне не нравится».

«Это просто обычная рутина. Нужно знать, что делать, если что-то пойдёт не так. Ну, знаешь, а вдруг я сломаю ногу и не смогу вернуться? Тогда тебе придётся передать нам товар и вернуть деньги».

«Лишь бы никаких шалостей. Ну, знаешь, трахаться с ней или что-то в этом роде? Мне это не нужно, приятель. Мне нужны только деньги».

Мы остановились у стены рядом с газетным киоском.

«Том, всё будет как по маслу. Тебе просто нужно знать кое-что на случай, если я получу травму, вот и всё. Ты — моя страховка, а я — твоя».

Ему это понравилось. Девушка встала и пошла к нам, кивая головой в такт музыке, звучавшей в её ушах.

«Иди, посмотри, есть ли там что-нибудь еще».

«Что сейчас?» Он выглядел совершенно перепуганным. «Пока все здесь?»

«Том, он никогда не опустеет. Это же станция, чёрт возьми.

Всё, что тебе нужно сделать, это пройтись туда, сесть, просунуть руку под скамейку и пощупать там. Пока ты будешь этим заниматься, я пойду и разменяю тебе деньги, хорошо?

Я не стал дожидаться его ответа. Я хотел, чтобы он всё сделал автоматически.

Если бы ему пришлось добираться сюда одному, он бы, по крайней мере, знал, что делать.

Я прошёл дальше по станции. Указатели передо мной указывали на платформы и камеры хранения багажа длительного хранения. Скоро я туда загляну.

Пока люди с деловым видом проходили через большие деревянные двери, я видел заснеженные машины, стоящие на каждой платформе. Справа от меня находились магазины и туалеты, а примерно в пятидесяти футах от меня – выход на автовокзал. Слева – ещё магазины и камеры хранения багажа для краткосрочного хранения, а на таком же расстоянии – ещё одна дверь, ведущая к стоянке такси. Позади меня была лестница метро и очень нервный Том.

Я пошёл налево, к пункту обмена валюты, обменял 500 долларов и вернулся. Приближаясь к DLB, я увидел, что он сидит на скамейке, очень довольный собой. Я сел рядом с ним, втиснувшись в небольшой зазор между ним и довольно крупной женщиной, чистившей апельсин.

«Проще простого, приятель. Нашёл с первого раза, смотри».

Он начал наклоняться.

«Нет, нет, не сейчас, Том. Оставь его там, и я покажу тебе, как сказать Лив, что ты оставил там для неё послание».

Я встал, и он последовал за мной. Женщина обрадовалась и раскинулась ещё шире. Мы направились к выходу на платформу и повернули направо, пройдя мимо туалетов.

«Том, иди туда и напиши свое сообщение, хорошо?»

Он кивнул, не отрывая взгляда от компьютерных журналов на английском языке, когда мы проходили мимо еще одного газетного киоска, где еще больше людей боролись со своими багажом и лыжами.

Я объяснил, где оставить маркер с DLB. «Сразу за этой кофейней, справа, ряд телефонов. Когда придёт время, купи маркер в одном из этих магазинов и проведи линию вдоль кабинки в правой, хорошо?»

Это не так. «Почему?»

«Чтобы Лив не приходилось каждый раз садиться и шарить под скамейкой, чтобы проверить. Если нарисованной маркером линии нет, она знает, что и сообщения тоже нет. Иначе она будет выглядеть немного подозрительно в среду, не так ли, сидя на одном и том же месте каждый час?»

Он задумчиво кивнул. «Знаешь что, она могла бы сидеть рядом со мной хоть каждый час, понимаешь, о чём я?»

Я улыбнулся. Если бы две женщины в аэропорту съели его на завтрак, Лив, вероятно, прожевала бы его и выплюнула, не отрываясь от газеты.

Мы приближались к дверям автовокзала, когда они все одновременно распахнулись, и к нам хлынул автобус с людьми, волоча за собой лыжи и багаж.

В девяти метрах от дверей на стене висела стойка из четырёх телефонов, разделённых полированными деревянными кабинками. Мы встали у ближайшей из них, пропуская автобусную группу, грохотавшую чемоданами и оживлённо переговаривающуюся.

«Видишь?» — сказал я.

«Да, ты хочешь, чтобы я отметил...» Он начал махать пальцем.

«Эй, Том, в стране шпионов никто не указывает». Я опустил его руку, стараясь не смеяться. «Но да, всё верно, приятель, метка. Но линия, хорошая толстая линия. Притворись, что разговариваешь по телефону, и убедись, что они…» Я кивнул в сторону цветочного магазина напротив, «тебя не видят».

Том проследил за моим взглядом. «Понимаю, но ты же скажешь мне, что написать в письме, ладно?»

«Конечно. А теперь пойдём мерзнуть».

Мы вышли через автовокзал, представлявший собой большую площадь, усеянную крытыми остановками.

Выехав на тротуар, мы срезаем половину пути направо в направлении Стокманна.

Я протянул Тому 2000 финских марок из пачки, которую взял у менялы. Получалось около шести марок за доллар. Он считал себя богатым; его глаза блестели, а может быть, они начали мерзнуть от холода, пока мы шли по мощёным улицам. Грохот шин и металлический стук колёс трамвая заставляли нас говорить громче обычного.

«Том, я хочу, чтобы ты отдал мне на хранение свой паспорт и бумажник.

У меня есть идея для дополнительной страховки, но, послушай, это касается только нас. Не то чтобы я ей не доверял, но лучше перестраховаться, чем потом сожалеть, а?

«Отлично, Ник. Мне от этого легче».

Он передал их мне, не задавая вопросов. Я вдруг почувствовал себя более ответственным за него.

«Кроме того, завтра вечером мы хотим отправиться в путь налегке».

Stockmann был самым популярным магазином Финляндии, судя по веренице больших чёрных или тёмно-синих автомобилей у входа с заведёнными двигателями, ожидавших VIP-пассажиров, которые должны были выйти и заполнить рождественские покупки. Когда мы подъехали ближе, стало ясно, кому принадлежали эти машины. Рядом с ними ждали крупные мужчины без шеи и с квадратными головами. Похоже, нападение на Вэл на прошлой неделе немного нервировало мистера и миссис Мафию.

Как только мы подошли к главному входу, оттуда выскочила группа здоровяков, окружив очень молодую, красивую блондинку, на которой было больше меха, чем на гризли. На мгновение мне показалось, что это Лив.

Дверь лимузина открылась для нее, и кортеж из трех автомобилей тронулся с места по улице.

Мы с Томом прошли через большие двустворчатые двери прямо в отдел парфюмерии. Чуть дальше, в отделе багажа, я взяла с витрины две небольшие дорожные сумки, одну тёмно-зелёную, другую чёрную, и два тяжёлых автомобильных чехла.

Том крепко сжимал в руке большую пачку денег и выглядел счастливым. Пришло время прощаться.

«У меня дела, Том. Страховка». Я постучал себя по носу и подмигнул. Его большие хомячьи щёки расплылись в улыбке. «Увидимся в кофейне минут через сорок пять. Просто купи себе тёплую одежду, как я тебе рассказывал, хорошо?»

«Да-да, без драмы. Слушай, Ник, когда дела идут плохо, крутые идут за покупками», — он потёр большой и указательный пальцы.

Я похлопала его по плечу. «Не забудь, купи себе приличное пальто и ботинки. И кстати, если Лив появится до меня, просто скажи ей, что я тоже пойду за покупками».

Я видел, что он не удосужился спросить «почему?», он просто хотел получить деньги.

«Никакой драмы. Увидимся».

Вернувшись на холод, я достала новые сумки и набила их одеялами. Затем я снова направилась на автовокзал. Я прошла мимо телефонов в самые дорогие туалеты Европы. Мне пришлось заплатить больше доллара, чтобы присесть в одной из кабинок и достать из кошелька-органайзера то, что осталось от двадцати пяти тысяч стодолларовыми купюрами, которые я привезла с собой. Я вынула четыре тысячи, а затем положила кошелек, свои документы и документы Дэвидсона в темно-зеленый пакет. Никогда не знаешь, когда даже сгоревшее удостоверение личности может пригодиться. Документы Тома и 3000 долларов отправились в черный пакет, а оставшуюся тысячу я сунула в карман. Затем я бросила и то, и другое в камеру хранения и стала искать удобное место для двух билетов нашего маленького DLB – такое, которое Том легко запомнил бы.

Я зашёл в один из магазинов и взял компьютерный журнал с пластиковым конвертом, в котором лежал бесплатный CD-ROM. Я стоял в очереди на кассе, когда увидел её.

Лив стояла у дверей поездов. Мужчина, который был с ней, был очень элегантно одет в длинное пальто из верблюжьей шерсти, рубашку и галстук. Сама она выглядела весьма нарядно в чёрном пальто, которое раньше не носила. Должно быть, оно было в кузове внедорожника «Мере».

Я выскользнула из очереди, словно передумала насчёт журнала, и вернулась к просмотру полок, краем глаза наблюдая за Лив и её мужчиной. Они обнимались, их лица были всего в нескольких сантиметрах друг от друга, и они разговаривали. Они изо всех сил старались выглядеть, как двое влюблённых, прощающихся друг с другом, но это не очень получалось. Иногда они обнимались, но говорили не друг с другом, а друг на друга. Я сама делала это достаточно раз, чтобы понимать, что происходит.

Они обнялись и ещё немного поговорили, а потом он слегка отстранился. Ему было чуть за тридцать, у него были короткие каштановые волосы, и выглядел он как молодой, модный бизнесмен.

Она отвернулась и направилась к выходу с автовокзала. Не было ни последнего поцелуя, ни последнего прикосновения, ни последнего поглаживания волос.

Я пропустил её, а затем быстро направился к выходу на платформу и увидел его на платформе 6, когда он проверял билет и проверял автобусы. Теперь нужно было поспешить обратно и посмотреть, что задумала Лив.

Протиснувшись через двери автовокзала, я выглянул на площадь. Она уходила от меня, надев тибетскую шапку, и направлялась через пешеходный переход. На другой стороне я видел внедорожник, припаркованный в ряду других машин, оснащённых парковочными счётчиками.

Развернувшись, я побежал обратно на станцию. На табло было написано, что поезд с платформы 6 отправляется в Санкт-Петербург через две минуты.

Я быстро вернулся к газетному киоску и купил журнал вместе с рулоном скотча. Сняв пластиковую упаковку, я разорвал её на две полоски и завернул билеты по отдельности. Теперь оставалось только найти место, чтобы спрятать их так, чтобы Том их запомнил.

Это было несложно. Длинные ряды шкафчиков для багажа у выхода из такси стояли на ножках, с зазором в 10 сантиметров между ними и полом.

Притворившись, что очищаю туфли от грязи, я приклеила туфли Тома под номером 10, а свои — под номером 11. Если бы что-то пошло не так, у нас обоих был билет на выезд из Финляндии.

Пока я возвращался в «Стокманн», в моей голове крутилась встреча Лив с мужчиной в пальто из верблюжьей шерсти.

Я поднялся на лифте на шестой этаж. Пройдя мимо магазина утеплённой одежды, я увидел табличку, сообщающую, что этажом выше находится «холодильное хранилище для мехов». Я прошёл мимо ресторана, сокового бара и нашёл Тома в кафе «Авек», наблюдая за покупателями внизу, на пятом этаже. Его полстакана травяного «чего-то» выглядело печально и холодно на столе перед ним. Светлая деревянная мебель была только что со склада ИКЕА, и в зале было полно людей, перекусывающих супом или маленькими рыбными блюдами. Шум был оглушителен: люди разговаривали, а телефоны звонили на миллион разных мелодий.

«Вот это да, приятель». Он сиял улыбкой, указывая на свои сумки, а затем открыл одну, чтобы я мог заглянуть внутрь. Я был рад, что он купил себе приличные ботинки, а тёмно-синее, плотное шерстяное пальто в клетку — как раз то, что я ему советовал.

«Отлично, Том. А теперь слушай».

Я объяснил ему, где спрятан его билет. Мы заберём их в среду, но если завтра вечером всё пойдёт не так, пусть сразу идёт на вокзал, берёт сумку и спешит домой первым же рейсом.

Он стал выглядеть немного бодрее. «Я просто хочу поскорее закончить эту работу и вернуться в Лондон с деньгами. Мне здесь не очень нравится. Думал, что понравится, но нет. Наверное, холодно. Поэтому я взял это на завтра». Он наклонился и достал шёлковые леггинсы и топ.

Я старалась не смеяться. Это была такая вещь, которую можно купить для первой лыжной прогулки, но так и не надеть.

Он выглядел весьма гордым. «Что думаешь? Согреть меня или как? Тебе стоит купить, Ник. Девушка за прилавком сказала, что они отличные».

Держу пари, что так и было; они, наверное, стоят раза в три дороже, чем комплект настоящего термобелья. «У меня есть», — соврал я. «Вообще-то, есть ещё кое-что».

Он гордо упаковал их обратно в сумку. «Что это?»

«Я знаю, вы сказали, что почти у цели, но сможете ли вы действительно прорваться сквозь стену безопасности к завтрашнему дню?»

Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего. «Без проблем. Но ты же обо мне позаботишься, правда? Ну, когда мы там будем».

Я чувствовал, как его бравада постепенно угасает по мере приближения часа ведьм. Я улыбнулся, кивнул и тут же увидел, как он с тревогой смотрит мне через плечо.

«Лив здесь».

Я повернулся на сиденье и смотрел, как она смотрит на нас обоих, держа шляпу в руке и всё ещё в чёрном пальто. Она увидела мою поднятую руку и сразу же подошла ко мне.

Она села. «На станции всё в порядке?»

Я кивнул.

«Хорошо. Вот ключи от твоей машины, Ник». Она протянула ему два ключа на брелке Saab. «В бардачке есть карты, чтобы добраться туда, и подробная карта местности. Ни на одной из них нет маркировки. Добираться туда займёт больше трёх часов».

«Вероятно, после того как я увижу дом, мне составят список вещей, которые мне понадобятся».

«Без проблем, лишь бы ничего экзотического». Говоря об этом, она взглянула на свои часы Carder. Я понял намёк и начал подниматься. «Думаю, мне пора идти. Хочу провести как можно больше времени в действии».

Она встала. «Я покажу тебе, где машина, а потом вернёмся домой с Томом».

Когда мы вышли из «Стокманна», Том достал своё новое клетчатое пальто и надел его поверх того, что был на нём. Он выглядел как настоящий турист.

Мы пошли обратно к станции, и я увидел Mere 4x4, все еще припаркованный на том же месте, а рядом с ним стоял блестящий новый синий Saab.

Я попрощался. Том сел к ней в машину, и они поехали.





18

Путь к цели, казалось, занял больше времени, чем она мне говорила. Возможно, мне так показалось, потому что смотреть было не на что, кроме тысяч деревьев и гранитных глыб. Мне нужно было скорректировать свой порог скуки.

Было чуть больше трёх часов ночи, и уже стемнело. Отблески фар «Сааба» мерцали в сугробах у обочины, пока я послушно держался в потоке машин, которые двигались с соблюдением скоростного режима. Я несколько раз нажал кнопку поиска на радио, но слушать было особо нечего. Я ненавидел европоп и понятия не имел, что говорят на радиостанциях.

Я использовал это время, чтобы подумать о фургоне Лив, но так и не придумал ответ. Я решил, что мне нужно просто взяться за дело. «Всё» было просто: я выполню задание, проконтролирую обмен с Лив, а затем вернусь с Томом в Великобританию, предоставив Вэлу возможность делать с грузом всё, что он захочет. По крайней мере, после завтрашнего вечера, оказавшись на земле, я буду сам распоряжаться своей судьбой.

После съезда на Лаппеенранту начали появляться указатели на Кухалу. Съехав на обочину, я сверился с более мелкой и подробной картой. Мне оставалось проехать ещё восемь миль до поворота с двухполосной дороги на дорогу, похожую на небольшую гравийную. Затем мне нужно было найти частный поворот к нужному зданию.

Я ехал дальше, проезжая через густой лес по мощёной противопожарной просеке. Высокие деревья по обе стороны от меня заглушали свет фар, словно я ехал в туннеле. Затем я внезапно вынырнул из него и с грохотом проехал по деревянному мосту, освещая белым льдом замерзшего озера внизу. Двадцать секунд спустя я снова оказался в туннеле, и лишь изредка попадались почтовые ящики, давая мне понять, что я не один.

Проехав жёлтый треугольный знак с силуэтом лося, я понял, что попал в сельскую местность. Остановившись на перекрёстке, я посмотрел на одометр и карту. Ещё пять миль, и третий поворот направо.

Я ехал дальше, отсчитывая мили, проехал ещё два моста и всего несколько почтовых ящиков, прежде чем нашёл нужный перекрёсток. Шум шин изменился, когда я выехал на двухполосную гравийную дорогу. Как и та, что вела к дому Лив, она всё ещё была покрыта льдом, но её расчистили снегоочистителем и посыпали песком.

Оставалось проехать ещё несколько миль, и я хотел убедиться, что с первого раза выбрал верный маршрут. Было бы не очень хорошей идеей ехать по дороге с включёнными фарами и двигателем, ревущий на высоких оборотах.

На карте было видно несколько домов в этом районе, и примерно каждые четверть мили мне попадался почтовый ящик. Я переключился на первую передачу. Ни одного светофора не было видно, пока я отмечал на карте пути в лес.

Я нашел нужную трассу, но продолжил движение, высматривая место в стороне от дороги, где можно было бы оставить Saab так, чтобы он выглядел припаркованным, а не брошенным.

Примерно через 300 ярдов я наткнулся на небольшую прогалину в лесу, которая, похоже, была противопожарной просекой. Забравшись в неё, я выключил двигатель.

Снова настало время морозильника. Надев нейлоновые перчатки с подкладкой и чёрную шерстяную шапку, купленную в «Стокманне», я вышел из машины и нажал на кнопку брелока. Замигали все четыре кнопки, центральный замок сработал, но я ничего не мог с собой поделать.

Отправившись в путь по гравийной дороге, я убедился, что шляпа не закрывает мне уши; я был на разведке, и они были нужны мне, чтобы работать, не пытаясь слышать сквозь полушубок.

После уютного тепла «Сааба» было ужасно холодно, ни звука, ни света. Я слышал только собственное дыхание и хруст снега под ногами, прежде чем тот спрессовался в твёрдый лёд. Весь мой мир состоял из деревьев, снега и очень холодных носа и ушей.

Достигнув вершины тропы, я остановился, огляделся и прислушался.

Ничего. Моим глазам потребуется ещё пятнадцать минут, чтобы адаптироваться к отсутствию света. Тогда, если повезёт, я смогу разглядеть немного больше леса, чем просто стену тьмы.

Я свернул на дорогу и медленно по ней съехал. Очевидно, по ней проехало много машин; в колеях по обе стороны от небольшой центральной насыпи снега не было, только слежавшийся лёд. Деревья крепко прижимались к краю дороги.

В трёх футах передо мной было кромешно темно, но я знал, что это ненадолго, как только включилось моё ночное зрение. Я двигался по колее, словно канатоходец, чтобы срезать следы. Меньше всего мне хотелось поскользнуться и упасть в снег у обочины, оставив следы, которые заметил бы даже пятилетний ребёнок.

Примерно через пять минут я начал видеть впереди, в направлении цели, слабый, прерывистый свет. Лучи то поднимались в небо, то устремлялись прямо на меня, то исчезали на какое-то время, то снова отскакивали ко мне.

Я точно знал, что это были фары автомобиля, и они двигались в мою сторону.

Я ещё даже не слышал звука двигателя, так что они меня не могли заметить. Фары продолжали мигать на фоне деревьев. Мне оставалось только отпрыгнуть в сторону, не оставив знака.

До меня донесся гул двигателя, и всё вокруг озарилось яркими лучами света. Я повернулся к сугробу у обочины, надеясь попасть между двумя деревьями, откинулся назад, пытаясь набрать обороты, а затем прыгнул. Мне удалось перемахнуть через первые несколько футов снега, перекатываясь, как прыгун в высоту, и приземлиться, как мешок с дерьмом. Снег лежал на твёрдом граните, и я сильно ударился об него, выбив из лёгких воздух.

Я начал ползать, как зверь, пытаясь зарыться под ветки.

Машина приближалась.

Всё ещё отвернувшись от дороги, я зарылся в ледяной снег и ждал, прислушиваясь, как он надвигается на меня. Коробка передач работала на пониженной передаче, что предполагало полный привод.

Наконец, он выровнялся со мной, и его колёса с хрустом въехали в свежий снег на обочине, когда его свернули с траектории. Не колеблясь, он продолжил движение.

Я медленно поднялся на колени, закрыв правый глаз: по крайней мере, так я сохраню половину своего ночного зрения. В воздухе витал запах дизеля. Подъездная дорожка находилась примерно в пятнадцати-двадцати футах от меня, и это был, безусловно, внедорожник, но я не мог разобрать, какой марки и сколько машин внутри. Всё, что я видел, – это огромный шар белого света спереди и красный сзади, медленно движущиеся по туннелю из деревьев, за которым следовало облако дизельных паров.

Я смотрел и слушал, как гаснет свет. Должно быть, они достигли верхней точки трассы, потому что я услышал нарастание оборотов и смену передаточных чисел трансмиссии, а затем шум полностью исчез.

Ползая на четвереньках, чтобы не задеть ветки, я добрался до места падения, встал, выставил одну ногу вперёд и снова перемахнул через насыпь. Правая голень больно ударилась о центральную кочку, и сочетание камней и твёрдого льда сделало своё дело. Я лежал на спине в одной из колеи, держась за голень, покачиваясь, терпя боль и думая о деньгах.

Посочувствовав себе минуту, я встал и проверил, не тронут ли снег на обочине трассы. Прыжок был олимпийским, но боль того стоила. Я был весь в снегу, как плохой лыжник. Отряхнувшись как можно сильнее, я поправил шапку и продолжил спуск по трассе, уже немного прихрамывая.

Примерно через полмили моё ночное зрение полностью вернулось. Кроме того, я начал слышать низкий, непрерывный гул, похожий на шум генератора.

Больше всего меня всё это время волновало: сколько штыков? Сколько из них будут сражаться, если меня скомпрометируют и я не смогу убежать? Если в доме, скажем, четверо, двое из них могли быть персонажами типа Тома, которые годами играли в Quake, но никогда не держали в руках оружие, а двое других могли быть бандитами, которые играли и готовы были на это.

Это были штыки, как мужские, так и женские. Этот термин появился ещё в Первой мировой войне, когда нужно было беспокоиться не о всем батальоне противника в 1200 человек, а о 800 бойцах. Остальные 400 поваров и мойщиков бутылок не имели значения. Я не знал, сколько мне предстоит сражаться, и Лив не могла мне сказать. Это было довольно тревожно. Прийти домой и обнаружить, что в гостиной проходит съезд «Худс '% Us», – это не сулило хорошего дня.

Дорога плавно спускалась, и я приблизился к источнику шума. Он стал довольно ощутимым: если бы у них работало много техники, им требовалось бы больше тока, чем давала местная подстанция. Чтобы проверить, подключены ли они к электросети, я попытался посмотреть вверх на линии электропередач, но было слишком темно, чтобы что-либо разглядеть.

Трасса начала изгибаться. Когда я свернул за плавный правый поворот, земля по обе стороны от меня начала расширяться. Лес здесь был уже не так близко к трассе. Я увидел два тусклых огонька прямо перед собой, примерно в ста ярдах.

Теперь, когда я оказался на одной линии с домом, гул генератора стал ещё громче, его доносили до меня деревья. Обхватив запястье ладонью, я включил подсветку на Baby G. Было чуть больше 4:45.

Двигаясь вперёд, всё ещё не сбившись с пути, я продолжал искать места, куда можно было бы присесть, если бы машина вернулась или случилась какая-нибудь другая неприятность – например, наткнуться на Малискию во время такой же вылазки. Меня немного бесило, что это был единственный доступный мне маршрут, но любой другой оставил бы след.

Каждые пять-шесть шагов я останавливался, оглядывался и прислушивался.

Деревья остановились примерно в пятнадцати футах от забора, который я теперь ясно видел перед собой, оставляя пустое пространство слева и справа от тропы, покрытое снегом глубиной около двух-трёх футов. Прямо передо мной были большие двойные ворота. Держась колее, я подъехал ближе. Они были сделаны из того же материала, что и забор: ромбовидной решётки, спрессованной из стальных листов толщиной в четверть дюйма; такие можно увидеть в витринах винных магазинов или в защищённых киосках круглосуточных магазинов.

Через оба ворот проходила толстая цепь, запертая на тяжелый стальной замок с высокой степенью секретности — его было очень трудно расшифровать и снова застегнуть; этот замок не из тех, что просто защелкиваются.

Лежа на колее, я чувствовал твёрдость льда под собой и знал, что холод начнёт атаковать меня задолго до того, как это сделают малискии. Сейчас я не беспокоился ни о них, ни об игроках в доме. К чёрту их. В такой короткий срок не было другого способа разведать это место.

Забор выглядел высотой около сорока пяти футов и состоял, наверное, из трёх секций решётки, скреплённых болтами и поддерживаемых стальными столбами диаметром около фута. Дом находился за забором, примерно в сорока ярдах. Рождественских украшений в этом доме не было, только две гирлянды. Одна из них светила из витражной панели, которую я принял за верхнюю половину двери, установленной на веранде. Другая – из окна левее.

Я не мог разглядеть много деталей, но дом казался довольно большим и старым. Справа, вдали, возвышалась башня в стиле шато, с русской главкой в форме луковицы, силуэт которой я едва различал на фоне ночного неба. Я вспомнил, как Лив по дороге в Хельсинки говорила, что русские контролировали Финляндию до тех пор, пока Ленин не дал ей независимость в 1920 году.

Старое резко контрастировало с современным: слева от дома стояли пять спутниковых антенн, массивные, не менее трёх метров в диаметре, врытые в землю, словно американец поставил бы их во двор в начале восьмидесятых, такие, которые ловили 500 каналов и сообщали ему погоду в Монголии, но не могли передавать местные новости. Это была настоящая маленькая штаб-квартира Microsoft. Я отчётливо видел их тёмные сетчатые антенны, смотрящие вверх, каждая в разном направлении или на разной высоте, и все они выглядели так, будто снег с основания сгребли и соскребли.

Лежа там, подперев подбородок предплечьями и собирая как можно больше информации о цели, я понял, почему были выкопаны базы: внезапно раздался пронзительный вой, заглушивший шум генератора, и одна из антенн начала вращаться. Может быть, они пытались поймать японские повторы «Друзей». Или, может быть, они уже были готовы?

Казалось странным место для такой организации. Может, эти люди такие же нелегалы, как Вэл? Я начал было задуматься, но тут же дал себе хорошую мысленную пощёчину. Кого это волнует? Я здесь ради Келли, чтобы сделать эту работу и получить за неё оплату, пока курс доллара не рухнул ещё раз.

Возвращаясь к реальному миру, похоже, что скрытность была их главным оружием. Решётчатый забор был самым высокотехнологичным из всех, что они могли себе позволить в плане безопасности, если не считать стерильной зоны между ним и лесополосой. Это не только не позволяло никому залезть на дерево, чтобы попасть внутрь, но и позволяло выглянуть из окна утром, чистя зубы, и сразу увидеть, не прятались ли где-нибудь такие, как я.

Я лежал в колее, пытаясь понять, как туда попасть, основываясь на той скудной информации, что у меня была. Пронизывающий холод проедал одежду, а снег, набившийся мне за шею при падении, начал давить на спину. Пальцы ног начали мерзнуть, а из носа текли мурашки. Я не мог издать ни звука, стряхивая снег, поэтому пришлось довольствоваться тем, что вытирал его ледяной перчаткой.

Позади меня раздался звук. Я наклонил голову так, чтобы правое ухо было направлено в сторону трассы. Машина возвращалась. Не было времени думать об этом, я просто встал и побежал к ближайшей точке приземления. Чтобы перепрыгнуть через откос и деревья, которые были чуть в стороне от трассы, до того, как фары осветят поворот, мне пришлось подпрыгнуть примерно на три фута вверх и на пять футов дальше, чтобы оказаться ближе к ветвям деревьев. Я рванул, не дотянув и пяти футов, и снова ударился о камень. Наверное, было больно, но я почувствую это позже; адреналин делал своё дело, борясь с болью.

Продираясь сквозь снег, пытаясь снова пробраться под ветви, я прислушивался к приближению повозки. Шум машины внезапно усилился, когда она свернула за поворот.

Я повернулся на четвереньках, медленно поднял голову и попытался занять положение, с которого был бы виден след. Я не стал вытирать снег с лица на случай, если кто-то заметит движение.

Через мгновение проехал внедорожник, его фары осветили ворота, а задние фонари окрасили снег позади них в ярко-красный цвет.

Лицо горело, но сейчас было не время с этим бороться. Мне нужно было увидеть всё: от того, что собираются сделать пассажиры внедорожника, до того, что мне показывают передние и задние фары. К чёрту ночное зрение.

Машина остановилась прямо у ворот, и красное свечение стало ярче, когда тормоза сработали, а двигатель перешел на холостой ход.

Раздвинув руками две ветки, я увидел, как открылась правая пассажирская дверь и загорелся свет в салоне. В машине было двое, и из неё выбралось какое-то очень плотное тело и направилось к воротам.

Стук цепи на мгновение стал громче шума двигателя.

Он остался висеть, пока оба ворот были задвинуты внутрь, скрипя и дребезжа, но этого было достаточно, чтобы пропустить автомобиль.

Фургон медленно продвигался вперёд, и в свете фар было видно, что снег за воротами и внутри объекта был полон следов, ног и шин. Не менее важно и то, что перед въездом ни одна сигнализация или стояночный тормоз, похоже, не были выключены.

Фары освещали дом, и, не мешая забору, я мог видеть всё как по маслу. Здание было облицовано выцветшими деревянными рейками, окрашенными в красный или коричневый цвет, и все окна были закрыты ставнями. Тусклый свет слева, который я заметил ранее, пробивался через несколько отсутствующих планок в одной из ставен.

Цепь снова загремела, но я уже не обращал особого внимания на доводчик. Важнее было видеть, что светится, смотреть, а не думать: мозг впитает всю информацию, а потом я разберусь, что увидел.

Я не отрывал глаз от фар внедорожника, когда он поворачивал направо. Вдоль правой половины дома шла крытая терраса.

Проигравший в воротах снова появился в поле зрения, когда внедорожник остановился параллельно перилам. Я услышал шорох нейлоновой куртки и хруст зимних ботинок, когда погасли стоп-сигналы, а двигатель и фары погасли. Я услышал мужской голос: пассажир крикнул что-то непонятное водителю, открывавшему дверь машины.

У меня щипало в носу и текло, но я не мог рисковать и пропустить что-либо, потому что в салоне загорелся свет, и водитель рявкнул в ответ. Охранник проехал мимо внедорожника и вышел на веранду, а водитель наклонился к пассажирскому сидению и вытащил несколько плоских коробок и небольшую сумку.

Пара двигалась вместе, топая ногами по деревянному полу террасы, чтобы очистить его от снега.

Водитель открыл входную дверь дома ключом. Из машины хлынул свет, и я мельком увидел коридор, который выглядел уютно тёплым и светлым, прежде чем они исчезли в доме.

Я стоял неподвижно, медленно выдавливая содержимое носа в перчатки, прежде чем вытереть их о ветку дерева, представляя, как проникаю сначала в дом, а затем в него. Дальше мне приходилось действовать по обстоятельствам. Я даже не знал, в какой комнате находятся компьютеры. Так что же нового? Похоже, я всю жизнь взламывал дома, офисы и частные дома, воруя, устанавливая подслушивающие устройства и подкладывая материалы, чтобы свалить вину на людей, и всё это практически без какой-либо информации, без резервного копирования на случай, если что-то пойдет не так, и без признания за хорошо выполненную работу. Лучшее, что я когда-либо получал, было: «Почему ты так долго?»

Мне пришлось предположить, что эта пятнадцатифутовая стерильная зона от опушки леса до забора тянулась вокруг всего дома; даже если бы мне удалось пробраться сквозь деревья и замести следы, времени на проверку просто не хватило бы. Чёрт возьми, всё равно было слишком холодно.

Двигаясь к точке приземления, я снова нырнул, на этот раз приняв удар на колени. Я немного постоял, лёжа на спине в колее, ровно столько, сколько нужно, чтобы плечо начало напоминать мне о том, что я упал на камни по пути. Так что адреналин не был эффективным средством обезболивания. Отдышавшись, я перевернулся и встал, не спуская глаз с цели, чтобы в последний раз оглядеться.

Оставалось сделать ещё кое-что. Вернувшись к воротам, я снял перчатку и очень быстро коснулся металлической решётки, затем наклонился влево и проделал то же самое с забором. Только после этого я развернулся и поковылял обратно по подъездной дорожке, ожидая, пока разогреются колени, чтобы перестать ходить как старик.

Обойдя поворот, я зажал левую ноздрю, прочистил правую и перевернулся на другой бок. Стало гораздо лучше.

Двадцать минут спустя я соскребал лед с лобового стекла Saab.

Через несколько мгновений я уже направлялся обратно в Хельсинки, а обогреватель работал на полную мощность, готовый взорваться на горячем, горячем воздухе.

Подъездная дорога к главному дому показалась чуть меньше чем через четыре с половиной часа. По пути я остановился на неохраняемой заправке, между которыми было всего две колонки и банкомат. Она находилась в глуши, и яркий белый свет, льющийся из-под навеса, делал её похожей на посадочную площадку НЛО. Просто опускаешь наличные или кредитную карту в щель, выбираешь тип топлива – и вперёд. Интересно, как быстро её разгромили бы и ограбили, будь я в Великобритании? Остаток пути я ехал не спеша, обдумывая всё и составляя в уме список всего необходимого для въезда.

Подъехав к большим стеклянным ставням, я, желая кофе и чего-нибудь поесть, понял, что у меня нет ключа. Оставалось только нажать на гудок. Через несколько секунд загорелся свет, и в дверях появилась Лив. Дверь ангара «Тандербёрда-3» открылась, и я въехал. Не успел я заглушить двигатель, как она уже показывала, что пьёт. Я кивнул и показал ей большой палец вверх, и она поднялась наверх.

К тому времени, как я присоединился к ней, она была на кухне, и я почувствовал запах кофе.

«Ну что, Ник, — крикнула она, когда я закрыл дверь на лестнице, — ты сможешь войти?»

«Без проблем. Где Том?»

«Он работает». Она вышла из кухни, кивком головы указывая на другую сторону дома. «Он прорвался сквозь брандмауэр, как я и надеялась». Она произнесла это без всякого волнения и заметила моё удивление. «Тебе ещё нужно провести Тома в дом, Ник. Посиди, я принесу кофе».

Я так и сделала, сняла куртку и проверила малыша Джи. Было около полуночи. Я увижусь с Томом позже; сначала нужно было решить более важные дела. Я крикнула: «Вам понадобятся ручка и бумага».

Она вернулась с подносом кофе и письменными принадлежностями, всё ещё в джинсах и свитере. Она села на диван напротив меня и налила две кружки.

Я взял один. Чёрный подошёл бы отлично; мне нужно было мгновенно проснуться после нескольких часов работы в машине. «Я пройдусь с тобой по списку оборудования», — сказал я, делая глоток. «Мне понадобится довольно много вещей».

Она взяла ручку и блокнот и начала писать под мою диктовку. Её удивила моя просьба о шестидюймовых гвоздях и 150-миллиметровых гвоздях, поскольку она пересчитала их вместе с трёхфутовым отрезком доски 2х4, что в итоге привело к метровому отрезку доски 100 х 50 мм.

«Зачем тебе это, Ник? Разве отмычки и электронные устройства не более уместны?»

«Можешь мне принести?»

Она улыбнулась и покачала головой.

«Вот почему мне нужна электрическая зубная щётка. Не волнуйся, завтра я покажу тебе, для чего она нужна. Кстати, мне ещё нужен прогноз погоды на сутки, начиная с 9 утра».

Мне нравилось не рассказывать ей, для чего эти вещи. Наконец-то она вошла в мой мир, в мир вещей, о которых я знал. Оставался ещё один пункт. «Мне бы ещё оружие — пистолет, желательно с глушителем».

Она выглядела искренне ошеломлённой. «Почему?»

Я думал, это очевидно. «Лучше иметь и не нуждаться, чем наоборот».

«Вы хоть представляете себе законы об оружии в этой стране?»

Я напомнил ей, что мы с моими русскими друзьями делали с ее русскими друзьями всего неделю назад в отеле «Интерконтиненталь».

Не сработало. «Извини, Ник, я бы тебе его не дал, даже если бы мог. Я к таким вещам не имею никакого отношения. К тому же, тебя наняли именно потому, что Валентину нужна была утонченность».

В последний раз, когда я пошел на задание безоружным, меня застрелили.

После этого я пообещал себе, что всегда буду носить оружие с собой, даже если мне кажется, что это не нужно. Мне хотелось сказать ей, что Вэл не просто ловко села в багажник «Вольво», но по её лицу я понял, что это бессмысленно. Странно, у ROC, наверное, больше оружия, чем у британской армии. Я подумал было спросить, не сможет ли её парень из Санкт-Петербурга достать мне такое, но передумал: всегда лучше иметь один-два козыря в рукаве.

Она встала. «Я пойду спать, Ник. Пожалуйста, поешь. Я вернусь завтра к половине одиннадцатого с твоим списком».

Я начинал чувствовать голод и направился на кухню. Достав из шкафа банки тунца и сладкой кукурузы, я высыпал их в миску и отправился на поиски Тома, пока размешивал всё вилкой и отправлял в рот.

Он сидел за Think Pad, обхватив голову руками.

Он не поднял глаз, когда я вошел.

"Все в порядке?"

«Да, хорошо», — в его ответе послышался заложенный носовой звук.

В лагере Тома не все было хорошо.

«Серьёзно, ты в порядке?»

Мне хотелось изобразить удивление, что он так подавлен, но я догадывался, в чем причина. Приближался час ведьм, и реальность сжимала ему горло.

«Я очень волнуюсь, Ник. Знаешь, я…» Он тяжело вздохнул, и я понял, что он пытается сказать то, что действительно хотел. «Я хочу домой, Ник. Я не хочу этого делать, приятель. Ни за что я не вернусь домой».

Он не хотел возвращаться домой; ему просто хотелось уверенности, что всё будет хорошо. Я много раз видел это: мужчины на работе просят одно, а на самом деле нуждаются в другом, особенно когда им страшно. В этом нет ничего плохого; страх естественен, и секрет в том, чтобы понять, что это нормально. Только тогда можно делать ненормальное.

«Том, я же говорил, тебя за это не посадят. Я бы ни за что не стал делать ничего, что могло бы приблизить меня к тюрьме на тысячу миль. Знаешь, я тоже кое-что делал».

Он посмотрел на меня со слезами на глазах. «Я не хочу возвращаться, Ник. Там были крутые ребята, понимаешь?» Его губы дрогнули. «Я не смог это сделать, приятель».

Тогда я точно понял, о чём он плакал. Том, конечно, притворялся Джеком-мальчиком, но за решёткой он был законной добычей для мальчишек, которых долгое время держали взаперти.

Я вспомнил своё время в исправительной школе и то, как я её ненавидел. Если папики-наёмники не ссорились друг с другом, то, по сути, держали под контролем свои маленькие империи и, как правило, портили жизнь всем, кто был в пределах досягаемости. Единственный способ, которым я выжил, будучи, как и Том, одним из самых молодых, – это притворяться сумасшедшим. Таким образом, старшие, запертые в тюрьме и не понимающие своей сексуальной ориентации, считали меня просто чудаком и предоставляли мне самому разбираться с этим. Ведь кто знает, может, я попытаюсь убить их, если они меня тронут.

Я не представлял, что Том способен вести себя так странно и остаться ни с чем, не став чьим-то особенным другом. Я кивнул и искренне пожалел его. «Не волнуйся, приятель. Всё это позади, Том, гарантирую».

Он шмыгнул носом и вытер его, смущенный своей демонстрацией уязвимости.

«Лучше всего пойти принять душ и немного поспать. Завтра нас ждёт напряжённая ночь».

Я игриво похлопала его по плечу, оставляя разбираться. Ему не нужно было моего присутствия, чтобы ещё больше смутить его, увидев его в таком состоянии. К тому же, он завтра вечером пойдёт со мной, нравится ему это или нет. Возвращаясь в свою комнату, я подумала, что, помимо ногтей и кусков доски 5х4, Лив, пожалуй, стоит купить Тому таблетку для храбрости или глупости, смотря как посмотреть.

Я начала раздеваться и услышала, как Том прошел мимо моей двери, направляясь в гостиную, вероятно, в поисках стакана воды, чтобы восполнить всю жидкость, стекающую по его лицу.

Под душем я осмотрел свои симпатичные синяки на колене, голени и спине, полученные после прыжков на снегу, и пошёл спать. Я был измотан, но мысли о работе не давали мне уснуть, я размышлял о том, как попасть в точку и что делать, если что-то пойдёт не так.

Я лежал там, наверное, час, слушая гудение кондиционера, когда Том снова прошаркал мимо в сторону гостиной. Он, наверное, проведёт в таком состоянии всю ночь, но выживет. Если утром его всё ещё будет шатать, я снова напомню ему, сколько денег у него скоро будет в кармане. Более чем достаточно, чтобы сбежать из этой убогой квартирки и Дженис. Я уже решил, что отдам ему все 300 000 долларов. Почему бы и нет? Без него я бы не зашёл так далеко.

Пролетело ещё полчаса. Я всё ещё думала о завтрашнем вечере, мысленно проверяя, всё ли сделано в списке покупок Лив, когда поняла, что Торн не вернулся.

Зевая, я надел джинсы и рубашку и пошёл выпить с ним кофе, может быть, ещё немного поговорить.

В гостиной всё ещё горел свет, но Тома нигде не было видно. Я проверил кухню. Должно быть, он вернулся, а я его не слышал. Обернувшись, я заметил, что дверь, ведущая в сторону дома Лив, открыта, и я понял, что она её за собой закрыла.

Пересекая гостиную, я неторопливо направился по её коридору. Расположение дверей было таким же, как и у нас, так что она находилась в одной из двух спален. Нетрудно было догадаться, в какой. Из первой двери слева доносился шум. Я не знал, кто что с кем делал, но стоны и хрюканье, несомненно, принадлежали им.

Я вернулся в коридор, оставив их одних, и в очередной раз осознал, что не имею ни малейшего понятия о женщинах.





19

Вторник. 14 декабря 1999 года. К тому времени, как я встал, Том уже принял душ и оделся, волосы у него ещё были мокрые, он сидел на диване и пил молоко. Он был, безусловно, довольно бодр.

«Доброе утро, Ник. Кофе уже сварился. Лив пошла за твоими вещами.

Сказала, что вернется где-то в десять.

Я пошёл на кухню, налил кофе и осмотрел еду. Мне не терпелось спросить его о прошлой ночи, но я решил сначала подождать и посмотреть, скажет ли он что-нибудь. Не хотел показаться идиотом, да и всё становилось всё страннее. Сначала Лив с её другом на станции, а теперь это. Я подумал, не трахалась ли она с Томом годами, но тут же отбросил эту мысль. Попробовав Лив, ты не решился бы остепениться с Дженис, и зачем вообще заставлять меня его вербовать?

Наложив себе тарелку с крекерами, сыром и вишнёвым джемом, я вывалил всё это на поднос и сел напротив него. Я сделал обеспокоенное лицо и спросил: «Как ты себя чувствуешь сегодня утром, приятель? Всё ещё хочешь бросить?» Я сосредоточился на том, чтобы намазать джем. «Извини за прошлый вечер, Ник. Я просто волновался, понимаешь?» Я кивнул. «Такое случается со всеми время от времени.

«В любом случае, сегодня утром ты выглядишь намного лучше», — я улыбнулась ему.

«Нет ничего лучше хорошего ночного сна».

Он избегал этой темы. «Всё будет хорошо, Ник, правда?» «Конечно. Я вчера вечером очень хорошо осмотрел дом. Это просто большой старый особняк в лесу, пытающийся выглядеть как штаб-квартира Microsoft».

Никакой драмы. Следующая остановка — банк. Вот в чём прелесть.

Я вернулся к своей крекере, радуясь, что мне не придется произносить еще одну огромную воодушевляющую речь.

Он ухмыльнулся в ответ. «Отлично, приятель. Отлично». Его мысли снова погрузились в мысли о вяленой курице.

Я отпил кофе. «Да, хорошо, что мы оба выспались.

Завтра утром нас наверняка разгромят».

Он отпил молока, пытаясь спрятать лицо в кружке.

Я больше не мог сдерживаться. «Я тебя услышал, ты же знаешь».

Он покраснел. «Что? О чём ты?»

«Эй, слушай, удачи, приятель, но в будущем будь потише, ладно? Некоторые из нас, старых засранцев, не выносят слишком много волнения».

Он нервно рассмеялся, смущённо, но в то же время довольно гордо. Я не мог его за это винить.

«В чём секрет, Том? Я имею в виду, без обид к мисс Северный Миф, но тёплой и чудесной она не является. Вы встречались в прошлой жизни?»

Он поерзал на сиденье, смутившись. «Нет, приятель. Никогда раньше не встречал эту девушку. Но, знаешь, я как раз выпивал, когда она вышла. Она увидела, что я волнуюсь, и мы разговорились, ну, ты понял».

Я не верила, в этом и была проблема. В одну минуту он спрашивает, доверяю ли я ей, а в следующую — уже готов покорить её сердце. Ну, скорее всего, наоборот. Я дала себе ещё одну мысленную пощёчину. К чёрту, мне было всё равно, что происходит. Я с ужасом поняла, что ревную. Мне нужно было разобраться со своими проблемами, сосредоточиться на зарабатывании денег и оставить всё остальное в покое.

Я встал, наклонился и похлопал его по плечу. «Просто убедись, что у тебя есть свои пальчики на сегодня».

"Дапс?"

«Кроссовки, как их ни назови. Убедитесь, что они чистые и сухие.

Не надевай их сегодня, просто оставь новые ботинки, хорошо?

С этими словами я взял кружку и ушел.

Свежеприняв душ, я лег на кровать и снова представил, как попадаю в цель. Мне всегда было легко прокручивать фильм в голове, словно мои глаза были объективом камеры, а уши — записывающим оборудованием. Я слушал, как звучит снег, когда мы шли на террасу, затем скрип деревянного настила, прикидывая, как с этим справиться, атакуя замок на двери, а затем перемещая Тома по дому, пока мы не найдем то, что искали. Я прокрутил отснятый материал три или четыре раза, от выхода из машины до возвращения к ней; затем начал монтировать его с разными версиями: Что, если мы с Томом были на террасе, и дверь открылась? Что, если на территории были собаки? Что, если нас раскрыли в доме?

Я проигрывал разные версии, останавливал фильм в критических моментах, размышлял, что делать, а затем нажимал «Повторить», пытаясь найти ответы. Фильм не шёл строго по сценарию, никогда не шёл.

На земле каждая ситуация была бы иной. Но фильм был отправной точкой; он означал, что у меня был план. Если бы ситуация пошла наперекосяк, мне пришлось бы адаптировать план за одну-две секунды, чтобы успеть отреагировать на любую угрозу, а не стоять и жалеть себя.

Я находился в своей комнате уже около двух часов, когда в дверь постучали.

"Ник?"

Том высунул голову из-за угла.

«Лив вернулась. Ты же ей не скажешь, что знаешь, правда? Просто всё хорошо, понимаешь».

Я встала с кровати и вышла вместе с ним, показывая указательным и большим пальцами, что застегиваю молнию на губах.

Она была в гостиной, бросив шляпу и чёрное кожаное пальто на диван. Они не смотрели друг другу в глаза, и весь её вид говорил о том, что сейчас не время для светских бесед.

«Доброе утро», — отрывисто сказала она. «Подтверждено: они уже онлайн».

Сегодня утром она, должно быть, также встречалась со своей подругой из Санкт-Петербурга.

«Не могли бы вы мне помочь? Сумок тут довольно много».

Мы спустились за ней вниз, и первое, что она мне показала, был листок бумаги с прогнозом погоды, распечатанным на финском языке. «Там написано, что рано утром возможны снегопады. Это же хорошо, правда?»

Том был занят тем, что открывал заднюю дверь «Мере».

«Что они подразумевают под ранним утром?»

Она пожала плечами. «Я задавала тот же вопрос. Боюсь, никто не сможет мне точно сказать. Где-то от двух до десяти».

Я вернул ей его и пошёл к задней части внедорожника, не показывая Тому моего беспокойства. Это было плохо. Снег хорош для сокрытия следов, но плох для их создания. Нам нужно было как можно быстрее войти и выйти, иначе единственные следы, которые останутся на земле с первыми лучами солнца, будут нашими свежими, не перемешанными с теми, что я видел на территории прошлой ночью. Если только ливень не продлится достаточно долго, чтобы замести наши следы после нашего ухода. Это было совсем нехорошо; нельзя так рисковать, если работа должна быть скрытой. Но дедлайн есть дедлайн, и у меня не было выбора, кроме как пойти туда несмотря ни на что.

Я нервничала и надеялась, что Бог на самом деле не слышал меня в квартире Тома, а просто ждал, чтобы отомстить и прекратить снегопад, как только мы вошли в дом.

Том взял с заднего сиденья набор восемнадцатидюймовых болторезов и протянул их с вопросительным выражением на лице.

Я поднял задний борт и держал в руках охапку сумок и коробок.

«Это просто небольшой запас вещей, который нам может понадобиться сегодня вечером, приятель. Давай, поможем ей».

Том последовал за мной наверх, держа болторез под мышкой и сжимая в кулаках ручки от пакетов. Он вывалил всё это рядом с тем, что я принес с собой на деревянный пол перед кухней, и вскоре начал рыться в пакетах, словно ребёнок в поисках сладостей. Лив не отставала.

Пришло время снова вставить рабочий диск в жёсткий диск. «Вам двоим бесполезно тут торчать», — сказал я. «Дайте мне пару часов, чтобы разобраться, а потом я объясню, зачем мне всё это. Том, убедись, что эти кеды чистые. Никакой грязи, которая может отслоиться, или песка в подошвах, хорошо?»

Он кивнул.

Лив посмотрела на него с недоумением. «Дапс?»

«Парусиновые туфли, которые я носил». Он уже надел новые ботинки.

Она кивнула, беззвучно пробормотала новое слово, записала его в память и направилась к своей комнате. «Увидимся позже».

Том смотрел на меня, пока она не исчезла в коридоре, а дверь не закрылась. Я знал, что у него на уме. «Не волнуйся, приятель, ни слова».

Он с облегчением улыбнулся. «Спасибо, потому что, ну, ты знаешь». Он помахал мне рукой, направляясь к нашей стороне дома.

«Том, хочешь, чтобы я что-нибудь для тебя сделала?»

«Нет, спасибо, приятель», — сказал он, внезапно блеснув улыбкой. «Лив уже это сделала».

Он остановился, повернулся и постучал себя по лбу указательным пальцем.

«Нет, серьёзно, всё, что мне нужно, есть здесь. Хочешь, я всё покажу?»

«Нет смысла. Я просто сосредоточусь на том, чтобы добраться туда и выбраться оттуда.

Что ты вообще ищешь?

Он ухмыльнулся: «Не узнаю, пока не увижу».

Он исчез, а я вывалила пакеты и коробки на пол. Сначала я рассортировала одежду, так как её было проще всего проверить.

Блестящие нейлоновые пуховики были не тем, что нам было нужно в такое время; все вещи, о которых я просил Лив, были из шерсти и плотного хлопка. Нам нужна была одежда, которая не будет шуршать, и она должна была быть темной и совершенно не отражающей свет, без блестящих пуговиц или предохранительной ленты. Я срезал все липучки, удерживающие карманы и клапаны, своим Leatherman: липучки издают довольно сильный звук, когда отрываются, и я не мог позволить, чтобы это произошло на цели. Все свисающие вещи, например, шнурки, я тоже снял. Оказавшись дома, я не мог позволить себе, чтобы что-то зацепилось и упало на пол. Все это может показаться чрезмерным, но людей убивали и за меньшее. Я учился на чужих ошибках, и никогда не забуду, как в Анголе мой приятель висел на нейлоновом шнуре на вершине забора в своем боевом халате. У него не было ничего, чтобы освободиться, и ему пришлось наблюдать, как подошли охранники, остановились, чтобы прицелиться всего в нескольких футах от него, и всадили в него не менее пятидесяти пуль.

Лив выбрала для нас хорошие шерстяные перчатки, а также пару тонких хлопковых, чтобы я могла открывать дверной замок или что-то ещё, не примерзая голыми руками к металлу. Мне также достались кроссовки, из которых я вырезала светоотражающую накладку на каблук. Тому я их не заказывала, у него были кеды. Мы надевали их перед самым входом в дом. Ботинки на толстой подошве шумят и волочатся по снегу, оставляя следы. Внешний мир должен оставаться снаружи.

Я нашёл пакет с шестидюймовыми гвоздями, несколько кусков нейлоновой ленты толщиной в один дюйм и горсть металлических шайб. Длина досок была точно такой, как указано. Я не мог не рассмеяться про себя, представив Лив в хозяйственном магазине. Она, наверное, даже не знала о существовании таких мест.

Там была аккуратная маленькая ножовка, упакованная в картон и пластиковую термоусадочную пленку.

Я вырвал его из упаковки и использовал его, чтобы отрезать полдюжины деревянных брусков длиной шесть дюймов.

Лив хорошо справилась со своей работой: шайбы прошли через шестидюймовые гвозди и остановились у их шляпок. Я надел по две шайбы на каждый, так как они будут испытывать значительную нагрузку.

Через пятнадцать минут у меня было шесть кусков дерева размером с кулак, в каждом из которых был забит гвоздь. Гвоздь был согнут плоскогубцами под острым углом примерно наполовину, так что вся конструкция немного напоминала крюк. Открытая металлическая часть гвоздя, за исключением кончика на месте сгиба и примерно по полсантиметра по бокам от него, была обмотана резинками, чтобы не было шума при работе. Мы с Томом брали по одному крюку в каждую руку и носили по одному запасному.

Тёмно-зелёная двухдюймовая стропа предназначалась для крепления лыж к багажнику на крыше. Я отрезал четыре куска по шесть футов каждый, связав концы каждого узлом так, чтобы получилось четыре петли. Их я отложил в сторону вместе с крючками, подальше от окружающего хаоса. Альпинистское снаряжение было готово.

Лив была права: старые методы иногда оказываются лучшими, и этот метод пришлось изрядно попотеть. Это была маленькая жемчужина из архивов МИ-9, созданная во время Второй мировой войны, когда им было поручено придумать новые идеи и спроектировать снаряжение, чтобы военнопленные могли сбежать из лагерей и пересечь оккупированную Европу в безопасное место. Они придумали шёлковые карты, зажатые между тонкими слоями игральной карты, и отправляли их посылки Красного Креста. Они даже изменили дизайн формы Королевских ВВС, чтобы её можно было легко переделать в гражданскую одежду. Это устройство с крючками и петлями, простое в изготовлении и использовании, было лишь одной из многих идей, придуманных ими для перелезания через ограждения лагерей военнопленных. Это сработало для них; я надеялся, что сработает и для нас.

Затем я развернул фотоаппарат Polaroid и четыре пачки плёнки. Вставив одну, я сделал быстрый пробный снимок своей ноги. Фотоаппарат работал нормально. Я снял упаковку с трёх остальных плёнок. Каждый картридж с плёнкой имел свой собственный источник питания, но батарейки, как правило, разряжаются на холоде, и я не мог этого допустить. Чтобы они не мерзли, я старался держать их поближе к телу.

Как только мы надевали кроссовки и я входил, я фотографировал всё, что нас интересовало, если позволяли шум камеры и вспышка. Во время секретной операции всё должно быть оставлено в точности таким, каким оно есть.

Люди сразу замечают, когда что-то находится не там, где должно быть. Это может быть что-то очевидное, например, сложенный коврик, который внезапно оказался разложенным, но чаще это что-то почти неопределимое, что ставит под угрозу работу; они просто инстинктивно чувствуют, что что-то не так. Может быть, их ручка лежит не в том положении, в котором они всегда её оставляют, пусть даже на полдюйма; или утренний солнечный свет не светит сквозь жалюзи так, как обычно, освещая половину стола; или сбилась пыль. Мы можем не замечать этого осознанно, но наше подсознание замечает; оно улавливает каждую деталь и пытается нам сказать. Мы не всегда достаточно умны, чтобы понять, но мы чувствуем, что что-то не так. Включенная цель будет знать, что даже не на месте скрепка представляет собой драму, и предпримет любые действия, которые, по его мнению, необходимы.

Тот факт, что люди будут действовать целенаправленно, давал этой работе высокую вероятность компромисса, но я не мог позволить этому повлиять на то, как я представлял себе, что мне нужно сделать, на то, как я всё планировал. Я уже добивался успеха на подобных работах в прошлом, так почему эта должна быть другой?

Мысль о том, чтобы зайти, напомнила мне о необходимости зарядить электрическую зубную щётку. Я пошёл в ванную и включил её в розетку.

Вернувшись в гостиную, я взял связку ключей «Чужой». На большом металлическом кольце лежало около двадцати ключей, расположенных по размеру. Я выбрал самый маленький и снял его с кольца.

Комната начинала напоминать мастерскую Санты: опилки, рваные упаковки, полиэтиленовые пакеты, бирки от одежды, и я, сидящая посреди всего этого.

У ключа Alien был прямой изгиб примерно на полдюйма от конца.

С помощью плоскогубцев и молотка я выпрямил его до угла, скорее сорока пяти градусов, чем девяносто, стараясь не сломать мягкую сталь. Затем, сорвав с напильника термоусадочную плёнку, я начал закруглять конец короткой части. Это заняло всего около десяти минут. Спустившись к входной двери, я вставил напильник в цилиндровый замок для проверки. Он подошёл идеально.

Вернувшись в мастерскую Санты, я открыл упаковку Изопона и смешал равное количество смолы и отвердителя из обоих тюбиков на куске картона.

Я отнёс его и ключ Alien обратно в ванную. Спустя несколько минут ключ был надёжно закреплён на колеблющемся стальном стержне зубной щётки, на котором обычно крепится насадка. Когда я наблюдал, как дверь дома-мишени вышибают, никаких ключей не поворачивали, её просто закрыли и оставили открытой, что наводило на мысль, что замок был цилиндровым. Это приспособление должно было сработать.

Принеся два белых полотенца, я сел на пол и начал таким же образом подтачивать ещё один ключ Alien. Из зубной щётки и первого ключа Alien я сделал самодельный пистолет Йеля – устройство, имитирующее ключ, манипулируя штифтами внутри замка. Колебания стержня зубной щётки с силой перемещали кончик ключа Alien вверх и вниз, зацепляя штифты. Если повезёт, он сместит их на достаточное время, чтобы замок открылся. Если нет, придётся вернуться к старому способу. Всё ещё используя ключ Alien на зубной щётке, но на этот раз без колебаний, мне придётся выталкивать один штифт за раз, а затем удерживать его, пока я буду подтачивать следующий. Для этого нужен был второй ключ Alien, и именно его я и подтачивал. Разобравшись со вторым штифтом, я просто подавал второй ключ Alien вперёд, чтобы он удерживал оба штифта, и продолжал работать, пока, теоретически, не смогу открыть дверь, если, конечно, она не заперта изнутри. Так бы оно, скорее всего, и было, если бы у них была хотя бы одна клетка мозга, отвечающая за безопасность.

Ещё час ушёл на то, чтобы собрать всё необходимое и упаковать в тёмно-синий рюкзак среднего размера. Всё было завёрнуто в мои красивые белые полотенца, чтобы не шуметь и не пострадать от болторезных инструментов, ручки которых торчали по бокам верхнего клапана.

Тому не нужен был рюкзак. Единственное, что он брал с собой, — это Think Pad и кабели в сумке для переноски.

Лив вышла из коридора. Джемпер уже сняли, и она осталась в обтягивающих джинсах и белой футболке без бюстгальтера. Пару ночей назад это было бы интересно, но теперь я взялась за дело. Обстоятельства изменились.

Она оглядела беспорядок так же хладнокровно, как всегда. «Развлекаешься?»

Я кивнула. «Хочешь, Том посмотрит, какие игрушки я для него сделала?»

Она прошла мимо меня в главную комнату, и я встал. Я всё ещё стряхивал опилки, когда они оба появились снова.

Том рассмеялся. «Знаешь что, приятель? С Лего было бы проще!»

Я улыбнулась своей очень-очень смешной улыбкой. «Том, я покажу тебе, как этой штукой пользоваться». Я указала на крючки и ремни возле дивана.

Том смотрел, как Лив скрылась на кухне.

«Вот твоя одежда, приятель. Тебе понадобится надеть немного больше, чем ты купил вчера».

Он взял контактные перчатки и примерил их. «Эй, Ник, я надену под них свои шёлковые штучки и немного пошалю, а?»

Я улыбнулся. С моей точки зрения, шёлковые термобельё были примерно так же полезны, как бумажные спасательные жилеты. Вещи мистера Хелли Хансена были как раз для меня.

Он указал на крючки и ремни. «Ну, тогда зачем они?»

Когда я объяснил, он выглядел немного ошеломлённым. «Мы будем как чёртов Человек-паук, что ли?» Он выставил голову вперёд, но не так уверенно, как обычно.

«Ты уверен, что справишься, Том? Ты когда-нибудь лазил?»

«Конечно, есть». Он на секунду задумался. «Можно мне потренироваться?»

"Боюсь, что нет, приятель. Нигде нет."

Он взял один из крючков и дернул за резинку. «Это единственный выход, Ник? Я имею в виду…»

«Послушай, это единственное, что ты должен сделать для себя.

Всё остальное я сделаю для тебя. — Я перешла на шёпот, как будто мы были в сговоре, в который я не хотела впускать Лив. — Помни, нас здесь ждут большие деньги.

Казалось, он немного оживился, и я почувствовал гордость за свою короткую речь.

Кофе принесли хорошо, как для Лив, так и для меня. Верёвочка от одного из недавно купленных Томом пакетиков травяного чая свисала с края третьей кружки. Мы сели, Том рядом со мной.

«Хорошо», сказал я, «теперь я хочу объяснить тебе, как именно мы собираемся попасть сюда и выйти отсюда с помощью твоей…» Я посмотрел на Лив, когда она закинула ноги на диван, «коробки с фокусами».

Не было необходимости излагать различные фазы в военном стиле, как будто я инструктирую группу, отдающую приказы, отрабатывая все действия на каждой фазе. Это было бы контрпродуктивно: я не хотел, чтобы у Тома в голове крутилось столько информации, что я в итоге сбил бы его с толку. Если бы он запутался, то мог бы испугаться ещё сильнее. Ему не нужно было знать почему, ему нужно было знать как.

Я развернула карту и указала ручкой ключевые места. «Здесь мы припаркуемся. Потом пойдём сюда». Я провела ручкой по отмеченной дорожке, пока он делал маленькие, резкие глотки чая. «Как только мы доберёмся до дома, мы перелезем через забор, используя крюки и ремни. Потом я проведу нас в дом, и вы сможете заняться своими делами. После этого выберетесь оттуда тем же путём. Я точно скажу вам, что и когда делать. Если вы увидите или услышите что-то необычное, или если случится какая-то неприятность, прекратите делать то, что вы делали, и оставайтесь на месте. Я буду рядом, чтобы сказать вам, что делать».

Хорошо?"

"Хорошо."

«Я хочу вылететь ровно в девять, так что вам нужно быть готовым за пятнадцать минут. Если погода будет хорошая, мы будем в Хельсинки до рассвета. Тогда и организуем обмен».

На этот раз они оба кивнули.

«Ладно, сейчас я пойду поем и засну на пару часов. Советую тебе сделать то же самое».

Я собирался обращаться с ним как с инопланетянином (сопровождающим к цели), рассказывая ему только то, что ему нужно знать, а если возникнет какая-то проблема, ему останется только стоять на месте, я буду рядом, чтобы действовать и подсказывать ему, что делать. Чем меньше человеку, за которым ты присматриваешь, придётся думать, тем лучше.

Я встала, кивнула им обоим, попрощавшись, и пошла на кухню за сыром и мясной нарезкой из холодильника. Том ушёл в свою комнату.

Я не только не рассказывал Тому слишком многого, чтобы не сбивать его с толку, но и не хотел пугать его намеками на драмы, не говоря уже о проблемах, которые у нас, вероятно, возникнут из-за снега. Как только в голову приходят негативные мысли, их воображение разыгрывается, и они начинают паниковать. Каждый шорох или тень становятся серьёзным событием, что замедляет работу и увеличивает шансы на компромисс. Том уже знал, что делать, если мы расстанемся, сам того не осознавая: добраться до вокзала Хельсинки. В сумке у него было достаточно денег, чтобы арендовать частный самолёт и вернуться домой.

Я начала разбирать холодильник на части, вываливая все содержимое на тарелку.

Я бы с радостью ушёл сразу и попал в цель, пока не пошёл снег, но какой в этом смысл? Мы не могли попасть туда, пока люди не уснут. Я знал, что лучше не беспокоиться о работе; она только напрягает, даёт слишком много желания, чтобы сосредоточиться, а потом попадаешь в цель раньше времени и облажаешься.

Я направился в спальню с едой, попутно её пощипывая. Лив уже ушла. Лежа в кровати, я снова начал представлять, что именно собираюсь сделать, добавив ещё несколько «а что, если», но теперь в моём фильме пошёл снег.

В дверь постучали. Я посмотрела на малыша Джи. Я проспала, наверное, часа три.

Дверь открылась, и появился Том с длинными волосами, распущенными по плечам. «Найдётся минутка, приятель?»

«Конечно, заходите». Как будто я куда-то собирался идти.

Он подошел и сел на кровать, глядя вниз и кусая нижнюю губу.

«Меня беспокоит эта история с крючком. Слушай, честно говоря, я никогда ничего подобного раньше не делал, понимаешь, о чём я? Что произойдёт, если у меня не получится? Ну, знаешь, если я всё сделаю неправильно?»

Я сел. Его плечи были сгорблены, а волосы закрывали лицо.

«Том, без драмы. Не волнуйся, всё дело в ногах». Я встала. «Вот так легко». Подняв руки над головой, я согнула колени и медленно опустилась, пока моя задница не оказалась на уровне пола, а затем снова поднялась. «Не так уж сложно, правда? Ты сможешь?»

Он кивнул. «Полагаю, что так».

«Ну что ж, тогда увидимся».

Когда он опустился на пол, его колени хрустели и скрипели, он выглядел и звучал очень неуверенно, но ему удалось это сделать.

Я ободряюще улыбнулась. «Это всё, что тебе нужно сделать. Если ноги потом выдержат, мы будем дома. Но помни: небольшие движения».

Не больше фута за раз, хорошо?

«Небольшие движения. Понял». Он выглядел неубеждённым.

«Просто делай то же, что и я. Как я и сказал, без драмы».

"Вы уверены?"

«Положительно».

Он снова прикусил губу. «Я не хочу всё испортить, понимаешь, попасться или что-то в этом роде. Помнишь, о чём мы говорили вчера вечером?»

«Не получится. Чёрт возьми, дети делают это ради развлечения. Я сам так делал в детстве, пытался сбежать из школы». Школа, о которой я говорил, была исправительной, и я бы очень хотел знать этот маленький трюк тогда. Я бы убрался из этой дыры быстренько. «Том, расслабься. Прими ванну, делай что хочешь. Примерь одежду. Только не переживай. Волноваться нужно только тогда, когда я выгляжу обеспокоенным, понятно?»

Он замешкался в дверях. Я ждал, что он заговорит, но он передумал и повернулся, чтобы уйти.

«Ну, Том?»

Он оставался обращённым лицом наружу, просто повернул голову. «Да?»

«Ничего не ешь, когда проснёшься, приятель. Я объясню позже».

Он кивнул и вышел, нервно рассмеявшись и закрыв за собой дверь.





Я растянулся на кровати и снова принялся представлять себе каждый этап работы. Меня не радовала ни перспектива снега, ни отсутствие оружия. Овощной нож, которым я резал сыр, не слишком-то заменит.





20

Я встала, шатаясь, чуть позже восьми и приняла душ. Я не спала с визита Тома, но, поскольку я так старалась, мне хотелось спать.

Добравшись до кухни за кофе, я обнаружил Лив и Тома в халатах, сидящими на диване с кружками в руках. Оба выглядели такими же уставшими, как и я, и мы обменялись лишь невнятными приветствиями. Мне оставалось ещё кое-что сделать с вещами, прежде чем я перепроверю всё, поэтому я взял кофе с собой в номер и оделся как следует.

Около девяти часов я спустила всё в машину. Том был на параде, принял душ и оделся. Лив не пошла за нами; сегодня вечером она собиралась убрать дом и, вероятно, уже была занята его дезинфекцией. Она заберёт наши сумки с собой и вернёт их вместе с деньгами.

Мы с Томом встретились, пока я его осматривал. Сначала я проверил его карманы, чтобы убедиться, что там только самое необходимое: дайпы, запасной крючок, нейлоновая петля и деньги. Ему не нужны были 100 марок мелочью, звенящие в карманах, достаточно бумажных денег в пластиковом пакете, засунутом в багажник, чтобы добыть еду и средства передвижения, если он попадёт в дерьмо. Самым важным был Think Pad и кабели, засунутые в нейлоновую сумку, висящую у него на плече, но под пальто. Я не хотел, чтобы аккумулятор слишком остыл и замедлил работу. Затем мне нужно было убедиться, что ничего из этого не выпало, особенно запасной крючок.

Я заставил его попрыгать. Не было слышно ни звука, и всё оставалось на месте в его большом, утеплённом пальто в синюю клетку. Наконец, я убедился, что на нём перчатки и шляпа. «Ну, дружище?»

«Никакой драмы», — прозвучало убедительно.

Я надел рюкзак поверх пальто. Мы выглядели как Труляля и Труляля. «Ладно, теперь ты меня проверишь».

"Почему?"

«Потому что я, возможно, облажался. Продолжай».

Сначала он осмотрел меня спереди, затем я повернулся, чтобы он проверил, надёжно ли застёгнут рюкзак. Всё было в порядке, пока я не подпрыгнул. Из кармана, где лежал мой запасной крючок, доносился какой-то звук. Том выглядел почти смущённым, когда полез туда и вытащил два гвоздя, которые так долго шарили по рюкзаку.

«Такое случается», — сказал я. «Вот почему всех нужно проверять. Спасибо, приятель».

Он был очень доволен собой. Удивительно, как пара правильно вбитых гвоздей может вселить в человека уверенность и заставить его почувствовать, что он вносит свой вклад в общее дело.

Мы с Томом сели в машину, и вскоре после девяти часов вечера колеса тронулись.

Лив не пришла попрощаться.

Первые двадцать минут он был довольно молчалив. Пока я ехал, я снова и снова объяснял ему каждый этап: от остановки машины по прибытии до входа в дом и поиска того, что мы искали, и до того, как я снова включу зажигание, когда Think Pad будет у меня в руках. Я сосредоточился на неизменно позитивном настрое, даже не намекая на то, что что-то может пойти не так.

Мы добрались до места высадки через три с половиной часа, и я каждый раз нервничал, включая дворники, чтобы очистить лобовое стекло от мусора, выброшенного впереди идущими машинами, думая, что начался снегопад.

Оказавшись на противопожарной полосе рядом с целью, я выключил фары, но оставил двигатель работать, обернувшись к пассажиру. «Ты в порядке, Том?»

Когда мы проезжали пару минут назад, я указал ему дорогу, по которой мы собирались ехать. Он глубоко вздохнул.

«Готов к работе, приятель. Готов к рок-н-роллу». Я чувствовал его тревогу.

«Ладно, давай сделаем это». Я вышел из машины, аккуратно закрыв дверь до первого щелчка, ровно настолько, чтобы свет в салоне погас. Затем я расстегнул ширинку.

Том стоял с другой стороны машины и делал то же самое, точно как я ему сказал. Я едва мог справиться с каплями дождя, высматривая небо в поисках хоть малейшего признака снега. Конечно, в темноте я ничего не видел, но мне почему-то стало легче.

Я вытащил рюкзак и пальто из машины и прислонил их к одному из колёс. Было ужасно холодно, ветер усиливался, каждый порыв которого обжигал моё лицо. По крайней мере, мы будем в безопасности, когда будем двигаться по подъездной дорожке, под защитой леса, а шум колышущихся верхушек деревьев поможет заглушить любой издаваемый нами звук. Плохая новость заключалась в том, что тот же ветер принесёт снег.

Я надела пальто и смотрела, как Том делает то же самое, пока рюкзак закидывают мне на спину. Пока всё идёт хорошо. Он даже не забыл медленно закрыть дверь, чтобы не шуметь.

Полностью закрыв свою машину, я нажал на кнопку брелка. Фары мигнули, когда я подошёл к Тому и убедился, что он наблюдает за мной, пока я кладу ключ за переднее колесо, присыпав его снегом. Поднявшись, я подошел к его открытому уху и прошептал: «Не забывай, никаких крыльев». Я хотел, чтобы он не засвечивал уши – две пары лучше, чем одна, – и всё же хотел, чтобы он подумал, что мне нужна его помощь, хотя я и не особо на это рассчитывал.

Он кивнул, когда перед нами клубились облака пара.

«Нам придётся сейчас помолчать». Мне пришлось заставить себя прижаться губами к его уху. Этому парню нужно было что-то сделать с ушной серой. «Помни, если хочешь меня, не зови, просто прикоснись ко мне, а потом прошепчи мне прямо на ухо. Хорошо?»

"Понятно."

«Вы помните, что делать, если подъедет машина?»

«Да, да, сделай как Супермен». Его плечи поднимались и опускались, пока он пытался подавить нервный смех.

«Ну что, приятель, готов?»

Он кивнул, и я похлопал его по плечу. «Ладно, тогда пойдём». Я чувствовал себя старым тружеником Первой мировой войны, пытающимся уговорить молодого бойца перебраться через штык.

Я медленно двинулся вперёд, навострив уши, Том отставал на два-три шага. Когда мы отошли метров на пятнадцать от подъездной дорожки, я проверил «Малыша Джи». Было около четверти часа; надеюсь, «Друзья» сегодня были отстойными, и они уже легли спать.

Мы спускались по пологому склону, приближаясь к повороту, который должен был вывести нас в поле зрения дома, когда я остановился, и Том тоже, как ему было велено. Если я останавливался, он останавливался; если я ложился, он тоже должен был остановиться.

Вернувшись к нему, я приложила губы к его уху. «Ты слышишь?» Я откинула голову назад, чтобы он мог лучше слышать.

Он кивнул.

«Генератор. Мы почти на месте, приятель. Хочешь ещё пописать?»

Он покачал головой, а я ударил его по голове, словно хотел сказать что-то вроде «какое-это-веселье» и пошел дальше.

Придерживаясь левой колеи, с утрамбованным снегом под ногами, мы медленно прошли поворот. Я слышал только ветер высоко над нами, хлещущий верхушки сосен, звук Тома, идущего позади, и генератор, который становился всё громче по мере нашего приближения. Я посмотрел на небо. Чёрт возьми, неважно, идёт снег или нет; я был полностью сосредоточен на работе. Даже нос и уши не так замёрзли, как прошлой ночью. Я ничего не мог поделать с погодой и условиями контракта: либо сегодня вечером, либо ничего, и мне отчаянно нужны были деньги.

Когда мы оказались практически в прямой видимости дома, я снова остановился, прислушался, осмотрелся, а затем прошёл ещё восемь-девять шагов. Моё ночное зрение полностью включилось. Я объяснил Тому, как смотреть в темноте чуть выше или ниже объекта, чтобы обеспечить хорошую фокусировку, и как защитить его ночное зрение. Объяснять ему, зачем это нужно, было пустой тратой времени; ему нужно было лишь знать, как это делать.

Насколько я мог видеть с такого расстояния, в доме не горел свет, и ничто не указывало на то, что кто-то не спит. Однако это не означало, что я просто пойду к воротам. Каждые несколько шагов я останавливался, оборачивался и смотрел на Тома, показывая ему большой палец вверх и получая в ответ кивок. Это было больше для него, чем для меня; я просто хотел, чтобы он почувствовал себя немного лучше, зная, что кто-то о нём думает.

Мы были всего в нескольких футах от просвета между деревьями и забором, когда я снова остановился и прислушался. Том сделал то же самое, на шаг позже меня.

Если бы у них были очки ночного видения (ПНВ) и они вели наблюдение, мы бы очень скоро это обнаружили. Я ничего не мог поделать; это был наш единственный выход.

Наклонив голову так, чтобы ухо было направлено в сторону дома, я постарался прислушаться чуть-чуть внимательнее, пытаясь перекричать шум ветра, одновременно с этим украдкой вращая глазами в глазницах в сторону дома, чтобы уловить движение. Тому, должно быть, показалось, что я похож на мима.

Из левой ставни на первом этаже слабо пробивался свет; он был гораздо слабее, чем прошлой ночью. Я едва его различал. Значит ли это, что все спят или столпились у телевизора?

Я поднял руку перед его лицом и подал Тому знак ждать на месте. Затем я сделал пальцами лёгкое движение, напоминающее движение.

Он кивнул, и я двинулся в темноту по колее к воротам. Как только я миновал лесную опушку, ветер оказался на моей стороне. Теперь он был достаточно сильным, чтобы бить по моему пальто, но не настолько, чтобы мешать мне идти. По ту сторону забора ничего не изменилось, даже внедорожник стоял на прежнем месте.

На разведке по забору не было электрического тока; я бы понял, как только прикоснулся. Если бы он там был, сегодня вечером я как раз собирался это выяснить. Откусив правую внешнюю перчатку, я стянул сенсорную перчатку и быстро потрогал калитку, даже не переводя духа в предвкушении. Чёрт возьми, давай уже. Если там была проводка, разряд тока ничем не отличался бы от того, что я замешкался. Надевая перчатки обратно, я проверил замки. Они не были незаперты, да я и не ожидал. Это было бы слишком похоже на удачу.

Я никак не мог перерезать цепи на воротах или забор, потому что это поставило бы под угрозу всю работу. Болторезы весом в тонну, которые лежали в моём рюкзаке, были нужны лишь для того, чтобы вытащить нас с территории, если нас раскроют на месте. Без них мы бы бегали там, как крысы в бочке. Выбраться оттуда для меня всегда было важнее, чем попасть внутрь.





21

Я направился обратно к Тому, подальше от ветра. Он не сдвинулся ни на дюйм с тех пор, как я его оставил: голова опущена, руки по швам, над ним поднималось облако пара. Медленно сняв рюкзак с плеч, я опустился на колени в колею и потянул его за рукав.

Том склонился и присоединился ко мне.

Из рюкзака нужно доставать только по одному предмету, а потом разбираться с ним, то есть упаковывать так, чтобы первый нужный предмет класть в последнюю очередь. Попросив его удержать рюкзак вертикально, держась за ручки болтореза, торчащие по обе стороны от верха, я расстегнул защёлки и поднял клапан. Затем, отодвинув полотенце, чтобы вещи не болтались, я вытащил одну петлю и крючок.

Обернув два оборота ремня вокруг крючка-гвоздя там, где он выходил из дерева, я передал устройство, теперь с трёхфутовой петлей, свисающей с него, Тому. Он взял дерево в правую руку, точно так же, как ему показали, наклонив крюк вниз и пропустив его между указательным и средним пальцами. Прикрепив точно таким же образом ещё одну петлю из стропы к другому крючку, я передал его Тому, и он взял его в левую руку. Затем я собрал два других устройства таким же образом, снова пристегнул и повесил рюкзак на спину, после чего взял по одному в каждую руку.

Оглядевшись и на цель, и на небо, я не заметил никаких заметных изменений. Я просто надеялся, что так и останется.

Сделав шаг ближе к Тому, я прошептала ему на ухо: «Готов?»

В ответ я получил медленный кивок и пару коротких, резких вдохов. Я начал преодолевать последние несколько футов к воротам.

Мой взгляд был прикован к дому, но мысли уже перепрыгивали через забор: это будет самое уязвимое время для нас. Если в доме что-то пойдёт не так, что ж, я смогу отреагировать. Там, на заборе, мы будем смертельно уязвимы, как мой друг, висящий на шнурке куртки, беспомощно наблюдающий, как они подходят и стреляют в него.

Я остановился, когда мой нос оказался всего в шести дюймах от ворот, и обернулся.

Том шел в двух шагах позади, наклонив голову влево, стараясь уберечь лицо от ветра.

Вернувшись к воротам, я поднял правую руку чуть выше плеча, крюком к ромбовидной решётке, и осторожно просунул согнутый гвоздь в щель. Резинки вокруг гвоздя должны были устранить шум, но я намеренно оставил сам изгиб открытым: когда я слышал и чувствовал металл о металл, я знал, что он в правильном положении. В противном случае, если вес был приложен к неправильно расположенному крюку, была вероятность, что гвоздь выпрямится под нагрузкой. Именно поэтому у нас обоих было запасное устройство. Если бы случилась драма, и одна из этих штук начала бы выпрямляться во время восхождения, другая петля и крюк должны были бы выдержать наш вес, пока сломанные заменяли бы.

Изгиб гвоздя едва заметно царапал ограждение, а нижняя часть петли для крепления висела примерно на фут выше колеи. Я вонзил левый крюк примерно на шесть дюймов выше и на ширину плеч.

На этом этапе было бессмысленно беспокоиться о том, что нас так легко увидеть из дома. Всё, что мы могли сделать, – это просто продолжать идти, надеясь, что они нас не заметят. Другого выхода не было. Если бы я прошлой ночью попытался найти место для перехода сбоку или сзади дома, я бы оставил следы повсюду, которые кто-нибудь мог бы заметить этим утром, и мои отпечатки ботинок точно не были похожи на оленьи копыта. Даже если бы я смог разведать всё вокруг, я всё равно столкнулся бы с проблемой следов внутри дома. По крайней мере, фасад дома был испещрён следами ног и шин.

Ухватившись за оба бревна так, чтобы крюки приняли на себя вес моего тела, я просунул правую ногу в правую петлю и, используя мышцы правой ноги, чтобы подтянуть тело вверх и подтянуть руки, медленно поднялся над землёй. По мере того, как петля начала нагружаться, я услышал скрип нейлона, растягивающегося всего на несколько миллиметров, пока волокна распрямлялись.

Ворота и цепи загрохотали, когда конструкция сдвинулась под моим весом; я ожидал этого, но не так громко. Я замер на несколько секунд, наблюдая за домом.

Убедившись, что правая петля меня держит, я засунул левую в нижнюю часть той, что была примерно на шесть дюймов выше. Теперь я был в футе от земли, оставалось всего около сорока четырёх.

Я больше не смотрел на Тома. Отныне я собирался сосредоточиться на том, что делаю, зная, что он будет внимательно за мной наблюдать и знает, что от него требуется.

Я снова перенёс вес тела, пока всё давление не перешло на левую ногу и руку; теперь пришла очередь этой петли протестовать, впервые растянувшись на несколько миллиметров. Вытащив правый крюк, но не снимая ногу с петли, я потянулся и снова зацепил его за ограждение на шесть дюймов выше левого, снова на ширине плеч. Том был прав: это было похоже на Человека-паука, карабкающегося по стене, только вместо присосок у меня на руках были крюки, а на ногах – петли из нейлоновой стропы.

Я повторил это ещё дважды, пытаясь контролировать дыхание через нос, поскольку организм требовал больше кислорода для питания мышц. Я посмотрел вниз. Том смотрел вверх, наклонив голову против ветра.

Сначала я хотел набрать высоту и расчистить снежные заносы в проеме, затем пройти по ним влево и продолжить подъем около опорного столба.

Я не хотел, чтобы мы поднимались прямо над колеей, не только потому, что у ворот могли появиться машины или люди, но и потому, что чем выше мы поднимались, тем сильнее шумела ограда, которую мы качали под нашим весом. Я целился в первый из стальных столбов, к которым крепились секции решётки. Если бы мы забрались, зацепившись крюками по обе стороны от него, это предотвратило бы прогиб ограды и уменьшило бы шум.

Теперь я двигался вертикально влево, по шесть дюймов за раз. Ещё три шага спустя я оказался на самом заборе, на полпути к первой из трёх секций, обеспечивающих ему высоту. Ровный, без единого следа снег лежал в нескольких ярдах подо мной. До опоры оставалось ещё несколько футов, но я не хотел слишком отдаляться от Тома.

Остановившись, я посмотрел на него сверху вниз и кивнул. Теперь была его очередь играть и следовать моему маршруту. Он не торопился; раздался лёгкий хрюкающий звук, когда он перенёс вес на правую ногу, и я надеялся, что он помнит мои слова о том, что всё дело в мышцах ног, хотя это была ложь. Ему также понадобится немалая сила в верхней части тела, но я не собирался ему об этом говорить. Я не хотел отпугивать его ещё до того, как он начнёт.

Ворота двигались, и лязг цепей был слишком громким, чтобы это доставляло удовольствие.

К счастью, ветер дул слева направо, унося часть нашего шума подальше от здания.

Том так и не научился держать равновесие. Просовывая левую ногу в петлю, он начал разворачиваться вправо, заставляя себя влево, так что он снова уперся в забор. В голове уже играла клоунская музыка. Глядя на него из-под правой подмышки, я вспоминал все те разы, когда мне приходилось перелезать через препятствия или ходить по крышам с такими людьми, как Том, экспертами в своём деле, но просто непривычными к чему-либо, требующему большей физической координации, чем посадка в автобус или вставание со стула. Почти всегда это заканчивалось групповым сексом. Он выглядел так нелепо, что я не мог сдержать улыбки, хотя его некомпетентность была последним, что мне сейчас было нужно. На мгновение я подумал, что мне придётся спуститься к нему, но в конце концов он засунул левую ногу в петлю и сделал свой первый подъём. К сожалению, он был так нервен, что начал заваливаться влево, отпуская правый крюк от забора.

Том упорно трудился, пыхтя и кряхтя, пытаясь прийти в себя, но, как ни странно, траверс показался ему немного легче. Он всё ещё выглядел как мешок с дерьмом, но прогресс был налицо. Я не спускал глаз с цели, пока он шёл ко мне.

Поднявшись и перебравшись ещё несколько раз, я вскоре зацепил крюки по обе стороны от первой опоры. Массивный стальной столб был, наверное, около фута в диаметре. Я снова подождал Тома, который теперь, перебравшись на более жёсткую ограду, производил меньше шума. Ветер обжигал мою открытую кожу, пока я заставлял себя оглядываться. Сопли из моего насморка словно замерзали на верхней губе.

Спустя годы голова Тома оказалась меньше чем в ярде от моих ботинок. Под нами лежал глубокий сугроб снега, простиравшийся на пятнадцать футов до границы леса.

Теперь, когда у нас обоих было по крюку с каждой стороны опоры, всё было хорошо и надёжно. Оставалось только подняться вертикально и перебраться через неё. Вытаскивая по одному крюку за раз, я проверял гвозди.

Они выдержали это напряжение.

Том боролся так, словно это был Эверест: вокруг него клубились огромные клубы пара, он тяжело дышал, голова его двигалась вверх-вниз, пытаясь вдохнуть побольше кислорода. Под одеждой он, должно быть, сильно потел — как от давления, которое испытывал, так и от огромных физических усилий, которые он без необходимости затрачивал.

Я продвинулся ещё на шесть дюймов, потом ещё на шесть, продвигаясь вверх, мечтая о том, чтобы ехать немного быстрее. Примерно на двух третях пути я снова посмотрел вниз, чтобы проверить Тома.

С тех пор, как я в последний раз это делал, он не сдвинулся ни на дюйм, прижавшись всем телом к забору, изо всех сил держась за него. Я не мог понять, что произошло, и не было никакого способа тихо привлечь его внимание. Я заставил его поднять на меня взгляд.

Он полностью застыл, что часто случается, когда кто-то впервые совершает восхождение или спуск по веревке. Конечно, дело не в отсутствии силы – даже у ребёнка достаточно мышц, чтобы лазить, – но у некоторых ноги просто отказывают. Это психологическое состояние: у них есть силы, они знают технику, но им не хватает уверенности.

Наконец он поднял взгляд. Я не мог разглядеть выражение его лица, но голова его тряслась из стороны в сторону. С такого расстояния я никак не мог его переубедить или подбодрить. Чёрт возьми, придётся спуститься к нему. Вытащив правый хук, я начал спускаться и уходить влево. Это превращалось в представление в стиле цирка братьев Ринглинг.

Поравнявшись с ним, я наклонился так, что мои губы коснулись его левого уха. Ветер усилился, и мне пришлось шептать громче, чем хотелось. «Что случилось, приятель?» Я повернул голову, чтобы услышать его ответ, и в ожидании наблюдал за домом.

«Я не могу, Ник. Мне конец». Это прозвучало как нечто среднее между всхлипом и хныканьем. «Ненавижу высоту. Надо было тебе сказать. Я собирался сказать, но ты же знаешь».

Было бессмысленно показывать ему, как я злюсь. Некоторые люди такие: их бесполезно трясти или говорить, чтобы они взяли себя в руки. Если бы он мог, он бы так и сделал. Я знала, что он хотел перелезть через забор так же сильно, как и я.

«Не проблема».

Отодвинув голову от моей, он посмотрел на меня, наполовину кивнув, наполовину надеясь, что я закончу на этом.

Я снова прошептала ему на ухо. «Я буду рядом с тобой всё время, как сейчас. Просто смотри, что я делаю, и повторяй за мной, хорошо?»

Осматривая дом, я услышал, как он шмыгает носом. Я оглянулся: это были не просто сопли, он был весь в слезах.

Не было смысла его торопить; нам нужно было не только переехать, но и сделать это снова, когда мы закончим. Если бы сейчас пошёл снег, это действительно превратилось бы в вечернее представление братьев Ринглинг.

Мои ноги были в неправильном положении: его правая нога была внизу, а моя – наверху. Я попыталась исправить это, приняв свой лучший врачебный вид. «Давайте просто сделаем это спокойно и аккуратно. Многие боятся высоты. А я вот не люблю пауков. Поэтому мне и нравится ездить так далеко на север – здесь нет этих ублюдков. Слишком холодно, понимаешь?»

Он нервно рассмеялся.

«Просто продолжай смотреть на верх забора, Том, и все будет в порядке».

Он кивнул и глубоко вздохнул.

«Хорошо, я пойду первым. Один шаг, потом ты следуй, хорошо?» Я медленно перенёс вес на левую лямку, поднялся на одну и стал ждать его.

Он, пошатываясь, поднялся и поравнялся со мной.

Мы сделали то же самое еще раз.

Я наклонилась к его уху. «Что я тебе говорила? Никаких драм». Подойдя к нему поближе, я быстро проверила его крючки. С ними всё было в порядке.

Я решил дать ему отдохнуть, насладиться своей славой и набраться уверенности. «Мы отдохнём здесь минутку, хорошо?»

Ветер порывами обрушивался на нас, поднимая снежные хлопья. Том смотрел прямо перед собой на забор, всего в нескольких сантиметрах от его лица. Я наблюдал за домом, и мы оба шмыгали носом.

Когда его дыхание успокоилось, я кивнул ему; он кивнул в ответ, и я снова начал подниматься, а он поддерживал мой темп, шаг за шагом.

Мы добрались до вершины второго из трёх участков. Том уже освоился; ещё около дюжины рывков с каждой стороны – и мы окажемся наверху. Я наклонился. «Я поднимусь первым и помогу тебе перебраться, хорошо?»

Мне нужно было снова пройти траверс. Я хотел пройти дальше от вершины столба, чтобы не сдуть снег, скопившийся на его вершине. При дневном свете такое было бы слишком легко заметить.

Том снова забеспокоился и начал шлёпать меня по ноге. Сначала я не обращал на это внимания, но потом он схватил меня за штаны. Я опустил взгляд. Он был в ярости, свободной рукой махал в сторону трассы, раскачиваясь из стороны в сторону.

Я посмотрел вниз. В проёме по другую сторону подъездной дорожки сквозь снег, доходящий почти до пояса, пробирался человек в белом. За ним шли другие, и ещё больше людей выходили из леса и направлялись прямо на дорогу. Их было, должно быть, не меньше дюжины.

По положению и размаху их рук я мог сказать, что они вооружены.

Черт, Махския.

«Ник! Что случилось?»

Я уже несколько часов назад сказал ему, что делать, если у нас возникнет непростая ситуация: сделай то, что сделал я.

"Прыгай. К чёрту прыжок!"





22

Крепко ухватившись за деревянную часть и приподнявшись руками так, чтобы крюки приняли на себя вес моего тела, я высвободил ноги из петель и отпустил руки.

Я просто надеялся, что снег будет достаточно глубоким, чтобы смягчить мое падение с высоты девяти метров.

Я пролетел мимо Тома, который все еще держался за ограждение, и приготовился к команде инструктора по прыжкам, когда ветер станет слишком сильным, а зона приземления, которая должна была быть прекрасным пустым полем, внезапно превратится в кольцевую автодорогу: принимайте приземление.

Я нырнул в снег ногами вперёд и тут же начал переворачиваться на парашюте вправо, но рухнул, когда мои рёбра сильно ударились о пенёк, а следом за ними рукоятка болтореза ударила меня по затылку, сообщив радостную новость. В глазах и мозгу словно взорвались звёзды. Боль разлилась по груди, снег, окутавший меня, заглушил мой невольный крик.

Я понимал, что мне нужно встать и бежать, но ничего не мог с этим поделать: ноги не слушались. Глаза жгло от снега, и я стонал, борясь с болью и пытаясь понять, насколько глубоко меня засыпало снегом.

Том нашёл в себе смелость прыгнуть. Я услышал, как из него вышибло дух, когда он приземлился слева от меня на спину. Я всё ещё ничего не видел из-под снега.

Он пришёл в себя, тяжело дыша. «Ник, Ник!»

Следующее, что я помню, – он возвышался надо мной, смахивая снег с моего лица. «Ник. Давай, дружище, давай!»

Голова у меня всё ещё кружилась, координация движений была нарушена. Я был ему ни к чему и знал, что нас поймают буквально через несколько секунд.

«Станция, Том! Вперед, вперед!»

Он попытался схватить меня за руки и потащить, но это было ни за что. Ему и так было бы тяжело в обычных условиях, не говоря уже о глубоком снеге. «Том, на станцию».

Иди, просто отвали!»

Его дыхание снова стало затрудненным, когда он попытался взять меня с собой.

Боль в груди усилилась, когда он потянул меня за руки, но тут же утихла, когда он позволил мне снова упасть. Наконец-то он понял, о чём я говорю.

Я открыл глаза и увидел, как он вытаскивает запасной крючок из пальто. Долю секунды я не мог понять, зачем, а потом услышал хрюканье прямо за спиной. Малискиа добралась до нас.

Том набросился на меня. Раздался глухой стук и крик, слишком низкий для его собственного.

Следующее, что я помню, – Том упал рядом со мной, рыдая. Не было времени на это дерьмо, ему нужно было идти. Я оттолкнул его от себя руками.

Не оглядываясь, он ушел, по пути споткнувшись обо меня.

Я хотел последовать за ним, но не смог. Перевернувшись на живот и опираясь на четвереньки, я начал вылезать из ямы. Поднявшись наверх, я увидел жертву Тома, всего в трёх метрах от меня, пытающуюся встать на ноги. Он поднял оружие, кровь сочилась из бедра его белой утеплённой куртки и вокруг торчащего из неё крюка.

Снова нырнув в снег, я услышал безошибочно узнаваемый низкий стук SD, версии Heckler & Koch MP5 с глушителем. Щелчок — это звук работающих механизмов, выбрасывающих пустую гильзу и выдвигающихся вперёд за новой из магазина. Глухой стук — это выходящие из ствола пороховые газы, когда дозвуковой патрон покидает ствол.

Я услышал ещё один щелчок-стук, щелчок-стук, и раздались ещё два выстрела. Я не был его целью, но лежал, не желая шевелиться и рисковать получить ранение. Я даже не был уверен, знал ли он, что я там.

Стрельба прекратилась, и я услышал короткие, резкие вдохи, когда изогнутое тело приняло боль.

Затем прибыли еще люди, и я услышал крик.

«Ладно, приятель, всё в порядке».

Моя боль внезапно исчезла, сменившись невыносимым страхом. Чёрт. Они же американцы. Какого хрена я здесь оказался?

Человек, попавший под крючок, ответил сбивчиво, между мучительными вздохами: «Помоги мне добраться до подъездной дорожки, мужик. Ах, Иисусе!»

Они роились вокруг меня, и я знал, что скоро они меня прикончат. Я повернул голову и, открыв глаза, увидел, что две фигуры в белом, с чёрными лыжными масками под капюшонами, почти настигли меня, клубы их дыхания висели в холодном ночном воздухе. Нависая надо мной, один из них беззвучно направил оружие мне в голову.

Все в порядке, приятель, я никуда не уйду.

Другой двинулся вперёд, хрустя снегом под ботинками, стараясь не попасть под обстрел друга. Изо рта у него шёл только пар. Никакого общения между ними по-прежнему не было.

Я слышал вздохи и затруднённое дыхание, когда жертву Тома помогали вернуться на подъездную дорожку. Он был в тяжёлом состоянии, но выживет. Другие тела проходили мимо, с трудом продираясь сквозь снег по пояс, направляясь в том же направлении, что и Том.

Любая мысль о побеге или попытке усложнить им жизнь была смехотворна.

Я свернулся калачиком и ждал неизбежного усмирения, закрыв глаза и стиснув зубы, чтобы защитить язык и челюсть.

Дыхание теперь раздавалось прямо над головой, и я чувствовал, как их ботинки шевелили снег вокруг меня, пока я ждал первого толчка, который открыл бы меня для поиска.

Этого не произошло.

Вместо этого холодная, покрытая снегом перчатка отдернула мои руки от лица, и я мельком увидел баллончик. Я не знал, был ли это CS, жидкость CR или перец, да и неважно. Что бы это ни было, даже если бы я закрыл глаза, он бы меня поимел.

Как только я почувствовала контакт ледяной жидкости с кожей, мои глаза загорелись. Нос тут же наполнился ещё большим количеством соплей, и я почувствовала, будто задыхаюсь.

Пламя охватило всё моё лицо. Я осознавал происходящее, но был совершенно беспомощен. Мне ничего не оставалось, как позволить всему идти своим чередом.

Пока я задыхался и давился, чья-то рука снова засунула моё лицо в снег. Не было никаких команд, обращенных ко мне, и никакой связи между телами.

Фыркая и хватая ртом воздух, как задыхающаяся свинья, я боролся за кислород, пытаясь повернуть голову, чтобы рука не сжимала ее, отчаянно пытаясь очистить лицо от снега, чтобы иметь возможность дышать, но он не позволял мне этого сделать.

Удар ногой в живот попал мне между руками, которые, защищая его, обхватили его, и я наполовину закашлялся, наполовину вырвал слизь, скопившуюся во рту и носу. Пока я корчился от боли, Спрейман перевернул меня на спину, выгнувшись под рюкзаком.

Моя шея вытянулась, а голова запрокинулась назад. Я всё ещё задыхался, и сопли текли мне в глаза.

Кулак в перчатке ударил меня по голове, и моя куртка расстегнулась. Руки пробежали по моему телу и сжали карманы пальто. Они нашли запасной крючок, овощной нож, самодельный йельский пистолет. У меня отобрали всё, даже полароидную плёнку. Один из них всем своим весом надавил коленом мне в живот, и изо рта вырвало рвотой. Вкус и запах крепкого чая, оставшегося после поездки, наполнили воздух вокруг меня, выплеснувшись на снег. Я попытался поднять голову, чтобы откашляться, но меня швырнули на землю. Мне ничего не оставалось, как попытаться дышать.

К персонажу, стоявшему на коленях у меня на животе, присоединился тот, кто держал оружие справа от меня, и его ледяная, жирная морда ткнулась мне в лицо, впиваясь в кожу. Они просто стояли на коленях и ждали. Раздавались лишь их тяжёлое дыхание и моё хрюканье, как свинья.

Они знали, что мне конец, и просто держали меня в этом положении.

Насколько я мог разглядеть сквозь слезящиеся, болезненные глаза, они выглядели гораздо более обеспокоенными тем, что происходило у ворот.

Я понимал, что мне нужно оправиться от удара падения и брызг, прежде чем что-то предпринимать, чтобы выбраться из этого дерьма. Я смирился с тем, что физически не контролирую себя, но всё ещё контролировал свой разум.

Мне приходилось высматривать возможности сбежать, и чем быстрее я пытался это сделать, тем больше шансов на успех. В пылу событий всегда возникает неразбериха; организованность приходит лишь потом.

Я проанализировал увиденное. Все они были в белой зимней форме, у всех было одинаковое оружие, и все были хорошо организованы, и как минимум двое говорили по-английски с американским акцентом. Это была не Малиския, и дело было не в коммерческой разведке. Я начал чувствовать себя ещё хуже за свои перспективы и был страшно зол на Лив и Вэла, которые, очевидно, не всё мне рассказали. Я просто надеялся, что смогу отомстить.

Я думал о Томе и надеялся, что если он жив, то как можно скорее вернётся в реальный мир. Он пытался меня спасти. Попадание в яблочко крюком, вероятно, было скорее удачей, чем мастерством, но, по крайней мере, у него хватило смелости это сделать. Победа в бою не важна, главное – быть достаточно смелым, чтобы в неё застрять. Я ошибался насчёт него.

Пока я лежал, пассивно глядя на небо, я почувствовал, как что-то влажное и холодное растворилось на моих губах: первые тяжелые хлопья снега.

Несколько секунд тишины нарушил хруст снега, доносившийся со стороны пути побега Тома. Должно быть, это возвращались тела, преследовавшие Тома или забиравшие его тело. Я попытался посмотреть, но зрение было слишком размытым, чтобы что-либо разглядеть. Я лежал в своей яме, а они не подошли достаточно близко, чтобы я мог понять, поймали ли его. Если да, то он, должно быть, мёртв; я не слышал его и предполагал, что он будет страдать, если его подстрелят, или плакать, если его схватят, думая о возвращении в тюрьму.

Раздался лязг цепи, когда ворота распахнулись, но от тех двоих, что были рядом со мной, по-прежнему не было ни звука. Их молчание делало ситуацию ещё страшнее, чем она была.

Мы с Томом, наверное, были для них неким второстепенным событием, которого они не ожидали. Они, должно быть, прикрывали рты руками, пытаясь не расхохотаться, наблюдая за нашими попытками перелезть через забор, просто выжидая момента, когда мы будем наиболее уязвимы. Что бы мы ни пытались схватить, они тоже. Это меня очень напугало. Похоже, гонка велась не только с малискией.

В доме творилось что-то невообразимое. Входную дверь кто-то выбивал.

Затем я услышал крики, пронзающие ветер, мужские голоса, которые не могли принадлежать ни одной из команд. Эти голоса сопровождались пронзительным, жутким шумом.

Мои два новых друга всё ещё осматривались, и чего бы они ни ждали, они это получили. Мазлмен похлопал Спреймена по плечу, и они оба встали. Очевидно, пора было идти. Как только давление на мой живот ослабло, меня бросило на живот, лицом в снег, а левая лямка рюкзака перерезалась, и они затаили дыхание. Мою правую руку оттащили назад, отрывая от тела.

Стиснув зубы, я терпел боль в груди. Затем меня снова швырнули на спину, и я инстинктивно поджал колени, чтобы защититься.

Мне не хотелось смотреть им в глаза, да и в такой темноте это было не так уж и сложно, но я не хотел, чтобы они восприняли любой мой взгляд как вызов и разозлили их или как знак того, что я не так уж и ранен, как пытаюсь притвориться.

Сквозь полуприкрытые, прищуренные глаза я видел только одного из них, размахивающего оружием на нагрудном ремне, пока оно не оказалось за спиной. Из дома всё ещё доносились кошмарные звуки, когда он опустился на колени, схватив меня за горло одной мокрой, холодной рукой в перчатке, другой рукой обхватив затылок и потянув меня на ноги. Я не собирался сейчас сопротивляться и ставить под угрозу любой шанс на побег.

Когда я выбрался из снежной ямы, ветер обдувал слёзы и слизь на моём лице. Мои сопли стали похожи на замерзшее желе.

Меня вели, держа руки на горле, по следам, уже проложенным на снегу. Похоже, для этих ребят не было приоритетом не оставлять следов.

Мы прошли через открытые ворота. Я чувствовал, как ветер швыряет падающий снег мне в лицо, и слышал хруст шагов моих сопровождающих. Глядя в сторону дома, я чувствовал, будто нырнул в бассейн и поднимаюсь к поверхности, мерцающие очертания и звуки постепенно становились всё более отчётливыми.

Сквозь падающий снег передо мной, в свете ламп, которые теперь горели на обоих этажах, я разглядел ещё больше белых фигур. Слышались шорохи, швыряние мебели, звон бьющегося стекла, но крики прекратились. От команды по-прежнему не доносилось ни звука. Пострадавший и его помощник, вероятно, заговорили только потому, что не поняли, где я приземлился.

Меня протащили мимо внедорожника и швырнули на деревянный настил. Голени больно стукнулись о ступеньки, несомненно, добавив синяков к тем, что я получил прошлой ночью. Они продолжили путь вместе со мной по настилу, и звук их шагов эхом отдавался от досок.

На пороге валялся таран – длинный стальной шест с двумя прямоугольными ручками по бокам. Верхняя петля двери была задвинута внутрь, а нижняя держала её под углом 45 градусов внутрь, осколки оконных стёкол валялись на полу. Эти ребята не позаботились об электрических зубных щётках.

Мы с хрустом разбили стекло и вошли в дом. Тепло окутало меня, но времени наслаждаться им не было. Через несколько шагов меня силой уложили лицом вниз на деревянный пол коридора. Справа от меня сидели ещё трое, связанные и лежащие лицом к полу, двое из них были в одних трусах-боксёрах и футболках. Возможно, поэтому не было голосового контакта. Они не хотели, чтобы эти трое знали, кто они. Трое пленников выглядели примерно ровесниками Тома, с длинными светлыми волосами. У одного из них волосы были собраны в хвост, другой плакал, и его волосы прилипли к мокрым щекам. Чёрт, а я-то уж думал, сколько штыков попадёт на прицел. Они смотрели на меня с тем же вопросом, что и у меня: кто ты, чёрт возьми, такой?

Я отвернулся. Они не были для меня важны. Важно было понять, как отделить себя от этих американцев.

Когда я повернул голову, меня ударили ботинком по лицу и жестом заставили опустить глаза. Я уперся подбородком в пол, а руки вытянули перед собой так, чтобы их было видно. Им и раньше приходилось брать пленных.

Я отсчитал несколько секунд, затем поднял глаза и попытался осмотреться, пытаясь собрать как можно больше информации, которая помогла бы мне сбежать. Я не видел никаких сцен безумия; казалось, все знали, что делают.

Было много активных движений людей в белом, некоторые из которых были с опущенными капюшонами, под которыми виднелись чёрные лыжные маски. Существует множество причин носить форму, но в таких ситуациях это в основном делается для идентификации.

Атмосфера, казалось, напоминала офис с открытой планировкой. Все были вооружены, у всех было одно и то же оружие, и все с глушителями.

Пистолет, который был у каждого из них, был весьма необычным. Я давно не видел P7, но, если мне не изменяет память, он стрелял патронами калибра 7,62 мм. У него было семь стволов, каждый длиной около шести дюймов (15 см), заключенных в одноразовый пластиковый блок типа бакелита. Блок был герметичным и водонепроницаемым и крепился к пистолетной рукоятке. Выстрел производился обычным способом – нажатием на спусковой крючок, но вместо ударника при каждом нажатии на спусковой крючок электрический ток подавался на один из стволов через клеммы, которые соединялись при соединении стволов и рукоятки. Источником питания служила батарейка в пистолетной рукоятке.

После того как все семь патронов были отстреляны, вы просто снимали ствольную коробку, выбрасывали ее и устанавливали новую.

Изначально P7 был разработан для стрельбы по водолазам с близкого расстояния и под водой, чтобы пробить их водолазные костюмы и, конечно же, их тела. Я не знал, насколько они хороши на дальней дистанции; всё, что я знал, это то, что они бесшумны и чрезвычайно мощны. Из-за их размера эти ребята носили их в наплечной кобуре поверх белой формы, вместе с толстым чёрным нейлоновым ремнём, на котором крепились магазины HK. Я не мог вспомнить, кто произвёл P7, и было ли это настоящее название оружия. Хотя в тот момент это меня особо не волновало.

Важно было то, что эти люди были в форме и работали эффективно, и их не послали сюда из-за того, что компьютеры на объекте не соответствовали требованиям Y2K.

Они наверняка были из какой-то спецслужбы – ЦРУ, может, или АНБ, неважно. Для них было крайне необычно проводить такую операцию на территории дружественной страны. Обычно такие вещи поручали таким придуркам, как я, чтобы можно было всё отрицать, если что-то пойдёт не так. Причина их пребывания на месте, должно быть, заключалась в том, что они отчаянно хотели заполучить что-то своё, и что бы это ни было, это должно было быть настолько секретным, что они не хотели и не доверяли никому другому это заполучить. Пытался ли я украсть американские секреты? Надеюсь, что нет. Это был шпионаж, и без помощи правительства Её Величества мне повезёт, если я успею выйти из тюрьмы и увидеть внуков Келли.

Я понял, что было причиной тусклого свечения с левой стороны дома. Через открытую дверь я видел, что это был не свет из комнаты, пробивающийся сквозь сломанные ставни, а блики от ряда телевизионных экранов. Я разглядел CNN, CNBC, Bloomberg и какую-то японскую программу, где ведущие обсуждали дела. Внизу экрана бегущая строка отображала финансовую информацию. Значит, это всё-таки не «Друзья». Я почувствовал себя ещё более подавленным. Это было похоже на погоду, которая ухудшалась с каждой минутой.

Среди телевизоров стояли ряды компьютерных мониторов, большинство из которых были выключены, но на некоторых вертикально по экрану бежали потоки цифр, точно такие же, с какими я видел, когда Том возился. Компьютеры и дисплеи отключали от сети, пока ещё несколько человек в белом возились с другими машинами и клавиатурами в комнате. Я видел, как одна рука торчала из-под его белых перчаток и нажимала какие-то клавиши. Она была безупречно ухоженной, женственной и с обручальным кольцом.

Остальные горизонтальные поверхности были в ужасном состоянии, усеянные фантиками от конфет, коробками из-под пиццы, банками и большими полупустыми пластиковыми бутылками из-под колы. Это было похоже на комнату в общежитии, но с парой грузовиков, набитых передовыми технологиями. По джипу я понял, что они везли прошлой ночью: должно быть, это было время пиццы.

Моя небольшая разведка прервалась, когда я увидел приближающиеся чёрные ботинки, в швах и шнурках которых всё ещё был снег. Это были ботинки Danner, американской марки. Я хорошо знал эту марку, поскольку у меня были высокие ботинки с кожаным верхом и мембраной GoreTex внутри. Американские военные тоже их носили.

Двойники Тома на полу позади меня шевелились или их передвигали. Тот, что плакал, вдруг стал приглушённым, словно сопротивлялся чему-то. Я рискнул повернуть голову, чтобы посмотреть, что происходит, но опоздал. На голову натянули капюшон, ещё больше размазав сопли по верхней губе, рту и подбородку. Сопротивляться было бессмысленно; я просто позволил ему сделать это как можно быстрее. Я усвоил, что лучше всего сосредоточиться на дыхании через эти органы, а ушам – работать.

Завязки были затянуты внизу, и я оказался в кромешной тьме. Ни малейшего проблеска света не проникало внутрь. Моё лицо быстро покрылось потом, когда капюшон надвинулся на рот, а затем снова вытек, когда я дышал, пытаясь полностью оправиться от брызг.

Я услышал стук ботинок по обеим сторонам головы, а затем тяжелое дыхание, когда мои руки свели перед собой и наложили пластиковую манжету. Короткий, резкий звук трещотки сопровождался болью от стягивания пластиковой манжеты вокруг запястий.

Рядом со мной послышалось движение и шуршание одежды. Разносчики пиццы начали одеваться. Это был хороший знак: они были нужны им живыми, и я надеялся, что и я тоже. Сквозь приглушённые всхлипы и звуки застёгивающихся молний я слышал: «Danke hhtos spasseeba thank you». Очевидно, эти ребята не знали национальности мужчин в белом и отчаянно перестраховывались, перекрикивая друг друга, словно брюссельские переводчики.

Половицы прогибались под напором проходящих мимо тел, направлявшихся к двери. Кабели и штекеры волочились и гремели по полу прямо у меня над головой. Некоторые штекеры ударились о стальной шток в дверном проёме, издав глухой звон. Я предположил, что компьютеры выносят. Судя по звукам, всё это сваливали на террасу.

Рев двигателей наполнил мой капот, когда машины въехали на территорию комплекса.

Температура в доме начала падать, ветер свистел через входную дверь. Слева от меня я едва различал тихий гул голосов, обменивающихся короткими фразами на веранде, когда приближались машины.

Они остановились, и аварийные тормоза были подняты до упора. Двигатели остались работать, словно вертолёт на боевом вылете, который никогда не глушит, чтобы не завестись снова. Двери открывались и закрывались, по палубе раздался шквал шагов. Я слышал скрип и эхо, напоминающее дверь пустого фургона; это подтвердилось, когда я услышал, как раздвижная дверь зафиксировалась в открытом положении. Это место начинало напоминать погрузочную площадку супермаркета.

Я попытался пошевелить руками, словно пытаясь устроиться поудобнее, но на самом деле хотел проверить, не охраняют ли нас. Ответ пришёл очень быстро, когда ботинок угодил мне в рёбра, с той же стороны, с которой я упал. Я замер и сосредоточился на внутренней стороне своего заляпанного соплями капюшона, справляясь с болью.

Я лежал и ждал, когда утихнет агония. Рыдания и сопли рядом со мной становились громче. Виновника тоже пытались уговорить заткнуться, но ему стало только хуже. Мальчик был в панике, и он напомнил мне о Томе. Я всё ещё надеялся, что он жив и сбежал, или же он, как этот мальчик, задыхающийся в капюшоне, застрял в одной из этих машин?

Половицы всё ещё поддавались, и пробки с грохотом и грохотом вылетали на палубу. Другие грузили груз в фургоны; я слышал, как они цокали по металлическому полу фургонов.

Половицы прогнулись ещё сильнее, когда троих, лежащих рядом со мной, подняли на ноги под приглушённые стоны и крики. Рыдающего протащили мимо меня и вывели наружу; остальные последовали за ним. Когда последнее из трёх тел проезжало мимо, я услышал крик первого, эхом отдавшийся в фургоне. Я пытался убедить себя, что они не стали бы так стараться, если бы не хотели, чтобы мы были живы.

Пока я слушал, как второго избивают после его друга, на меня налетели ботинки, скрип кожи остановился всего в нескольких миллиметрах от моего уха. Две пары больших агрессивных рук схватили меня по бокам, под мышками и за руки, потянув вверх. Я позволил ботинкам волочиться по полу. Мне хотелось казаться слабым и медлительным, я хотел, чтобы они думали, что я не представляю никакой угрозы, что я не стою того, чтобы о мне беспокоиться, просто серый человек в плохом смысле.

Двое парней кряхтели от напряжения, когда мы переступили порог на веранду. Мои пальцы ног стукнулись о дверной таран и упали обратно на деревянный пол. Холод обдал мои руки и шею, а затем переместился на лицо, когда капюшон, влажный от моего конденсата, начал остывать изнутри.

Спотыкаясь, я спускался по ступенькам с палубы между своими сопровождающими, которые тащили меня прямо вперед, затем внезапно они остановились по команде хлопка в перчатке и повернули направо, резко развернув меня за собой.

Может быть, они собирались отделить меня от остальных? Хорошо это или плохо?

Через пять секунд после того, как меня потащили в новом направлении, я понял, что действительно еду в другой фургон. Это был не холодный металлический ящик; ощущение было как на заднем сиденье внедорожника. Чтобы попасть внутрь, нужно было подняться, пол был покрыт ковром, и было очень тепло. Я был удовлетворен на какое-то время.

Дверь напротив открылась, и чьи-то руки потянулись ко мне, схватив пальто и втянув меня внутрь с хрипами, соответствующими усилиям. Мои голени больно задели порог, и меня наконец вдавило в нишу для ног. Я чувствовал у шеи один из задних дефлекторов обогрева, выдувающих горячий воздух из-под сиденья; это было чудесно. Даже сквозь капот я чувствовал запах новизны салона, и почему-то это немного радовало меня в моём затруднительном положении.

Машина качнулась, когда кто-то прыгнул на заднее сиденье надо мной, впиваясь в меня каблуками один за другим, а затем кто-то ткнул меня мордой в лицо, размазывая слизь по уху. Никто ничего не сказал, но я понял: не двигайся. Я всё равно был бессилен что-либо сделать, так что лучше всего было просто лежать и наслаждаться теплом.

Наши задние двери были открыты, и шум погрузочной платформы всё ещё был слышен. В нескольких футах от меня раздался характерный скрип ручки, удерживающей дверь фургона, которая под давлением отодвинулась назад и затем захлопнулась.

Раздался двойной стук по боку машины, давая водителю знать, что она заперта, но никто пока не двинулся с места. Должно быть, мы ждём, когда поедем в колонне. Через несколько секунд закрылась ещё одна раздвижная дверь, и наступила тишина.

Эти люди по-прежнему молчали. Либо они работали жестами, либо точно знали, что делать.

Подвеска автомобиля работала с перегрузкой по мере того, как в него загружалось все больше тел.

Все двери закрылись, и мне показалось, что на заднем сиденье сидят как минимум трое. Ботинки были повсюду, пара пар упиралась каблуками, чтобы не дать мне упасть. Третий оттолкнул мои ноги, чтобы устроиться поудобнее на полу. Я не собирался спорить.

Похоже, мы были первой машиной, выехавшей с территории комплекса, двигаясь на пониженной передаче, чтобы справиться с колеями и льдом, а дворники хлопали из стороны в сторону, чтобы справляться со снегом.

Один из людей спереди нажимал переключатели на приборной панели.

Грянула музыка, какой-то ужасный европоп. Её выключили, и я услышал, как они тихо смеются. Независимо от того, кем они были и на чьей стороне работали, в конце концов, они просто выполнили свою работу, и пока что успешно. Они немного снимали напряжение.

Я не мог сказать, достигли ли мы поворота, потому что это был длинный плавный поворот, и на такой скорости я бы его не почувствовал. Но вскоре я почувствовал, что мы едем в гору; теперь до дороги оставалось совсем немного. Я был по уши в замерзшем дерьме и ничего не мог с этим поделать.





23

Мы ехали ещё несколько минут и остановились. Раздался стук, когда водитель переключился на повышенную передачу, а затем резко тронулся с места и повернул налево. Нам нужно было ехать по гравийной дороге, а левый поворот означал, что мы, по крайней мере, не проедем мимо «Сааба»: он был правее, ближе к тупику. Неужели они уже знали, где он? Были ли они здесь прошлой ночью, наблюдали, как я провожу разведку, а потом последовали за мной обратно? Это снова заставило меня забеспокоиться о Томе. Может быть, они не стали слишком уж за ним гнаться, потому что знали, куда он едет. Меня беспокоило не то, жив он или мёртв, а просто незнание.

Мы начали плавно набирать скорость. Спинка переднего пассажирского сиденья сдвинулась и скрипнула под тяжестью, должно быть, очень большого тела, упиравшегося мне в лицо. Вероятно, он пытался устроиться поудобнее, пристегнувшись ремнём безопасности.

Снег таял на одежде троих сзади и капал мне на шею. Это было не самое худшее, что случилось со мной сегодня вечером, но вполне соответствовало тому, как мне везло. Сейчас я мало что мог с этим поделать, кроме как подготовиться к поездке, не напрягая тело и стараясь расслабиться настолько, насколько позволяли три пары ботинок Banner.

Передний пассажир внезапно подпрыгнул на сиденье и закричал: «Что за фигня?»

Акцент был явно американским. «Господи! Русские!»

Через долю секунды водитель резко затормозил. Позади нас раздался звон металла и стекла, а также грохот крупнокалиберных автоматных очередей.

Чёткий, без лишних слов новоанглийский акцент и грохот выстрелов заставили меня сильно нервничать. Ситуация ухудшилась, когда наш фургон резко, скользя, остановился, перевернувшись боком на снегу. Двери распахнулись.

«Прикройте их, прикройте их!»

Подвеска запрыгала, когда все выпрыгнули из фургона, используя меня как трамплин. Я вдруг почувствовал себя очень уязвимым, закутанным в капюшон и обтянутым пластиком, здесь, в нише для ног – машина – естественный объект обстрела. Но мне было всё равно, что происходит и кто чего от кого хочет. Пора было исчезать.

Ветер свистел в открытых дверях, а двигатель все еще работал.

Всего в пятидесяти ярдах от меня раздался шквальный автоматный огонь. Серия длинных, неконтролируемых очередей эхом отразилась от деревьев. Это был мой шанс.

Подняв обтянутые пластиком руки, я попытался стянуть маску с лица, но шнурок застрял на подбородке. Пальцы уже цеплялись за неё, когда я услышал истеричные крики где-то поодаль. Единственным преимуществом работы с Сергеем и его бандой было то, что я научился немного понимать русский. Возможно, я не понимал, что это значит, но я знал, откуда это взялось. Это, должно быть, Малиския.

Если бы мне удалось снять капот, я планировал забраться на водительское сиденье и просто рвануть вперёд. Пока я сражался с верёвкой, мне напомнили, что нужно держать голову пригнувшись. Защитное стекло треснуло, когда пуля пробила заднее стекло и попала в подголовник надо мной. Почти одновременно две пули из одной очереди срикошетили от гранитной плиты у обочины и с визгом взмыли в воздух. Раздались новые крики, на этот раз американские.

"Двигаться!"

«Давай, сделаем это! Давайте сделаем это!»

Мой внедорожник никуда не двигался, но другие двигатели ревели, двери хлопали, а шины бесполезно буксовали в снегу.

Наконец я снял маску. Подтянувшись, я не чувствовал боли и только начал продвигаться к проёму между сиденьями, как понял, что это не выход. Примерно в пятнадцати футах от меня, у обочины подъездной дороги за гранитной грудой, фигура в белом целилась из своего прицела в центр моей массы. Я знал это, потому что видел красный отблеск его лазерного прицела на своей куртке. Голова в чёрном кричала мне сквозь кошмар, творившийся внизу: «Стой! Стой! Вниз, вниз, вниз!»

Планы меняются. С лазером на мне, единственной проблемой для него было не промахнуться. Крики и вопли смешались с плотным огнем русских. Я прижался к земле в задней нише для ног, насколько это было возможно, если бы я мог заползти под ковёр, я бы так и сделал.

Теперь, когда я увидел, что происходит позади меня, я чувствовал себя ещё более беззащитным. Фары светили во все стороны, освещая снегопад, пока американцы пытались обойти фургон, стоявший прямо за нашим внедорожником. Он стоял на обочине подъездной дороги, зацепившись левым крылом за дерево; водитель, должно быть, всё ещё сидел на своём месте, поскольку я слышал и видел, как колёса бешено крутились в попытке вернуться на гравий.

Тени от фар ещё больше сбивали с толку, когда тела двигались в лесу. Я видел дульную вспышку русского огня, но теперь она доносилась издалека, из-за колонны. Они отступали.

Мой прикрытие, должно быть, заметил движение в лесу ближе к нам. Он поднял оружие и открыл огонь, выпустив серию быстрых, метких очередей по три патрона. Это прозвучало жалко по сравнению с огнём противника из более крупнокалиберных орудий; это оружие не было предназначено для дальних дистанций. Даже шестьдесят футов были большим расстоянием для САУ.

«Стоп!»

Парню нужно было сменить магазины. Я видел, как он сжал зубами внешнюю перчатку, не сводя с меня глаз. В тот момент, когда перчатка была снята, я увидел в свете фар белую шелковую перчатку. Пустой магазин упал на переднюю часть его белого халата, и, достав новый магазин из сумки на поясе, он защелкнул его. Затем он нажал на кнопку спуска, что подсказало мне, что эти парни были новой версией SD — еще один признак того, что это были официальные. Все было очень ловко; я пока не собирался убегать. У него был P7 с кобурой, и его стрельба была настолько хороша, что даже под его огнём у меня не было времени что-либо сделать. Я не высовывался и лежал неподвижно.

Мимо меня с визгом проносились машины, буксуя колёсами. Лидировала та, что любила деревья, с разбитыми стёклами и дырами в кузове. Машина мчалась слишком быстро, пытаясь набрать скорость. Наша группа, должно быть, прикрывала их огнём, покидая опасную зону.

Снова раздался голос из Новой Англии: «Вперёд, вперёд. Вперёд, вперёд, вперёд, вперёд!»

Прикрывавший меня парень встал, всё ещё направляя на меня оружие, и двинулся вперёд. Он запрыгнул в фургон, ударив меня каблуками в спину, а оружие – в шею. Ствол был очень горячим, я чувствовал запах кордита и маслянистый запах WD40. Вероятно, он обмазал его этим составом, чтобы защитить от непогоды, и теперь он сжигал оружие.

Последнее, что я успел увидеть, — как он схватил капюшон и натянул его мне на голову.

Все остальные уже запрыгивали обратно, заставляя машину качнуться под их весом. Я почувствовал, как переключается передача, и мы тронулись с места быстрее, чем следовало. Шины скользили и проскальзывали, когда мы снова выехали на подъездную дорожку.

Двери захлопнулись, и сверху меня обрушил порыв воздуха.

Электрический люк открывался; мгновение спустя я услышал стук, стук, стук и крик: «Давай, давай, давай!», когда «Нью-Ингленд» открыл огонь через открытый проём. Ответа от русских я не услышал.

Один из нападавших повернулся и открыл огонь через заднее стекло, в результате чего в защитном стекле появилось еще больше отверстий.

Щелк-тук, член-тук, член-тук.

Пустые гильзы с металлическим звоном ударились о боковое окно, а затем упали и отскочили от моей головы.

Сквозь крышу ворвался ледяной воздух, затем мотор завизжал, и поток воздуха прекратился.

«Кто-нибудь упал?»

«Я никого не видел», — раздалось сзади. «Если кто-то и есть, то в вагонах. Никого не осталось».

Я получил подзатыльник. «Чёртовы русские! Ты кем себя возомнил, мужик?»

Передний пассажир, без сомнения, был командиром. Его акцент, как у англосаксонского англосаксонца, звучал так, будто он стоял на трибуне и боролся за демократов на выборах в Массачусетсе, а не пытался разобраться с бандитской оргией в Финляндии. Но, к счастью, он, похоже, неплохо с этим справлялся. Я всё ещё был жив.

Последовала короткая пауза, возможно, пока он собирался с мыслями, а затем: «Браво Альфа». Он, должно быть, был в сети, слушал наушник. «Ситуация?»

Остальные молчали. Хорошо обученные операторы знают, что лучше не разговаривать, когда кто-то в сети.

Оса вскрикнула: «Чёрт! У них машина Браво!» Он вернулся в сеть: «Понял, ты всё разобрала?»

После пяти секунд молчания он ответил тихим, подавленным голосом: «Понял, Браво». Он обратился к экипажу. «У этих сукиных детей часть оборудования. Чёрт!»

Ответа от команды не последовало, пока «Оса» собиралась с силами и возвращалась в сеть.

«Чарли, ситуация Альфа?»

Он перебрал все свои позывные. Кажется, их было четыре: «Браво», «Чарли», «Дельта» и «Эхо». Сколько человек было на каждом позывном, я не знал, но, похоже, в доме их было полно. Похоже, всё это было похоже на групповой секс для всех.

Меня поймали; Тома, ну, я не знал; американцы и Малискиа получили только часть того, что хотели; что касается трех двойников Тома из дома, они, должно быть, были пьянее, чем все мы вместе взятые.

Переговоры велись чётко, что указывало на использование защищённой и, вероятно, спутниковой связи, в отличие от моих Motorola в отеле «Интерконтиненталь». Во время передачи эти радиостанции переключаются между десятками различных частот в последовательности, которую могут услышать только радиостанции с одинаковым шифрованием, изменяющимся с одинаковой скоростью и частотой. Всем остальным просто впаривают кашу.

Должно быть, он получил сообщение от Эхо. «Ладно, понял, Эхо. Понял». Он повернулся к телам сзади. «Бобби ранен в ногу. Но всё в порядке, всё хорошо». Сзади раздался вздох облегчения.

Я почувствовал, как ткань прижалась к моему лицу, когда он повернулся. «Этот придурок ещё дышит?»

Моё прикрытие ответило: «О да». Он ещё раз ткнул меня каблуком и пробормотал оскорбление с техасским акцентом.

Я застонал, выражая своё глубокое понимание по-русски. Командир снова развернулся, и моя голова тоже. Он вернулся в сеть. «Всем станциям, это Альфа. Мы продолжаем движение по плану. Моя группа возьмёт дополнительных пассажиров. Подтвердите».

Я представил, как он слушает другие позывные в своем наушнике.

"Браво."

«Чарли, понял».

«Дельта, понял».

«Эхо, Роджер Ди».

Похоже, я был лишним «пакси». Что бы со мной ни случилось, во всём виновата Оса.

Мы ехали молча ещё двадцать минут по асфальтированной дороге. По моим прикидкам, мы уехали совсем немного; из-за сильного снегопада мы не могли ехать так быстро.

Оса вернулась в сеть. «Папа Первый, Альфа».

Наступила пауза, пока он слушал.

«Есть ли новости о Super Six?» Снова тишина, затем: «Понял, я подожду».

«Папа Один и Супер Шесть» звучали не как наземные позывные. По возможности, они всегда короткие и чёткие. Это предотвращает путаницу, когда ситуация выходит из-под контроля или связь плохая, а эти факторы обычно идут рука об руку.

Через десять минут «Оса» снова появилась в сети. «Альфа». Он явно кого-то приветствовал.

Наступила тишина, а затем он сказал: «Понял, позывные Super Six не подходят. Не подходят».

После двухсекундной паузы он объявил: «Всем станциям, всем станциям. Итак, вот что. Переходите к плану движения; дополнительные пассажиры всё ещё идут со мной. Подтвердите».

Больше от него ничего не слышно, пока он получал подтверждение от других позывных. По крайней мере, у этих ребят тоже был паршивый день. Позывные «Супер Шесть», должно быть, принадлежали вертолётам или самолётам с фиксированным крылом, которые не могли летать в таких условиях. В лучшую погоду нас бы вывезли отсюда люди, работающие на их Фирму. В девяти случаях из десяти это гражданские пилоты с подработкой в коммерческих авиалиниях, так что у них есть надёжное прикрытие. Они прилетят в очках ночного видения, возможно, заберут нас всех, или хотя бы снаряжение, раненых и пленных, и с криками уберутся из страны на американскую базу. Или, может быть, если это будут вертолёты, они приземлятся на американском военном корабле в Балтийском море, где компьютерное оборудование и его операторы будут разобраны и переданы тому, кто так жаждет их заполучить. Если я быстро не разберусь со своими делами и не сбегу, то окажусь вместе с ними в одном из американских «приёмных пунктов». Мне их уже показывали; Комнаты варьировались от холодных и сырых камер размером 0,9 на 2,7 метра до практически изолированных люксов, в зависимости от того, какой способ получения информации от «паксов» вроде меня считался наилучшим. Как ни крути, это были центры допросов, и от следователей — ЦРУ, АНБ, кем бы они ни были — зависело, пройдут ли они лёгкую или тяжёлую процедуру.

К чёрту разносчиков пиццы; мне было всё равно, что с ними будет. Но теперь, будучи одним из Малискиа, я буду заселяться прямо в свой личный дом 3х9 футов с угловой ванной комнатой. Пока что я ничего не мог с этим поделать. Оставалось только надеяться, что у меня появится шанс сбежать до того, как они узнают, кто я на самом деле.





24

Мы ехали довольно медленно ещё минут двадцать. Лежать, зажатый в нише для ног, было физически больно, но это ничто по сравнению с тем, насколько подавленным я был из-за того, что готовило мне будущее.

«Папа Один, Альфа-синий один».

«Оса» вернулась в сеть. Папа Один, должно быть, был оперативной базой. «Оса» вела обратный отсчёт, отправляя сообщение, чтобы Папа Один знал местоположение группы.

Примерно через минуту мы резко повернули направо.

«Папа Один, Альфа-синий Два».

Я слышал, как шуршит материал на руках водителя, когда он крутил руль, а шум шин говорил мне, что мы все еще едем по асфальту и снегу.

Резкий поворот направо, и моя голова прижалась к двери.

Затем мы наехали на что-то похожее на «лежачего полицейского» и проехали еще около девяноста футов, прежде чем машина остановилась.

«Оса» вышла, оставив дверь открытой. Когда задние двери открылись, вокруг меня проехали и остановились другие машины. Визг шин по сухой дороге подсказал мне, что мы в укрытии, а судя по эху от машин, мы находились в каком-то большом и похожем на пещеру месте.

Трое сверху начали выходить. В других местах двигатели всё ещё работали, другие двери открывались или отодвигались. Люди выбирались наружу и ходили, но голосов не было, только движение. Затем раздался гулкий стук стальных рулонных гаражных ворот, которые вручную опускали цепями.

В каком бы здании мы ни находились, денег на отопление не тратили. Возможно, это был ангар для самолётов, что имело бы смысл, если бы мы собирались купить пикап с фиксированным крылом или вертолёт. С другой стороны, возможно, это был просто старый склад. Сквозь маску я не видел ни единого проблеска света.

Воздух становился тяжёлым от автомобильных выхлопов. Как только три пары ног, используя меня как платформу, вылезли из фургона, чьи-то руки схватили меня за лодыжки и начали вытаскивать, ногами вперёд. Меня перетащили через порог, и мне пришлось выставить руки, чтобы защититься, когда я уронил примерно две ноги на землю. Сухая поверхность была бетонной.

Вокруг меня было много движения, и раздавались те же звуки, что и в доме: шарканье и волочение электрических вилок. Оборудование выгружали из фургонов.

Я услышал характерный стук металла о металл, когда рабочие части возвращались на место и оружие разряжалось, а также щелчки, с которыми стреляные патроны досылались обратно в магазины.

Меня перевернули на спину, отпустили ноги, и они упали на пол. Я издал очень русский стон. Две пары ботинок подошли к моей голове. Меня подняли за подмышки и повели. Мои ноги волочились по бетону, пальцы цеплялись за кочки и выбоины, а то и дело натыкались на кирпичные глыбы и другие твёрдые предметы.

Возможно, двоим по обе стороны от меня казалось, что я ничего не делаю, но на уровне мозга я был очень занят, пытаясь усвоить всю сенсорную информацию вокруг. Меня протащили мимо фургона, и даже сквозь капот я уловил аромат кофе — вероятно, они открывали термосы, которые ждали их после работы.

Мы услышали приглушённые звуки боли и короткое, резкое дыхание. Похоже, это была женщина. Вокруг неё были мужчины.

«Ладно, давайте составим еще одну линию».

Похоже, Бобби с позывным «Эхо» был женщиной. Ей ввели жидкости и обработали огнестрельное ранение (GSW).

Мы продолжали двигаться, мои ноги волочились по кускам дерева, банкам и газетам, а их ноги время от времени хрустели пластиковыми стаканчиками из-под напитков.

Я услышал щелчок липучки, и меня боком протащило через тяжёлую дверь. Меня развернули вправо, и дверь распахнулась.

Разносчики пиццы уже были здесь: плач, стоны и стоны заполнили пространство, которое казалось уже не таким большим, чем раньше. Эхо создавало ощущение, будто мы находимся в средневековой камере пыток, и даже в дезинфицирующем холоде здесь стояла вонь разложения и запустения.

Ещё пара шагов, и мы остановились, и я понял, что остальных пинают ногами; поэтому они и кричали. Я слышал стук сапог по телам и хрюканье пинающих.

Меня повалили на землю и хорошенько пнули. Стоны и всхлипы, казалось, доносились справа, но теперь каким-то образом заглушались. Мы не были все в одной большой комнате; я догадался, что нас запихнули в шкафы или кладовки.

В тот момент, когда моя голова ударилась о унитаз, я понял, где нахожусь.

Ванная комната.

Раздался ещё один крик и хрип, когда мальчиков усмирили и уговорили перебраться в новое жилище. Я не знал, что хуже: их шум или то, что хулиганы всё это делали молча, используя эхо, чтобы напугать всех до смерти.

Ведомый их пинками, я дополз до дальнего правого угла кабинки и остановился на том, что, казалось, накопилось за годы. Бумага, которую я чувствовал, была хрустящей и ломкой, как очень тонкие чипсы начо. Продолжая получать пинки, я чувствовал твёрдую кирпичную стену у своей спины и дно унитаза у своего живота. Я опустил голову и поджал колени для защиты, стиснув зубы и ожидая худшего. Вместо этого мои руки схватили и подняли в воздух, пластик теперь ещё сильнее сжимал мои запястья, потому что они распухли. Я почувствовал, как нож вошёл в наручники, и они были разрезаны. Приковав мою левую руку к сливному отверстию сзади унитаза, они схватили другую руку и засунули её вниз, так что я оказался с обеих сторон. Сопротивляться было бессмысленно; они полностью контролировали меня. Я ничего не мог сделать, кроме как экономить силы.

Они сжали мои запястья. Я напряг мышцы предплечья, стараясь максимально их накачать. Пластиковые ремни натянулись, я услышал скрежет и почувствовал давление, когда они натянулись. Я застонал, как только это показалось мне правильным. Мне хотелось выглядеть таким же окаменевшим и сломленным, как разносчики пиццы. Они ушли, хлопнув дверью.

Я попробовал прислониться головой к трубе, но было невыносимо холодно.

Если внутри была вода, она наверняка замерзла.

Я лежал среди обломков и мусора, пытаясь устроиться поудобнее, но сквозь одежду чувствовался холодный пол.

Раздался громкий, протяжный скрип, когда тяжёлая главная дверь ангара захлопнулась. Затем наступила тишина, даже разносчики пиццы. И уж точно не было звука капающей воды – для этого было слишком холодно. Я не слышал и шума машин. Только кромешная тишина.

Пару секунд спустя, словно разносчики пиццы затаили дыхание в ожидании, когда же призраки уйдут, стоны и рыдания раздались снова; ещё через несколько мгновений мальчики пробормотали несколько слов по-фински, пытаясь подбодрить друг друга. В их голосах слышался сильный страх.

Я изменил позу, пытаясь снять напряжение с запястий, пытаясь выяснить, дали ли мне эти дополнительные миллиметры или два напряжения мышц хоть какую-то возможность пошевелить запястьями в наручниках.

Разминая ноги, я наткнулся на что-то похожее на звук пустой банки. Этот грохот и скрежет по бетону натолкнул меня на мысль.

Я повернул голову канализационной трубы так, чтобы она оказалась на моих руках. Затем, нащупав зубами сквозь капюшон, я схватил правую внешнюю перчатку. Она легко снялась, и я бросил её на землю, оставив сенсорную перчатку на руке.

Я наклонился вперёд, натянул нижнюю часть капюшона на пальцы и принялся за дело. Теперь я знал, что капюшоны затягиваются шнурком и завязками по низу, и вскоре он уже лежал на земле.

Казалось, это была пустая трата сил. В кабинке было совершенно темно, и теперь, когда я снял капюшон, у меня стыла голова. Из носа почти сразу потекло.

Наклонившись как можно дальше вперёд, чтобы освободить руки, я начал шарить по земле. Мои пальцы перебирали старые бумажные стаканчики и всякий хлам, пока не нашли то, что нужно.

Я поудобнее расположился вокруг кастрюли, снимая зубами вторую внешнюю перчатку. Затем, не снимая обеих перчаток, я сжал тонкий металл банки из-под газировки между большими и указательными пальцами, пока края не соприкоснулись посередине. Затем я начал сгибать обе половинки вперёд и назад. Всего через шесть или семь подходов тонкий металл треснул, и вскоре две половинки разошлись. Я нащупал конец с кольцом и бросил вторую рядом с перчатками и капюшоном.

Осторожно ощупывая сломанный край, я искал место, откуда можно было бы начать снимать его, как апельсин. Чувствительность в моих опухших руках практически исчезла, но перчатка зацепилась за алюминий, и я нашёл то, что искал, и начал ковырять и рвать. Пару раз мои пальцы соскользнули, порезавшись об острый как бритва металл, но времени беспокоиться об этом не было; к тому же, я не чувствовал боли, и это было ничто по сравнению с тем, что меня ждало бы, если бы я не убежал отсюда.

Срезав металл до сантиметра от выступа, я попытался раздвинуть запястья как можно шире. Это не очень хорошо получилось, потому что пластик не растягивается, но люфта было достаточно, чтобы добиться желаемого. Держа банку в правой руке острым краем вверх, я согнул её к запястью, пытаясь достать пластик. Если бы я оставил больше выступающей части, она бы вошла дальше, но край бы погнулся под давлением. Именно поэтому я использовал выступ: более толстый край придавал режущей кромке большую прочность.

Я знал, что прорезать наручники займёт больше всего времени, но, как только я добрался до этого приятного, гладкого пластика, я мог действовать. Должно быть, потребовалась всего минута-другая, чтобы зазубренная жестянка наконец впилась; затем, когда я прошёл примерно три четверти пути, я услышал громкий, гулкий скрип открывающейся распашной двери. Свет и шум двигателя проникали через щель шириной около пяти сантиметров под дверью стойла.

В мою сторону послышался стук ботинок по мусору. Свет стал ярче, и я начал нервничать, роняя бак и шаря по капоту, а когда он наконец накрылся, пытаясь найти перчатки. Мне это не удалось, но как раз когда я стиснул зубы в ожидании неизбежной конфронтации, шаги раздались.

Когда двери выбили, мальчики вытащили их и, обездвижив, принялись кричать на английском, раздался шквал приглушённых мольб. Должно быть, они тоже слышали американцев во время контакта, поскольку теперь не было многоязычных мольб.

Двери хлопнули, и вскоре я услышал, как они шаркают мимо меня. Через несколько мгновений дверь захлопнулась, и воцарилась тишина.

Я пошарил по сторонам в поисках дна банки, не снимая капот. Всё равно ничего не видел. Я принялся за работу ещё более яростно; я должен был предположить, что скоро они придут и за мной.

После двух-трех минут лихорадочного пиления пластик наконец поддался.

Сняв капюшон, я нащупал перчатки и положил их в карман, оставив только сенсорные.

Затем я нашёл другой конец банки. Медленно поднявшись на ноги и наслаждаясь вертикальным положением, я ощупал кабинку. Нащупал дверную ручку, открыл её и очень медленно и осторожно вышел в то, что, как мне казалось, было узким коридором с крашеными кирпичными стенами. Слабый проблеск света из-под распашной двери проникал в коридор примерно в трёх метрах слева от меня. С бесконечной осторожностью поднимая и опуская ноги, опираясь левой рукой на стену, я направился к свету.

Подойдя ближе, я услышал, как набирает обороты двигатель автомобиля, а затем он начал трогаться с места.

Оказавшись у двери, я не смог найти замочную скважину, чтобы заглянуть внутрь, поэтому, расчистив мусор на земле, опустился на колени. Звякнули цепи, когда открылись рольставни. Я подумал, не уезжают ли разносчики пиццы из города.

Лёжа на полу на правом боку, я сумел навести глаз на нижнюю часть двери. Засунув руку в карман, я вытащил нижнюю половину банки, ту, с которой ещё не работал. Используя свет, чтобы найти место в металле, откуда можно было начать снимать, я принялся за работу и снова приложил глаз к щели.

Я был прав, это было что-то вроде ангара или фабрики. Там было почти темно, но местами освещались двенадцатидюймовые флуоресцентные светильники, вроде тех, что используют туристы. Их либо устанавливали на капоты фургонов, либо возили с места на место. Почти синие пятна света и тени делали это место похожим на декорации к фильму «Сумеречная зона».

Несколько автомобилей были припаркованы в ряд слева, примерно в сорока ярдах от нас: седаны, универсалы, минивэны и внедорожники, некоторые из них имели багажники на крышах, заполненные лыжами.

Мой большой палец соскользнул и пробежал по разорванной банке. Я всё ещё не чувствовал её, но, по крайней мере, какая-то чувствительность возвращалась к моим рукам. Пока я продолжал отдирать металл, пальцы начали покалывать.

Я посмотрел прямо перед собой на выход, мой единственный путь, а затем на людей, которые попытались бы меня остановить. В основном они были возле двух оставшихся фургонов, хаотично припаркованных посреди ангара.

Группа из пяти или шести человек спешно разряжала оружие, снимала белую форму и упаковывала её в нечто, похожее на алюминиевые контейнеры для авиаперевозок Lacon. Они спешили, но не суетились. Никто не разговаривал; казалось, все знали, что требуется.

Когда одно из тел сделало полуповорот, так что мы оказались в профиль, я поняла, что Бобби не единственная женщина на этой работе.

Пока они продолжали снимать свое снаряжение, я теперь мог видеть, откуда доносился звук липучек: она отрывала боковые ремни от комплектов бронежилетов, прежде чем складывать их в коробки.

Ещё одна группа, человек восемь, была без белой одежды и распаковывала гражданскую одежду из дорожных сумок. Другие расчёсывались перед боковыми зеркалами, пытаясь выглядеть как обычные граждане.

Я мельком увидел внедорожник, в котором меня везли; его заднее защитное стекло было испещрено отверстиями от пуль. За ним виднелись очертания других машин, участвовавших в операции, которые теперь, вероятно, придётся бросить. Следы от автоматического оружия – не лучший способ щеголять на светофорах.

Я не видел никаких следов компьютерного комплекта. Я предположил, что они сразу же перевезли его, вместе с разносчиками пиццы и, вероятно, Бобби и тем парнем с крюком на бедре. Им потребуется надлежащая травматологическая помощь. Поскольку погода помешала быстрой эвакуации, следующим пунктом назначения будет охраняемая зона, например, посольство США. Оттуда оборудование, вероятно, переправят дипломатической почтой обратно в США. Дип-мешки – это, по сути, почтовые мешки или контейнеры, к которым по взаимному соглашению другие правительства не имеют доступа, а значит, в них может содержаться всё, что угодно: от конфиденциальных документов до оружия, боеприпасов и трупов. Я даже слышал историю о том, как разведка привезла башню нового российского бронетранспортёра в, должно быть, большой машине для вечеринки.

Разносчики пиццы застрянут в посольстве или в каком-нибудь безопасном доме, пока завтра не прилетит вертолёт и не вывезет их из страны, если только в доке не окажется американский военный корабль. Если я не разберусь с ситуацией, то вскоре последую за ними.

Все уже сняли белую одежду и надели джинсы, пуховики и шапки. Женщина всё ещё организовывала погрузку лейконов.

Громкое металлическое эхо наполнило ангар, когда ящики загрузили в фургоны.

Казалось, всем заправляет один человек. С такого расстояния я не видел его лица, но он был самым высоким в группе, ростом, наверное, метр восемьдесят, и на голову выше всех остальных. Он собрал всех вокруг себя и, казалось, давал им указания. Они, конечно, много кивали, но его голос был недостаточно громким, чтобы я мог разобрать, что он говорит.

Пока он заканчивал инструктаж, двери двух фургонов захлопнулись, оба двигателя взревели, и они тронулись с места. Фары осветили группу, когда они повернули к ставню.

Я ощупал край банки в руках, когда цепи пришли в движение. У меня не очень получалось, потому что я не особо концентрировался.

Я наблюдал, как группа «Осы» рассредоточилась, направляясь к колонне машин, словно экипажи истребителей, размахивая фонарями в руках. Вероятно, они собирались разделиться и заняться своими делами, вероятно, точно так же, как и прибыли в страну изначально.

Теперь они были бы полностью стерильны и не имели бы никаких признаков, указывающих на их участие в работе. У них были бы документы прикрытия, идеальная легенда, и уж точно они были бы безоружны. Им оставалось только разбрестись по своим шале и отелям, словно они хорошо провели вечер, что, как я предполагал, и было правдой. Никто из них не погиб.

Взревели моторы, захлопнулись двери, зажглись фары. Я видел, как из выхлопных труб поднимается дым. Это немного напоминало стартовую решётку перед Гран-при.

Люди из посольства, вероятно, разберутся с брошенными машинами. Их главной задачей было убраться отсюда, пока оборудование и разносчики пиццы благополучно в пути. Единственной проблемой было то, что у них был небольшой бонус – я.

Похоже, «Оса» и ещё одна женщина взяли на себя эту ответственность. Машины уже отъезжали, но они всё ещё стояли на ногах. Женщина с набором проводов для прикуривания волочилась по полу, уступая дорогу отдыхающим. Они ничего не оставляли на волю случая.

Красные стоп-сигналы зажглись, когда они по очереди съезжали и поворачивали влево. Снег всё ещё падал. Теперь я ясно видел его, когда фары освещали темноту.

Вскоре осталась только одна машина с работающим двигателем и сверкающими фарами. «Оса» сидел боком на водительском сиденье, уперев ноги в бетон, и пламя сигареты становилось всё ярче, пока он затягивался. В салоне горел свет, и я разглядел густые вьющиеся волосы на очень большой голове.

Пусковые провода были брошены на заднее сиденье, и женщина исчезла в темноте.

Наконец я допил вторую половину банки. Кровь на пальцах была холодной, впитавшейся в перчатки. Это был хороший знак. Чувствительность вернулась к моим рукам.

Несколько мгновений было тихо, только двигатель тихонько гудел, а затем загрохотали цепи, и ставни закрылись. Женщина снова вышла из тени и наклонилась к тлеющей сигарете. Я не мог разглядеть её черты, потому что волосы закрывали лицо.

Они немного поговорили, затем он вернулся в машину, чтобы потушить сигарету в пепельнице. Он явно был слишком профессионален, чтобы даже оставить следы ДНК на полу. К тому времени она уже обходила машину сзади и открывала багажник.

«Оса» направилась ко мне, его длинные ноги вырисовывались в свете фар. Вспыхнул яркий белый свет, и в левой руке у него вспыхнул флуоресцентный фонарь. Я видел, как он только что закончил натягивать лыжную маску. Я видел, как его правая рука скользнула под пальто и вынырнула, держа многоствольный пистолет P7, который он положил в карман.

Меня охватило шоковое состояние. Он пришёл убить меня. Я заставил себя успокоиться. Конечно, он не собирался меня убивать. Зачем им было так утруждаться и приводить меня сюда? И зачем он надел капюшон, чтобы скрыть свою личность? Он принимал меры предосторожности на случай, если я сниму капюшон.

Машина медленно двинулась вперёд с открытым багажником, когда он оказался примерно в девяти метрах от двери, фара всё ещё покачивалась в его левой руке. Пора было включать передачу, иначе мне скоро дадут дозу лекарства, которую я заставил Вэла принять на прошлой неделе.

Я поднялся на ноги и отошёл вправо от двери, подальше от туалетов, нервничая из-за перспективы столкнуться с парнем его размеров. Все эти разговоры о том, что чем они больше, тем больнее падают, — миф. Чем они больше, тем сильнее бьют сдачи.

Я не был уверен, насколько длинным был коридор, но вскоре выяснил. Я сделал всего четыре шага, как врезался в торцевую стену. Обернувшись, я повернулся к двери, нащупывая в кармане вторую половину баллона и глубоко дыша, чтобы насытиться кислородом.

Дверь распахнулась с металлическим скрежетом петель, на мгновение озарив пространство ярким белым светом. Я услышал визг машины, сдающей назад. Он повернул направо, повернувшись ко мне своей массивной спиной, и сделал первые шаги к моей туалетной кабинке.

Я поспешил, как только дверь закрылась. Не то чтобы бежал, чтобы не споткнуться, но делал длинные, быстрые шаги, чтобы набрать скорость и импульс, подняв правую руку. С закрытой входной дверью и работающим двигателем она никак не могла этого услышать.

Но он это сделал, и когда я был еще в паре футов от него, он начал поворачиваться.

Я сосредоточился на форме его головы, когда подпрыгнул и бросился на него. Приземлившись левой ногой вперёд, я качнулся всем телом влево, согнув правую руку и раскрыв ладонь. Иногда очень сильная, сильная пощёчина может быть эффективнее кулака, и это гарантированно, если ты орудуешь обрезанной банкой из-под газировки с острыми, как бритва, краями.

Он сильно ударился головой. Мне было всё равно, куда попала банка, лишь бы попала. Раздался громкий стон. Я не почувствовал, как банка вонзилась, лишь давление руки, остановившейся на середине замаха, в то время как остальное тело продолжало вращаться.

Свет заплясал, когда люминесцентный блок в его руке со стуком упал на бетон, и он пошёл следом. Я качнулся вправо, слегка согнув левую руку, всё ещё не отрывая взгляда от его головы. Я попал в цель: я почувствовал мягкость его щеки под левой половинкой баллона, а затем ощутил, как он царапает контур его челюсти, когда он падал. Он снова застонал, на этот раз громче и с большей тоской. К этому времени он уже стоял на коленях.

Когда я с силой опустил правую руку ему на макушку, металлические края глубоко вонзились, затем ударились о кость, сорвав кожу, когда он упал. Я процарапал толстую борозду на его черепе; банка продержалась ещё пару дюймов, а затем вырвалась.

Он сполз на землю, защипывая голову руками. Ещё несколько безумных секунд я продолжал кромсать его руки и голову, затем его руки отпустили, и он лежал совершенно неподвижно. Он не притворялся без сознания: он бы не рискнул опустить руки и подставить себя под новую атаку. Он был в шоке, но всё ещё дышал; он не умер. Он никогда не получит работу моделью для Gillette, но выживет. Другого выхода не было. Если хочешь кого-то остановить, нужно делать это как можно быстрее и жестче.

Флуоресцентный светильник отбрасывал пятно света на пол и на его лыжную маску. Шерсть выглядела на удивление целой, как это бывает, когда свитер рвётся, а разрыв, кажется, затягивается сам собой, если не смотреть вблизи. Сквозь ткань сочилась кровь.

Бросив банки, я перевернул его на спину и, уперев коленом ему в лицо, чтобы ещё больше усугубить ситуацию, вытащил P7 и мобильный телефон, который тоже был там. Он положил его в карман.

Моё дыхание стало очень частым и поверхностным, лишь чуть громче, чем гул двигателя, работающего прямо за распашной дверью. Я видел красный свет задних фонарей под дверным проёмом, и нос наполняли выхлопные газы.

Поднявшись на ноги, я схватил его за верхнюю часть лыжной маски и стянул её. Наконец я увидел масштаб повреждений. На его щеках были глубокие ссадины от баллончика, прошедшего насквозь, а рот обвисал лоскутами кожи. Кое-где сквозь пропитанную кровью, волосатую массу черепа виднелись кости.

Я натянул маску на голову, чтобы потом меня не узнали. Она была мокрой и тёплой. Я проверил, есть ли у него рация, пока он слабо скулил себе под нос. Ничего не было; он, должно быть, планировал быть стерильным, как и все остальные. Ему пришлось держаться за P7, чтобы разобраться со мной.

Я повернулся к двери. Следующей была женщина.

Проталкиваясь, я попал в облако красного дыма и стоп-сигналов.

Машина была не более чем в трёх футах от меня, двигатель работал на холостом ходу, багажник был открыт и ждал меня. Я рванул прямо влево, когда пассажирская дверь с грохотом захлопнулась за мной. Подняв пистолет, я направил его в лицо женщины, дуло оказалось в футе от стекла. Если бы она открыла дверь, она не успела бы сбить пистолет с линии огня достаточно быстро, чтобы что-то предпринять; если бы она попыталась ехать вперёд, то погибла бы от первого выстрела.

Она широко раскрытыми глазами смотрела на бочку из-под своей разноцветной лыжной шапочки.

В свете приборной панели я видел, как она пытается понять, что говорят ей глаза. Это не займёт много времени: мои пропитанные кровью сенсорные перчатки и маска Осы скоро дадут ей подсказку.

Левой рукой я махнул ей рукой, чтобы она убиралась. Мне полагалось быть русским; я не собирался открывать рот без крайней необходимости.

Она продолжала смотреть, заворожённая. Она блефовала: она бросит меня при первой же возможности.

Отойдя ещё немного назад, пока дверь медленно открывалась, я решил изобразить сильный славянский акцент. Ну, или, по крайней мере, мне показалось, что он на него похож. «Пистолет, пистолет!»

Она посмотрела на меня испуганными глазами и прошептала детским голосом: «Пожалуйста, не делай мне больно. Пожалуйста, не делай мне больно».

Затем она раздвинула ноги, чтобы показать мне пистолет P7, зажатый между её обтянутых джинсами бёдер. Они определённо путешествовали стерильно, иначе у них было бы обычное оружие для этой фазы.

Я жестом показал ей, чтобы она опустила его в углубление для ног. Она очень медленно опустила руку вниз, выполняя приказ.

Как только она его выронила, я подбежал, схватил её за тёмно-каштановые волосы до плеч и вытащил из машины, поставив на четвереньки. Пока P7 торчал у неё из шеи, я нащупал мобильный телефон. Похоже, он был только у меня. Отойдя на три шага, я указал на дальнюю стену, где изначально стояла машина, и она встала. Мне было всё равно, что она будет делать теперь, когда её разоружение снято. Все их рации, должно быть, спрятаны, мобильный телефон у меня, и ей не к кому обратиться за помощью.

Я сел в тёплую машину, «Форд», включил первую передачу и с криком помчался к закрытым ставням. Она, наверное, уже вышла в коридор, чтобы узнать, что случилось с её подругой Осой.

Остановившись рядом с четырьмя фургонами и подбитым внедорожником, я вышел с пистолетом P7 в руке и проехал по небольшим лужам, образовавшимся от тающего снега, готовясь прострелить несколько шин. Нельзя просто подойти и стрелять прямо в резину: слишком высока вероятность рикошета. Прикрываешься блоком двигателя, выглядываешь из-за двери и стреляешь.

Фирменный стук P7 был ничто по сравнению с пронзительным «дмгггг», разнесшимся по ангару, когда снаряд ударился о металл. Затем раздалось шипение — это выходил сжатый воздух.

Я оглянулся: в коридоре по-прежнему ничего не происходило.

Когда все машины были убраны, я прыгнул обратно на водительское сиденье и направился к гаражным воротам, но на этот раз задним ходом, чтобы фары были направлены на распашную дверь. Если она придёт за мной, я хотел бы это увидеть.

Я затормозил, переключил коробку передач на нейтралку и выскочил. Ледяные металлические цепи обжигали мне руки даже сквозь перчатки, когда я в ярости рванул вниз, чтобы открыть ставни. Приподняв их ровно настолько, чтобы выехать, я забрался обратно и выехал задним ходом в снегопад, развернув машину в сторону, куда уехали все остальные.

Я вышел из ангара, не зная, жалеть ли мне «Осу», радоваться ли тому, что она ещё жива, или злиться на Вэл и Лив. Я проверил топливный бак: он был почти полон, как я и ожидал.

Мобильный телефон вылетел в окно и зарылся в снег. Ни за что на свете такое замечательное устройство слежения не останется со мной.

Снег валил как из ведра. Я понятия не имел, где нахожусь, но это не имело значения, главное — выбраться. Стянув маску, я почувствовал, как кровь Осы размазалась по моему лицу. Наконец она слетела, и я бросил её в нишу для ног вместе с другим P7.

Включив дальний свет, я взглянул в зеркало. На мне было столько красной грязи, что я был похож на свёклу. Ни за что не смог бы вести машину после рассвета или в таком состоянии в населённом пункте.

Рулевое колесо тоже было заляпано кровью от перчаток.

Придётся привести себя в порядок. Примерно через час я съехал с дороги и быстро умылся под ледяным снегом. Затем, с чистым телом и машиной, но с заляпанным кровью снаряжением, заваленным снежным сугробом, я ехал сквозь ночь, высматривая указатели, которые могли бы привести меня в Хельсинки.

Чем больше я об этом думал, тем сильнее я злился.

Я не был уверен, знали ли Лив и Вэл о желании американцев присоединиться к веселью, но я намеревался это выяснить.





25

Среда, 15 декабря 1999 г. Я зажег огонь рядом с красной звездой в углу станции, лицом к ряду телефонных будок с надписью «DLB Loaded».

След от чёрного маркера на боковой стороне правой кабинки был хорошо виден из дверей автовокзала справа от меня. У меня были экземпляр газеты «International Herald Tribune», пустая кофейная чашка и в правом кармане пистолет P7 с полным семизарядным магазином. В левом кармане, отсоединённом от пистолетной рукоятки, лежал второй магазин с тремя оставшимися патронами.

Как только утром открылись магазины, я купил полный комплект одежды, чтобы заменить ту холодную и мокрую, что была на мне. Теперь на мне была тёмно-бежевая лыжная куртка, перчатки и синяя флисовая остроконечная шапка. Мне было всё равно, что я выгляжу глупо: она закрывала голову и большую часть лица. Всё остальное делал поднятый воротник куртки.

Боль пронзила левое плечо, пока я пытался поменять позу. Синяк, наверное, выглядел ужасно. Мне ничего не оставалось, кроме как стонать про себя и благодарить судьбу за то, что я не упал на что-то острое.

Я оставил машину на пригородной железнодорожной станции чуть позже восьми утра и сел на поезд в город. Снег всё ещё шёл, так что машина уже наверняка была засыпана снегом, и номера было невозможно проверить. По прибытии в Хельсинки я вытащил талон из камеры хранения под шкафчиком номер одиннадцать и забрал свою сумку, наличные, паспорта и кредитные карты. Я также проверил талон Тома под номером десять. Он всё ещё был завёрнут в плёнку и приклеен скотчем под шкафчиком.

Я много о нём думал. Если бы его вчера вечером не убили американцы или малискиа, это сделала бы погода. У Тома были таланты, но игра за «Гризли Адамс» не входила в их число.

Я злилась, но не была уверена, кто виноват: он или я. Именно тогда я и списала его со счетов. Должен быть какой-то период, когда это происходит, чтобы освободить разум и сосредоточиться на более важных вещах, а у меня их было предостаточно.

Я оставил его багажную квитанцию там, где она лежала. Она послужит мне запасом денег и новым паспортом, если я его подделаю, на случай, если всё, что я собираюсь сделать, пойдёт прахом.

Несмотря на все мои усилия, я не мог не пожалеть Тома, сидя и наблюдая за непрерывным потоком пассажиров, проходящих через двери. Именно моя ложь и обещания привели его туда, где он сейчас – уткнувшись лицом в снег или завёрнутым где-то в американский мешок для трупов.

Но еще больше меня усугубляло чувство вины то, что я знала, что из-за отсутствия денег я злюсь не меньше, чем из-за его смерти.

Отвлекшись от этой мысли, я засунул руки поглубже в карманы, обхватив ими стволы P7. Меня всё больше раздражало, что я сбросил сумку и одеяло, которые теперь могли бы согревать мою задницу и согревать её, и что смерть Тома станет ещё одной из тех мелких неприятностей, которые всплывут в предрассветные часы, пока я пытаюсь заснуть.

Вокзал был переполнен. Санта-Клаус уже сделал два круга, собирая деньги для брошенных оленей или что-то в этом роде. Люди таскали снег на обуви, и благодаря большим батареям в викторианском стиле вокруг входа образовались лужи, которые постепенно растекались по вокзалу.

Я посмотрела на «Бэби Джи». Было 2:17, и я уже провела здесь больше четырёх часов. Мне ужасно хотелось ещё кофе, но нужно было следить за дверями; кроме того, как только я выпью, мне неизбежно понадобится туалет, и я не могла позволить себе пропустить Лив, если она придёт.

Это будет долгий день, а может быть и ночь, без еды и кофе.

С точки зрения осведомленности третьих лиц, слоняться по железнодорожной станции не так уж и плохо; можно довольно долго оставаться в безопасности.

Я снова поправил свою онемевшую, холодную задницу, решив не тратить время на размышления о том, что, черт возьми, произошло в доме Microsoft.

Факты были таковы, что я не заработал денег, Том был мертв, и я мог оказаться в мире дерьма с американцами и во вселенной дерьма с Фирмой.

Если бы мою причастность раскрыли, мне пришлось бы помогать подпирать арку бетонного столба где-нибудь вдоль нового скоростного Евротоннеля. Я никогда не боялся смерти, но быть убитым своими же было бы немного удручающе.

Чем дольше я думал о том, что произошло вчера вечером по дороге, тем сильнее во мне разгоралась враждебность к Лив и Вэл. Мне нужно было придумать план, который всё же даст мне то, что нужно, и не тратить время и силы на то, чтобы свести счёты. Помимо всего прочего, это не оплатит счета за клинику. План Б уже складывался в голове. Деньги Малискии оплатят Келли, когда я подниму Вэл и предложу его им в обмен на наличные. Моя жизнь годами была в опасности, и за гораздо меньшие деньги.

Я пока не представлял, как это сделать; нужно было сразу же взяться за дело. Но первым делом нужно было убедить Лив, что у меня есть Think Pad с загруженной на него информацией, и из-за вчерашнего провала я теперь буду иметь дело только с Вэл, да и то только в Финляндии. Кто знает?

Если бы Вэл появился с деньгами, я бы просто взял их и избежал лишних хлопот.

Но это было не то послание, которое я оставил в пластиковой коробке, которую положил в DLB. Она была пустой, просто чтобы, когда она придёт за ней, было что выложить, чтобы не вызывать подозрений.

Всё должно было быть как положено. Когда она выходила со станции, я хватал её и говорил ей всё лично, чтобы она не ошиблась в том, чего я хочу.

Я просидел там еще двадцать минут, когда большая группа школьников, приехавших на экскурсию, попыталась одновременно прорваться через двери автовокзала, жонглируя сумками, лыжами и Биг-Маками, пытаясь одновременно идти, разговаривать и слушать плееры Walkman.

Не прошло и тридцати секунд, как я увидел, как Лив вошла и прошла мимо вывески «Загружено», даже не повернув головы. Но я знал, что она бы это заметила. Её длинное чёрное пальто, тибетская шапка и светло-коричневые сапоги были легко различимы среди толпы, когда она шла по залу, одной рукой стряхивая снег с плеча, а в другой неся два больших бумажных пакета «Стокманн».

Она прошла мимо киосков и туалетов, лавируя среди школьников, которые теперь ждали, пока один из учителей разберётся с билетами. Я не спускал глаз с козырька шляпы Лив.

Я тщательно проверил, не следили ли за ней, на случай, если она взяла с собой какую-нибудь защиту, или, что еще хуже, на случай, если у Осы на хвосте сидят несколько верных членов партии.

Шляпа исчезла, когда она повернула налево в вестибюль билетной кассы и метро. Спешить было некуда, я знал, куда она идёт.

Поднявшись на ноги и пройдя школьную экскурсию, я снова увидел её, которая как раз собиралась сесть на DLB рядом с другими детьми. Уличный старожил был на своём обычном месте, наигрывая на аккордеоне какую-то старую любимую финскую мелодию. Шум прекрасно сочетался с гвалтом компании пьяниц по другую сторону скамейки. Они спорили с Санта-Клаусом, к немалому удовольствию прохожих.

Лив села, когда Санта ткнул в грудь одного из пьяниц. Сотрудники начали вмешиваться, чтобы разнять их. Я видела, как Лив наклонилась и притворилась, что возится со своими сумками. Её рука потянулась за DLB. Пустой контейнер сняли с липучки и бросили в один из пакетов; здесь его не прочитаешь.

Я ждал, пока она уйдёт, затаившись в углу, чтобы, к какой бы двери она ни решила направиться, я не попадался ей на глаза. Прошло несколько минут, прежде чем она встала, посмотрела в сторону билетной кассы и широко улыбнулась. Она протянула руки, и петербуржец, улыбаясь, вышел из толпы. Они обнялись и поцеловались, затем сели рядом, разговаривая с улыбкой, держась за руки, словно с улыбкой, словно «рад тебя видеть», их носы были всего в нескольких сантиметрах друг от друга. На нём было всё то же длинное пальто из верблюжьей шерсти, на этот раз с тёмно-бордовой водолазкой, торчащей из-под него. Сегодня он также нес светло-коричневый кожаный портфель.

Убедившись, что я не нахожусь в зоне прямой видимости дверей платформы, я посмотрел на табло отправлений и прибытий высоко на стене.

Поезд из Петербурга в Москву отправлялся с платформы 8 в 3:34, т. е. с опозданием чуть более получаса.

Они поговорили ещё минут десять, а затем оба встали. Контакт Лив взял её сумки в одну руку, свой портфель — в другую, и они направились к выходу на платформу.

У меня в голове зазвенел тревожный звоночек. Зачем он забрал её сумки?

Моё сердце забилось ещё сильнее, когда они оба вышли на заснеженную платформу. Чёрт, она что, с ним пойдёт? Может, курьер только что передал ей новость о том, что случилось в штаб-квартире Microsoft, и Лив решила сбежать, пока могла.

Я сосчитал до десяти и вылез на холод. Платформа 8 была справа от меня, когда я направился к камерам хранения. Падал лёгкий снег, и не было ни дуновения ветра. Я шёл, опустив голову, засунув руки в карманы. Взглянув по сторонам, я увидел, что они направляются к вагонам примерно на середине поезда. Я медленно пошёл к камере хранения, наблюдая за ними, пока они не зашли в вагон. Затем, взглянув на часы, словно только что что-то вспомнив, я резко повернулся. До их отъезда в Санкт-Петербург оставалось около семнадцати минут, и, похоже, мне придётся ехать вместе с ними.

Я прошел мимо двух русских железнодорожников, стоявших в кондукторском вагоне в хвосте поезда. Их высокие фуражки в стиле нацистских офицеров были сдвинуты на затылок, и они угрюмо отпивали то, что было у них в бутылках.

Я поднялся и сел в чистый, хотя и очень старый вагон с коридором, выходящим на платформу, и купе, расположенные справа от меня. Я прошёл по тёплому переходу и сел на одно из жёстких сидений с тканевой обивкой в первом пустом купе. Сильный, почти ароматизированный запах сигарет, вероятно, никогда не покидал эти поезда.

Что теперь? У меня были деньги, но не было визы. Как я попаду в Россию? Прятаться в туалетах — это только в фильмах Агаты Кристи.

Может быть, взятка помогла бы мне въехать. Я бы изобразил туповатого туриста, понятия не имеющего, что нужен паспорт, не говоря уже о визе, и предложил бы очень щедрые деньги, если бы они были так любезны поставить мне штамп или сделать что-то ещё. В конце концов, только безумец захочет нелегально попасть в Россию.

Я сидел и смотрел, как по платформам под окнами прогуливаются заснеженные нацистские шапки. Пульс на сонной артерии пульсировал по обеим сторонам шеи, а в центре груди раздавалась боль, когда я слышал свистки и хлопанье тяжёлых дверей вагонов.

Я проверила «Малышка Джи» — осталось три минуты. Меня напрягало не общение с охранниками и иммиграционной службой, а возможность потерять Лив, мою единственную быструю и надёжную связь с Вэл.

Дверь моего купе распахнулась, и вошла пожилая женщина в длинной меховой накидке с небольшой дорожной сумкой. Она что-то пробормотала, и я хмыкнул в ответ. Подняв взгляд, я заметил, как на платформе мелькнула какая-то чёрная кожаная одежда. Что же происходит? Лив прошла мимо со своими сумками, опустив голову, чтобы не задеть снег.

Я почувствовала огромное облегчение, вскочив и пойдя по коридору, но я пока не могла выйти, опасаясь, что курьер за ней наблюдает и задается вопросом, почему кто-то еще решил спрыгнуть с поезда.

Она исчезла на станции, а я выскочил на платформу, не проверяя, смотрит ли он, и направился к дверям, через которые она только что прошла. Я заметил её шляпу над толпой, направляющейся к выходу с автовокзала. Она, должно быть, уже поняла, что в ящике нет записки. Я пристроился сзади, ожидая возможности схватить её. Я был примерно в двадцати шагах позади, когда она проталкивалась через двери автовокзала. Пройдя через них сам, я выглянул в снегопад. Всё, что я видел, – это автобусы и очереди людей, пытающихся в них сесть; Лив, должно быть, свернула, как только оказалась на тротуаре.

Я спускался по ступенькам, когда позади меня раздался крик: «Ник!

Ник!"

Я остановился, обернулся и посмотрел на двери.

«Лив! Как приятно тебя видеть».

Она стояла у одной из колонн слева от дверей, улыбаясь и раскинув руки, готовясь встретить ещё одного из своих давно потерянных друзей. Я включил игру и поиграл, войдя в её объятия и позволив ей поцеловать меня в обе щеки. От неё прекрасно пахло, но её волосы, видневшиеся под шляпой, были не так ухожены, как обычно, и спутались на концах.

«Я подумал, что подожду тебя. Я знал, что ты где-то рядом, иначе зачем оставлять пустой контейнер?»

Все еще обнимая ее, я посмотрел на нее с улыбкой, которая говорила мне: «Чудесно тебя видеть».

«Том мертв», — сказал я.

Выражение её лица говорило мне, что она понимает мои чувства. Она отстранилась и улыбнулась. «Пойдем со мной. Ты имеешь право злиться, но не всё потеряно, Ник». Она предложила мне рукой в перчатке нести её сумки. Наклонившись, я увидел светло-коричневый портфель её парня.

Всё ещё улыбаясь ей, я схватил её за руку и практически потянул вниз по лестнице. Выйдя на тротуар, я повернул направо, к вокзалу и центру города. «Что, чёрт возьми, происходит?

Вчера вечером нас атаковала американская команда. Меня это взбодрило. А потом эти чёртовы русские их атаковали!

Она кивнула, пока я на нее ругался, следуя своему обычному трюку: знать все, но выдавать очень мало.

Я спросил: «Ты ведь это уже знаешь, не так ли?»

«Конечно. Валентин всегда всё узнаёт».

«Вы с Вэлом уже давно меня дурачите. Хватит. Он нужен мне завтра, с деньгами. А потом я дам ему то, что он хочет. У меня есть Think Pad, и в нём загружено всё, что тебе нужно». Я пожалел, что не принял предложение Тома ещё в главном доме, чтобы он мог рассказать мне, чем именно занимается.

Она даже не слушала. «Ты уверена, что Том мёртв?»

«Если он в этом дерьме», — я протянул руку.

Она выглядела точно так же, как и в отеле, спокойная и собранная, как будто она находилась в другом месте, и я не разговаривал с ней.

Я крепче сжал ее руку и повел ее по дороге, не заботясь о том, что подумают прохожие.

«Слушай, у меня есть файл. Но теперь я буду иметь дело только с Вэл, а не с тобой. Больше никаких проколов не будет».

«Да, Ник, я услышал тебя в первый раз. А теперь скажи мне, это очень важно. Валентин ничего не предпримет, пока не получит все детали.

Американцы забрали с собой из дома все оборудование?

"Да."

«Американцы захватили кого-нибудь из жильцов дома?»

«Да. Я видел троих».

«Удалось ли малискиану захватить у американцев какое-либо оборудование или людей?»

Она была похожа на врача, обсуждающего с пациентом список симптомов.

«Не пассажиры. Они точно забрали один из фургонов, в котором было какое-то оборудование».

Она медленно кивнула. Мы присоединились к небольшой толпе на переходе, ожидая, когда загорится зелёный сигнал светофора, хотя машин, которые могли бы нам помешать, не было.

Я прошептал ей на ухо: «Это чушь собачья, Лив. Мне нужна Вэл здесь, с деньгами, а потом я всё отдам, уйду к чёрту и оставлю вас всех в покое».

Моя риторика на неё совершенно не подействовала. Под звуки гудящего сигнала мы пересекли главную улицу, направляясь к мощёной пешеходной торговой зоне.

«Этого, Ник, не случится. Он не придёт по той простой причине, что тебе нечем торговать, не так ли?» Она говорила очень ровно.

«А теперь, пожалуйста, ответьте на мои вопросы. Это очень важно. Для всех, включая вас».

Да хрен с ней, я не стал ждать дальнейших вопросов. К тому же, она снова была права. «Зачем американцы ударили по дому? Всё, что мы там собирались, принадлежит им, не так ли? Это не коммерция, это государство».

Пока я тащил ее за собой, она продемонстрировала мне свой лучший образ мистера Спока.

«Поверните здесь направо».

Я свернул за угол. Мы оказались на одной из торговых улиц.

Трамваи, автомобили и грузовики мчались по слякоти.

«Американцы были из АНБ, Ник».

Ох, чёрт. Сердце у меня сжалось, когда я услышал подтверждение своих подозрений, и боль снова пронзила грудь. Денег хотелось, но не так уж сильно. Это был настоящий провал. Эти люди — настоящее правительство Америки. «Ты уверен?»

Она кивнула. «Они также напали на мой дом вчера вечером, примерно через два часа после твоего ухода».

«Как вам удалось сбежать?»

Она взъерошила кончики волос. «Провела очень холодную и долгую ночь на озере».

«Откуда они узнали, что тебя нужно ударить?»

«Их, должно быть, привели к дому, но я не знаю как. Умоляю, вы просто тратите время, а у нас его мало».

Я даже не заметил, как проехал фургон и облил мои джинсы и её пальто кашей. Я был занят, чувствуя себя скорее подавленным, чем пьяным. АНБ. Я действительно был в дерьме.

Она дала мне дополнительные указания: «Перейти здесь».

Мы снова ждали, как овцы, пока маленький зеленый человечек не сказал нам перейти дорогу.

В этой стране переход дороги в неположенном месте должен караться смертной казнью. Когда загорелся зелёный, можно было спокойно поговорить.

«Скажите, вы или Том пользовались электронной почтой, телефоном, факсом или чем-то подобным, пока были дома?»

«Конечно, нет, нет».

И тут я вспомнил, что случилось в аэропорту. «Подожди. Том это сделал. Том».

Она резко повернула голову. «Что? Что сделал Том?»

«Он использовал электронную почту. Он отправил электронное письмо кому-то в Великобританию».

Спокойное, сдержанное выражение исчезло с её лица. Она замерла, отталкивая меня, пока люди сновали вокруг, словно готовая вот-вот разразиться домашняя ссора.

«Я же говорил вам обоим этого не делать!»

Я притянул её к себе, словно командуя, и повёл по улице. Она взяла себя в руки и наконец очень спокойно сказала: «Значит, это Том привёз сюда американцев». Она указала направо, на другую мощёную улицу. «Валентин хочет, чтобы я тебе кое-что показала, а потом я должна сделать тебе предложение, от которого твой кошелек и совесть не позволят отказаться. Пойдём. Сюда».

Когда мы повернули, я решила промолчать о том, что это не обязательно вина Тома. E4 могла следить за мной с того момента, как я вышла из её квартиры в Лондоне, или следить за нами через кредитную карту Тома.

Но черт возьми, теперь я ничего не могу с этим поделать.

Мы оказались у гавани. На причале разместился рыбный и овощной рынок, из-под пластиковых навесов, защищавших торговцев и их товары от снега, валил пар.

«Там, Ник».

Я проследил за ее взглядом и наткнулся на нечто, похожее на самую большую в мире викторианскую оранжерею, расположенную в паре сотен ярдов от рынка.

«Ник, пойдём и уберёмся с холода. Думаю, тебе пора узнать, что происходит на самом деле».





26

В чайной было жарко и витал аромат кофе и сигарет. Мы купили еду и напитки на стойке и направились к свободному столику в углу.

Теперь, когда наши пальто лежали на свободном сиденье, а Лив сняла шляпу, стало ещё очевиднее, что Лив плохо провела вечер. Должно быть, мы обе выглядели довольно сурово по сравнению с американскими туристами, которые начали заполняться, только что сойдя с круизного лайнера, который я видел внизу, в гавани. Резкое шипение кофемашины прерывало их разговоры, которые почему-то были громче всех остальных.

Финны, казалось, говорили очень тихо.

Наш столик стоял у рояля и частично скрывался за пальмами в горшках. Чем меньше бросалось в глаза, тем лучше. Лив наклонилась вперёд и отпила чай из своего стакана, пока я запихивал в рот сэндвич с лососем. Она некоторое время наблюдала за мной, а затем спросила: «Ник, что ты знаешь о соглашении между Великобританией и США?»

Вспышки фотоаппаратов мелькали, когда туристы позировали со своими чайными стаканами и большими кусками шоколадного торта. Я отпил чаю. Я знал, в чём суть. Соглашение, заключённое Великобританией и Америкой в конце 1940-х годов, после того как к клубу присоединились Канада, Австралия и Новая Зеландия, по сути, предусматривало обмен разведданными о общих врагах. Однако помимо этого страны-участницы также использовали свои ресурсы для шпионажа друг за другом: в частности, Великобритания шпионила за американскими гражданами в США, а американцы — за британскими гражданами в Великобритании, а затем они обменивались. Формально это не было противозаконным, просто это был очень ловкий способ обойти строгие законы о гражданских свободах.

Лив провожала взглядом трёх пожилых американцев в разноцветных пуховиках, протискивающихся мимо нашего столика, нагруженных чайными подносами и элегантными бумажными пакетами, полными финских изделий ручной работы. Казалось, они никак не могли решить, где сесть.

Лив оглянулась на меня. «Ник, трое мужчин, которые вчера вечером были в доме, были финнами. Они пытались получить доступ к технологии под названием «Эшелон», которая лежит в основе соглашения».

«Вы хотите сказать, что пытались обеспечить Тому и мне доступ к государственным секретам русской мафии?»

Она спокойно оглядела остальные столики и отпила еще глоток чая.

Она покачала головой. «Всё совсем не так, Ник. Я не всё тебе объяснила раньше, по причинам, которые, уверена, ты поймёшь, но Валентину нужна коммерческая информация, вот и всё».

Поверь мне, Ник, ты не крал секреты, ни государственные, ни военные.

Наоборот: вы помогали удержать других от совершения именно этого».

«Так каким же образом АНБ оказалось в этом замешано?»

«Они просто хотели вернуть свою игрушку. Уверяю вас, Валентина не интересуют военные секреты Запада. Он может получить их, когда захочет; это не так уж сложно, и я вам сейчас покажу».

Она взглянула на американцев, чтобы убедиться, что они не подслушивают, а затем снова на меня. «Что вы знаете об «Эшелоне»?»

Я знал, что это какая-то электронная система подслушивания, управляемая Центром правительственной связи (GCHQ), которая перехватывает передачи и затем анализирует их в поисках информации, что-то вроде поисковой системы в интернете. Однако я пожал плечами, словно ничего не знал. Мне было интереснее услышать, что знает она.

Лив говорила так, словно читала рекламный проспект Echelon.

«Это глобальная сеть компьютеров, которой управляют все пять стран, подписавших соглашение между Великобританией и США. Каждую секунду каждого дня Echelon автоматически просматривает миллионы перехваченных факсов, электронных писем и звонков с мобильных телефонов в поисках запрограммированных ключевых слов или номеров.

«Раньше в целях безопасности в нашей организации мы произносили по телефону некоторые слова по буквам, но теперь даже это уступило место распознаванию голоса. Дело в том, Ник, что любое сообщение, отправленное по электронной почте в любую точку мира, регулярно перехватывается и анализируется Echelon.

«Процессоры в сети известны как словари Echelon.

Станция Echelon, а их по всему миру не менее дюжины, содержит не только словарь своей страны, но и списки для каждой из четырёх других стран, входящих в систему Великобритании и США. Echelon объединяет все эти словари и позволяет всем станциям прослушивания функционировать как единая интегрированная система.

«Годами Echelon помогал Западу формировать международные договоры и переговоры в свою пользу, предоставляя информацию обо всём: от состояния здоровья Бориса Ельцина до финансового положения торговых партнёров. Это серьёзная информация, которую стоит заполучить, Ник. Как вы думаете, почему мы так стараемся не использовать никакие формы электронной связи? Мы знаем, что Echelon следит за нами. А кто не знает? Звонки принцессы Дианы прослушивались из-за её работы по борьбе с противопехотными минами. Благотворительные организации, такие как Amnesty International и Christian Aid, прослушиваются, потому что имеют доступ к информации о противоречивых режимах. С того момента, как Том начал работать в Menwith Hill, каждый отправленный им факс и электронное письмо, а также телефонные звонки, должны были перехватываться и проверяться.

Эти финны разработали систему, позволяющую взломать Echelon и использовать её в своих целях. Брандмауэр, который прорвало Том, был их защитой от этой системы, чтобы их не обнаружили и не отследили. Вчера вечером они впервые вышли в сеть.





«Пытаетесь что сделать? Взломать штаб-квартиру АНБ или что-то в этом роде?»

Она медленно покачала головой, словно не веря их наивности. «Из наших источников мы знали, что их единственная цель — собрать конфиденциальную рыночную информацию, чтобы затем получить прибыль. Всё, чего они хотели, — это заработать несколько миллионов долларов здесь и там; они не понимали истинного потенциала того, что создали».

«Но какое отношение всё это имеет ко мне?» — спросил я. «Что предлагает Вэл?»

Она наклонилась ещё ближе, словно мы обменивались словами любви. Судя по её страсти, это действительно было так.

«Ник, мне очень важно, чтобы ты понял мотивы Валентина. Конечно, он хочет на этом заработать, но больше всего он хочет, чтобы Восток в конечном итоге стал равноправным торговым партнёром Запада, а этого никогда не произойдёт, пока такие амбициозные люди, как он, не получат доступ к коммерческой информации, которую может предоставить только Echelon».

«Амбициозный?» — рассмеялся я. «Я могу придумать множество других слов, чтобы описать ROC».

Она покачала головой. «Подумайте об Америке сто пятьдесят лет назад, и вы увидите современную Россию. Такие люди, как Вандербильт, не всегда придерживались закона ради достижения своих целей. Но они создали богатство, влиятельный средний класс, а это со временем создаёт политическую стабильность. Именно таким вы должны видеть Валентина: он не Диллинджер, он Рокфеллер».

«Ладно, Вал — бизнесмен года. Почему он просто не заключил сделку с финнами?»

«Это так не работает. Это бы дало им знать, что у них есть, и они бы продали это тому, кто больше заплатит. Валентин не хотел рисковать. Он был рад, что они получили доступ и попытались поиграть на рынке, пока он выяснял, где они находятся, и добрался до них раньше Малискии».

«А американцы?»

Если бы вам вчера вечером удалось загрузить программу, Валентин бы сообщил американцам, где находится дом. Они бы проникли туда и закрыли его, не зная, что у него также есть доступ к «Эшелону». Помните, что я сказал в Лондоне: никто не должен знать.

«Очень умно», — подумал я. Вэл продолжил бы подключаться к Echelon, а Запад бы спокойно спал в своей постели.

«Но американцы знали».

«Да, но наша безопасность была надёжной. Единственный способ узнать об этом — через Тома».

Прежде чем мы углубились в догадки о том, кто виноват, я хотел получить ответы на множество других вопросов. «Лив, почему Финляндия?»

Она ответила с явной гордостью. «Мы — одна из самых технологически развитых стран на планете. К следующему поколению в этой стране, вероятно, даже не будет валюты, всё будет электронным. Правительство даже подумывает об отмене паспортов и встраивании наших удостоверений личности в SIM-карты мобильных телефонов. Мы находимся на переднем крае возможностей, как продемонстрировали эти молодые люди. У них были навыки взлома «Эшелона», хотя им не хватало житейской хватки, чтобы понять, что с этим можно сделать». Она подождала, пока я отпил чаю. Сэндвичи давно закончились. «Ещё вопросы?»

Я покачал головой. Их было много, но они могли подождать. Если она готова объяснить мне новое предложение, я готов был выслушать.

«Ник, Валентин уполномочил меня сообщить тебе, что предложение денег все еще в силе, но твоя задача изменилась».

«Конечно, так и есть. Том мёртв, а АНБ вернуло себе «Эшелон».

Она посмотрела на меня и покачала головой. «Неправильно, Ник. Я не хотела тебе этого говорить, пока информация не подтвердится, но наши источники полагают, что Том у малискиа. К сожалению, мы полагаем, что у них также есть Think Pad. Это очень тревожно, поскольку в нём всё ещё есть последовательность доступа к брандмауэру, которая…»

Я изо всех сил старалась сохранить самообладание. «Том жив? Чёрт возьми, Лив. Я сидела тут и пила, пока этот человек не умер».

Её лицо, как у дочери Спока, не изменилось. «Малискиа думают, что он с финнами. Они, естественно, предположили…» Она махнула рукой через стол. «Помните, они тоже хотят получить доступ к Эшелону».

«Итак, ты хочешь, чтобы я вернул Тома».

«Прежде чем я расскажу тебе, Ник, в чем состоит цель, я должен объяснить одну сложность».

Осложнение? Это было недостаточно сложно?

Она наклонилась и поставила портфель своего парня на стол. На улице уже стемнело, и на рыночной площади мерцали рождественские огни.

Лив открыла кейс. Внутри оказался ноутбук, который она включила.

Я видел, как она достала из кармана пальто тёмно-синюю дискету в прозрачном пластиковом футляре. Когда она вставила дискету, я услышал звук «Microsoft».

«Вот, прочти это. Тебе нужно полностью оценить ситуацию, чтобы понять всю серьёзность задачи. Я мог бы просто рассказать тебе всё это, но, думаю, тебе потребуется подтверждение».

Она передала мне портфель, дискета все еще загружалась, пока ноутбук выполнял свою работу, прежде чем отобразить ее на экране.

На рабочем столе появился значок диска, и я дважды щелкнул по нему.

Отрегулировав экран и убедившись, что его содержимое видно только мне, я начал читать, в то время как группа людей, пришедших снаружи, вошла и поприветствовала своих друзей, и, не теряя времени, показала им свои покупки: меховые шапки в русском стиле и колбаски из оленины.

На диске было два файла. Один был без названия, другой гласил: «Сначала прочтите». Я открыл его.

Мне показали веб-страницу лондонской Sunday Times от 25 июля, на которой была размещена статья под названием «Российские хакеры КРАДУТ СЕКРЕТЫ АМЕРИКАНСКОГО ОРУЖИЯ».

Лив встала. «Ещё чаю? Еды?»

Я кивнул и вернулся к экрану, когда она подошла к стойке. К этому времени группа туристов уже состояла из шести человек, и они болтали за двенадцать.

«Американские официальные лица полагают, что Россия могла похитить некоторые из самых важных военных секретов страны, включая системы наведения оружия и коды военно-морской разведки, в ходе скоординированной шпионской операции, которую следователи назвали операцией «Лунный лабиринт»», — начиналась статья.

Кража была настолько изощренной и хорошо скоординированной, что эксперты по безопасности посчитали, что Америка может проиграть первую в мире кибервойну».

Удары по американским военным компьютерным системам даже разрушали барьеры, призванные защищать Пентагон от кибератак. Во время одного из незаконных проникновений технический специалист, следивший за злоумышленником, стал свидетелем того, как секретный документ был похищен и отправлен на интернет-сервер в Москве.

Эксперты говорили о «цифровом Перл-Харборе», когда враг воспользуется зависимостью Запада от компьютерных технологий, чтобы красть секреты или сеять хаос так же эффективно, как и при любой атаке с применением ракет и бомб.

Казалось, всего несколько нажатий на ноутбуке могли полностью разрушить любую развитую страну. Можно было отключить газо-, водо- и электроснабжение, проникнув в управляющие компьютеры.

Гражданские и военные телекоммуникационные системы могут быть заглушены. Полиция может быть парализована, и воцарится гражданский хаос. Да кому, чёрт возьми, нужны армии в наши дни?

Даже сверхсекретные военные объекты, специализирующиеся на обеспечении безопасности разведки, были взломаны. В Командовании космических и военно-морских боевых систем (Spawar), подразделении в Сан-Диего, штат Калифорния, специализирующемся на защите кодов военно-морской разведки, инженеру сообщили о проблеме, когда выполнение задания по печати на компьютере заняло необычно много времени.

Средства мониторинга показали, что файл был снят с очереди печати и передан на интернет-сервер в Москве, а затем отправлен обратно в Сан-Диего. Неясно, какая именно информация содержалась в украденном документе, но помимо своей роли в военно-морской разведке, Спавар также отвечал за обеспечение электронных систем безопасности для Корпуса морской пехоты и федеральных агентств.

Возникло подозрение, что еще несколько вторжений остались незамеченными.

Далее в статье говорилось, что президент Клинтон запросил дополнительные 600 миллионов долларов на борьбу с проблемой «Лунного лабиринта», но этого всё равно может быть недостаточно, поскольку Китай, Ливия и Ирак разрабатывают средства информационной войны, и, по словам одного из чиновников Белого дома, то же самое делают и некоторые хорошо финансируемые террористические группировки. Не нужно обладать большим воображением, чтобы представить себе ущерб, который могли бы нанести Усама бен Ладен и его друзья, если бы заполучили эту информацию. Что касается масштабных российских разведывательных операций, то это вполне может быть «Малиския».

Я дважды щёлкнул по следующему файлу. То, что появилось на экране, подтвердило, что история о покушении на Спавара в Сан-Диего вполне могла быть правдой.

Газета Sunday Times, возможно, и не знала, что было в этом деле, но я теперь знаю.

Герб Военно-морской разведки передо мной открывал список примерно из пятидесяти кодовых слов, которые соответствовали радиочастотам.

Лив села за стол с чаем и бутербродами.

«Вы прочитали обе?»

Я кивнул, и когда я закрыл файлы и вытащил диск, Лив наклонилась и протянула руку. «Ник, ты можешь помочь предотвратить это, если хочешь».

Я передал ей диск и начал выключать ноутбук, когда она продолжила: «Российское правительство — не единственный, кто покупает эту информацию у Малискии. Любой, у кого достаточно денег, может это сделать».

Очевидно, у Вэла он был достаточно большой, иначе я бы не читал списки кодов.

Как я уже говорил, Ник, если они получат возможности «Эшелона» и начнут их использовать, даже не продавая информацию другим, только подумайте о последствиях. Они уже на пути к тому, чтобы с помощью своих операций «Лунный лабиринт» получить возможность полностью блокировать Великобританию или США; с «Эшелоном» у них будет полный и неограниченный доступ к любой информации по всему миру — государственной, военной, коммерческой.

Ты можешь остановить это, Ник, если хочешь. — Она помолчала и посмотрела мне прямо в глаза.

Я передал ей портфель через стол. Она была права. Если это правда, то моя совесть не позволяла мне отказаться от такого предложения. Мысль о том, что эти устройства будут подслушивать всё, что мы делаем и говорим, была в духе Большого Брата, но, чёрт возьми, я бы предпочёл, чтобы к нему имели доступ только страны-участницы соглашения, чем все и их братья с деньгами. Что касается утечки военной информации, её нужно было остановить. Мне было плевать, что кто-то узнает о последних технических подробностях ракет класса «земля-воздух» или о чём-то подобном. Важны были жизни людей, включая мою собственную. Я был частью достаточного количества провалов, где друзья погибали из-за ненадёжной информации.

Если бы мне удалось это остановить и уйти с чемоданом, полным денег, это, казалось бы, затронуло бы все стороны.

«Так что именно вы хотите, чтобы я сделал?»

Она услышала согласие в моём голосе. «Ты должен уничтожить возможности «Лунного лабиринта» малискиа и весь их прогресс в «Эшелоне».

Это значит, уничтожить всю установку — компьютеры, программное обеспечение, всё.

«Однако на этот раз вы будете предоставлены сами себе. Валентин не должен быть замечен за нападением на Малискию. Любой конфликт вызовет дисгармонию и отвлечет его от цели. Поэтому, если у вас возникнут проблемы, боюсь, ни он, ни я не сможем вам помочь».

Возможно, я самый циничный человек в Великобритании по отношению к Великобритании, но я не был предателем. И если всё, что она говорила, было правдой, я был уверен, что Вэл был бы рад раскрыть свою чековую книжку немного шире, особенно если бы мне пришлось идти туда одному. Я откинулся назад и поднял три пальца.

Лицо её не дрогнуло. «Доллары?»

Поскольку она вообще задала этот вопрос, ответ был очевиден.

«Стерлинг. Те же условия, что и при обмене».

Она кивнула. «Три миллиона. Вам заплатят».

Меня немного обеспокоило, что она так легко согласилась.

«Какие у меня гарантии?»

«Нет. И денег вперёд не дали. Но Валентин прекрасно знает, на какие меры ты уже пошёл, чтобы его выследить, и что ты, без сомнения, сделаешь то же самое снова».

«Верно». Мне не нужно было объяснять, что никогда не стоит угрожать тем, что не сможешь выполнить. Она знала.

«Как я уже много раз говорил, Ник, ты ему нравишься. Ты получишь свои деньги».

«Так скажите мне, где же находится инсталляция?»

Она указала мне за спину, в сторону гавани и моря. «Туда. Эстония».

Я нахмурился. Единственное, что я знал об Эстонии, — это то, что она была частью бывшего СССР, а теперь хотела стать частью НАТО, ЕС, схемой лояльности Джей-Си Пенни, как угодно, лишь бы окончательно оторвать её от России.

«Тридцать процентов населения по-прежнему русские. Малискианцам оттуда легче действовать».

Она поднесла чашку к губам и скривилась. Чай был холодным.

Видимо, она упустила из виду один весьма важный момент.

«Если Том у малискиа, — сказал я, — то, полагаю, он будет на этой базе. Вы хотите, чтобы я принёс его сюда после того, как подниму, или просто отвезу его обратно в Лондон?»

Она посмотрела на меня как на идиота. «Ник, я думала, ты понимаешь, Тома нужно считать частью их возможностей».

Она несколько мгновений не отрывала от меня взгляда, ожидая, когда же до неё дойдёт. Наконец, это случилось. Она увидела это по моему лицу. «Не хочу говорить очевидное, Ник, но почему ещё, как ты думаешь, Валентин заплатил бы тебе три миллиона? Том должен умереть».

Я почти потерял дар речи. «Но почему? Почему бы мне просто не вытащить его оттуда заодно?»

«Это не вариант, Ник. Тома очень быстро принудят помочь им с Echelon. Как мы оба знаем, он может взломать межсетевой экран. Мы знаем, что у них есть по крайней мере часть программного обеспечения. Мы знаем, что у них есть Том, а также, вероятно, и Think Pad. Как только всё это свяжется воедино, что у него в голове, что у него в кармане, что в фургоне…»

Она содрогнулась. «Если малискиа получат доступ к Эшелону и добавят его к своим возможностям «Лунного лабиринта», у них будут все предпосылки для катастрофы. Это повлияет не только на видение Валентина относительно Востока, но и поставит Запад на колени».

«Послушай, у Тома есть Think Pad. Он может им воспользоваться. Риск слишком велик. Что, если тебя убьют или схватят до того, как ты закончишь задание? Даже если ты его спасёшь, он всё равно останется в стране, а возможность быть ими схваченным — это риск, на который Валентин не готов пойти. Просто лучше, чтобы Валентин пожертвовал Томом и возможностью получить доступ к Эшелону, чем рисковать, отдав его Малискии.

Никто, Ник, не может позволить себе, чтобы у Малискии был Эшелон.

Мне всё ещё было трудно это принять. «Но почему бы просто не рассказать американцам? Вэл собирался рассказать им о доме финнов».

«Немыслимо. А что, если они заберут Тома, и он расскажет, что именно происходит? Ник, не думаю, что даже ты этого хочешь, правда? Том вернётся в тюрьму на всю жизнь, а ты будешь сидеть в соседней камере».

Наклонившись и снова убрав портфель в сумку, она, казалось, собиралась с мыслями. «Извини, Ник, но у меня сейчас много дел, как ты понимаешь. Встретимся завтра в кафе «Стокманн» в одиннадцать утра. Это самое раннее, когда я смогу получить больше информации. Одно можно сказать наверняка: после этого ты должен уйти как можно скорее. Если Малискиа удалось убедить Тома сотрудничать, каждый час на счету».

Я посмотрел на неё и кивнул. «Эта новая информация, она прибудет с поездом в 6:30 утра из Санкт-Петербурга?»

Она и глазом не моргнула. «Да, конечно. Ник, я хочу ещё раз извиниться за то, что произошло. Просто если бы ты точно знал, что происходит…»

«Я бы изначально не взялся за эту работу?»

«Именно. Мне пора идти». Она встала и застегнула пальто. «Думаю, мне нужно минут пятнадцать».

Я кивнул. Пока она будет подальше отсюда, я выпью ещё чаю, а потом пойду и узнаю, где именно находится Эстония и как туда, чёрт возьми, добраться.





27

Четверг, 12 декабря 1933 года. За десять минут до её прихода я устроился в углу кафе «Авек» в Стокманне. По пути я заглянул в интернет-кафе и прочитал статью о «Лунном лабиринте» на сайте Sunday Times. Она была подлинной.

«Avec», похоже, намекал на то, что к кофе можно было добавить что угодно из бара, от Jack Daniels до местных морошковых ликёров. Местные жители пили их так, словно завтра уже не наступит.

Поставив на стол два кофе и два датских пирожных, я накрыла чашку Лив блюдцем, чтобы она не остыла.

Кафе было так же переполнено, как и тогда, когда я был там с Томом. Я много думал о нём прошлой ночью, лёжа в своём дешёвом и, что ещё важнее, безликом гостиничном номере. Печально, но помешать малискиа объединить «Эшелон» с их операциями в «Лунном лабиринте» и получить за это деньги было важнее жизни Тома. Потом я представил, как он бросится на мою защиту, когда мы перелезем через забор. Убить его будет непросто.

Я даже подумывал пойти в консульство и позвонить Линн по защищённому номеру, но потом понял, что упускаю из виду главную цель – деньги. Если Линн узнает, всё будет кончено. Меня бы просто погладили по головке, если повезёт. Так я прикарманил три миллиона, да ещё и демократию поработал. Конечно, это была чушь.

Проблема была в том, что это даже звучало как чушь.

После вчерашнего чаепития с Лив я сразу же отправился в гавань, чтобы посмотреть паромы в Эстонию. Столица Эстонии, Таллин, похоже, была пунктом назначения для множества паромов с ролл-он-офф, скоростных катамаранов и судов на подводных крыльях. Более быстрое судно преодолело пятьдесят миль всего за полтора часа, но девушка в кассе сказала мне, что на Балтике слишком много льда и слишком сильный ветер, чтобы они смогли пересечь этот путь в ближайшие несколько дней. Единственными, кто мог справиться с такими условиями, были паромы старого образца, и обычно они шли больше четырёх часов, а из-за сильного волнения теперь это занимало ещё больше времени. История моей жизни.

Я отпил кофе, разглядывая длинные слова в финской газете и оглядывая эскалатор. Я собирался воспользоваться паспортом Дэвидсона, чтобы въехать в Эстонию, но забронировал билет на паром на имя Дэвиса. Слегка искажённое имя всегда добавляет путаницы. Если бы меня за это остановили, я бы просто сказал, что это ошибка тех, кто продавал билеты. В конце концов, английский был их вторым языком, а мой акцент кокни был довольно трудно понять, когда я выкладывался на полную. Метод не был надёжным, но он мог немного запутать ситуацию. Я был уверен, что Фирма всё ещё будет искать Дэвидсона теперь, когда он связан с Лив и Томом. Мне было всё равно, что они там выяснили, главное, чтобы не было моей фотографии, к тому же, к счастью, фотография в паспорте Дэвидсона была не слишком похожа на меня. Усы и прямоугольные очки, а также макияж, слегка изменивший форму носа и подбородка, смотрелись вполне прилично. Если бы меня спросили об этом, я бы сказал, что теперь читаю в контактных линзах и мне нравится мой новый образ с гладко выбритым лицом.

Я училась макияжу на BBC. Пластиковые носы и брови – это не самое главное. Макая уголок датского печенья в кофе, я невольно улыбнулась, вспомнив, как четыре часа красилась под женщину для последнего занятия двухнедельного курса; мне казалось, что выбранный мной оттенок блеска для губ мне особенно идёт. Было забавно провести день за покупками с моей «девушкой-учителем» Питером, которая надела довольно эффектный синий наряд, особенно когда дело дошло до женских туалетов. Правда, мне не нравилось брить и депилировать ноги и руки воском. Они потом чесались неделями.

Откуда-то из-за моего левого плеча раздался настойчивый электронный взрыв увертюры к «Вильгельму Теллю», за которым последовала короткая пауза, а затем пожилая дама заговорила на финском языке.

У всех в этой стране был мобильный телефон — я даже видел, как маленькие дети бродили вокруг, держась за руки родителей и разговаривая в свисающий микрофон, — но никто не довольствовался стандартным гудком. В Хельсинки нельзя было и пяти минут прожить, не услышав «Полёт шмеля», отрывки из Сибелиуса или тему из фильма «Джеймс Бонд».

Я сел, окунулся и стал ждать. Паспорта были неудобно засунуты под ногу в правом ботинке, а в левом лежали полторы тысячи долларов сотнями, двадцатками и десятками.

Что касается мистера Стоуна, то его надежно засунули в сумку на вокзале. Пистолет P7 и запасной ствол всё ещё были у меня и отправились в сумку только в самый последний момент. Я никак не мог взять оружие с собой в Эстонию. Я понятия не имел, насколько серьёзные меры безопасности на пароме. Когда эскалатор поднял её ко мне, первой показалась голова Лив.

Она небрежно оглядывалась по сторонам, не высматривая меня специально. Остальная часть её тела стала видна: чёрное кожаное пальто с поясом длиной три четверти поверх обычных джинсов и ботинки типа «тимберленд». Через плечо у неё висела большая чёрная кожаная сумка, а в правой руке – журнал.

Она заметила меня и направилась к столику, расцеловав в обе щеки. Её волосы были снова в идеальной форме, и от неё пахло цитрусовыми. Между нами на столе лежал номер журнала Vogue на английском языке, и мы обменялись улыбками типа «как дела?», пока она усаживалась.

Я поставил перед ней чашку и убрал блюдце. Она поднесла её к губам. То ли она остыла, то ли вкус её был уже не тот, потому что она тут же опустилась обратно на стол.

«Малишкиа находятся недалеко от Нарвы».

Я улыбнулся ей в ответ, словно наслаждаясь рассказом. «Нарва?» Казалось бы, она могла быть где-то на Луне.

«Вам понадобится карта региона с точностью один к двумстам тысячам».

«Какой страны?»

Она улыбнулась. «Эстония, северо-восток». Она положила руку на Vogue.

«Вам также понадобится то, что находится здесь внутри».

Я кивнул.

Её рука всё ещё лежала на журнале. «Именно отсюда они управляли «Лунным лабиринтом»; и теперь, когда у них есть Том и Think Pad, именно оттуда они попытаются получить доступ к «Эшелону». Они меняют местоположение каждые несколько недель, чтобы избежать обнаружения, и после того, что случилось здесь, они очень скоро снова переедут. Вам нужно действовать быстро».

Я снова кивнул, и она сложила руки на столе, наклонившись вперёд. «Там же адрес. Там вы встретите людей, которые помогут вам раздобыть взрывчатку и всё необходимое. До Нарвы лучше всего добираться поездом. Аренда машины — это больше проблем, чем пользы. И, Ник, — она пристально посмотрела на меня, — этим людям в Нарве не доверяй. Они совершенно ненадёжны, их методы наркоторговли подрывают бизнес всех нас. Но они — самая близкая поддержка, которую Валентин может предложить тебе на месте».

Я улыбнулась ей, дав понять, что я не вчера родилась.

И помните: никогда не упоминайте Валентина, общаясь с ними.

Между ним и всем этим не должно быть никакой связи. Абсолютно никакой. Если они установят связь, сделка распадётся, потому что они просто убьют тебя.

Она снова сцепила руки. «Также там есть…» – она замялась, пытаясь подобрать подходящее слово, но не нашла удовлетворяющего её. В конце концов, она пожала плечами, – «письмо от друга, того самого, у которого есть связи в Нарве. Оно гарантирует, что ты получишь от этих людей всё, что тебе нужно, но используй его только в случае необходимости, Ник. Оно было приобретено Валентином с большими личными затратами, и им не следует злоупотреблять».

Я спросил очевидное: «Что в нём?»

«Ну, это немного похоже на страховой полис», — она довольно мрачно улыбнулась. «Чеченский страховой полис. Я же тебе уже говорила, ты ему нравишься».

Мне не нужно было больше об этом спрашивать. Скоро я сам всё увижу.

А пока были дела поважнее. Мне снова нужен был ответ на вопрос-штык: «Сколько людей на объекте?»

Она покачала головой. «У нас нет такой информации, но её будет больше, чем в прошлый раз. Это их самый важный актив, поэтому именно в Эстонии география — лучшая система защиты».

Нужно было ответить ещё на один вопрос. «Как вы узнаете, что я добился успеха?»

«Ты беспокоишься, что Валентин не заплатит без доказательств? Не переживай. Он узнает через несколько часов, как это сделать, это тебя не касается. Ты получишь свои деньги, Ник».

Я наклонился ближе. «Откуда ты знаешь Тома?»

«Я не знаю, а Валентин знает. Когда Тома поймали в Менвит-Хилл, он работал на Валентина. Вы, британцы, так этого и не узнали, потому что ваши угрозы ему не шли ни в какое сравнение с тем, на что был способен Валентин».

«Что было?»

Выражение ее лица побуждало меня использовать воображение.

Я мысленно представил себе Тома, свернувшегося калачиком на заднем сиденье машины после того, как группа допроса объяснила ему правду жизни.

«Пытался ли Том получить доступ к Echelon для Валентина в Менвит-Хилл?»

Она кивнула. «Когда его поймали, он рассказал британской разведке только то, что, по их мнению, им было необходимо знать, а затем передал суду то, что ему велели сказать. Всё было очень просто, на самом деле. Ну, для всех, кроме Тома».

«А как вы узнали о моей связи с Томом?»

«У Валентина есть доступ ко многим секретам. После вашей встречи в Хельсинки он захотел узнать о вас немного больше. Заказать эту информацию у Малискии было достаточно просто благодаря Лунному Лабиринту. Ещё больше стимулов проникнуть туда и уничтожить эту возможность, не правда ли?»

Да, чёрт возьми. Мне всё это не понравилось.

Лив похлопала журнал рукой. «Прочитай. Тогда всё, что мы знаем, узнаешь и ты. Мне пора идти. У меня ещё столько дел».

Держу пари, что одним из них было доложить посреднику Вала, что я направляюсь в Нарву.

Мы с Лив улыбнулись друг другу, как прощающиеся друзья, поцеловались в щёку и, как положено, попрощались, пока она вешала сумку на плечо. «Я буду проверять вокзал каждый день, Ник, начиная с воскресенья».

Я коснулся её рукава. «Последний вопрос».

Она повернулась ко мне лицом.

«Кажется, Том тебя не слишком беспокоит. Я думала, вы двое, ну, знаете, близки».

Она медленно села. Секунду-другую она покрутила кофейную чашку, а затем подняла взгляд. «То есть я переспала с ним?» Она улыбнулась. «Том не тот человек, с которым я бы искала отношений. Я переспала с ним, потому что он слабел и совершенно не понимал, чего от него ждут. Спать с ним было…» – она подыскала подходящее выражение, а затем пожала плечами, – «страховкой. Мне нужно было поддерживать его преданность делу. Он единственный, кто мог такое сделать. Он гений в использовании этих технологий. Он должен был пойти с тобой. Именно поэтому ты должен выполнить своё новое задание как можно быстрее. Его возможности не должны быть доступны малискиа».

Она встала и обернулась, слегка махнув рукой, и я сгорбился на стуле, жалея, что не узнал об этом несколько дней назад. Я проводил её взглядом, пока она направлялась к эскалатору и медленно исчезала.

Я вытащила маленький белый конверт из журнала, оставленного Лив. Он выглядел так, будто был предназначен для небольшой поздравительной открытки; судя по всему, внутри было совсем немного вещей.

Я постояла немного, не трогая её, и выпила её еле тёплый кофе. Минут через десять я сложила чашки, блюдца и тарелки на поднос.

Отойдя от эскалаторов, я прошёл через отдел тёплой одежды в туалеты. Удобно устроившись в кабинке, я открыл конверт. Внутри оказалось три клочка бумаги разного размера и качества. На первом был стикер с адресом в Нарве – судя по всему, я искал парня по имени Константин, – и указанием «длина-широта». Стикер был приклеен к половинке разорванного листа дешёвой и очень тонкой ксероксной бумаги, на котором было написано ручкой около десяти строк кириллицы. Это, должно быть, был чеченский страховой полис, потому что третьим предметом был лист вощёной бумаги с нарисованным карандашом крестом и, ближе к левому нижнему углу, маленьким кружком. Мне оставалось лишь выстроить линии «длина-широта» и «широта» на карте справа, и – бинго! – кружок должен был оказаться там, где должны были находиться Том и Малискиа.

Я прислушивался к шарканью ног снаружи, плеску воды в раковинах, гудению сушилок для рук и редким хрюканьям или пукам, и, складывая обрывки бумаги и засовывая их в носки, чтобы не мешались, начинал смеяться про себя. Я чувствовал себя Гарри Палмером в одном из тех фильмов Майкла Кейна шестидесятых. Это было просто смешно. У меня под ногами было больше вещей, чем в карманах.

Я смыл воду в туалете и открыл дверь. Японский турист с толстым телом терпеливо ждал, его бока были набиты сумками с видеокамерами и фотоаппаратами. Оставив его пробираться в кабинку, я направился к автомату с презервативами у писсуаров. Пришло время принимать решение.

Опустив несколько монет, я рассматривал варианты с банановым или клубничным вкусом, а также в форме средневековых булав, но в итоге остановился на старых, прозрачных. Всё очень по-миссионерски. А потом, с пачкой из трёх штук в кармане, я навсегда распрощался со всем «Стокманном».

Проверив магазин на наличие слежки, обойдя его по всему периметру и сделав несколько поворотов, которые означали, что я шёл не туда, я убедился, что за мной не следят, и направился в тот же книжный магазин, где купил путеводитель по Эстонии. Вскоре я нашёл карту, указанную Лив.

Вернувшись в отель, пришло время подробно изучить его. Таллин, столица, находился на западе, на побережье Балтийского моря. Он был обращен к Финляндии, которая находилась в пятидесяти милях от него. Нарва находилась в нескольких милях отсюда, в северо-восточном углу, прямо рядом с Россией и всего в десяти милях от побережья.

Из Таллина в Нарву шла одна главная дорога, соединяющая другие, более мелкие города на расстоянии 130 миль между ними. Я также видел чёрную линию железной дороги, по которой мне велела ехать Лив. Она шла примерно параллельно главной дороге, иногда рядом с ней, но чаще всего в нескольких милях к югу.

Нарва была разделена рекой, а граница с Россией представляла собой воображаемую линию, проходившую по её середине. Было два пункта пропуска: железнодорожный и автомобильный. С российской стороны главная дорога и железнодорожная линия продолжали идти на восток, и на краю карты был знак: «Питербури 138 км». Другими словами, Нарва была ближе к Санкт-Петербургу.

в Петербурге было легче, чем в Таллине.

Я достал лист вощёной бумаги, наложил крестик на соответствующие долготы и широты, а затем посмотрел на круг. Он охватывал небольшую группу зданий в нескольких милях к югу от городка Туду, примерно в двадцати двух милях к юго-западу от Нарвы.

По сути, цель находилась в глуши, идеальном месте для махинаций Малискиа. Именно туда и должны были отправиться финны; возможно, они этого не сделали, потому что там не было пиццы на вынос.

До отправления парома в пять тридцать оставалось ещё несколько часов, поэтому я достал путеводитель и прочитал об этом северо-восточном уголке Эстонии. Звучало это просто кошмарно. Во времена железного занавеса Нарва была одним из самых загрязнённых городов Европы. Две огромные электростанции вырабатывали достаточно киловатт, чтобы вращать огромные колёса советской промышленности, одновременно выбрасывая в атмосферу бесчисленные тонны диоксида серы, магния и алюминия. Неподалёку находилось огромное озеро, и я мысленно отметил для себя, что не буду есть рыбу, когда приеду туда.

Согласно путеводителю, 90% населения этого района были русскоязычными и, по мнению эстонского правительства, гражданами России. Они придерживались позиции, что если не знаешь эстонского, то не получишь эстонское гражданство. В результате прямо на границе с Россией собралась большая группа русских со старыми российскими паспортами, которым пришлось остаться в Эстонии, стране, которая их не признавала.

Из Таллина на восток ежедневно отправлялось пять поездов. Некоторые шли прямо в Санкт-Петербург и Москву, а некоторые просто останавливались в Нарве, примерно в пяти часах езды. Никаких проблем: я бы сегодня вечером добрался до парома, заселился в отель, разобрался со своими делами и утром сел бы на поезд. Это было бы проще.

Имя и адрес контактного лица в Нарве были у меня в голове; час повторения во время чтения всё решил. Я оторвал крестик с вощёной бумаги, завернул в стикер и съел. Всё остальное на этой работе было похоже на какой-то шпионский фильм, так почему бы не отыграться по полной? Я сохранил путеводитель и карту, потому что собирался быть туристом. Если бы меня спросили, я бы исследовал невероятно богатую культуру региона. Ну, так, по крайней мере, так было написано в путеводителе. Я не мог дождаться.

В качестве окончательной подготовки к путешествию я зашёл в ванную и наполнил раковину тёплой водой. Затем, развернув бесплатный кусочек мыла, я приступил к делу, которого совсем не ждал.





28

Я последовал за толпой из зала ожидания терминала и поднялся по трапу на огромный паром с возможностью въезда и выезда. Увидев, что нам всем предстоит пройти через металлоискатель, я почувствовал облегчение, оставив P7 вместе с остальными вещами в камерах хранения на вокзале. Я пользовался паспортом Ника Дэвидсона. Женщина, которая провела его на паспортном контроле, была одной из немногих иммиграционных офицеров, которые вообще когда-либо смотрели на фотографию.

Мало кто из моих попутчиков выглядел хоть сколько-нибудь зажиточным, как финны, которых я привык видеть. Я предположил, что это эстонцы. Все они, казалось, были в шапках из искусственного меха, напоминавших казачьи, и в кожаных изделиях. Некоторые были в старых и потрёпанных стеганых пальто до колен.

Они тащили огромные пластиковые пакеты, доверху набитые всем, от одеял до огромных коробок риса. В каждом случае, казалось, вся большая семья приехала вместе с ними: дети, жёны, бабушки, и все переговаривались по-эстонски.

Я планировал не попадаться на глаза, свернуться калачиком где-нибудь в тихом месте и выспаться, но, оказавшись на борту, я понял, что это невозможно.

Воздух был наполнен жужжанием и треском видеоигр и одноруких домкратов, а также криками детей, бегающих по коридорам, в то время как их родители гнались за ними по пятам.

Иногда, отходя боком от детей и людей с большими тюками, которые шли навстречу, я видел, куда направляется основная толпа — к барам и закусочным. Если не спится, можно и поесть.

Толпа поредела, когда коридор вывел нас в просторную барную зону. Как и в коридорах, все стены были покрыты шпоном под красное дерево, что создавало мрачное, гнетущее впечатление. Похоже, здесь было полно хорошо одетых финнов, которые приехали на своих машинах до нас. Они громко смеялись и шутили, опрокидывая напитки, словно приговорённые к смертной казни. Я догадался, что это были алко-круизёры, направляющиеся в Таллинн за покупками в Duty Free.

У этих ребят не было сумок для покупок, и от них разило жалкими деньгами.

Их лыжные куртки были от лучших брендов, а толстые пальто – шерстяные, вероятно, кашемировые. Под ними все носили большие толстые свитера с круглыми или водолазками. Единственное, что их объединяло с эстонцами, – это любовь к табаку. Потолок уже покрывал слой дыма, ожидая своей очереди, чтобы его высосала перегруженная система отопления.

Валютная касса находилась в другом конце бара. Я встал в очередь и обменял 100 долларов США на местную валюту, как там её называли. Я даже не стал смотреть на обменный курс, чтобы проверить, не обманывают ли меня.

Что мне было делать, перенести свой бизнес в другое место?

В конце концов, пробравшись к бару с закусками, я взял поднос и встал в очередь. Ожидание меня не особенно беспокоило: путь обещал быть долгим, да и не особо хотелось вернуться и присоединиться к пьяницам в баре.

Двадцать минут спустя я сидел с семьёй за прикрученным пластиковым столом. Отец, на вид лет пятидесяти пяти, но, вероятно, под сорок, всё ещё был в шерстяной шапке. Жена выглядела лет на десять старше. Было четверо детей, каждый из которых набросился на большую тарелку бледной, недожаренной картошки фри. Моя выглядела точно так же, плюс у меня было несколько жутких на вид красных сосисок.

Из бара доносился смех и звучала фоновая музыка — отвратительно исполненные кавер-версии песен Майкла Джексона и Джорджа Майкла. К счастью, инструктаж по технике безопасности на корабле, который начался и продолжался бесконечно на пяти языках, прервал появление Джорджа-новичка в расцвете сил.

Пока я уплетала картошку фри с сосисками, муж вытащил пачку сигарет, и они с женой закурили. Они довольно курили мне в лицо, стряхивая пепел в пустые тарелки, а потом наконец потушили окурки, так что они шипели в кетчупе. Я решила, что пора прогуляться. Их дети могли бы доесть мою еду.

Мы вышли в открытое море, лодка качалась из стороны в сторону и ныряла вверх-вниз. Дети с удовольствием катались по коридорам, перебрасываясь со стены на стену, а родители ругали их гораздо тише. Честно говоря, многие из них выглядели бледнее, чем картофель фри, который я оставил на тарелке.

Я прошёл мимо газетного киоска. Единственным, что там было на английском, был ещё один путеводитель по Эстонии; я решил вернуться в бар и почитать свой.

Финны, не обращая внимания на штормовое море, пили пиво «Кофф» залпом, или, по крайней мере, пытались. Из-за волнения на полу было столько же жидкости, сколько и в горло.

Единственное место было в конце полукруглой кабинки, где сидели шестеро финнов лет сорока, трое мужчин и три женщины, все в дорогих нарядах, курили «Кэмел» и пили водку. Я одарил их презрительной улыбкой, устраиваясь на красном, под кожу, пластиковом сиденье и открывая путеводитель.

Мне сказали, что Эстония, зажатая между Латвией и Россией, по размеру примерно равна Швейцарии и находится всего в двух-трех часах езды от Санкт-Петербурга.

Санкт-Петербург. Там проживало полтора миллиона человек, как в Женеве, и если это всё, что они смогли о нём сказать, то это, должно быть, довольно унылое место.

Эстонцы, похоже, испытали все тяготы жизни в составе бывшей советской республики. У них были продуктовые талоны, очереди за хлебом, дефицит топлива и инфляция выше, чем во Всемирном торговом центре. В общем, это место выглядело довольно мрачным, немного напоминая гигантский прибалтийский аналог южнолондонского жилого комплекса.

На фотографиях старого центра Таллина были видны средневековые стены, башни и остроконечные башни. Мне не терпелось увидеть «остроконечные корни», которые так восхвалял путеводитель. Читая дальше, я обнаружил, что большая часть инвестиций страны пришлась именно на этот крошечный район, а почти везде не было газа и воды с тех пор, как русские ушли в начале девяностых. Но, с другой стороны, туристы не стали бы заезжать так далеко от города, не так ли?

Я сидел там, закрыв глаза, и мне было ужасно скучно. Я ни за что не собирался общаться с финнами. У меня были дела на той стороне, и, судя по тому, что я видел, я сомневался, что смогу угнаться за ними, особенно за женщинами.

Я опустился на сиденье как можно ниже, чтобы избежать поднимающегося сигаретного дыма, который теперь превратился надо мной в сплошной туман. Паром стремительно разворачивался, и время от времени винты ревели так, словно выпрыгивали прямо из воды, под аккомпанемент дружного крика «Ура!», как в парке развлечений, из толпы в баре. Из окна ничего не было видно, кроме темноты, но я знал, что где-то там полно льда.

Я скрестила руки на груди, опустила подбородок и попыталась заснуть.

Не то чтобы это случилось обязательно, но всякий раз, когда наступает затишье, полезно перезарядить батареи.

Меня словно разбудило объявление по громкой связи, хотя я не был уверен, спал ли я. Я предположил, что нам сообщали о фантастически выгодных предложениях в магазинах беспошлинной торговли на пароме, но затем я услышал слово «Таллин». Система продолжала диктовать адрес на нескольких языках, наконец перейдя на английский. Казалось, до стыковки у нас оставалось около тридцати минут.

Я упаковала книгу в рюкзак, вместе с новой шерстяной шапкой и набором для стирки, и пошла по коридору. Из-за волнения люди шли как пьяные, и мне то и дело приходилось держаться рукой за стену, чтобы не упасть. Следуя указателям в туалеты, я отодвинула дверь, отделанную тёмным деревом, и спустилась по лестнице.

Двое парней болтали в мужском туалете, застёгиваясь и закуривая сигареты на выходе. На полу было столько же алкоголя, сколько и в баре; разница была лишь в том, что алкоголь сначала прошёл через почки. В туалете было очень жарко, отчего запах становился ещё сильнее.

Я осторожно подошёл к писсуарам. В каждом была лужица тёмно-жёлтой жидкости, медленно просачивающейся сквозь кучу окурков, преграждавших ему путь. Я нашёл тот, который был не настолько полным, чтобы брызгать на меня, уперся левой рукой в переборку, чтобы удержать равновесие, и расстёгнул молнию, прислушиваясь к неумолимому гулу двигателей.

Дверь туалета распахнулась, и вошли ещё двое парней. Судя по курткам GoreTex, это были финны. Я пытался выбраться, одной рукой пытаясь застёгиваться, а другой – чтобы не упасть. Парень в чёрном направился к свободной туалетной кабинке позади меня, а другой притаился у ряда раковин слева.

Его зелёная куртка отражалась в трубах из нержавеющей стали, тянувшихся от кулера для воды к писсуарам у меня над головой. Я не мог видеть, что он делал, потому что форма трубы искажала его, как ярмарочное зеркало, но что бы это ни было, оно выглядело неправильно. В то же время я услышал шорох GoreTex и увидел чёрный цвет в отражении.

Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть поднятую руку, готовую нанести мне серьезную травму спины каким-то ножом.

Никогда не позволяйте им приблизиться к вам.

Я закричал, надеясь дезориентировать его, и бросился к нему на два-три шага, не сводя глаз с его руки. Меня пока не волновал другой парень. Этот представлял главную угрозу.

Схватив его за поднятое запястье правой рукой, я продолжил движение. Это развернуло его тело влево, его естественная инерция помогла мне. Затем моя левая рука помогла ему повернуться ко мне спиной, одновременно подталкивая его к кабинке. Мы наткнулись на одну из них, и тонкие стенки из ДСП задрожали, пока мы боролись в тесноте. Он упал на колени у унитаза. Сиденья там не было; его, вероятно, оторвали много лет назад и унесли домой.

Всё ещё держа его за правое запястье, я перепрыгнул через его спину и уперся обоими коленями ему в затылок. Времени на возню не было: нужно было разобраться с двумя парнями. Кости хрустнули о керамику. Я услышал хруст зубов и скрежет его челюсти под моим весом, смешанный с почти детским, приглушённым криком.

Я видел, как он бросил нож. Моя правая рука шарила по полу в поисках и сомкнулась на нём. Только это был не нож, а реактивный самолёт, американский. Я узнал марку и понял, для чего он предназначен.

Сжимая автоматический шприц в правой руке, я обхватил четырьмя пальцами цилиндр, который был размером с толстый маркер, а большой палец положил на кнопку инъекции, готовый атаковать плещущиеся ноги и шуршащий зеленый GoreTex позади.

Слишком поздно; парень был прямо на мне. У него также был автоматический шприц. Я чувствовал, как игла проникает внутрь, а затем её содержимое выливается мне в ягодицу; это было похоже на то, как будто мяч для гольфа растёт у меня под кожей.

Я откинулся назад, изо всех сил врезавшись в его тело, толкая его к писсуарам. Волна заставила нас обоих пошатнуться, когда паром накренился.

Как только мы ударились о белую керамику, его кулаки начали бить меня по лицу сбоку, сзади, пока я удерживал его на месте.

Он даже вгрызался мне в череп, но я толком не чувствовал результата. «Автоджет» действовал на меня по-своему: учащённое сердцебиение, сухость во рту, затуманивание зрения. Я был уверен, что это в основном скополамин, смешанный с морфином. При введении в организм возникает состояние транквилизации, известное как сонливость; эта комбинация препаратов раньше использовалась в акушерстве, но теперь считается слишком опасной, за исключением тех случаев, когда, как британские и американские спецслужбы, права пациента не слишком беспокоят. Я уже несколько раз ставил перед собой цели, что облегчало задачу по их уводу в 3х9. Я никогда не думал, что сам узнаю хорошие новости, но, по крайней мере, теперь я мог лично рекомендовать этот продукт.

Всё происходило как в замедленной съёмке. Даже его крики мне в ухо были размыты, пока он брыкался и извивался, пытаясь освободиться между мной и писсуаром.

Прижав «Автоджет» к ноге, которая лягалась справа, я нажал кнопку большим пальцем. Игла автоматически выскочила вперёд, проколов джинсы и кожу, выдавив сок. Теперь мы были на равных; вопрос был лишь в том, кто первым упадёт.

«Мать твою!» Несомненно, американец.

Я не могла собраться с силами, чтобы сделать что-либо, кроме как прижать его к писсуару, прижимая его спиной к ногам. Он выронил «Автоджет», но я продолжала толкать его обратно к писсуару, мои ноги скользили по мокрому полу, когда корабль подпрыгивал, надеясь, что он первый потеряет контроль, и я смогу вырваться. Его задница уже была в писсуаре, и его содержимое выплескивалось на нас обоих, пока я пыталась удержать его там.

Он всё ещё пытался ударить меня сбоку по лицу, и, насколько я мог судить, мог нанести серьёзные повреждения. Препараты подействовали как надо, угнетая мою центральную нервную систему.

Я пригнул голову, чтобы избежать его ударов, пока он дёргался, словно в истерике. Передо мной, в кабинке, на полу лежала размытая чёрная фигура.

Должно быть, открылась дверь туалета. Я этого не слышал – только неразборчивые крики, когда мои ноги начали терять способность держать меня на волнах.

Я глубоко вздохнул и, должно быть, проговорил как пьяный, оглядываясь на вошедших: «Отвали, отвали, отвали!»

Даже американец присоединился: «Иди на хуй!»

Их неясные, темные фигуры исчезли.

Ноги американца дрожали так же сильно, как и мои. Моя голова всё ещё пыталась упереться мне в грудь, пока он яростно хватал меня за лицо, надеясь добраться до глаз. Он больше не кричал, а лишь громко стонал, словно разучился правильно формулировать слова, и изо всех сил тянул меня за уши и волосы.

Я слышал его дыхание над собой. Я выбросил руки в сторону звука. Он отпустил мою голову и ударил меня по ней.

Мои ноги больше не могли удерживать его на месте, и я упала сначала на колени, а затем лицом в жидкость, бурлившую на полу.

Чувствуя, как она всасывается мне в рот, я понял, что сейчас выхожу. Но когда американец упал на колени справа от меня, плеснув мне в лицо ещё немного жидкости и фыркая, как бородавочник, я понял, что я не один такой. Он откинулся на пятки, опершись на писсуар, и попытался расстегнуть молнию куртки. Я не мог этого допустить – у него могло быть оружие – поэтому, сделав глубокий вдох и впитав с пола ещё больше помоев, я начал ползти по нему.

Он пытался оттолкнуть меня, рыча на меня. По крайней мере, его руки больше не тянулись к карманам, только к моему лицу.

Мне удалось схватить его за горло, и он начал трясти головой из стороны в сторону. Он издал скулеж, словно двухлетний ребёнок, отказывающийся от еды.

Если бы я только мог надавить большим пальцем на основание его горла, в точке чуть выше соединения двух ключиц и чуть ниже кадыка, я бы мог уронить его — при условии, что его тело все еще будет способно осознавать происходящее.

Я засунула руку ему под куртку, шаря внутри большим пальцем, пока не нащупала кость, а затем мягкое место, и затем со всей силы надавила туда.

Он тут же начал опускаться вместе со мной, пока я медленно опускался на пол. Ему это совсем не понравилось. Быстрый, сильный удар двумя прямыми пальцами или ключом в эту уязвимую точку может сбить человека с ног так же быстро, как удар током.

Он упал на пол, его ноги всё ещё были под ним, и он брыкался, пытаясь освободить их, словно какое-то обезумевшее насекомое, пока я лежала на нём сверху. Он уже задыхался.

Из носа и рта доносились хрипы и булькающие звуки.

Пытаясь сосредоточиться и сохранить хоть какую-то координацию, я провёл рукой по карманам его куртки. Ничего. Я попытался расстегнуть молнию, но пальцы не смогли ухватиться за язычок. Когда я потянул вниз, они просто выпали.

Всё ещё сидя на нём, наблюдая, как его волосы впитывают пролитое из писсуара, я начал ощупывать его талию, пытаясь найти оружие. Мои руки не могли понять, носит он оружие или нет; они отказывались посылать какие-либо сигналы в мой мозг.

Я лежала, зная, что мне пора вставать, и уверенная, что он думает то же самое.

Другой мальчик, сидевший позади меня в кабинке, начал стонать и кашлять, шаркая ботинками по полу, пытаясь пошевелиться. Если ему хоть немного повезёт, его больше всего беспокоил план стоматологических услуг на ближайшие несколько лет.

С трудом поднявшись на ноги, я пошатнулся на месте, стоя над американцем, потом мои колени подогнулись, и я рухнул ему на голову. Кровь хлынула из его носа, когда я подтянулся, опираясь на писсуар. Он свернулся калачиком на мокром полу, всё ещё пытаясь дотянуться и схватить меня за ногу.

Мне нужно было выбраться оттуда и спрятаться минут на двадцать, пока не смогу сойти с парома. Я не собирался терять сознание: им бы не хотелось тащить на себе лишнюю ношу. Наркотики сделают меня таким же, как финнов в баре, и им будет легче дотащить меня до машины.

Поднимаясь по лестнице, я, казалось, спотыкался почти на каждой ступеньке. После шести попыток открыть дверь я снова оказался в коридоре.

Запах дыма, детские крики и звон видеоигр — всё это усиливалось в моей кружащейся, одурманенной голове. Я двигался вперёд, пока весь остальной мир тоже двигался вперёд.

Мне нужно было найти себе местечко, где я мог бы сесть и никому не мешать. Это было непросто: я боролся и валялся в моче, и, должно быть, выглядел ужасно. Может, притвориться, что меня укачивает.

Шатаясь, я добрался до места для сидения, пробрался в угол, откинулся на спинку сиденья и упал на него. Эстонец, чью большую сумку пришлось отбросить, прежде чем я на неё упал, многозначительно покачал головой, словно подобное с ним случалось каждый день. Стряхнув пепел на пол, он продолжил болтать с соседом, пока они оба не отошли. Должно быть, от меня разило мочой.

Пытаясь напевать какую-нибудь мелодию, чтобы выглядеть пьяным, страдающим морской болезнью, я решил снять рюкзак. Должно быть, я выглядел глупо, сидя с ним на спине. Свесившись вперёд и координируя движения как желе, я всё испортил. Поборовшись с ремнями какое-то время, я просто сдался и упал.

По радио передавали объявления. У меня голова кружилась. Они обо мне говорят? Они вызывают свидетелей?

Мужчина рядом со мной встал, и его друг тоже. Они начали собирать вещи. Должно быть, мы приехали.

Внезапно люди хлынули в одном направлении. Мне оставалось лишь следить за происходящим. Я пошёл следом, спотыкаясь в толпе. Казалось, все обходили меня стороной. Я не знал, куда иду, и мне было всё равно, лишь бы сойти с парома.

Мой разум контролировал меня, но тело не подчинялось приказам. Я налетел на финна и извинился на невнятном английском. Он посмотрел на мою мокрую одежду и свирепо посмотрел на меня. Я был сосредоточен только на том, чтобы не отставать от стада и не тащить рюкзак за спиной. Мне хотелось лишь сойти с парома и найти место, где спрятаться, пока всё это дерьмо в моём теле сделает своё дело и оставит меня в покое.

Вслед за людьми с колясками и пластиковыми пакетами я, пошатываясь, спустился через крытый проход и встал в очередь на иммиграционный контроль. Женщина молча проверяла мой паспорт. Я покачнулся и улыбнулся, когда она, вероятно, с отвращением посмотрела на меня и поставила штамп на одной из страниц. Подняв его со второй попытки, я, пошатываясь, поплелся в зал прилёта, изо всех сил стараясь уложить его обратно во внутренний карман куртки.

На улице холодный ветер трепал мою куртку, пока я, шатаясь, бродил по заснеженной парковке. Вся территория была ярко освещена; большинство машин были покрыты снегом, а с некоторых счищали лёд, запихивая внутрь раздутые пластиковые пакеты, а воздух был пропитан выхлопными газами.

Я видел верхнюю половину парома позади себя, за терминалом, и слышал металлический грохот отъезжающих от судна машин и грузовиков. Впереди была темнота, затем, где-то вдалеке, – очень размытое освещение. Именно туда мне и нужно было идти. Мне нужно было найти отель.

Протискиваясь сквозь ряд машин, я добрался до конца парковки и оказался на темном, заснеженном пустыре.

В сторону огней вдали тянулось несколько хорошо протоптанных троп. Справа от меня колонна фар, тянувшаяся к парому, двигалась в том же направлении. Я пошёл по тропе и тут же упал, почти ничего не почувствовав.

Продолжая идти изо всех сил, я вскоре оказался в темноте и бродил среди деревьев. Слева от меня находился большой пустой склад. Остановившись, чтобы отдохнуть у дерева, я сосредоточил взгляд на огнях впереди и услышал слабый шум машин и музыку вдали. Всё прояснялось. Я оттолкнулся от ствола дерева и, пошатываясь, пошёл дальше.

Я даже не увидел, откуда взялись мальчики.

Всё, что я чувствовал, – это как две руки, схватившие меня и потащившие к разваливающемуся зданию. В темноте я не видел их лиц, лишь тлел огонёк сигареты, застрявшей во рту у одного из них. Мои ноги волочились по земле, пока мои нападавшие с хрустом пробирались сквозь комковатый снег. Я пытался сопротивляться, но сопротивлялся, как пятилетний ребёнок.

Черт, следующая остановка — 3x9.

Меня швырнули в дверной проём, заложенный шлакоблоками. Мне удалось повернуться и удариться об него спиной, но меня вышибло из колеи, и я сполз на задницу.

Удары сыпались один за другим. Все, что я мог сделать, это свернуться калачиком и терпеть.

По крайней мере, я был достаточно сознателен, чтобы понимать, что не успею сбежать или ответить. Придётся подождать, пока они закончат процесс подготовки, а потом посмотреть, что можно сделать. Ни за что на свете я не позволю этим ублюдкам забрать меня, если я сам могу.

Я поднял руки вокруг головы, чтобы защитить ее, колени были прижаты к груди.

Каждый раз, когда в меня попадал ботинок, всё моё тело вздрагивало. Лекарства были преимуществом: я не чувствовал боли, по крайней мере, пока. Завтра мне придётся страдать.

Может, мне удастся раздобыть что-нибудь из их оружия? На таком расстоянии, даже в моём состоянии, я не мог промахнуться, главное, чтобы я мог управлять этой штукой, как только её получу. Никогда не знаешь, пока не попробуешь, и я лучше пойду ко дну, попытавшись, чем не попробую вовсе.

Атака прекратилась так же внезапно, как и началась.

Следующее, что я почувствовал, — это как рюкзак стащили с моей спины, и даже если бы я хотел этого, мои руки не смогли бы устоять перед соблазном потянуть их назад, когда лямки потянули их вниз.

Меня остановили, обнажив переднюю часть, и один из них наклонился надо мной и начал расстёгивать мою куртку. Его собственная была расстёгнута; теперь нужно было отреагировать.

Я рванулся вперёд и засунул руки ему глубоко под пальто. Но оружия там не было; у него даже в руке его не было.

Руки, локти – я не знал, что это такое – вдавливали меня в стену, прижимая к ней, и я ничего не мог с собой поделать. Я вернулся к исходной точке.

Они оба рассмеялись. Затем последовало ещё несколько ударов ногами и ругань на русском или эстонском. Всё это быстро прекратилось, когда они отдернули мои руки и закончили расстёгивать мою куртку.

Я лежал в слякоти и чувствовал, как ледяная влага пропитывает мои джинсы, словно мочи было недостаточно. Куртка распахнулась, и я почувствовал, как их руки залезают внутрь, поднимая мою толстовку и свитер, шаря по животу, шаря по карманам. Это были странные места для поиска оружия, и мне потребовалось некоторое время, чтобы это осознать. Меня не проверяли на наличие оружия, меня просто грабили.

С этого момента я расслабился. К чёрту всё, пусть делают своё дело. Я буду вести себя максимально пассивно. Не было смысла связываться с этими людьми.

У меня были дела поважнее, чем сражаться с грабителями. К тому же, в моём состоянии я бы проиграл.

Для уличных воришек они были довольно ловкими: рыскали по моему животу в поисках туристического пояса с деньгами, быстро перешёптываясь на каком-то языке, пока занимались своим делом. Сигарета всё ещё горела у меня перед лицом, когда они нависали надо мной. Наконец, вырвав «Малышку Джи» из моего запястья, они ушли, хрустя снегом под их ногами.

Я лежала так несколько минут, чувствуя облегчение от того, что они не были американцами.

На другой стороне здания остановился грузовик, его двигатель работал на холостом ходу.

Раздался громкий свист воздушных тормозов, и двигатель набрал обороты, машина тронулась. В тишине я услышал ещё больше музыки. Потом я просто лежал, совершенно отключившись, мечтая оказаться в том баре или откуда она доносилась.

Сейчас самое главное было не дать себе заснуть. Если я поддамся, то могу свалиться с ног от переохлаждения, как пьяницы или наркоманы, которые падают на улице.

Я попытался встать, но не смог. Потом почувствовал, что улетаю. Слишком сильно хотелось спать.





29

Пятница. 17 декабря 199 г. Я очень медленно приходил в себя. Я почувствовал, как ветер дует мимо дверного проёма, и почувствовал, как он ударяет мне в лицо. Зрение всё ещё было затуманено, и я чувствовал себя сонным. Это было похоже на похмелье, только в несколько раз сильнее. Голова всё ещё не чувствовала полной связи с телом.

Свернувшись калачиком среди пивных банок и мусора, я оцепенел от холода и дрожал, но это был хороший знак. По крайней мере, я это осознавал; я начинал включаться.

Кашляя и отплевываясь, я пытался прийти в себя, дрожащими руками пытаясь застегнуть куртку, чтобы хоть как-то согреться. Вдали слышался ревущий автомобиль, движущийся на высоких оборотах – не знаю, насколько далеко, но казалось совсем недалеко. Я прислушался к музыке; она уже стихла. Как только машина тронулась, больше не было слышно ничего, кроме ветра и моего кашля. Молния расстегнулась лишь наполовину, так как мои онемевшие пальцы то и дело выпускали из рук маленькую застёжку. Я сдался и просто держал верхнюю половину застёжки.

Пытаясь вернуться в реальный мир, я заглянул в куртку. Я знал, что это бесполезно: они забрали всё, и паспорт Дэвидсона, и деньги, которые я разменял. Не стоило беспокоиться о пропаже; это их не вернёт. Гораздо важнее было узнать, целы ли мои носки; онемевшими пальцами я нащупал внутри ботинок доллары. Ещё более удивительно, что у меня на поясе всё ещё висели кожаные часы. Может, они были не такими скользкими, как я думал, или, может, они не имели никакой ценности для перепродажи, если не продавались в чехле.

Оказавшись на четвереньках, я медленно поднялся на ноги, опираясь на заложенный шлаком дверной проём. Мне хотелось поскорее найти гостиницу и согреться; я ещё мог успеть на утренний поезд. Но, с другой стороны, могло быть, уже и утро, я понятия не имел.

Меня пробрал спазм озноба. На джинсах образовались куски льда, потому что моча на них замёрзла. Шарить по карманам куртки в поисках перчаток было глупой идеей: их тоже забрали. Мне нужно было двигаться и согреться.

Когда я вышел, мне в лицо ударил ледяной воздух. Ветер дул прямо с Балтики. Подпрыгивая на месте, засунув руки в карманы, я пытался прийти в себя в темноте, но потерял равновесие. Резко вдохнув, я почувствовал, как морозный воздух царапает горло и нос. Я возобновил аэробику, но это было скорее шарканье, чем прыжок.

Потеряв шапку и перчатки, я сунул голову в воротник куртки и крепко засунул руки в карманы. Я начал пробираться сквозь небольшие снежные кучи, которые вскоре оказались свалены вокруг кусков бетона и искореженной стали. Я не торопился; меньше всего мне сейчас хотелось подвернуть лодыжку, а судя по моему везению, это было вполне вероятно.

Наконец, мои руки достаточно согрелись, чтобы расстегнуть молнию, и, полностью застегнув куртку, я начал ощущать облегчение. Машина медленно проехала по дороге примерно в шестидесяти-семидесяти метрах слева от меня. Впереди, метрах в трёхстах, виднелось мутное бело-голубое свечение заправки. Я наклонился, не торопясь, чтобы снова не потерять равновесие, и расстегнул ботинок, чтобы достать двадцатидолларовую купюру.

Убедившись, что остальные деньги в безопасности, я, пошатываясь, побрел к голубому свечению за деревьями. Моё состояние немного улучшалось, но я понимал, что всё ещё выгляжу при деньгах; именно так я себя чувствовал, словно парень, который считает, что всё контролирует, но на самом деле бормочет что-то невнятное и не замечает спичку, о которую только что споткнулся. Не то чтобы мне было глубоко наплевать, что обо мне подумают на заправке; я надеялся только на то, что там подадут горячие напитки и еду, и кто-нибудь подскажет мне дорогу в отель.

Я побрел дальше, поскальзываясь и скользя по льду, все время оглядываясь на своих новых друзей или других, которые могли бы преследовать этого долбаного иностранца ради еще пары долларов.

Опершись рукой о дерево, я вдруг осознал, что заселиться в отель будет очень сложно, а может, и невозможно. В такой стране, как эта, потребовали бы паспортные данные, а возможно, и визы. Русские, может, и уехали, но их бюрократия осталась бы. Я бы с трудом мог сказать, что оставил паспорт в машине. В какой машине? Было ещё кое-что: я бы не узнал, проводила ли полиция выборочные проверки или отелям пришлось бы сообщать о чём-то подозрительном, например, о человеке, облитом мочой, без паспорта, пытающемся расплатиться долларами США. Это меня угнетало, но я не мог рисковать.

Снова качнувшись к заправке, я приближался к дороге. Практически не было ни машин, ни шума, только редкие фары да грохот шин по чему-то, похожему на булыжник и слякоть, где-то вдалеке. Прерывистые уличные фонари освещали кружащийся на земле снег, отчего казалось, что он просто висит на земле.

Мне предстояло преодолеть около тридцати ярдов снега и льда, прежде чем я выехал на дорогу рядом с заправкой. Я не знал, чего ожидать, когда зашёл внутрь, но выглядела она очень похожей на обычную западноевропейскую. На самом деле, она выглядела слишком новой и блестящей для такого обветшалого района.

Я, спотыкаясь, добрался до дороги. Она действительно была вымощена булыжниками, но не такими, как в Финляндии. Булыжники были старые, раскрошившиеся или отсутствовавшие, с выбоинами, залитыми льдом, через каждые несколько ярдов.

Стоя под ярко-голубым навесом, я стучал ботинками, расчищая снег, и старался выглядеть респектабельно, изображая, будто потерял очки, когда проверял, что это действительно двадцатидолларовая купюра. Я не собирался рисковать пятидесяткой или сотней долларов; меня могли снова обмануть, если бы увидели здесь с такой суммой денег.

Ветер пронзительно завыл в насосах, когда я вошел в дверь. Я попал в новый мир, теплый и чистый, с множеством товаров, разложенных точно так же, как в любом другом магазине шаговой доступности в Европе. Я подумал, не галлюцинация ли это. Казалось, там продавали всё – от машинного масла до печенья и хлеба, но особенно привлекали ряды пива и куча ящиков с литровыми бутылками этого напитка рядом с крепкими напитками. Не хватало только запаха кофе, которого я так ждал. Горячих напитков не было вообще.

Двое парней лет двадцати подняли головы из-за прилавка и вернулись к изучению журналов, вероятно, чувствуя себя нелепо в своих красно-белых полосатых жилетах и кепках. Сегодня утром они выглядели не слишком бодро, курили и ковырялись в носу, но, с другой стороны, я и сам не был похож на Тома Круза.

Я пошатнулся между полок, хватая горсть шоколадных батончиков, а затем несколько мясных нарезок в термоусадочной плёнке из холодильника. Возможно, я был не в лучшей форме, но всё равно понимал, что важно хоть немного поесть.

Они оба уставились на меня, пока я выкладывала свои товары на прилавок, и мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что я шатаюсь. Опираясь двумя пальцами на прилавок, чтобы удержать равновесие, я широко улыбнулась им.

"Говорить на английском?"

Тот, что с прыщами, увидел мои 20 долларов. «Американский?»

«Нет-нет. Австралиец». Я всегда говорил, что я из Австралии, Новой Зеландии или Ирландии; они нейтральны, добродушны и известны своими путешествиями. Скажите людям, что вы британец или американец, и где-нибудь кто-нибудь обязательно на вас разозлится из-за той страны, которую вы недавно бомбили.

Он посмотрел на меня, пытаясь понять это.

«Крокодик Данди» Я изобразил, как душит крокодила. «Привет, приятель!»

Он улыбнулся и кивнул.

Протягивая ему счёт, я указал на свои вещи. «Можно заплатить этим?»

Он изучал папку, вероятно, с курсами валют. За его спиной блоки сигарет «Кэмел» были аккуратно разложены вокруг часов «Кэмел» со скидкой. Я попытался сфокусировать взгляд на стрелках и сумел разглядеть, что было чуть больше половины четвертого. Неудивительно, что я так замерз; должно быть, я провёл в этом дверном проёме много часов. По крайней мере, мой нос начал немного согреваться; я чувствовал, как он начинает покалывать – хороший признак того, что действие «Автоджета» проходит.

Он разменял купюру, не раздумывая. Все любят твёрдую валюту. Мои замёрзшие пальцы шарили в куче бумажек и монет, которые он дал мне на сдачу; в конце концов я просто сложила одну руку чашечкой и другой рукой зачерпнула в неё деньги. Когда он протянул мне сумку с покупками, я спросила: «Где здесь вокзал?»

"Хм?"

Пришло время играть в «Паровозик Томас». Я дёрнул за паровой свисток. «О-о-о! Я чух-чух-чух!»

Им это понравилось, и они начали кричать на языке, который, как я догадался, был эстонским. Мой прыщавый друг указал направо, где дорога поворачивала налево, прежде чем исчезнуть вдали.

Я поднял руку в знак благодарности, как это принято у австралийцев, вышел и повернул направо, куда мне и было сказано. Меня тут же обдало холодным ветром; нос и лёгкие словно вдыхали крошечные осколки стекла.

Тротуар, ведущий меня к повороту, был покрыт льдом цвета грязи. Это было совсем не похоже на Финляндию, где тротуары тщательно чистили. Здесь же всё было просто утоптано, превращено в кашу, а затем заморожено. Пустые банки и другой мусор, торчащие под разными углами, заставляли меня высоко поднимать ноги, чтобы не споткнуться.

Идя по дороге в поисках указателей на станцию, я закидывал себе в рот куски очень твёрдого шоколада. Должно быть, я выглядел как человек, идущий домой с едой на вынос после хорошего вечера.

Минут через пятнадцать, покачиваясь по тёмной пустынной улице, я наткнулся на железнодорожные пути и пошёл по ним. Всего через четверть часа я уже проходил через тяжёлые стеклянные двери на тускло освещённый вокзал.

Здесь пахло жареной едой и рвотой, и, как на любой другой железнодорожной станции в мире, здесь обитал целый спектр пьяниц, наркоманов и бездомных.

Внутри здание было бетонным, с каменными плитами на полу. В семидесятые годы, когда оно, вероятно, и было построено, оно, должно быть, выглядело великолепно на чертежной доске, но теперь оно было плохо освещено, заброшено и разваливалось, с выцветшими плакатами и облупившейся краской.

По крайней мере, здесь было тепло. Я шёл по главному залу, ища место, где можно свернуться калачиком и спрятаться. Мне казалось, что это единственное, к чему я стремился с тех пор, как сел на паром. Все хорошие места были уже забронированы, но в конце концов я нашёл нишу и спрыгнул на жопу.

Запах мочи и гниющей капусты был невыносимым. Неудивительно, что место пустовало: кто-то, очевидно, держал там палатку, специализируясь на протухших овощах, а потом каждый вечер перед уходом домой мочился у стены.

Я вытащил еду из кармана. Мне совсем не хотелось есть, но я заставил себя съесть оставшиеся две шоколадки и мясо, затем перевернулся на правый бок, подтянув колени в позу эмбриона и уткнувшись лицом в руки, среди неубранной земли и окурков. Мне было уже всё равно; я просто хотел спать.

Пара бродяг тут же принялась решать мировые проблемы громкими, невнятными голосами. Я приоткрыл один глаз, чтобы взглянуть на них, как раз когда к ним подошла нищенка, чтобы присоединиться к их спору. У всех были грязные лица, порезы и синяки – либо их избили, либо они так напились, что упали и покалечились. Все трое теперь лежали на полу, окружённые грудой раздутых пластиковых пакетов, перевязанных верёвкой. В руках у каждого была банка, в которой, несомненно, находился местный аналог «Кольта 45».

К моей нише, шаркая, подошёл ещё один пьяница, возможно, привлечённый моим недавним банкетом. Он начал прыгать на месте, кряхтя и размахивая руками. Лучший способ справиться с такими ситуациями — казаться таким же безумным и пьяным, как они, и даже больше. Я сел и заорал: «Хубба-хубба хубба-хубба!», даже не пытаясь сделать глаза страшными; они, наверное, уже были страшными. Схватив банку, я несколько секунд кричал на неё, а затем бросил в него, рыча, как раненый зверь. Он шаркающей походкой ушёл, бормоча и стеная. Это был единственный полезный урок, который я усвоил в исправительной школе, не считая того, что я никогда не хотел туда возвращаться.

Я снова лёг и впал в полубессознательное состояние, которое, казалось, длилось десять минут, а иногда и пять, просыпаясь от любого шума или движения. Мне совсем не хотелось, чтобы меня снова ограбили.

Меня разбудил сильный удар ногой под ребра. Голова всё ещё сильно болела, но, по крайней мере, зрение стало гораздо лучше. Я увидел толпу людей в чёрном, выглядящих точь-в-точь как американский полицейский спецназ: чёрные боевые штаны, заправленные в ботинки, чёрные бейсболки и нейлоновые куртки-бомберы, украшенные значками и логотипами. На поясе у них были баллончики, почти наверняка полные перцового газа. Они кричали и визжали, без разбора избивая бродяг чёрными дубинками длиной в фут. Для бездомных Таллинна это, очевидно, стало тревожным звонком. Это было очень похоже на некоторые утренние вызовы, которые я получал во время базовой подготовки.

Поняв намёк, я начал подниматься на ноги. Всё тело болело. Когда я вместе с остальными ковылял из вокзала, мне, наверное, было лет девяносто, и я надеялся, что мышцы скоро разогреются и боль немного утихнет.

Холодный утренний воздух обдал мне лицо и лёгкие. Всё ещё было темно, но я слышал гораздо больше движения, чем по прибытии. Справа от себя я видел главную улицу с прерывистым движением. Одинокий уличный фонарь мерцал, но так слабо, что это не мешало. Припаркованы в ряд пять чёрных, очень чистых и больших внедорожников, возможно, Land Cruiser. На каждой машине красовался белый треугольный логотип, такой же, как самый большой на спинах курток-бомберов команды. Крики и споры всё ещё продолжались, и я видел, как моих троих друзей по дискуссионному клубу запихнули в один из фургонов. Возможно, отсюда и порезы на лицах.

Я отошёл в сторону, обошёл вокзал. Здесь кипела какая-то жизнь. Я не заметил этого по пути, но здание, очевидно, служило ещё и автовокзалом. Была большая открытая площадка с навесами и толпами ветхих автобусов, покрытых грязью. Из-за некоторых из них поднимались клубы утренних выхлопных газов. Люди в конце очереди кричали на стоящих впереди, вероятно, предлагая им сесть, пока они не замёрзли насмерть. В багажные отделения укладывали сумки, деревянные ящики и картонные коробки, перевязанные верёвкой. Большинство пассажиров, похоже, были старушками в тёплых пальто, вязаных шапках и огромных валенках с молниями спереди.

Единственным нормальным освещением были железнодорожная станция и автобусные фары, отражавшиеся от обледенелой земли. Трамвай появился из ниоткуда и проехал по переднему плану.

В служебных помещениях над платформой отсутствовали окна, а само здание было покрыто десятилетиями копившейся грязи. Дело было не только в этом здании, всё здание выглядело в глубоком упадке. Главная улица была вся в выбоинах, а целые участки асфальта разломались, словно льдины, образовав разные уровни для движения транспорта.

Люди в чёрном закончили свою работу. Некоторые из прохожих перешли дорогу группой, возможно, направляясь к следующему убежищу, другие начали просить милостыню у автобусов. Когда они стояли рядом с пассажирами, трудно было сказать, кому из них пришлось хуже.

Казалось, все держали пакеты с покупками, не только бездомные, но и те, кто садился в автобусы. Никто не смеялся и не улыбался. Мне было их жаль – они освободились от коммунизма, но не от нищеты.

Я подождал, пока чёрные команды разойдутся по вагонам и тронутся, а затем вернулся на станцию. После уборки запах там не стал лучше, но, по крайней мере, было тепло. Я подумал, что неплохо бы привести себя в порядок. Наконец я нашёл туалет, хотя и не знал, мужской он или женский. Там было всего несколько кабинок и пара раковин. На потолке мигала одинокая лампочка, и в воздухе стояла вонь – моча, дерьмо и рвота. Добравшись до раковин, я понял, откуда, похоже, берутся все эти запахи.

Решив не мыть голову, я оглядела себя в зеркале. Лицо не было ни порезов, ни синяков, но волосы торчали во все стороны. Я смочила руки под краном, провела по ним пальцами и быстро выскочила оттуда, пока меня самого не стошнило.

Бродя по вокзалу, я пытался узнать расписание поездов. Информации было предостаточно, вся на эстонском и русском языках. Касса была закрыта, но рукописное объявление на куске картона, приклеенном к внутренней стороне стеклянной перегородки, сообщало, что в 7:00 что-то будет происходить, и я принял это за время открытия. Я не мог разглядеть, есть ли в кассе часы, так как их скрывала выцветшая жёлтая занавеска.

На листах бумаги, приклеенных к стеклу, также были написаны названия пунктов назначения, как знакомыми мне буквами, так и кириллицей. Я видел Нарву и цифры 707. Казалось, между открытием офиса и отправлением моего поезда прошло всего семь минут.

Моей следующей задачей было выпить кофе и узнать время. На станции всё было закрыто, но, если повезёт, снаружи найдётся какое-то помещение для пассажиров автобуса. Где люди, там будут и торговцы.

Я нашел ряд алюминиевых киосков, не имевших никакого единства или общей тематики в отношении того, что в них продавалось; в каждом из них просто продавали всякую всячину, от кофе до резинок для волос, но в основном это были сигареты и алкоголь.

Я не мог вспомнить, какая сейчас валюта – всё было ещё размыто – но мне удалось купить бумажный стаканчик кофе за мелкую монету, которая, наверное, стоила два цента. В том же киоске я также купил себе новые часы – ярко-оранжевые, с Королем Львом, ухмыляющимся мне с лица, которое загоралось при нажатии кнопки.

Его лапы покоились на цифровом дисплее, на котором старушка, работающая за киоском, исправила показания на 06:15.

Я стоял между двумя киосками с кофе и смотрел, как трамваи развозят и забирают пассажиров. Кроме тех, кто кричал друг на друга в очереди, разговоров почти не было. Люди были подавлены, и вся атмосфера в этом месте отражала их состояние. Даже кофе был ужасным.

Я начал замечать, как люди сбиваются в небольшие группы, передавая друг другу бутылки. На автобусной остановке стояла группа молодых людей в старых пальто поверх блестящих брюк от спортивного костюма, которые пили пиво из полулитровых бутылок и курили.

Каким-то странным образом это место напомнило мне Африку: всё, даже пластиковые игрушки и расчёски в витринах киосков, было выцветшим и покоробленным. Казалось, будто Запад вывалил весь свой мусор, а его вынесло вместе с этими людьми. Как и в Африке, у них было всё: автобусы, поезда, телевизоры, даже банки колы, но ничто из этого не работало как надо.

По сути, создавалось ощущение, будто вся страна была сделана в Чаде. Когда я там работал, республика была синонимом всего, что выглядело неплохо, но разваливалось за десять минут.

Я ещё немного подумал о нападении на пароме. Ребята в туалетах, должно быть, были из Агентства национальной безопасности, но меня могли заметить только по проверке билетов, а затем по тому, как они взяли и проверили парня по имени Дэвис. Как только мой паспорт был украден, они поняли: Дэвидсон был на борту. Те двое, что напали на меня, уже не смогут действовать, но скоро ли другие начнут брать мой след?

Я купил ещё кофе, чтобы согреться, ещё плитку шоколада и упаковку аспирина на двадцать четыре таблетки, чтобы прочистить голову и облегчить боль в теле, а затем, запивая первые четыре таблетки паршивым кофе, побродил по киоскам в поисках карт. Нашёл карту Нарвы, но не северо-востока страны.

Взглянув на «Короля Льва», пока я расплачивался за него, я понял, что мне пора поторопиться.

По пути в кассу я отряхнул джинсы от грязи. Тепло моего тела медленно их сушило, так что я надеялся, что от меня не слишком сильно пахнет. Насколько я знал, у них, возможно, есть правило не продавать билеты бродягам.

Я был первым из трёх, когда грязный кусок занавески отодвинулся с маленького окошка, открыв железную решётку за толстым стеклом, с небольшим деревянным ковшом внизу, где обменивались деньги и билеты. Женщина лет пятидесяти пяти сердито смотрела на меня из-за укреплений. На ней был свитер и, конечно же, шерстяная шапка. Вероятно, она также опиралась ногами на пухлую сумку из-под покупок.

Я улыбнулся. «Нарва, Нарва?»

«Нарва».

«Да. Сколько?» — я потёр пальцы.

Она достала маленькую книжечку с квитанциями и написала «Нарва» и «707». Оказалось, что билет стоил 707 хертигратов, или как там назывались эти деньги, хотя он и не отправлялся в 7:07.

Я протянул ей тысячную купюру. Двадцать долларов США здесь были большой суммой. Она отошла от стакана, пошарила в нём, вернулась и бросила мне сдачу в совок. К ней был клочок бумаги, тонкий, как салфетка. Я поднял его, предположив, что это какой-то чек.

«Нарва-билет?»

Она мрачно пробормотала что-то мне. Бессмысленно, я понятия не имел, о чём она. Я не стал спрашивать про платформу. Я её найду.

Казалось, что Таллиннский вокзал был отправной точкой всех линий. Однако это был не Гранд-Сентрал; платформы перед входом представляли собой бугристый, разбитый асфальт со льдом там, где вода скопилась и замерзла. Местами открытый бетон раскрошился, и торчали ржавые арматурные прутья. Поезда были старыми русскими монстрами с большим прожектором «Циклоп»; все они казались синими, но под слоем грязи и копоти было трудно определить точно. На передней части каждого локомотива висела деревянная табличка с указанием места назначения, и это была вся помощь.

Я ходил взад-вперед в поисках слова «Нарва», пробираясь мимо других пассажиров. Поезд я нашёл, но мне нужно было уточнить это у одного из моих друзей по магазину.

«Нарва, Нарва?»

Старик посмотрел на меня как на инопланетянина и что-то пробормотал, не вынимая сигарету изо рта, так что свет от кончика запрыгал вверх-вниз. Затем он просто ушёл. По крайней мере, он кивнул мне, указывая на поезд.

Я продолжал идти по платформе, высматривая пустой вагон, прислушиваясь ко всем звукам раннего утреннего кашля с мокротой: люди зажимали одну ноздрю и сморкались, а потом снова вставляли сигареты в рот.

Полностью пустых вагонов, похоже, не было, поэтому я всё равно сел в вагон, заняв первый попавшийся свободный ряд. Пол вагона представлял собой сварные стальные пластины, сиденья тоже были стальными, с двумя небольшими секциями с тонкой виниловой обивкой: одна для спины, другая для задницы. На потолке горели несколько сорокаваттных лампочек, и это была наша очередь. Всё очень просто, всё очень функционально, но на удивление чисто по сравнению с хаосом, царившим на станции снаружи.

И по крайней мере было тепло.





30

Колёса ритмично стучали по рельсам, а я вглядывался в темноту. Я не видел ничего вокруг, только огни от того, что, как я предполагал, было фабриками, и из окон тянувшихся друг за другом рядов многоквартирных домов, похожих на тюрьмы.

Я сидел у раздвижной двери в передней части вагона, рядом с окном, и, к счастью, прямо под сиденьем был обогреватель. Согласно путеводителю, я должен был пробыть здесь как минимум пять часов, что было хорошей новостью для моих джинсов. В вагоне было ещё с десяток пассажиров, все мужчины, большинство с сумками, либо погруженные в свои мысли, либо кивающие.

Дверь с грохотом отъехала назад, и вошла женщина лет сорока пяти в сером мужском пальто, которое было ей слишком велико. Через руку у неё перекинута дюжина экземпляров таблоида. Она начала что-то бормотать и явно о чём-то меня спрашивала. Я вежливо махнул рукой, чтобы сказать «нет», но она очень оживилась. Когда я снова махнул рукой и покачал головой с милой австралийской улыбкой, она полезла в карман пальто и вытащила такую же книжечку с чеками, какую миссис Глам использовала в билетной кассе. Я понял, что это контролёр, которая, очевидно, заодно продавала газеты. Как и я, она брала деньги, где могла.

Я вытащил свой листок бумаги. Она осмотрела его, хмыкнула, вернула и, качнувшись вместе с поездом, подошла к следующему пассажиру, несомненно, дав ему понять, что этот деревенский дурачок уже в вагоне. Учитывая, что я собирался сделать, она была недалека от истины.

Мы начали замедляться и наконец остановились. Сквозь темноту я едва различал фабрику с рядом огромных труб. У станции не было платформы; рабочим приходилось выходить прямо на пути. Снаружи люди, казалось, бродили повсюду, даже между вагонами.

Поезд снова тронулся, останавливаясь примерно каждые десять минут, чтобы выгрузить очередную группу рабочих. После каждой остановки старый дизель с трудом набирал обороты, изрыгая клубы дыма, которые быстро смешивались с мусором, выбрасываемым заводскими трубами. По сравнению с этой железнодорожной системой британские поезда казались просто космической эрой, но, по крайней мере, эти поезда ходили по расписанию, были тёплыми, чистыми и недорогими. Я подумал пригласить в Великобританию нескольких эстонских начальников железных дорог, чтобы показать нашим, как это нужно делать.

Поезд петлял, трясся и трясся, пробираясь сквозь промышленную пустошь. Через полчаса свет начал гаснуть, и я снова оказался во тьме. Я решил последовать примеру единственного пассажира, оставшегося в вагоне, и немного поспать.

Было чуть больше половины десятого, и только-только рассвело. Небо, как и всё остальное, было мрачно-серым. Сквозь грязь в окне я видел, как по обеим сторонам пути высились заснеженные деревья, словно преграда для сугробов. За ними простирались либо совершенно ровные пространства, покрытые девственно-белым снегом, либо густой лес, тянувшийся в бесконечность. Электрические и телефонные провода, тянувшиеся вдоль пути, были такими же, как деревья, провисшими под тяжестью снега и свисающими с них огромными сосульками.

Поезд все еще очень медленно двигался между станциями, может быть, из-за погоды, а может быть, потому, что пути требовали ремонта.

Час спустя, после ещё пары остановок, шоколад и мясо начали действовать. Я не видел никаких знаков туалетов и даже не был уверен, что они вообще есть. Если бы не было, мне пришлось бы быстро сходить в туалет в коридоре и объяснить, что это старая австралийская традиция.

Я прошёл два вагона, прыгая из стороны в сторону, пока наконец не нашёл один. Он был таким же, как и весь поезд: очень простым, но чистым, тёплым и работал исправно.

Отрывая жёсткие листы от рулона, я бросал их в унитаз, пока тот не засорился. Стянув уже высохшие джинсы и усевшись на пустую керамическую миску, я быстро вдохнул запах денима.

Не так уж и плохо, если учесть, что я всегда мог свалить вину на кота.

На обоих бедрах уже появились синяки; вскоре они почернеют, дополняя те, что у меня уже были.

Когда шоколадно-мясная смесь начала выходить наружу, я изо всех сил старался сохранить контроль, желая поймать страховой полис, обернутый в два презерватива, и вставить его себе в задницу с помощью мыла из отеля «Хельсинки».

Этому я тоже научился в исправительной школе. Это был лучший способ уберечься от кражи моих пятнадцати пенсов в неделю. Хотя презервативы из сарана оказались не так хороши, как эти презервативы.

Доставать его было довольно неприятно, но как только я развязал узел на первом презервативе, вытащил второй и помыл руки (в этих унитазах даже были мыло и вода), всё снова стало чистым и благоухающим. Я всё ещё восхищался Эстонской железной дорогой, как вдруг почувствовал, будто снова на линии Кингс-Линн — Лондон: смыв не работал.

Я задержался немного и побаловал себя умыться. Вернувшись в карету, я принялся изучать карту Нарвы, прикидывая, где именно я найду Константина. Согласно «Королю Льву», до нашего прибытия оставался около часа. Я сидел там, довольно довольный тем, что шоколад сработал, и мне не придётся тратить время в Нарве, ожидая, когда природа зовёт меня.

Я проглотил ещё четыре таблетки аспирина и выглянул в окно. Неудивительно, что люди выходили, прежде чем въехать в эту часть страны. Должно быть, это начало великого промышленного северо-востока, созданного Советами во времена их правления. Исчезли деревья и открытые пространства дикой природы; вместо них вид представлял собой сплошные шлаковые отвалы с огромными конвейерными лентами и заводами, из каждого угла которых валил дым.

Мы проезжали мимо неприступных многоквартирных домов, где из каждого окна свисали телевизионные антенны, а иногда и огромные устаревшие спутниковые тарелки.

Не было ни дворов, ни детских площадок, только две-три машины на бетонных блоках. Даже снег был серый.

Пейзаж не сильно изменился по мере того, как остановки стали частыми, разве что каждый свободный дюйм земли вдоль путей был покрыт маленькими грядками овощей. Даже пространства под вышками электропередач были превращены в импровизированные теплицы с помощью лоскутного одеяла из пластиковой пленки. Как раз когда я думал, что это не может быть более удручающим, поезд проехал мимо трех вагонов, припаркованных на обочине дороги, нос к хвосту. Они были изрешечены пулевыми отверстиями и сгорели. На них не было ни снега, ни льда, и повсюду лежали осколки стекла. Выглядело так, будто их только что облили из шланга и подсветили вспышками. Насколько я мог судить, внутри все еще могли быть тела. Двое детей прошли мимо, не удостоив их повторным взглядом.

Поезд остановился с грохотом и громким визгом тормозов. Казалось, мы оказались на железнодорожной станции. По обе стороны появились бензовозы и товарные вагоны, все исписанные русскими надписями и покрытые коркой масла и льда. Я снова оказался в сцене из фильма Гарри Палмера, только Майкл Кейн был бы в костюме и тренче вместо заляпанных мочой джинсов.

Поезд, похоже, просто въехал на станцию и остановился, и всё. Судя по количеству открывающихся дверей, пора было выходить. Добро пожаловать в Нарву.

Я выглянул в окно и увидел, как люди с сумками с покупками спрыгивают на рельсы. Единственный оставшийся пассажир в моём вагоне собирался уходить. Я последовал его примеру, пробираясь по снегу через огромную сортировочную станцию вслед за остальными к старому каменному дому.

Я предположил, что его построили только после 1944 года, потому что читал, что когда русские «освободили» Эстонию от немцев, они сравняли с землей весь город, а затем отстроили его заново.

Я прошел в билетную кассу через двойные металлические двери, окрашенные в серый цвет.

Комната была всего двадцать на тридцать футов, с несколькими старыми пластиковыми стульями, как в классе, по бокам. Стены были покрыты той же толстой блестящей серой краской, что и двери, и на ней были нацарапаны граффити. Я думал, что пол — обычный бетон с выбоинами, пока не заметил две оставшиеся плитки, которые никак не хотели покидать дом.

Касса была закрыта. На стене возле окошка продажи висела большая деревянная доска с пластиковыми слайдерами, на которых кириллицей были написаны названия пунктов назначения. Я искал что-нибудь похожее на слово «Таллин». Похоже, первый обратный поезд отправлялся каждое утро в 8:22, но даже если они говорили по-английски, рядом не было никого, кто мог бы это подтвердить.

Я обошел обязательную лужу рвоты и вышел через главный вход. Слева от меня находилось то, что я принял за автовокзал. Автобусы были 1960-х или 1970-х годов, все потрёпанные, некоторые даже раскрашены вручную. Люди боролись за возможность сесть, точно так же, как в столице; водитель кричал на них, а они кричали друг на друга. Даже снег был точно таким же, как в Таллине: грязным, утоптанным и ужасно обледенелым.

Засунув руки поглубже в карманы, я пошёл напрямик через ухабистую дорогу, следуя карте в голове, по улице Пушкина, которая, похоже, была главной. До дома Константина было недалеко.

По обе стороны улицы Пушкина выстроились высокие здания. Слева за ними маячило нечто, похожее на электростанцию, и, как ни странно, опоры ЛЭП были вмонтированы прямо в улицу и тротуары, так что пешеходам приходилось их обходить. Русские, похоже, разместили все свои промышленные предприятия как можно ближе к станциям, которые их снабжали энергией; затем, если оставалось место, они втиснули туда жильё для рабочих, и плевать на тех, кому приходилось там жить. Я видел достаточно, чтобы понять, что это жалкое, обветшалое место. Самые новые здания выглядели так, будто были построены в 1970-х, и даже они разваливались.

Я двинулся по улице, держась правой стороны. Было тихо, если не считать изредка проезжающих тракторов и пары грузовиков с российскими номерами. Дороги и тротуары были угольно-чёрными от смазки и грязи, покрытыми толстым слоем слякоти от проезжающих машин.

Рождество в Нарве ещё не наступило. Я задавался вопросом, наступит ли оно когда-нибудь.

Никаких уличных украшений, огней или чего-то хоть отдаленно напоминающего праздник, даже в окнах. Я проходил мимо унылых витрин, на которых рекламировалось всё подряд: от подержанных стиральных машин до видеороликов Арнольда Шварценеггера.

Пройдя немного дальше, я наткнулся на небольшой продуктовый магазинчик. Здание было старым, но свет там был самый яркий, какой я когда-либо видел, и он освещал обледеневший тротуар. Я не смог устоять, тем более что ничего не ел с тех пор, как съел шоколадно-мясной коктейль, с которым давно расстался.

Сбоку от главного входа, под навесом магазина, на картонной коробке лежал старик. Его голова была обмотана тряпками, руки прикрыты полосками брезента. Кожа на лице потемнела от въевшейся грязи, и в бороде он, казалось, выращивал овощи. Рядом с ним стоял перевернутый деревянный ящик из-под помидоров, на котором лежали ржавая старая отвёртка и плоскогубцы, явно выставленные на продажу. Он даже не взглянул на меня, когда я проходил мимо. Должно быть, я выглядел так, будто для ржавых инструментов я был вполне сносным.

Магазин был оформлен по точно такому же шаблону, как и любой магазинчик на углу в маленьком британском городке. Там даже были некоторые из тех же марок: зубная паста Colgate, кукурузные хлопья Kellogg's и крем для бритья Gillette, но больше ничего, кроме ящиков с пивом и большого холодильника, в котором не было ничего, кроме рядов разных сосисок, включая рискованные красные, которые я не ел на пароме, выстроенные рядами, чтобы витрина выглядела более щедрой.

Я взял пакет чипсов на всю семью, две пачки плавленого сыра и четыре булочки, похожие на кексы. С напитком я не стал возиться, надеясь, что скоро получу горячий напиток у Константина. К тому же, выбор был невелик, кроме пива и полбутылки водки. Не хотелось докучать туалетными принадлежностями или зубной щёткой взамен украденного. Всё это я бы прихватил, если бы понадобилось, но я не планировал оставаться в стране так долго; да и вообще, никто из тех, кого я видел до сих пор, похоже, не особо заботился о личной гигиене.

Расплачиваясь за покупки, я взял два пакета, положив в один упаковку сыра и пару булочек, а в другой – остальное. Проходя мимо старика, я поставил пакет поменьше рядом с ним. Я не купил ему чипсы, потому что не думал, что его десны с ними справятся. Я знал, каково это – проводить много часов на улице на холоде.

Засунув руки обратно в карманы куртки, с сумкой, свисающей с правого запястья и ритмично ударяющейся о бедро, я двинулся дальше. Я обогнул электрический столб, наполовину нависавший над улицей, наполовину – над стеной небольшой фабрики, и в поле зрения появилось ещё больше рядов жалких квартир, точно таких же, как те, что я видел из поезда. На домах не было названий, только трафаретные номера. Наконец-то я нашёл то, что мой детский проект имел в этом месте: по крайней мере, каждое здание здесь было названо в честь мест из «Кентерберийских рассказов» Чосера. Однако всё остальное представляло собой те же гнилые деревянные оконные рамы и трещины в стёклах, заклеенные упаковочным скотчем. Я вспомнил, почему в девять лет пообещал себе выбраться из таких дыр как можно скорее.

Было всего около половины второго дня, но городу уже не помешало бы включить уличное освещение. К сожалению, желающих помочь было не так уж много.

Примерно через сотню ярдов всё начало оживляться. Я добрался до огромной парковки, полной автобусов и машин. Люди, несшие, казалось, всё подряд, от пакетов с покупками до чемоданов, кричали друг на друга, пытаясь перекричать шум воздушных тормозов и двигателей. Это было похоже на новостные кадры о беженцах, проходящих через контрольно-пропускной пункт. Чем ближе я подходил, тем больше это становилось похоже на место, куда Хан Соло мог бы отправиться за запчастью для своего космического корабля.

Вокруг было несколько странно выглядящих людей.

Я понял, что нахожусь на пограничном переходе, на автомобильном мосту, ведущем в Россию или из неё. Гарри Палмер, должно быть, был здесь постоянным посетителем.

Парковка была забита новыми «Ауди», старыми «БМВ» и «Ладами» всех мастей, форм и возрастов. А вот «Форды-Сьерры» выглядели здесь странно и не к месту. Их было целые парки. Теперь я знал, куда деваются все подержанные машины, когда их не расхватывают таксисты.

Менялы сновали по краям парковки, а киоски продавали все остальные виды оборудования так быстро, как только Чад успевал их производить. Я подошёл к зелёному садовому сараю с небольшим раздвижным окном, уворачиваясь от арктических грузовиков, которые с грохотом проносились мимо, проходя пограничный контроль. Если не уберёшься с дороги, придётся туго.

К стеклу скотчем были приклеены «Кэмел», «Мальборо» и ещё миллион разных российских марок, а также столько же зажигалок самых разных моделей. Темнокожий старик, похожий на цыгана, с густой седой шевелюрой, показал мне свой список обменных курсов. Похоже, я мог получить около 12 эстонских крон за доллар США, сколько бы это ни было. Я не знал, хорошо это или плохо, просто батарейки Duracell были приклеены скотчем всего по паре эстонских крон за штуку, так что либо это была выгодная сделка века, либо они были просто хламом. Я не хотел показывать, что у меня есть деньги, поэтому сел на мусорный бак за киоском, достал из носка тёплую стодолларовую купюру и довольно быстро засунул её обратно в ботинок.

После того, как он провёл около пяти различных проверок, чтобы убедиться, что купюра не фальшивая, включая её запах, старик был очень доволен своей твёрдой валютой, как и я своим новым эстонским кроновым клином. Я оставил лагерь беженцев позади и направился дальше по улице Пускини, к кольцевой развязке, которая, согласно карте в моей голове, вела к нужной мне дороге.

Единственные здания, которые выглядели более-менее привлекательно, находились рядом с кольцевой развязкой. Мигающие неоновые вывески говорили мне, что это «комфортные бары».

Из громкоговорителей, установленных снаружи, гремела музыка. Изначально, как я предполагал, это были обычные бары или магазины, но теперь их окна были закрашены. Не требовалось большого воображения, чтобы догадаться, что предлагалось по ту сторону эмульсии, но для тех, кто сомневался, там были фотографии женщин и трафаретная кириллица, без сомнения, точно определяющая значение слова «комфорт». Лучшая фотография была на синем окне: Статуя Свободы с лицом Мэрилин Монро, задравшей халат и обнажившей между ног туз пик. Ниже, по-английски, было написано: «Америка. К чёрту всё здесь». Я не был уверен, что всё это значит, но русские, припарковавшие все грузовики вдоль дороги, явно без труда прочитали меню.

Я только что остановился на кольцевой развязке, чтобы проверить, по какой дороге мне дальше ехать, когда два белых Suzuki Vitara с мигающими красно-синими маячками с визгом остановились возле магазина Marilyn's.

Из каждой вывалились по три парня, одетые точно так же, как спецназ на таллиннском вокзале, но с другим логотипом. У них он был ещё и на спине бомберов. С такого расстояния я не разобрал надписи, но понял, что всё было красным и шрифтом, похожим на тот, что используется на одежде для сёрфинга. Достав клюшки поменьше, чем у всех на вокзале, они хлынули в бар.

Я шагнул в дверной проём, чтобы понаблюдать, и достал из пакета одну булочку. Разломив хлеб, я бросил туда несколько ломтиков сыра и горсть чипсов и наблюдал, как очень уставшая зелёная полицейская «Лада» подъехала и припарковалась возле «Витары». Двое в меховых шапках внутри не выходили. Я потопал ногами, чтобы согреть их.

Автомобили Vitara были в идеальном состоянии, как из выставочного зала, а на боку красовались номер телефона и логотип, а также что-то похожее на буквы «DTTS». Полицейская машина разваливалась на части и выглядела так, будто эмблема на боку была нарисована от руки.

Следующие несколько минут ничего особенного не происходило. Поток машин проезжал по кольцевой развязке, и я съел свою булочку, заодно с ещё парой чипсов. Некоторые из проезжавших машин были совсем новыми — Audi, VW и даже Mere, — но их было немного. Борьба за популярность развернулась, по сути, между ржавыми Sierra и Lada.

Я всё ещё доделывал свой второй сырный рулет, когда из бара вышли чёрные команды, вытащив троих парней вшестером. Все трое были в костюмах, кровь текла по их лицам на белые рубашки, а их нарядные ботинки были царапаны по льду. Их закинули в багажник «Витары» и сообщили радостную новость дубинками. Двери закрылись, и один из команды, заметив полицейскую машину, просто отмахнулся. Никто из прохожих даже не взглянул на происходящее; трудно было понять, то ли они были слишком напуганы, то ли им просто было безразлично.

Полицейские фары снова зажглись и погасли, и они, гремя выхлопной трубой, поехали к пограничной парковке.

«Витары» и их команды тоже уехали, а я доел булочку, пересекая кольцевую развязку и поворачивая направо, к реке. Адрес, который дала мне Лив, находился на этой улице, известной просто как Виру. Всё ещё недоумевая, чем эти трое парней так оскорбили Мэрилин, я набросился на последнюю булочку вместе с оставшимся сыром и картошкой фри. Как будто у меня не было своих вещей, о которых стоило бы беспокоиться.





31

Виру ничем не блистал в городе: серые, жалкие кварталы домов, ещё больше чёрного снега и ещё больше запущенных дорог. И вдруг, как ни странно, прямо перед нами оказалась сгоревшая бамперная машинка с обугленным и перекрученным металлическим каркасом и длинным токопроводящим стержнем. Одному Богу известно, как она там оказалась.

Единственным движущимся объектом была свора из пяти или шести собак, которые, крадучись, обнюхивали землю и мочились на неё, создавая клубы пара. Я даже не почувствовал себя плохо, выронив пластиковый пакет вместе с обёртками от чипсов и сыра. В Риме. Время от времени мимо по булыжной мостовой с грохотом проезжала залатанная «Сьерра», а её пассажиры смотрели на меня так, будто я с ума сошел, раз уж хожу по этому району. Вероятно, они были правы, судя по вдыхаемым мной серным парам. Очевидно, неподалёку находился ещё один экологически чистый завод.

Засунув руки глубже в карманы и голову поглубже в воротник, я попытался изобразить то же жалкое подобие языка тела, что и все остальные. Вспомнив увиденное в «комфортном баре», я решил, что лучше не связываться с частной охраной, если получится. Полиция штата показалась мне более мягким вариантом.

Виру начала поворачивать вправо, и прямо передо мной, в пятистах-шестистах метрах, виднелся обледеневший берег реки. Это была Россия.

Приближаясь к повороту, я увидел ущелье, где примерно в 200 метрах внизу протекала река Нарва. Обогнув его, я обнаружил, что автомобильный мост находится примерно в 400 метрах. Машины выстраивались в очередь, чтобы покинуть Эстонию, а пешеходы двигались в обоих направлениях с чемоданами, сумками и всякой всячиной. На КПП с российской стороны дорога была перекрыта шлагбаумами, а охранники проверяли документы.

Если нумерация на карте верна, то дом 18 по улице Виру вскоре окажется справа от меня, немного за поворотом и лицом к реке.

Это был не многоквартирный дом, как я ожидал, а большой старый дом, который теперь превратился в бар. По крайней мере, так гласила вывеска белыми, но не светящимися неоновыми буквами над гнилой деревянной дверью. На фасаде здания отсутствовали большие участки штукатурки, обнажая красный глиняный кирпич. Оно было трёхэтажным и выглядело совершенно неуместно среди однообразных бетонных блоков, окружающих его с трёх сторон. Большинство верхних окон были закрыты внутренними деревянными ставнями; занавесок не было видно. Была ещё одна неоновая вывеска, тоже не светящаяся, с изображением мужчины, склонившегося над бильярдным столом с сигаретой во рту и бокалом пива сбоку.

Судя по табличке рядом с надписью «8-22», дверь должна была быть открыта. Попробовав повернуть дверную ручку, я обнаружил, что она закрыта.

На улице стояли четыре машины. Среди них были новенькая, сверкающая красная Audi и два видавших виды Jeep Cherokee, оба тёмно-синего цвета и с российскими номерами. Четвёртая машина, однако, была в худшем состоянии из всех, что я видел в Эстонии, если не считать бампера. Это была красная Lada, расписанная вручную и, должно быть, принадлежавшая подростку.

На задней полке были закреплены домашние музыкальные колонки, с которых, словно спагетти, свисали провода. Очень круто, особенно стопка старых газет на заднем сиденье.

Я заглянул в закопчённые окна первого этажа. Света не было, и не было слышно ни звука. Обойдя дом с другой стороны, лицом к реке, я увидел на третьем этаже свет – всего одну лампочку. Это было похоже на поиск жизни на Марсе.

Вернувшись к деревянной двери, я нажал кнопку домофона возле таблички «BAAR».

Здание, может, и было в таком же ужасном состоянии, как у Тома, но домофон был в лучшем состоянии. Правда, было невозможно определить, работает ли он, поэтому я попробовал ещё раз, на этот раз дольше. Раздались помехи и треск, и хриплый мужской голос, наполовину агрессивный, наполовину скучающий, вопросительно спросил меня. Я не понимал, о чём он, чёрт возьми, говорит. Я сказал: «Константин».

Я хочу увидеть Константина.

Я услышал русский или эстонский эквивалент фразы «Э, что?», затем он снова что-то бормотал и на заднем плане послышались крики.

Когда он вернулся ко мне, он произнес что-то, что, очевидно, означало: «Отвали, носатый». Помехи прекратились; меня прогнали.

Я снова нажал кнопку, думая, что если он достаточно разозлится, то, возможно, спустится к двери и всё мне объяснит. По крайней мере, тогда у меня был шанс хоть как-то продвинуться. Раздались новые крики, смысла которых я не понял; суть я уловил, но всё равно продолжил.

«Константин? Константин?»

Машина снова заглохла. Я не был уверен, будут ли теперь какие-то действия, поэтому остался на месте.

Примерно через две минуты послышался звук засовов, которые задвигали с другой стороны двери. Я отодвинулся, когда дверь распахнулась. За ней оказалась железная решётка, всё ещё закрытая, а за ней стоял парень лет семнадцати-восемнадцати, выглядевший так, будто к нему подкралась фея стиля и взмахнула своим волшебным жезлом банды Лос-Анджелеса. Держу пари, «Лада» принадлежала ему.

"Вы говорите по-английски?"

«Йо! Тебе нужен Константин?»

«Да, Константин. Он здесь?»

Он широко улыбнулся. «Да, конечно, ведь это я, мужик. Ты же из Англии, да?»

Я кивнула и улыбнулась, сдерживая смех, пока он пытался сочетать свою речь с манерой одеваться. Но это не сработало, особенно с русским акцентом.

Он лучезарно оглядел меня с ног до головы. «Ладно, умник, заходи».

Он был прав, я не выглядел так, будто только что из химчистки. Или, может быть, он ожидал увидеть мужчину в котелке.

Решётка была заперта изнутри двумя сувальдными замками. Как только я вошёл, дверь и решётка за мной заперлись, а ключи вынули.

Он поднял руки. «Эй, зови меня Ворсим». Он пошевелил пальцами, вернее, теми, что уцелели, в воздухе. «Все так делают. Это по-русски восемь».

Он ещё раз быстро окинул меня взглядом, и мы оба улыбнулись шутке, которую он, наверное, отпустил тысячу раз. «Эй, за мной, англичанин».

Я последовал за Восьмым на второй этаж по узкой деревянной лестнице.

Перила и поручни были из голого дерева, а открытые ступени провисли от времени. Света не было, кроме тусклого свечения, проникавшего через окна первого этажа. Я едва видел, куда ступаю.

Это был старый, некогда величественный дом. Я не видел никаких признаков бара, но, по крайней мере, здесь было тепло и сухо – даже слишком сухо. Стоял тот самый пыльный запах, который появляется, когда окна никогда не открываются, а отопление работает постоянно.

Наши шаги гулко разносились по лестнице. Восьмой был примерно на три ступеньки выше меня, в самых ослепительно жёлто-фиолетовых кроссовках Nike, которые я когда-либо видел, под ними были мешковатые синие джинсы в стиле хип-хоп, выцветшие до блеска – те самые, с ужасными белыми полосами, – и чёрная кожаная куртка-бомбер с пиратским логотипом «Лос-Анджелес Рэйдерс», вышитым на спине.

Мы добрались до лестничной площадки и повернули к следующему пролёту, который вёл на второй этаж. Сквозь жалюзи сочился тусклый свет.

Все двери, ведущие из него, были обшиты панелями, а на керамических ручках были изображены выцветшие цветы; должно быть, это было великолепное место, когда его только построили.

Мы прошли мимо второго и поднялись на третий этаж, затем прошли по более просторной лестничной площадке. Он открыл одну из дверей, выходивших к реке.

«Тебя зовут Ник, верно?»

«Да, именно так». Я не ответила ему взглядом, проходя мимо него в комнату. Я была слишком занята, разглядывая, куда иду.

В центре комнаты горела всего одна лампочка, которая давала тот самый тусклый, желтоватый свет, который я видел снаружи. В огромной комнате царил полумрак, и было ужасно жарко. Единственной задачей освещения было высветить слой сигаретного дыма, висевший под высоким потолком.

Слева от меня светился телевизор, громкость которого была убавлена до минимума, а перед ним стояло тело. Прямо передо мной, примерно в сорока пяти футах, находилось единственное раздвижное окно с открытыми ставнями, чтобы впустить немного естественного света. Ставни по обеим сторонам были всё ещё плотно закрыты. Ни ковров, ни настенных обоев, только пустое пространство.

Справа от меня, возле большого мраморного камина, на изящных стульях вокруг чего-то похожего на старинный стол с резными ножками сидели трое мужчин.

Они играли в карты и курили. Рядом с ними, справа от камина, была ещё одна дверь.

Три головы за столом обернулись и уставились на меня, затягиваясь сигаретами. Я кивнул, не дождавшись никакой реакции, затем один из парней что-то сказал, а двое других расхохотались и вернулись к своей игре.

Дверь за мной закрылась. Я посмотрел на Восьмого, который подпрыгивал от волнения. «Ну, чувак», — он размахивал руками, словно рэпер, — «ты держись здесь, Ворсим скоро. У нас дела». С этими словами он положил ключи от гриля на стол и исчез за дверью возле камина.

Я взглянул на парня у телевизора. Цветное изображение было немного блеклым, возможно, потому, что он стоял на стуле с вешалкой вместо антенны. Он сидел на стуле напротив, почти касаясь носом экрана, слишком увлечённый, чтобы обернуться в мою сторону. Его взгляд шёл ярче лампочки на потолке; оставалось загадкой, как остальные могли видеть свои карты.

Никто не предложил мне сесть, поэтому я подошёл к окну, чтобы выглянуть наружу. Половицы скрипели при каждом моём шаге. Карточная школа, теперь уже позади меня, снова принялась бормотать друг другу во время игры.

Было легко увидеть, что здесь происходило. Под столом в этом конце комнаты стояли два комплекта электронных фармацевтических весов. Рядом с ними стояли, наверное, десять-двенадцать больших коробок Tupperware: в некоторых находилась белая масса, определённо не мука, в других – тёмные таблетки, тоже не M&M’s.

Прямо под окном находился Виру, грязный снег и лёд покрывали переполненные мусорные баки. На углу здания три облезлых кота неподвижно лежали на снегу, сбившись вокруг водостока, ожидая, когда их чёрный пушистый ужин будет подан.

За краем ущелья река по обоим берегам была скована льдом, но в средней трети течение медленно несло большие глыбы льда и мусор справа налево, к Балтийскому морю примерно в восьми милях ниже по течению. Выше по течению мост всё ещё был забит машинами и людьми.

Я вернулся в комнату. Здесь, может, и было душно, но мне отчаянно хотелось горячего напитка. Единственным напитком, который я видел, была бутылка Johnnie Walker на столе, которую опустошали карточные игроки. У всех были чёрные кожаные куртки, висящие на спинках стульев. Они явно насмотрелись гангстерских фильмов, потому что все были одеты в чёрные брюки и чёрные свитера с круглым вырезом, а с их запястий и пальцев стекало столько золота, что хватило бы на покрытие государственного долга Эстонии. Это выглядело как сцена из фильма «Славные парни»: перед ними на столе лежали пачки сигарет Camel и Marlboro, а сверху аккуратно лежали золотые зажигалки. Я позаботился о том, чтобы они не увидели мои часы из «Короля Льва». Мне не хотелось, чтобы они начали меня оскорблять, ведь когда-нибудь им придётся отнестись ко мне серьёзно. Улыбающийся персонаж Диснея на запястье не помог бы.

Я повернулся к телезрителю, когда он щёлкнул зажигалкой и закурил, держа сигарету между большим и указательным пальцами, а затем наклонился вперёд, уперев локти в колени, чтобы снова погрузиться в какую-то малобюджетную американскую мыльную оперу. Что было действительно странно, так это то, что диалоги всё ещё шли на английском; только после того, как актёры произнесли свои реплики, началась русская озвучка. В переводе не было абсолютно никаких эмоций; женщина, накрашенная сильнее, чем Бой Джордж, воскликнула: «Но Фортман, я люблю тебя!», а затем русский голос перевёл её так, словно она покупала фунт капусты. Я вдруг понял, откуда у Восьмого английский и дресс-код.

Дверь открылась, и он вошёл. «Йо, Николай!» Куртка-бомбер была снята, открывая красную толстовку с изображением Барта Симпсона, каратиста, бьющего другого парня с пригоршнями долларов. Под ней было написано: «Просто возьми». На шее Эйта висела толстая золотая цепь, которой гордился бы любой рэпер.

Он подошёл и встал со мной у окна. «Ник, мне сказали помочь тебе. Потому что, эй, знаешь что, сумасшедший, я здесь единственный, кто говорит по-английски». Он переминался с ноги на ногу, хлопая в ладоши. «Славные парни» посмотрели на него как на психа и вернулись к своей игре.

«Ворсим, мне нужна машина».

«Машина? Ого, могут быть проблемы, приятель».

Я почти ожидал услышать его ответ, сопровождаемый плохой русской озвучкой. Он повернулся к «Славным парням», быстро проговорил что-то и изобразил мольбу. Самый старший, лет пятидесяти с небольшим, не отрывал взгляда от руки, но ответил очень агрессивно. Должно быть, он пил какую-то гадость вместо «Джонни Уокера». Однако я уловил его мысль: «Передай британцу, чтобы он отвалил». Я думал, не показать ли мне страховой полис, но решил не делать этого. Лучше приберечь его до самого важного момента.

Ещё один из троих тут же оживился, указывая сначала на Восьмого, потом на меня, и изобразил, будто бьёт что-то молотком. Остальным двоим это очень понравилось. Даже телеман присоединился, и все от души посмеялись. Это был смех Мерлина: король Артур раньше расстраивался, принимая королевские решения, а его волшебник просто смеялся, потому что Мерлин знал будущее, а король — нет. Мне показалось, что здесь происходит то же самое. Лив была права: не стоит им ни на йоту доверять.

Плечи Восьмого поникли. Он вернулся ко мне. «Мне придётся отдать тебе свою машину».

«Это один из тех, что снаружи?» — уже догадался я, но надеялся, что ошибаюсь.

«Да. Но, чувак, он мне нужен для сук. Скоро ли я его получу обратно?

На какое время вам это нужно? На пару часов?

Я пожал плечами. «Может быть, через пару дней». Прежде чем он успел отреагировать, я добавил: «Я тоже хочу увидеть тебя сегодня вечером. Ты будешь здесь?»

«Круто, я всегда здесь. Я живу здесь, мой друг».

Он указал на чердак. Скорее на себя, чем на меня.

«Хорошо, я вернусь позже. Твои друзья будут здесь?»

«Конечно, Николай, они там какое-то время повисят. Дела надо делать, людей повидать».

Я соединил указательный и большой пальцы и пожал руку. «Ключи?»

«Ключи? Конечно, конечно. Мне придётся пойти с тобой, дружище. Покажу тебе кое-что крутое». Он побежал в другую комнату. Славные парни полностью проигнорировали меня, пока я ждал, сосредоточившись на том, чтобы влить им в глотки ещё больше жидкой гадости.

Восьмой вернулся, натянул куртку-бомбер, застёгивая её и беря ключи со стола. Мы спустились вниз и вышли на холод.

Заперев за нами дверь и решётку, он, как оказалось, хотел показать мне, что самое интересное, что нужно бить молотком по стартеру, чтобы он завёлся. Он сказал, что ему нравится, когда стартер вот так разобран, потому что его никто не сможет украсть.

Пока он возился со мной, показывая, что делать, было бессмысленно говорить о правах и прочем, если меня остановят. Я просто хотел свалить отсюда и сделать свою работу. У меня не было времени на всякую ерунду.

Малискиа знали, что АНБ уже на месте и вот-вот сменит свое местоположение.

Но Эйт хотел сначала убрать колонки и музыку. Я смотрел на кассеты, пока он складывал их на пассажирское сиденье. Там было множество американских рэп-групп, о которых я никогда не слышал, все они следовали примеру Эйта в области золотых цепей, а также несколько очень модных российских артистов, которые выглядели так, будто направлялись на воссоединение фан-клуба Либераче. Именно белые смокинги придавали им особый шик.

Я ждал, пока он отключит динамики, когда по дороге оттуда, откуда я шёл, проехал BMW пятой серии, с серебристым отливом под грязью. Сначала я заметил номера, потому что они были британскими, и машина была с правым рулём, а потом посмотрел на водителя.

Подсознание никогда не забывает, особенно когда дело касается неприятностей.

Плотник. Я не мог поверить. Как будто он мало мне испортил жизнь за последние пару недель.

Он сбавил скорость, когда с противоположного направления приближался фургон, но не для того, чтобы пропустить его; он направлялся туда, где были мы, и, держу пари, если бы он меня увидел, я бы не услышал русского «Привет, приятно познакомиться».

Я запрыгнул на заднее сиденье машины к Восьмому и сделал вид, что хочу помочь ему вытащить колонки, при этом мои колени сильно помяли его газеты.

BMW въехал на парковку, и чем ближе он подъезжал, тем громче хруст шин по льду. Внезапно динамики показались мне очень интересными, и я определённо повернулся задом к BMW. Я чувствовал себя крайне уязвимым, но не так, как если бы он меня увидел.

Двигатель заглох, и дверь водителя открылась.

Восьмой стоял по другую сторону от меня и взглянул через мое плечо, когда захлопнулась дверь Карпентера, а затем снова повернулся к своим любимым колонкам.

Услышав, как закрылась деревянная дверь, я все еще вытаскивал какие-то очень рискованные провода и спросил: «Кто этот англичанин?»

«Он не Англия, сумасшедший!» — процедил он в воздух.

«Так почему же у него английская машина?»

Я, очевидно, сказал что-то очень смешное. «Потому что он может, чувак! Какой-то англичанин не поедет в Санкт-Петербург только ради того, чтобы вернуть свою машину; это было бы безумием, чувак».

"Ага, понятно."

В этой части света, очевидно, не имело значения, разъезжаешь ли ты с номерами крутой машины. В конце концов, если у тебя были деньги на угон BMW по заказу, почему бы не выставить их напоказ? Я видел наклейку дилера на заднем стекле; это была фирма из Ганновера, Германия, что, вероятно, означало, что какой-то британский ворчун годами копил деньги на свою безналоговую покупку, а в итоге её угнали, чтобы она могла прокатиться по Нарве в снегу.





Первый динамик освободился. Я понятия не имел, как он собирается его обратно подключать; там было похоже на телефонную распределительную коробку. Цепь на его шее издавала странный металлический звук, когда он двигался. У рэп-групп, наверное, была настоящая, но я был уверен, что его сучки никогда не замечали разницы.

«Кто же он тогда?»

«О, просто один из парней. Бизнес, понимаешь».

Должно быть, он проделал здесь большую работу, раз у него есть собственный комплект ключей от дома.

«Никому ничего обо мне не говори, Ворсим», — сказал я. «Особенно таким, как он. Я не хочу, чтобы кто-то знал, что я здесь, понятно?»

«Конечно, дружище». Мне не понравилось, как он это сказал, но я не хотел настаивать.

Как только колонки выключились, я буквально запустил в него кассетами, желая удрать до того, как Карпентер появится снова. Капот был всё ещё открыт, и я стукнул молотком по стартеру.

Восемь стояли у двери с охапкой кассет в руках, а колонки стояли на пороге. «Осторожнее с этой чёртовой магнитолой, Николай».

Прежде чем он успел обернуться, чтобы открыть дверь, я уже опустил капот, завел двигатель и поехал обратно тем же путем, которым пришел.

У меня голова шла кругом из-за Карпентера. Что, если он всё ещё будет там, когда я вернусь к Эйту после разведки? Или он придёт, пока я был дома? Я облажался, пытаясь так быстро смыться. Надо было сказать Эйту, что хочу встретиться в другом месте.

Мне приходилось сдерживать ярость, закипавшую во мне при мысли о том, как Карпентер под кайфом и испорченно работал в ту ночь. Из-за этого я не только потерял деньги, но и чуть не погиб.

Стоит ли мне вообще возвращаться к Восьмому снова? У меня не было выбора: мне нужна была помощь с взрывчаткой или чем-то ещё, что мне было нужно.

Я проехал мимо «комфортных баров», размышляя о своих профессиональных возможностях и о том, что бы мне, непрофессионально, хотелось с ним сделать. Чёрт возьми, я заехал на парковку у пограничного перехода. Потребовалась примерно минута, чтобы сообразить, как запереть «Ладу», потому что замок водительской двери был сломан.

С ручкой для запуска двигателя в кармане я повернулся и пошёл обратно к дому. Как гласит поговорка, мало что можно открутить двухфунтовым молотком.





32

Мне придётся уповать на удачу и ждать, пока он выйдет из дома, запланировав себе два часа ночи следующего дня. Мне всё ещё нужно было время, чтобы продолжить разведку; поднять Карпентера и держать его где-нибудь связанным, пока работа не будет закончена, было невозможно. Времени на это не было.

Теперь, когда я сориентировался в этой части города, я проехал между многоквартирными домами и увидел худшие из существующих на сегодняшний день условий: сараи выгорели так же, как и машины, и здания, которые должны были рухнуть много лет назад.

До последнего света около половины четвертого оставалось еще полтора часа, но из-за затянутого облаками неба все было темнее, чем должно было быть.

Идя по ледяным следам на снегу, я сворачивал за углы и шел мимо разбитых машин и ржавых колясок, пока не показался дом.

BMW Карпентера стоял не более чем в 90 футах от него. Остальные три машины тоже были на месте, все с тонким слоем льда на стёклах и крыше. Один или два человека ходили, но только от квартала к кварталу, некоторые сопровождались маленькими собачками в вязаных пальто.

Было достаточно темно и холодно, чтобы меня не заметили, когда я стоял внутри того, что осталось от одного из сараев, прислонившись к стене, опустив голову и засунув руки в карманы куртки, в правой сжимая молоток. Я не чувствовал ни страха, ни каких-либо эмоций по поводу предстоящего. Некоторые убивают, потому что у них есть веская причина. Другие, как Карпентер, просто потому что им это нравится. Для меня это было не так уж и глубоко. Я делал это только тогда, когда это было необходимо.

Сгибая пальцы ног в ботинках, чтобы не захлебнуться кровью, я пытался придумать другие варианты, но ничего не придумал. На кону были вещи поважнее жизни этого маньяка; я вспомнил рыдания мужчины в лифте в Хельсинки, когда он держал на руках умирающую жену. Плотник мог всё испортить, если бы узнал, что я здесь. Я всё ещё злился на себя за то, что не включился вместе с Восьмым и не попросил сменить место встречи; из-за этого провала я сам оказался в ситуации, в которой мог бы погибнуть, если бы всё испортил.

В квартирах зажглись ещё одна-две тускло-жёлтые лампочки. В воздухе повис шум телевизора, машина грохотала по дороге, затем я услышал детский крик. Я продолжал держать курок на двери, прислушиваясь к изредка доносившемуся стуку кастрюль и сковородок за запотевшими кухонными окнами и провисшими, грязными тюлевыми занавесками.

Где-то по соседству собаки лаяли друг на друга, вероятно, просто от скуки.

Никаких признаков движения или света из дома не было видно. В «Короле Льве» сказали, что было 3:12.

Я всё ещё смотрел и ждал, чувствуя, как холод пробирает до самых ушей и носа, и жалея, что не купил новую шапку и перчатки. Я принял ещё четыре таблетки аспирина, когда организм начал напоминать, что прошлой ночью ему пришлось изрядно попотеть. Я потратил долгие минуты, пытаясь набрать достаточно слюны, чтобы проглотить их.

Ещё один просмотр «Короля Льва» 3:58. Я не прошёл и часа, но ощущал себя так, будто прошло уже шесть. Я всегда ненавидел ждать. Прошло ещё тридцать минут, и вот у двери послышалось движение, а решётка засияла тусклым желтоватым светом.

Я медленно вытащил руки из карманов. Крепко сжав правой рукой рукоять молотка, я положил её на предплечье, с внешней стороны куртки.

Там стояли двое мужчин, курили и ждали, когда смогут выйти, открыв гриль. В свете сигарет и света из коридора их дыхание было неотличимо от поднимающегося над ними дыма. Я не мог разобрать, был ли кто-то из них Карпентером. Надеюсь, что нет. Размахивать молотком над двумя – не лучший вариант для вечеринки, а Карпентер наверняка был вооружён.

Они продолжали разговаривать, пока решётка со скрипом открывалась, и один из них не вылезал на лёд. Затем решётку закрыли, оставив по одному с каждой стороны. Может, всё обойдётся. Тот, кто уходил, коротко посмеялся со своим другом, который теперь выглядел как заключённый за решёткой. Затем, уходя, он захлопнул деревянную дверь, потирая руки от холода. С такого расстояния я не слышал, как задвигаются засовы.

Я разглядел очертания бейсболки, когда он двинулся к машинам. Я всё ещё не мог понять, был ли это Карпентер.

Мужчина направился к машине 5 серии, которая была припаркована боком ко мне, лицом к дому, затем раздался звон ключей.

Я всё ещё не мог его опознать. Мне нужно было подойти поближе. Он будет там какое-то время, соскребая лёд с лобового стекла.

Ноги стали ватными после долгого стояния. Потянувшись, я вышел из темноты, пытаясь хоть немного разогнать кровь.

Нас разделяло всего около шестидесяти футов, но когда он приблизился к БМ, я все еще не был уверен, что это он.

Дверь машины открылась, и свет салонного света упал ему на спину, когда он наклонился и завёл двигатель. Выхлопные газы наполнили воздух, когда он засунул ногу внутрь и нажал на газ. Затем он включил фары. Они ярко светили в сторону от нас обоих, но вырисовывали его силуэт. Я сразу узнал Карпентера.

Я в последний раз огляделся, чтобы убедиться, что местность свободна. С этого момента я сосредоточусь исключительно на цели, которая теперь находилась в десяти метрах, надеясь, что шум двигателя скроет мои движения.

Он сосредоточил внимание на лобовом стекле, все еще стоя спиной ко мне, пока наклонялся, чтобы очистить его ото льда.

Я не отрывала глаз от его головы, которая двигалась вперед и назад в облаке дыхания.

Он, должно быть, услышал меня и начал оборачиваться. Я был не более чем в пятнадцати футах от него, но слишком далеко, чтобы быстро среагировать. Мне оставалось только продолжать идти, но теперь слегка свернуть влево, как будто я направлялся к дороге. Я опустил голову, не желая смотреть на него, и приблизился к задней части машины, держа руки под мышками, пряча оружие. Пришлось предположить, что он разглядывает этого придурка, который решил, что может разгуливать по такой погоде без шапки и перчаток.

Весь мой мир был сосредоточен на этом человеке, ожидавшем, когда снова заслышу шум скрепера. Я уже почти проехал мимо, приближаясь к багажнику BMW, когда он наконец зазвучал снова.

Скрип, скрип, скрип.

Пришло время поднять глаза и снова найти свою голову, которая покачивалась вверх и вниз в такт шуму.

Скреби, скреби, скреби.

Поддерживая молоток левой рукой, я провел рукой по рукоятке и крепко сжал ее.

В этот момент он снова взглянул на дорогу.

Я тоже видел, как четыре белых «Витары» DTTS с визгом тормозов затормозили у многоквартирного дома на другой стороне дороги. Мне ничего не оставалось, как пройти мимо, когда из машин выскочили люди в чёрном и вбежали в здание, оставив водителей стоять снаружи с дубинками в руках.

Я добрался до дороги и свернул налево к кольцевой развязке, ни разу не оглянувшись. Я слышал крики и звук бьющегося стекла – это сотрудники DTTS занимались своими делами в многоквартирных домах в дневное время.

Я ругался про себя, но в то же время радовался, что они не появились на несколько секунд позже. Теперь меня беспокоило, что он может оказаться там, когда я вернусь домой за необходимыми вещами.

Я воспользовался первой же возможностью, чтобы снова повернуть налево, съехать с дороги и вернуться в многоквартирный дом, когда БМ проезжал мимо меня, направляясь к кольцевой развязке.

Я выехал из города на запад, следуя указателям по Таллинскому шоссе, до места под названием Кохтла-Ярве, примерно в двадцати милях отсюда. Дорога не преподнесла мне никаких сюрпризов. Машина подпрыгивала на месте, скользя по разным слоям асфальта подо льдом и слякотью. Я не мог жаловаться; я просто был рад, что машина снова завелась.

Я проехал через пару небольших городков, стараясь избежать водителей автобусов и грузовиков, которые хотели, чтобы я присоединился к их смертельной гонке. Дорога должна была быть двухполосной, но всё сложилось иначе: все ехали по центру, потому что там было меньше льда и больше асфальта. Увидев указатели на Воку, я мысленно отметил время, прошедшее с выезда из Нарвы. Позже мне понадобится эта дорога.

Дворники безуспешно справлялись с грязью, которую разбрызгивали грузовики и выбрасывали на нас, автомобили поменьше. Мне приходилось постоянно останавливаться, чтобы протереть окна газетой с заднего сиденья. В какой-то момент мне даже пришлось помочиться на лобовое стекло, чтобы смыть ледяную грязь, стараясь не попасть под брызги, пока дворники работали, пока вода снова не замерзла.

Оказалось, Кохтла-Ярве – родина гигантских, мрачных шлаковых отвалов и длинных конвейерных лент, которые я видел из окна поезда. Яркий белый свет лился с заводов по обе стороны дороги, пока я сражался с друзьями-дальнобойщиками. Постепенно их число уменьшилось вместе с промышленностью, и вскоре наступила полная темнота, если не считать грузовиков-камикадзе и автобусов, освещённых фарами в полный рост, вперемешку с машинами с одним-единственным фарой, которые пытались обогнать нас.

Я проехал по дороге на запад ещё около двенадцати миль, а затем повернул налево, направляясь на юг, к местечку под названием Пусси. Мне было не до шуток, иначе я бы, наверное, скоротал время, сочинив пару лимериков.

В свете фар «Лады» я увидел, что дорога однополосная и давно не использовалась и не расчищалась. На снегу виднелись лишь две колеи от шин. Ехать было как по рельсам.

До цели оставалось ещё двенадцать миль южнее. Должен был быть способ сделать это быстрее, чем ехать по прямоугольному квадрату сначала на запад, а потом на юг, но я не знал, насколько точны карты. К тому же, я хотел как можно дольше оставаться на главных дорогах, и тогда я, по крайней мере, был бы уверен, что доберусь туда. Я был собой весьма доволен, учитывая, что карты у меня нет; один из грабителей в Таллинне, наверное, прямо сейчас вытирает ею задницу.

Фары освещали пространство примерно от пяти до девяти метров по обе стороны от меня, высвечивая сугробы и изредка встречающиеся покрытые льдом деревья, ожидающие, чтобы засиять весной.

Я проезжал через Пусси, который выглядел как небольшая фермерская община.

Здания представляли собой обветшалые хижины из голого, некрашеного дерева, окружённые разбитыми машинами. Крыши прогнулись от времени или некачественной конструкции. У большинства из них были две доски с перекладинами, образующими лестницу, прочно прикреплённую для уборки снега. Судя по всему, без них балки бы обрушились.

Я решил, что здесь, без сомнений, самое место для Восьмёрки. Раскрашенная вручную «Лада» стала бы настоящей страстью в этом краю.

Электричество у них было, потому что сквозь занавески крошечных окон изредка пробивался свет, а в глубине амбара горела тусклая лампочка. Но водопровода, очевидно, не было, потому что я постоянно видела что-то вроде общего ручного насоса, которым Глинт Иствуд чиркала спичками, чтобы поджечь свою панателу. Эти же, однако, были завёрнуты в брезент и обмотаны тряпками, чтобы не замерзли. Дымоходы работали на износ. Должно быть, всё лето рубили дрова.

Никаких предупреждающих знаков о том, что я вот-вот наеду на железнодорожные пути со стороны Таллина, не было, и после этого я не видел ни единого признака человеческой активности. Дорога становилась всё хуже и хуже. «Лада» скользила по всей дороге и совсем не радовалась выбоинам, ведь моя личная снежная железная дорога подошла к концу. Я посмотрел на одометр, отсчитывая расстояние до единственного перекрёстка, который, если мне не изменяет память, находился в паре миль.

Добравшись до места, я наконец-то получил помощь: небольшой указатель указал мне дорогу прямо к Туду. Я повернул налево, зная, что цель будет первым зданием слева ещё через милю.

Примерно через милю в свете моих фар появилась высокая бетонная стена, примерно в девяти метрах слева. Я медленно проехал ещё около сорока ярдов и наткнулся на пару больших металлических ворот такой же высоты, как и стена. Я проехал мимо них, и стена продлилась ещё около сорока ярдов, прежде чем скрылась под прямым углом в темноте.

Второе здание, чуть дальше и метров тридцать в длину, напоминало большой ангар. Оно располагалось чуть ближе к дороге и не было ни огорожено, ни обнесено стеной. Я подождал, пока не свернул за поворот и не оказался физически вне поля зрения цели, а затем бросил «Ладу» на небольшую подъездную дорожку слева, остановившись после трёхфутового спуска. Вероятно, это был въезд в поле или что-то в этом роде, но, похоже, в ближайшие несколько месяцев на этой земле не собирались работать.

Я тихо закрыл дверь на первый щелчок, затем на второй, и с помощью дворников закрепил газету на лобовом стекле. Я пошёл обратно по дороге, стараясь согреться, двигаясь как можно быстрее и присасываясь к образовавшемуся на дороге льду, чтобы свести к минимуму следы.

Я пока не имел ни малейшего представления, что буду делать.





33

После двух часов напряжения глаз в попытках разглядеть дорогу через грязное, заляпанное лобовое стекло мне потребовалось некоторое время, чтобы включить ночное зрение.

Где-то вдалеке пронзительно кричала птица, но других звуков, кроме моего собственного дыхания и хруста ботинок по льду, не было. Я обнаружил, что ступать приходится очень осторожно. Вот и всё, разогрев.

К тому времени, как я достиг цели, палочки в моих глазах поняли, что окружающего света нет, и им пришлось приняться за работу. Не то чтобы я мог пропустить первое здание, прямо у дороги справа от меня. Промежуток в пятнадцать футов или около того между ними был по колено засыпан снегом, покрывавшим обрушившуюся кирпичную кладку, вывалившуюся через обочину. Это было, или было, довольно солидное здание, хотя большая часть кладки обрушилась, обнажив то, что, как я предполагал, было стальным каркасом; я мог видеть сквозь него поле за ним. Оно было одноэтажным, ниже бетонной стены дальше, но очень широким и с покатой двускатной крышей, покрытой толстым слоем снега. Очень высокая труба, напоминающая корабельную трубу, взмывала из крыши справа и исчезала в темноте.

Двигаясь к бетонной стене, я преодолел около девяти метров между ангаром и целевым комплексом. Приближаясь, я начал различать тёмные очертания обычной двери в бетонной стене. Я бы с удовольствием попробовал, но не мог рисковать и оставить следы в глубоком снегу.

Когда я направился к воротам, надо мной возвышалась передняя стена.

Из комплекса не пробивалось ни света, ни шума. Я попытался найти камеры видеонаблюдения или устройства обнаружения вторжения, но было слишком темно, а стена была слишком высокой и далекой. Если они там и были, я скоро это узнаю. Меня охватила гнетущая мысль: я надеялся, что они ещё не сменили место. Я прошёл около сорока ярдов, чтобы добраться до места, где подъездная дорога к комплексу соединялась с дорогой.

Повернув направо, я направился к воротам. Крадись было бесполезно, нужно было просто двигаться дальше. Депрессия не прошла, даже когда я не увидел света, пробивающегося из-под ворот, когда я приблизился.

Медленно приближаясь к ним, держась в колеи от правого колеса, я начал замечать, что стена сложена из огромных бетонных блоков, возможно, ярдов двадцать пять длиной и не менее трёх-пятнадцати футов высотой. Должно быть, они были достаточно толстыми, чтобы вот так лежать друг на друге; казалось, их нужно было положить плашмя, торцом к торцу, чтобы получилась взлётно-посадочная полоса. Я по-прежнему не видел ничего, что хотя бы отдаленно напоминало бы системы видеонаблюдения или сигнализации.

Двое больших ворот были высотой с саму стену. Я стоял прямо у них на пути и всё ещё ничего не слышал с другой стороны.

Ворота были сделаны из стального листа с толстым слоем тёмной антиоксидной краски, гладкой на ощупь, без следов вздутий или отслоений. Я также заметил белые меловые отметки, которые наносятся сварщику, чтобы тот ориентировался. Я осторожно надавил на них, но они не сдвинулись, и не было видно никаких замков или цепей, удерживающих их на месте. Они были новыми, но, судя по выступающим из разрушающегося бетона оголённым арматурным стержням, стена была старой.

В правой калитке была дверь поменьше, для пешеходов. У неё было два замка: один на треть высоты снизу, а другой на треть высоты сверху. Я осторожно потянул за ручку двери, которая, конечно же, тоже была заперта.

Расстояние между воротами и землёй составляло 10-15 сантиметров. Медленно лёжа на боку и, пользуясь длиной колеи от шин, чтобы не оставлять следов на снегу по обе стороны от себя, я прижал глаз к щели.

Я чувствовал под собой замерзшую землю, когда она соприкасалась с ней, но это уже не имело значения: с другой стороны был свет.

Я также услышал тихое гудение механизмов. Я не был уверен, но, вероятно, это был генератор.

Я различил очертания двух зданий примерно в шестидесяти ярдах от себя. В меньшем слева из окон первого этажа светили два фонаря; их узорчатые шторы были задернуты, но свет всё равно падал на снег перед зданием. Шум, должно быть, был очень сильным; в этой стране не хватало мощности, чтобы пробиться сквозь шторы. Здание было слишком далеко, чтобы я мог что-либо ещё заметить; оно было просто тёмным силуэтом на тёмном фоне.

Я изучал более крупное здание справа. В середине фасада здания виднелась тёмная зона, прямоугольная форма которой предполагала наличие широкого входа. Возможно, именно здесь они хранили свои машины. Но где же были спутниковые антенны? Они были где-то сзади? Или я проводил разведку на местном заводе по варке свёклы? И где они могли запереть Тома?

Что теперь? У меня была та же проблема, что и в штаб-квартире Microsoft: слишком много снежной целины и мало времени. Было бы здорово объехать это место на 360 градусов, но, к сожалению, не получилось. Я даже подумывал залезть на наружную часть ангарной трубы, чтобы лучше осмотреться, но даже если бы там был перила, я бы, скорее всего, оставил знак на крыше или на ступеньках, да и вообще, что я мог бы увидеть на таком расстоянии?

Я лежал там и напоминал себе, что когда у тебя не хватает двух самых важных вещей — времени и знаний, иногда единственным ответом на цель становится «П» — много взрывчатки.

Я оставался на месте, представляя, как преодолеть стену и попасть в цель, и мысленно просматривая список необходимого снаряжения.

Часть вещей придется взять у Восьмого, потому что самому за отведенное время я не смогу до них добраться. Если Восьмой не сможет, то планом Б будет повязать себе на голову бандану самоубийцы и стучать в ворота, выкрикивая очень грубые угрозы. Я тоже могу; все остальное, кроме «П» — много взрывчатки, было бы бесполезно, учитывая масштаб времени. Остальное снаряжение я соберу сам, чтобы убедиться, что оно в порядке; я ненавидел зависеть от других людей, но когда я буду в Чаде... Холод одолевал меня, и я начал мерзнуть. Я уже видел все, что увижу сегодня вечером. Стараясь не потревожить снег по обе стороны от колеи, я встал, проверяя руками, ничего ли не уронил. Это была просто привычка, но хорошая. Затем я медленно проверил снег по обе стороны колеи, возвращаясь на дорогу, готовясь поиграть в ремонтника. Если бы какой-либо знак нуждался в укрытии, мне пришлось бы собрать снег вокруг машины и перенести его. Важно учитывать детали: не было бы смысла убирать снег рядом с местом ремонта и просто создавать ещё больше знаков.

К тому времени, как я вернулся к «Ладе», я уже изрядно разогрелся.

К сожалению, первым делом, подняв капот, мне пришлось снять куртку и прижать её к стартеру. Я не хотел, чтобы новые друзья Тома услышали, как я стучу по нему молотком.

Вырвав газету из-под дворников, я сел за руль быстрее, чем в прошлый раз, теперь зная, как управляться с дверным замком. Двигатель завёлся в третий раз. Снизив обороты, я уехал, на этот раз не проехав мимо цели, а сделав несколько поворотов влево, чтобы попытаться объехать её и вернуться на главную дорогу в Нарву. Пару раз я терялся, но в конце концов нашёл её и вернулся в смертельную гонку.





34

Я снова припарковался на парковке у пограничного перехода. Согласно «Королю Льву», было 9:24. Я ни за что не собирался ехать прямо к дому Восьмого; я хотел сначала проверить окрестности, вдруг вернулся Карпентер. Если да, то придётся провести ночь, ожидая, когда он снова уйдёт.

Я запер машину и пошёл обратно к бару, засунув руки в карманы и опустив голову. Подойдя со стороны сгоревшего сарая, я увидел, что БМВ не вернулся, и только две машины всё ещё стояли на месте, обе теперь покрытые толстым слоем льда.

Это был один из пропавших джипов Cherokee. Что это значило?

Чёрт возьми, у меня не было времени на суету. Когда же будет подходящий момент войти в дом? Я бы просто рискнул и рискнул. Мне просто хотелось поскорее собрать всё необходимое и заработать немного денег.

Я нажал кнопку домофона и подождал, но ответа не последовало. Я нажал ещё раз. Ответил хриплый мужской голос, не тот, что прежде, но такой же хриплый. Теперь я знал порядок действий и даже немного говорил по-русски.

«Ворсим. Ворсим».

Помехи прекратились, но я знал, что нужно подождать и даже отойти в сторону через минуту-другую, чтобы входная дверь открылась. Вскоре изнутри начали задвигаться засовы.

Дверь распахнулась, и на пороге стоял Эйт, все еще в красной толстовке.

Открыв решетку, он с тревогой выглянул на парковку.

«Мои колеса?»

Я вошел и подождал, пока он закроет за собой дверь, продолжая лихорадочно осматривать парковку.

«С машиной всё в порядке. Парень на BMW вернётся?»

Он пожал плечами, когда я начал подниматься по лестнице вслед за ним.

«Тебе понадобятся ручка и бумага, Ворсим».

«А как же мои колеса?»

Я всё ещё не ответил, когда мы вошли в комнату на третьем этаже. Без естественного света в телевизионной комнате было гораздо темнее, но запах сигаретного дыма остался прежним. Здесь никого не было. Ничего не изменилось, если не считать того, что рядом с пластиковыми картами на столе теперь стояла лампа, тускло мерцающая на бутылке «Джонни Уокера», которая была на три четверти пуста. Три пепельницы были полны, и из них валялись окурки на некогда безупречно отполированном столе. Телевизор всё ещё работал, отбрасывая вспышки света по другую сторону комнаты.

Сквозь снежную линзу я мог видеть Кирка Дугласа, играющего ковбоя, при этом громкость была убавлена; я мог слышать только диалоги.

«Эй, Ник. Стол».

Он указал на несколько дешёвых ручек и листов линованной бумаги, разбросанных среди кучи мусора. На некоторых были отметки.

Я сел и начал составлять список, гадая, являются ли эти отметки результатами карточной игры или записью сегодняшних сделок.

Восьмой пододвинул стул напротив меня. «Давай, играй сам. Где машина, мужик?»

«Вниз по дороге».

Он всмотрелся в моё лицо. «Всё в порядке?»

«Да, да. Дай мне закончить». Я хотел, чтобы всё было организовано, и убраться оттуда как можно скорее. «Где все?»

Он размахивал руками, словно танцор брейк-данса на ускоренной перемотке.

«Дела. Знаешь, приятель, дела».

Я закончил писать и подвинул ему листок. Он посмотрел на него и, похоже, не смутился. Я ожидал, что он будет долго сосать сквозь зубы, но услышал только один вопрос: «Восемь килограммов?»

«Да, восемь килограммов». Это были явно не те килограммы, с которыми он обычно имел дело.

«Восемь килограммов чего, Николай?» Его плечи поднялись, а лицо осунулось. Было очевидно, что он не понял ничего из написанного, кроме восьми килограммов. Он научился говорить по-английски по телевизору, но читать не мог. Может, ему стоило больше смотреть «Улицу Сезам» и меньше смотреть «Полицию Нью-Йорка».

«Может, я просто скажу, что мне нужно, а ты запишешь?» Мне не хотелось его смущать, и, кроме того, хотелось ускорить процесс.

Он улыбнулся, когда увидел выход. «Сказать мне было бы круто, да».

Когда я уже диктовал список, мне пришлось объяснить, что такое детонатор. Через несколько минут, когда он перестал держать ручку в кулаке, как ребёнок, и его язык вернулся во рту, он выглядел очень довольным собой.

«Ладно. Отлично». Он вскочил с места, разглядывая своё творение и чувствуя себя очень важным. «Подожди здесь, Николай, дружище». Он исчез за дверью возле камина.

Через несколько секунд я услышала, как голос гораздо старше меня разразился хохотом. Я не была уверена, хорошо это или плохо. Я не пыталась понять, кто это был; если это голос старше меня решал, могу ли я получить его, то слежка за ним, пока он принимает решение, ничего не изменит, разве что разозлит его и усложнит мне жизнь ещё больше.

С лестницы доносились шаги, сопровождаемые потоками быстрых, агрессивных разговоров, которые постепенно становились громче по мере того, как люди поднимались по лестнице. Я сказал себе не волноваться, хотя моё сердцебиение участилось, пока я прислушивался к Карпентеру.

Хотя голоса становились громче, я все еще не мог понять, злились ли они или у них просто такая манера общения.

Дверь распахнулась, и я увидел, как «Славные парни» один за другим вошли, готовые схватить Джонни Уокера и ударить им кого-нибудь по голове.

Плотника не было. Остались те же четверо карточных игроков, снимавших кожаные куртки и шляпы. Старый, с пакетом в руке, всё ещё носил серебристо-серую меховую казачью форму.

Я остался на месте, и мое сердце забилось еще быстрее от облегчения, когда я скомкал первый список и положил его в карман.

Они пересекли комнату, направляясь ко мне, не обратив на меня никакого внимания, кроме старшего в меховой шапке, который крикнул и махнул тыльной стороной ладони, чтобы я вылез к чёрту из своего кресла и от стола. Я встал и пошёл; я был там по другим делам, а не для того, чтобы выглядеть мачо.

Из окна я наблюдал за потоком машин, выстраивающихся у контрольно-пропускного пункта. Теперь, когда прожекторы заливали всё вокруг ярким белым светом, это ещё больше напоминало сцену из фильма. Чего нельзя было сказать об освещении этого берега реки.

Все четверо сидели за столом, допивая остатки виски и закуривая. Разговоры заглушали тихую перестрелку, которую Кирк вёл на противоположной стороне комнаты.

Старик вытащил из пакета упаковки колбасы и черного ржаного хлеба и бросил их на стол, в то время как остальные разорвали пластиковую защиту нарезанного мяса и оторвали куски хлеба.

Я наблюдала за происходящим, чувствуя себя немного голодной, но не думала, что окажусь в списке гостей.

По кивкам голов в мою сторону и быстрым взглядам стало очевидно, что я – предмет разговора. Один из парней что-то сказал, и все обернулись. Раздалась шутка, и послышались смешки. Но потом всё снова стало серьёзным, когда они вернулись к еде.

Я продолжал делать вид, что смотрю в окно и не замечаю, что происходит позади меня.

Стул заскрежетал по голому деревянному полу, и туфли гулко застучали по доскам, когда один из них направился ко мне. Я обернулся и улыбнулся старику в шляпе, наблюдая, как в полумраке на него падает свет телевизора, когда он проходит мимо экрана. Он стоял лицом ко мне, но отвечал остальным с очень серьёзным видом. Это не было очередной шуткой. Он направил на меня указательный палец, когда подошел ближе, словно подкрепляя то, о чём он лепетал. Я покорно опустил взгляд и слегка повернулся к окну.

С расстояния меньше фута он начал тыкать меня в спину, крича почти у меня над головой. Я обернулся и посмотрел на него, растерянный и испуганный, а затем опустил глаза, как это сделал бы Том. Я учуял запах чеснока и алкоголя, и пока он продолжал ворчать и тыкать, мне в лицо попали кусочки колбасы. Его лицо, морщинистое, обветренное, с однодневной щетиной, теперь было всего в нескольких дюймах от меня, когда мех его шапки задел мой лоб. Он снова заорал на меня.

Я не собирался в ответ шевелиться или вытирать его дерьмо с лица; это могло бы ещё больше его разозлить. Я просто стоял и позволял ему продолжать, как делал в школе, когда учителя выходили из себя.

Я никогда не боялся; я знал, что они быстро закончат или им это наскучит, так что к чёрту их, пусть развлекаются дальше, а я сразу же могу прогулять школу. Это было одним из тех подходов, которые испортили мне жизнь.

Я передвинул левую руку к окну и поддержал себя, так как теперь меня тыкали четырьмя пальцами, а мое тело откидывалось назад с каждым ударом.

Взглянув, я увидел остальных троих за столиком, их сигареты пылали в полумраке, они наслаждались кабаре.

Крики и неприятный запах изо рта продолжались.

Стараясь говорить как можно более испуганным, я пробормотал: «Я здесь на Эйт-эр-Вв-ворсим».

Он издевался надо мной. «Ввв-орсим». Повернувшись к столу, он изобразил, будто делает укол, и засмеялся вместе с остальными тремя.

Он повернулся и в последний раз толкнул меня в окно. Я принял его толчок и, укрепившись, пошёл обратно за новой порцией чесночной колбасы.

Он явно говорил обо мне, делая вид, что стягивает нить с указательного пальца, под аккомпанемент ещё большего смеха. Пусть думают, драма закончилась. И где же, чёрт возьми, Восьмой?

Я снова выглянул в окно, медленно вытирая с лица всю грязь, и половицы снова эхом донеслись до меня. Он вернулся за добавкой.

Он снова вскочил на меня и толкнул обеими руками. Он как будто подшучивал надо мной, развлекался, возможно, вымещал своё раздражение. Остальные смеялись, когда я, несмотря на толчки, пытался прислониться к оконной раме, не сопротивляясь и тоскливо глядя в пол, чтобы казаться ещё менее угрожающим.

С каждым толчком он становился всё серьёзнее, и я начал злиться. После одного особенно сильного толчка я пошатнулся и попятился к телевизору.

Он последовал за мной, теперь его толчки перемежались редкими подзатыльниками. Я не поднимал головы, не желая, чтобы он увидел по моим глазам, о чём я на самом деле думаю. Он повторял одно и то же слово снова и снова, а затем начал жестикулировать, потирая пальцы и указывая на мои ботинки.

Хотел ли он моих денег и «Тимберлендов»? Деньги я ещё понимаю, но ботинки?

Всё выходило из-под контроля. Если я прав, он получит гораздо больше, чем ожидал, если я сниму ботинки. Я не мог этого допустить.

Я поднял руки в знак покорности. «Стой! Стой! Стой!»

Он так и сделал и стал ждать свои деньги.

Я медленно сунула руку во внутренний карман куртки и вытащила страховой полис, всё ещё в защитном чехле. Он посмотрел на презерватив, а затем на меня, прищурившись.

Развязав узел на конце, я засунул внутрь два пальца.

Он рявкнул мне что-то, затем, крикнув что-то остальным, схватил презерватив и грубо сунул его внутрь. Развернув тонкую бумагу и частично порвав её, он повернулся к столу и помахал ей перед ними, словно делясь счастливым предсказанием из печенья с предсказанием.

Наклонившись в свете, исходившем от Кирка, едущего верхом на лошади, он поднёс записку к экрану. Его смех стих, когда он начал читать. Потом он совсем прекратился. Что бы ни было написано на клочке бумаги, он делал своё дело.

Он подошел к остальным и, выглядя крайне разъяренным, пробормотал: «Игнатий. Игнатий».

Я понятия не имел, что это значит, и мне было всё равно. Все они поняли, и это произвело на всех одинаковое впечатление. Они медленно повернули головы и уставились на меня через всю комнату. Я сложил руки перед собой, не желая показаться угрозой. Хорошо, что политика сработала, но это означало, что мне, возможно, придётся смириться с их потерей лица. Некоторые люди, когда такое случается, начинают плевать, и, несмотря на возможные последствия, всё равно будут мстить, потому что их гордость задета. Я не мог позволить себе подогревать это самоуверенностью; я всё ещё был в опасности.

Подойдя к столу с выражением уважения на лице, я протянул левую руку, чтобы убедиться, что Король Лев не выставлен напоказ. Это вряд ли помогло бы мне сохранить свой новый статус. Я кивнул на лист бумаги.

"Пожалуйста."

Он, может, и не понял слова, но знал, что оно означает. Он вернул его, ненавидя каждую секунду, проведенную за ним, а я аккуратно сложил его и положил в карман. Сейчас было не время запихивать его обратно в презерватив. «Спасибо». Я слегка кивнул и, с бешено колотящимся сердцем, словно оно перекачивало нефть по артериям, повернулся к ним спиной и пошёл к телевизору.

Усевшись как можно небрежнее в кресле лицом к экрану, я наблюдал за Кирком, продолжающим покорять Дикий Запад, наклонившись вперёд, чтобы услышать, что происходит в пустыне. Мой пульс бился громче, чем телевизор.

Я чувствовал, что, как только я окажусь вне зоны слышимости, раздадутся очень громкие крики, но пока за моей спиной слышался лишь тихий, недовольный гул. Куда, чёрт возьми, делся Восьмой? Не желая поворачиваться или смотреть куда-либо, кроме экрана, я сидел, как ребёнок, который думает, что его не увидят перед сном, если он просто сосредоточится и не будет двигаться.

Они продолжали бормотать, пока стаканы стучали горлышком бутылки с виски, чтобы заглушить их гнев. Я смотрел на экран и слушал их.

Пять минут спустя, как раз когда Кирк собирался спасти девушку, в комнату вернулся Восьмой. Я не понимал, что он говорит, пока он возился с молнией на своей кожзаменительной куртке, но, судя по всему, мы уходили. Пробормотав беззвучную благодарственную молитву, я поднялся на ноги, стараясь не выдать своего облегчения.

Когда Эйт направился к двери, а я проходил мимо стола, я почтительно поклонился им и последовал за ним вниз по лестнице со скоростью звука.





35

Эйт был счастлив, когда увидел свою любимую «Ладу» на шумной парковке.

«Куда мы теперь пойдем, Ворсим?»

«Квартира». Он уже открыл капот «Лады».

Я услышал два металлических удара, и стартер вспомнил, чем он зарабатывает на жизнь.

«Лада» наконец завелась, он вывез нас обоих с парковки и повернул направо, к кольцевой развязке. Во всех «комфортных барах» стояли огромные швейцары под мигающими неоновыми вывесками, контролируя вечернюю торговлю. Свернув на этот раз на кольцевой развязке налево, подальше от реки, мы проехали мимо ещё большего количества заведений и припаркованных грузовиков.

Огни бара постепенно погасли, и снова наступила темнота.

Теперь вдоль дороги выстроились жилые дома и промышленные здания, между электрическими вышками и остатками разрушающейся каменной кладки.

Сражаясь с двумя грузовиками, которые пытались обогнать друг друга, поднимая волны льда и снега, мы повернули налево, не включив поворотник, затем снова налево на узкую улицу, слева от которой находились жилые дома, а справа — высокая стена.

Восьмой бросил «Ладу» на обочину и выскочил из машины. «Подожди здесь, дружище».

Обойдя неизбежный выступ башни, он направился к главному входу одного из зданий. Он остановился, посмотрел на трафарет, показал мне большой палец вверх, а затем повернулся к «Ладе», чтобы запереть её. Я вышел и подождал.

Громкий, непрерывный шум машин доносился из-за стены, когда я вошёл в очень холодный, тускло освещённый коридор, настолько узкий, что я мог бы легко вытянуть руки и коснуться обеих стен. Там пахло вареной капустой.

На полу отсутствовала плитка, а стены были выкрашены в синий цвет, за исключением тех мест, где на землю упали большие куски штукатурки. Никто не удосужился их убрать. Двери квартир, цельные, из листового металла, с тремя замками и глазком, выглядели такими низкими, что, чтобы войти, приходилось пригибаться.

Мы ждали лифт у рядов деревянных почтовых ящиков. Большинство дверей были сорваны с петель, а остальные просто оставлены открытыми. Мне было бы комфортнее войти в какую-нибудь южноамериканскую тюрьму.

Стена у лифта была увешана множеством инструкций, нарисованных от руки, все на русском языке. Это дало мне возможность разглядеть их, пока мы слушали стон мотора в шахте.

Механизмы с грохотом остановились, и двери открылись. Мы вошли в алюминиевый ящик, обшивка которого была помята везде, где только могли соприкоснуться ботинки. Внутри пахло мочой. Восьмой нажал кнопку четвёртого этажа, и мы, пошатываясь, поехали вверх. Лифт резко останавливался каждые несколько футов, а затем снова начинал движение, словно забыл, куда ехать. Наконец мы добрались до четвёртого этажа, и двери распахнулись в полумрак. Я позволил ему выйти вперёд. Повернув налево, Восьмой споткнулся, и, следуя за ним, я понял, почему: на полу свернулся калачиком маленький ребёнок.

Когда двери снова захлопнулись, еще больше отсекая тусклый свет, я наклонился, чтобы осмотреть его маленькое тело, раздутое двумя или тремя плохо связанными свитерами. У его головы лежали два пустых пакета из-под чипсов, а густые, засохшие сопли свисали из его ноздрей ко рту. Он дышал, и у него не было крови, но даже в слабом свете потолочной лампочки было очевидно, что он в дерьмовом состоянии. Область вокруг его рта покрывали прыщи, а с губ капала слюна. Он был примерно того же возраста, что и Келли; я вдруг подумал о ней и почувствовал прилив чувств. Пока я был рядом, она никогда не подвергнется такому дерьму. Пока я был рядом, я мог видеть выражение лица доктора Хьюза.

Восьмой посмотрел на мальчика с полным безразличием. Он пнул пакеты, отвернулся и пошёл дальше. Я оттащил местную клеевую голову с дороги лифта и пошёл следом.

Мы повернули налево и прошли по коридору. Эйт пел какой-то русский рэп и вытаскивал из куртки связку ключей. Добравшись до двери в самом конце, он повозился, пытаясь понять, какой ключ к чему, пока наконец она не открылась, а затем нащупал выключатель.

Комната, в которую мы вошли, определённо не была источником зловония варёной капусты. Я чувствовал тяжёлый запах деревянных ящиков и оружейного масла; я бы узнал этот запах где угодно. Детство друга Пруста, возможно, вернулось к нему, когда он учуял аромат пирожных «мадлен»; этот запах перенёс меня прямо в шестнадцать лет, в тот самый первый день, когда я, мальчишкой-солдатом, вступил в армию в 76-м. Пирожные были бы лучше.

Неизбежная единственная лампочка освещала совсем небольшой холл, площадью не более пары квадратных футов. Из него вели две двери; Восьмой прошёл через ту, что слева, а я последовал за ним, закрыв за собой входную дверь и заперев все замки. Из четырёх лампочек в потолочной группе, которой гордилась бы любая семья 1960-х, горела только одна. Небольшая комната была завалена деревянными ящиками, вощёными картонными коробками и разбросанными взрывчатыми веществами, расписанными кириллицей. Всё это выглядело очень по-чадски, чей срок годности уже давно вышел.

Ближе всего ко мне стояла стопка коричневых деревянных ящиков с веревочными ручками.

Подняв крышку с верхнего, я сразу узнал тускло-зелёные очертания горшка. Восьмой, ухмыляясь во весь рот, издал звук, похожий на взрыв, его руки летали во все стороны. Казалось, он тоже знал, что это мины. «Видишь, дружище, я понял, чего ты хочешь. Гарантия удовлетворения, да?»

Я лишь кивнул, осматриваясь. Стопки другого снаряжения лежали, завёрнутые в коричневую вощёную бумагу. В другом месте влажные картонные коробки, сложенные друг на друга, обрушились, вывалив содержимое на половицы. В углу лежало с полдюжины электродетонаторов – алюминиевых трубок размером с четверть выкуренной сигареты с двумя восемнадцатидюймовыми серебряными проводами, торчащими из одного конца. Серебряные провода были свободны, не скручены вместе, что было пугающе: это означало, что они готовы были стать антеннами для любого постороннего электричества – например, радиоволны или энергии мобильного телефона – чтобы взорвать их, и, вероятно, всю оставшуюся там дрянь. Это место было кошмаром. Похоже, русские в начале девяностых не слишком беспокоились о том, куда деваются подобные вещи.

Подняв детонаторы по одному, я скрутил провода, чтобы замкнуть цепь, затем проверил остальную часть комплекта, разрывая картонные коробки. Восьмой сделал то же самое, то ли чтобы убедить меня, что он знает, что делает, то ли просто из любопытства. Я схватил его за руку и покачал головой, не желая, чтобы он играл ни с чем. Было бы здорово выбраться отсюда со всеми своими вещами, не лишившись при этом ещё одного пальца.

Он выглядел обиженным, поэтому, как только я закончил разбирать детонаторы и убрал их в пустой ящик из-под боеприпасов, я достал полис, чтобы занять его. «Что тут написано, Ворсим?» Я предположил, что он умеет читать на родном языке.

Пока он двигался под светом, я заметил тёмно-зелёный детонационный шнур. Он был не на удобной катушке на 200 ярдов, как мне бы хотелось; казалось, там оставалось два ярда, там ещё десять, но потом я увидел частично использованную катушку, где ещё оставалось, наверное, восемьдесят или девяносто ярдов, которая, безусловно, подошла бы.

Я отложил катушку детонационного шнура в сторону и пошёл проверять остальные комнаты. Это было достаточно просто, потому что каждая из них была размером примерно с чулан для метёлок; там была крошечная кухня, совмещенная с ванной и туалетом, и спальня ещё меньше. Я искал пластиковую взрывчатку, но её не было. Единственные взрывчатые вещества здесь находились в противотанковых минах, и их было определённо достаточно, чтобы получить оценку «изобилие».

Я вернулся в главную комнату и вытащил один из них из открытого ящика.

Это были либо TM 40, либо TM 46, я так и не смог вспомнить, какой из них какой; я знал только, что один был сделан из металла, а другой из пластика. Эти были металлические, около фута в диаметре и весили около двадцати фунтов, из которых более двенадцати фунтов приходилось на полиэтилен. Они были похожи на старомодные латунные грелки для постели, такие, что висят на каменных каминах рядом с конскими медными седлами в сельских гостиницах. Вместо длинной метлы у этих штук была поворотная ручка для переноски, как на боку котелка.

Вытаскивать ПЭ из этих вещей будет целой и невредимой, но чего я ожидал?

Положив мину на голые доски пола, я попытался открутить крышку, которая находилась по центру верхней части. Перед установкой нужно было всего лишь заменить крышку детонатором (обычно это комбинация взрывателя и детонатора), а затем отойти подальше и ждать танка.

Когда он наконец начал двигаться, сдвигая многолетнюю грязь, образовавшую уплотнение, я сразу понял, что это действительно старый снаряд. Запах марципана ударил мне в ноздри. Зеленоватая взрывчатка в последние годы вышла из употребления. Она всё ещё работала, выполняла свою работу, но нитроглицерин портил не только броню, но и голову, и кожу любого, кто её готовил. Вам гарантирована была ужасная головная боль, если работать с ней в замкнутом пространстве, и невыносимая боль, если порезаться. Я и так принимал достаточно аспирина, чтобы не иметь с этим дела.

Восемь вспыхнул: «Эй, Николай, эта газета действительно классная».

«Что там написано?»

«Во-первых, его зовут Игнатий. Потом, там написано, что ты его человек.

Всё, что тебе нужно, должно быть твоим. Он защищает тебя, мой друг». Он посмотрел на меня. «Это становится тяжёлым. Там написано: «Если ты не поможешь моему другу, я убью твою жену; а потом, после того как ты проплачешь две недели, я убью твоих детей. А ещё через две недели я убью тебя».

Это серьезная штука, чувак».

«Кто такой Игнатий?»

Он пожал плечами. «Он же твой человек, верно?»

Нет, это был не он, а Вэл. Картёжники точно узнали это имя, это точно. Я взял полис из рук Восьмого и сунул его обратно в карман куртки. Теперь я понял, что Лив имела в виду, когда говорила, что Тому угрожают так, что британцы по сравнению с ним выглядят слабаками. Неудивительно, что он молчал и просто отсидел свой срок.

Мы вдвоем отнесли несколько коробок к машине, пройдя мимо ребёнка, всё ещё лежавшего там, где я его оставил. В последний раз Эйт запер квартиру, и мы стояли у «Лады» на фоне гула и стонов завода. Он собирался пойти оттуда пешком, потому что хотел навестить друга.

Я попрощался, чувствуя к нему немалую жалость. Как и всё остальное в этом месте, он тоже был просто облажался.

«Спасибо большое, приятель. Я верну машину примерно через два дня».

Я пожала его холодную руку, а затем схватилась за дверную ручку, когда он уходил.

Он крикнул мне вслед: «Эй, Николай. Привет!» — в его голосе вдруг послышалась неуверенность. — «Можно мне поехать с тобой в Англию?»

Я не оглядывался, просто хотел продолжить свой путь. «Зачем?»

«Я могу работать на вас. У меня отличный английский».

Я слышал, как он приближался. «Давай я пойду с тобой, мужик. Всё будет круто. Я хочу поехать в Англию, а потом в Америку».

«Знаешь что, я скоро вернусь, и мы поговорим об этом, хорошо?»

"Когда?"

«Как я и сказал, два дня».

Он снова пожал мне руку всеми оставшимися пальцами. «Круто. Скоро увидимся, Николай. Всё будет хорошо. Продам машину и куплю новую одежду».

Он буквально подпрыгнул и побежал обратно по дороге, махая мне рукой и думая о своей новой жизни, пока я подбадривал стартер, заводил его и, сделав разворот в три приема, выезжал на улицу, по пути обогнав Восьмого.

Я проехал всего сотню ярдов, остановился и включил заднюю передачу. Чёрт возьми, я так не могу.

Когда я подъехал и опустил стекло, он поприветствовал меня широкой улыбкой. «Что случилось, дружище?»

«Извини, Ворсим, я не могу тебя отвезти», — поправил я себя, — «не отвезу тебя в Англию».

Его плечи и лицо опустились. «Почему бы и нет, чувак. Почему бы и нет? Ты только что сказал, чувак…»

Я чувствовал себя полным придурком. «Тебя не пустят. Ты русский. Тебе нужны визы и всё такое. А даже если и пустят, ты не сможешь у меня пожить. У меня нет дома и нет никакой работы, которую я мог бы тебе дать. Мне очень жаль, но я не могу и не буду этого делать. Всё, приятель. Я привезу машину через два дня».

Вот и всё. Я закрыл окно и поехал обратно в центр города, чтобы знать, где я нахожусь, и снова сесть на главную дорогу Нарва-Таллинн.

Я мог бы солгать ему, но я помнил, как в детстве родители меня куда-то возили, все подарки, которые мне дарили, все обещания хороших каникул и всё прочее дерьмо, которое так и не случилось. Это было сказано просто для того, чтобы я молчал. Я не мог позволить Восьмому так надуться, сжечь мосты, и всё это просто так. Лив была права: иногда лучше отвалить людям правдой.

Я сориентировался в городе и направился на запад. Моя цель — номер в отеле, где я мог бы подготовить всё барахло, что лежало в багажнике.

Мне всё ещё было очень жаль Восьмого. Не из-за того, что я его бросила, потому что знала, что так будет правильно, а из-за того, что его ждёт в будущем. Полное дерьмо.

Передо мной появилась заправка, точно такая же, как в Таллине: ярко-синяя, чистая, яркая и непривычная, словно инопланетный космический корабль. Я подъехал и заправился. Припарковавшись сбоку от здания, я пошёл платить как раз в тот момент, когда двое сотрудников уже подумали, что у них уже есть первый клиент за эту ночь.

Я был единственным их покупателем. В магазине был небольшой отдел, где продавались автозапчасти; остальное пространство было отведено под пиво, шоколад и сосиски. Я взял пять синих нейлоновых буксировочных тросов – весь их ассортимент – и все восемь рулонов чёрной изоленты, выставленные на продажу, а также дешёвый многофункциональный набор инструментов, который, вероятно, сломается при втором использовании. Наконец, я взял фонарик и два комплекта батареек, причём две маленькие прямоугольные с клеммами сверху. Я не мог придумать ничего другого, что мне сейчас было бы нужно, кроме шоколада, мяса и пары банок апельсиновой газировки.

У парня, который взял мои деньги, прыщей на голове было больше, чем клеток мозга. Он пытался посчитать сдачу, хотя кассир ему всё подсказал. В конце концов он протянул мне мои пакеты с покупками; я попросил ещё и указал. «Ещё? Ещё?» Потребовалось несколько секунд мимики и пара мелких монет, но я всё же вытащил полдюжины запасных.

Настало время сосисок и шоколада. Я сидел в машине с работающим двигателем, набивая рот едой и глядя на главную улицу. За ней находился огромный плакат, демонстрирующий чудеса плёнки Fuji, занимавший весь фасад здания, пока мимо с визгом проносились грузовики. Я их не винил; я тоже спешил выбраться из города.

Чувствуя тошноту после того, как съел всё, что купил, я вернулся в дорожный хаос. Моим пунктом назначения была Вока, прибрежный городок к северу, между Нарвой и Кохтла-Ярве, где я собирался подготовиться к нападению завтра днём. Я выбрал Воку лишь потому, что мне нравилось это название, и, поскольку он находился на побережье, там, вероятно, было больше шансов найти комнату.

Вока оказалась именно тем, чего я и ожидал: небольшим пляжным городком с одной главной улицей. Возможно, в советские времена он был довольно популярным местом, но, судя по тому, что я видел в свете фар и изредка работающего уличного фонаря, теперь он выглядел очень обветшалым и обшарпанным, эстонским аналогом викторианских британских местечек, которые исчерпали себя в семидесятых, когда все начали летать в Испанию. Когда несколько лет назад русские паковали чемоданы, это место, должно быть, тоже перевернулось и умерло.

Вокруг не было ни души; все, вероятно, были дома и смотрели конец очередного фильма Кирка Дугласа.

Я медленно ехал по прибрежной дороге, слева от меня виднелось Балтийское море, а машину покачивал морской ветер.

В квартирах справа от меня света было мало, только изредка горел телевизор.

В конце концов я нашёл отель с видом на море. На первый взгляд он больше походил на четырёхэтажный жилой дом, пока я не заметил маленькую мерцающую неоновую вывеску слева от его двойных стеклянных дверей. Пока я запирал «Ладу», волны разбивались о какой-то пляж позади меня, а ветер трепал мою куртку и волосы.

Флуоресцентные лампы в коридоре чуть не ослепили меня. Ощущение было такое, будто я вошёл в телестудию, и было почти так же жарко. Телевизор орал где-то на русском. Я начал довольно хорошо улавливать интонации.

Звук доносился прямо передо мной. Я шёл по коридору, пока не нашёл его источник. Внизу лестницы, по грудь, в стене было раздвижное окно. За ним сидела пожилая женщина, прильнув к экрану старого чёрно-белого телевизора.

У меня было предостаточно времени, чтобы изучить её, одновременно пытаясь привлечь её внимание. На ней были толстые шерстяные колготки и тапочки, объёмный чёрный кардиган, яркое платье с цветочным принтом и вязаная крючком шерстяная шапочка. Смотря телевизор, она черпала комковатый суп из чего-то похожего на большую салатницу. Вместо антенны у телевизора была вешалка, что, похоже, было здесь обязательным. Это напомнило мне времена, когда мне приходилось танцевать по комнате с комнатной антенной в руке, чтобы отчим мог следить за скачками.

Она наконец заметила меня, но не поздоровалась и не спросила, что мне нужно. Вежливо кивнув и улыбнувшись, я указал на листок бумаги, приклеенный к окну, который, как я предположил, и был тарифом.

«Можно мне комнату, пожалуйста?» — спросил я с моим любимым австралийским акцентом.

Мне уже нравилось пародировать Крокодила Данди. Но на неё это было потрачено впустую.

С деревянной лестницы послышался грохот шагов, и появилась пара в длинных пальто. Это был невысокий, худощавый мужчина лет сорока, слегка лысеющий на макушке, но с зачёсанными назад волосами, которые почему-то считают восхитительными жители Восточной Европы, и большими обвислыми усами. Они прошли мимо, даже не взглянув ни на меня, ни на старушку. Женщина, как я заметил, была лет на двадцать моложе Лысого и от неё пахло гораздо слабее. От него исходил такой запах, что никакой дезодорант не мог сбить.

Старушка протянула мне полотенце размером с чайную салфетку и комплект того, что когда-то было белыми простынями. Пробормотав что-то, она подняла один палец, затем два. Я догадался, что она имела в виду количество ночей. Я показал ей один.

Она кивнула и записала какие-то цифры, которые я принял за цену.

150 эстонских крон за ночь, что примерно равно 10 долларам. Выгодная сделка. Мне не терпелось увидеть комнату. Я отдал ей деньги, и она положила ключ, прикреплённый к куску доски 2х4 длиной 15 см, поверх простыней и вернулась к супу и телевизору. Мне так и не удалось выучить эстонское «хорошего дня».

Я поднялся по лестнице и нашёл комнату №4. Она оказалась больше, чем я ожидал, но такой же унылой. Там стоял тёмный шпонированный шкаф из ДСП, три коричневых пушистых нейлоновых одеяла на запятнанном разноцветном матрасе и пара старых, заляпанных слюной подушек. Я с удивлением обнаружил в углу небольшой холодильник. Проверив, я обнаружил, что он не подключен к сети, но всё же, вероятно, стоил дополнительного сура от Эстонского совета по туризму. Рядом с ним, на коричневом шпонированном столе, стоял телевизор в стиле семидесятых, тоже отключенный. Ковёр был составлен из двух разных цветов прочной офисной обивки: тёмно-коричневого и, возможно, когда-то кремового. Обои местами вздулись, а коричневые пятна от влаги дополняли интерьер. Но изюминкой были мягкий угловой шкафчик и журнальный столик, оттенённые большой треугольной пепельницей из толстого стекла. Бежевый нейлоновый диван был сильно испачкан, а журнальный столик по всему краю был прожжён сигаретами. В номере было холодно, и, очевидно, гость должен был включить обогреватели.

Справа от входной двери находилась ванная. Я проверю её позже. Сначала я наклонился над одним из двух электрообогревателей. Это была небольшая квадратная штуковина с тремя стержнями, стоявшая у двери кровати. Включив её в розетку, я повернул выключатель, и нагревательные элементы начали нагреваться, наполняя воздух едким запахом горелой пыли.

Второй обогреватель, ближе к окну, представлял собой более сложную, декоративную модель с двумя длинными решетками и над ними – чёрным пластиковым поленом на красном фоне. Я не видела его с тех пор, как была у тёти в семь лет. Я тоже включила его в розетку и наблюдала, как под пластиком загорелась красная лампочка, а над ним закрутился диск, создавая эффект пламени. Он был едва ли не лучше телевизора.

Я зашёл в ванную. Стены и пол были выложены плиткой, в основном коричневой, но также и синей и красной, которые заменили некоторые сломанные в те времена, когда их меняли. Политика руководства, очевидно, изменилась за последние годы.

На стене над ванной висел еще один двухконтурный электрический водонагреватель, а также старый газовый водонагреватель овальной формы с видимой запальной горелкой и длинным стальным краном, который поворачивался, чтобы можно было наполнять либо ванну, либо раковину. Я ожидал худшего, но когда я открыл кран, запальник превратился в бушующее пламя с соответствующими звуковыми эффектами. Я позавидовал. Я хотел такой же у себя дома. Вода мгновенно нагрелась, что было хорошей новостью; скоро мне понадобится много воды. Выключив его, я вернулся в спальню, где обогреватели начали делать свое дело. Отодвинув штору, я посмотрел на море. Я ничего не видел, кроме снега, кружащегося в свете, льющемся из окна.

Я задернул шторы и спустился вниз, чтобы разгрузить машину, начав с двух мин в коробке и покупок с заправки.

Пожилая женщина ни разу не подняла головы, когда я входил и выходил, либо потому, что знала, что не стоит спрашивать о делах клиентов, либо потому, что ее по-настоящему захватил дублированный вариант телесериала о Бэтмене шестидесятых годов.

Вернувшись в комнату, я включил воду, постепенно уменьшая напор воды до тонкой струйки. С помощью отвёртки из многофункционального набора инструментов я снял две крышки мин и сразу же почувствовал запах зелёного полиэтилена, как только открутился первый.

По очереди держа каждую мину под краном, пока она не наполнилась горячей водой, я опустил их в ванну, не переставая течь, чтобы вода в конце концов полностью их покрыла. Затем я спустился к машине и взял ещё две. Они были тяжёлые, и мне не хотелось драматизировать ситуацию, уронив одну из них. Пришлось три раза зайти, чтобы поднять всё наверх.

Во время последней поездки я взял с заднего сиденья еще одну газету и заклеил ею лобовое стекло.

Я продолжал откручивать крышки, пока все шесть не оказались в ванне двумя слоями, что составило в общей сложности более семидесяти фунтов полиэтилена. Расплавленное взрывчатое вещество, вероятно, было залито в тускло-зелёные оболочки ещё на заводе и оставлено застывать до почти пластичного состояния; мне приходилось ждать, пока горячая вода снова размягчит его, прежде чем я мог его выскоблить.

Вернувшись в спальню, я включил телевизор как раз вовремя, чтобы увидеть Бэтмена и Робина, связанных вместе в гигантской кофейной чашке, а также анимированный американский закадровый голос, сообщающий, что мне придется ждать до следующей недели, чтобы увидеть следующую захватывающую часть, а затем русский перевод, сообщающий, что им на самом деле все равно, что произошло.

Я раздобыл катушку детонационного шнура, которая выглядела точь-в-точь как зелёная бельёвка, только вместо верёвки внутри пластиковой оболочки находилась взрывчатка. Эта штука должна была инициировать два заряда, которые я собирался собрать из детонатора, как только достану его из шахты. Я отрезал примерно 30 сантиметров шнура своим Leatherman; вероятно, взрывчатое вещество пострадало от климатических условий и/или возраста, но если это так, то заражение обычно не проникло бы глубже чем на 15 сантиметров. Затем катушка переместилась к окну кровати; с этого момента туда можно было положить только подготовленный комплект. Так не возникнет путаницы, когда я устану сильнее.

Без всякого объявления на экране внезапно появились «Ангелы Чарли». Я надеялась, что это сериал с Шерил Лэдд. В детстве Фарра Фосетт никогда не смотрела его. Когда зазвучал монотонный русский перевод, я вернулась в ванную. Уровень воды всё ещё был недостаточным, поскольку из водонагревателя капала горячая вода.

Пора проверить батарейки. Это были обычные прямоугольные 9-вольтовые батарейки с заклепками на концах для положительного и отрицательного полюсов, такие же, как в датчиках дыма или игрушках. Одна из них должна была быть инициирующим устройством, обеспечивающим электрический заряд, который должен был передаваться по кабелю зажигания, который мне ещё предстояло получить. Затем она должна была инициировать детонатор, который поджигал бы детонаторный шнур и, в свою очередь, заряды. Всё это могло произойти только при условии, что мощность батарейки была достаточной, чтобы преодолеть сопротивление кабеля зажигания и детонатора.

Вы присоединяете пусковой кабель к лампочке фонарика; если она загорается при передаче энергии по всей длине пускового кабеля, то у вас достаточно энергии, чтобы заставить эту штуку взорваться.

Становилось достаточно тепло, чтобы снять куртку. Я достал страховой полис из внутреннего кармана; он выглядел немного потрёпанным, поэтому аккуратно сложил его, нашёл презерватив и сунул его в маленький кармашек для ключей на правой стороне джинсов.

Затем я выдернул вилку из прикроватной лампы и вырвал другой конец шнура из основания лампы, оставив около полутора метров кабеля для поджигания – недостаточно. Мне нужно было быть близко к взрыву, но полтора метра – это было самоубийственно близко. Шнур от холодильника дал мне ещё пять.

Ванна уже должна была быть почти полной. Я пошёл проверить как раз в тот момент, когда «Ангелы Чарли», переодетые старушками, но всё ещё выглядящие очень эффектно и с безупречной причёской, собирались проникнуть в дом престарелых с какой-то секретной миссией.

Все шахты были залиты горячей водой, поэтому я выключил кран.

Я нигде не увидел туалетного ёршика, но зато был резиновый вантуз.

Используя его рукоятку, чтобы потыкать ПЭ в одной из шахт, я обнаружил, что он все еще слишком твердый.

Шаги в холле возвестили о том, что в отеле появились новые постояльцы.

Раздался женский смех и похотливый русский мужской говор, когда они проходили мимо, а затем я услышал, как с грохотом захлопнулась дверь рядом с моей. Растянувшись на кровати и наблюдая, как «Ангелы Чарли» освобождают мир от зла, я соединил два куска гибкого кабеля и закрепил их изолентой.

Десяти футов кабеля для запуска всё равно было недостаточно. Проблема была в том, что я не знал, сколько мне нужно, пока не достиг цели, и приходилось перестраховываться. Хотелось бы иметь метров сто этого материала, но где я его найду в такое время суток?

Завтра будет поздно; у меня не будет времени возиться в поисках магазина хозтоваров. Мне нужно было сделать ещё один, так что прощай, Шерил. Из-за расположения розетки кабель питания для телевизора оказался довольно длинным; в итоге у меня получилось около восемнадцати футов кабеля.

Выключив телевизор, я могла слышать, как за стеной развиваются романтические отношения.

Было много охов и ахов, немного хихиканья и несколько шлепков по голому телу. Мне дубляж не был нужен.

Я соединил последний участок провода, используя метод «пигтейл» от Western Union. Китайские рабочие использовали его для ремонта оборванных телеграфных линий на Диком Западе; по сути, это рифовый узел, концы которого скручены вместе. Это не только гарантирует проводимость, но и предотвращает разрыв соединения.

Все три отрезка были разной толщины и из разных металлов, но меня волновало лишь то, что они проводили электричество. Я обмотал один конец медной проволоки вокруг лампочки фонарика и закрепил её изолентой. Теперь оставалось только замкнуть цепь, подключив два стальных провода с другого конца провода к клеммам аккумулятора, и – бац! – лампочка засветилась.

Я повторил процесс с другой батареей, и обе пока работают.

Если бы они оба не достигли цели и не произошло бы взрыва, мне пришлось бы перейти к плану Б и надеть бандану.

Отмотав провод от лампочки, я скрутил вместе два медных провода, затем два стальных провода на другом конце и заземлил его на заднюю стенку холодильника. Это отключило бы электричество в кабеле; меньше всего мне хотелось подключать провода к детонатору, чтобы всё немедленно взорвалось. День был бы не из приятных.

Катушка кабеля зажигания соединилась с детонатором на кровати со стороны окна, а две батарейки я положил на телевизор. Никогда не храните детонатор вместе с детонаторами и остальным оборудованием; опасность провала всегда близка, и я не хотел рисковать.

Единственный момент, когда все оборудование должно быть собрано вместе, — это когда вы собираетесь взорвать заряды, урок, который один или два парня из Временной ИРА усвоили на горьком опыте еще в восьмидесятых.

Прелюдия закончилась в соседней комнате, и они перешли к более серьёзным вещам. Либо ей это очень нравилось, либо она собиралась получить «Оскар», когда кровать пыталась пробить стену и влететь в мою ванную.

Когда я проверил шахты, вода в ванне рябила от вибрации, передающейся через стену. До начала выкапывания ПЭ оставалось ещё некоторое время; чтобы использовать время с пользой, я взял с собой лист туалетной бумаги, снова надел куртку и вышел в коридор. Секс достиг апогея, когда я прикрепил небольшой кусочек туалетной бумаги к нижней петле и закрыл дверь, убедившись, что бумаги достаточно, чтобы её было видно.

За дверью воцарилась тишина, когда я оставил соседей с их сигаретами и «Ангелами Чарли» и направился к лестнице.

Старушка всё ещё не отрывалась от телевизора. Морозный воздух царапал мне лёгкие, пока я отрывал газету от лобового стекла «Лады». Двигатель вяло крутился после того, как я щёлкнул стартером, но в конце концов завёлся. Я знал, каково это.





37

Я медленно бродил по городу в поисках материалов, необходимых для изготовления взрывных зарядов, и принял еще четыре таблетки аспирина, чтобы справиться с головной болью, развившейся после игры с минами.

Заметив ряд мусорных контейнеров позади небольшого ряда магазинов, я подъехал и принялся рыться в старых кусках картонной упаковки, жестяных банках и тряпках.

Мне ничего не подошло, кроме полуразрушенного деревянного поддона, прислонённого к стене. Три секции, каждая длиной около ярда, вскоре оказались в кузове машины, а собака, запертая в одном из магазинов, лаяла во весь голос от досады, не в силах до меня добраться. Одна секция должна была помочь мне перебраться через стену, две другие – удержать заряды на месте.

Когда я покинул это место в поисках чего-нибудь поодаль, проезжая сквозь густой туман, наползавший с моря, свет был выключен, а шторы задернуты.

Через десять минут патрулирования города-призрака я увидел здание, которое стоило рассмотреть повнимательнее. Перед ним была куча мусора, но само строение меня заинтересовало.

Оказалось, что это бомбоубежище, построенное в те времена, когда они ждали, что лохматые бомбардировщики B-52 дяди Сэма прилетят и обрушатся на них с жуткой силой. Там была бетонная лестница, ведущая под землю, и толстая металлическая дверь, запертая на висячий замок. Лестница была полна мусора, нанесённого ветром, и более тяжёлых вещей, которые были сброшены лётчиками, и именно среди всего этого я нашёл несколько упаковок из вспененного пенополистирола. Я выбрал два куска, каждый размером чуть меньше квадратного ярда. Углы были выше середины, которая была скруглена, чтобы соответствовать форме того, что она должна была защищать; кое-где были пробиты отверстия для экономии материала и придания конструкции большей прочности. Теперь у меня были рамки для зарядов.

Это напомнило мне о том, как мне приходилось делать противопехотные мины «Клеймор» из коробок из-под мороженого перед тем, как отправиться в Ирак во время войны в Персидском заливе.

Последнее, что мне было нужно, — это кирпич, и в таком месте мне не пришлось далеко его искать.

В отеле HDtel старушка уже покинула свой пост, а по телевизору шло что-то вроде русского ток-шоу, где ведущий и его гости очень мрачно переговаривались. Казалось, они пытались решить, кто из них первым покончит с собой.

Я поднялся по лестнице, держа в руках свои находки, чувствуя себя довольным тем, что у меня есть все необходимое для атаки, и теперь я могу спокойно отдыхать.

Пожилая женщина только что вышла из двери рядом с моей и направилась по коридору прочь от меня, держа в руках скомканные простыни.

Комната, вероятно, сдавалась на час, и она убиралась после последнего мероприятия.

Слыша вдалеке слабый звук ток-шоу, я проверил индикатор. Он не двигался. Я открыл дверь и подождал, пока меня обдаст жаром.

Сделав первый шаг внутрь, я сразу понял: что-то не так. Пластиковые дрова в камине больше не плясали по стенам, как раньше, когда я уходил.

Я выронил то, что нес. Кирпич упал на ковёр, когда я начал возвращаться в коридор. И это было последнее, что я сделал на какое-то время, если не считать попытки подняться с пола спальни, но удар по почкам снова отправил меня на землю. Пришлось стиснуть зубы и сжаться. Времени на вдох не было. Меня грубо перевернули, и дуло пистолета уперлось мне в лицо. Я почувствовал, как кто-то дернул мою куртку, и меня обыскали.

Свернувшись калачиком и притворившись почти мёртвым, я рискнул открыть глаза. Старейшина из «Славных парней» возвышался надо мной в серебристой меховой шапке и чёрном кожаном пальто.

Я также видел ещё одну пару ног, принадлежавшую кому-то другому, тоже в чёрном. Теперь двое мужчин стояли по обе стороны от меня, агрессивно шепчась друг другу, активно жестикулируя и указывая на головку члена на полу.

Я использовал это время с максимальной пользой, пытаясь делать глубокие вдохи, но не мог. Было слишком больно. Пришлось довольствоваться короткими, резкими вдохами, пытаясь заглушить боль в животе.

Затем я поднял глаза и увидел Карпентера. Наши взгляды встретились, и он плюнул в меня.

Я не боялся, меня просто угнетало то, что это происходит со мной, настолько, что я даже не удосужился вытереть слизь с лица. Я просто лежал, совершенно не обращая внимания. Откуда Карпентер вообще узнал, что я здесь? Чёрт возьми, кому какое дело? Меня бросили двое очень злых людей, и я не знал, выйду ли я отсюда живым.

Они подняли меня за подмышки, по одному с каждой стороны, и усадили на край кровати. Уперев руки в подмышки, я попытался наклониться вперёд и опустить голову на бёдра, чтобы защитить себя, стать тем самым израненным серым человеком, который никому не угрожает.

Этого не должно было случиться. Меня ударили по правой стороне лица, отчего я упал на кровать. Мне не нужно было притворяться: мне и так было больно.

Ожидая большего, я свернулся калачиком на боку. Звездные вспышки изо всех сил пытались лишить меня сознания, а боль обжигала всё тело. Я чувствовал, что начинаю сходить с ума, и я действительно не мог этого допустить. Я изо всех сил старался держать глаза открытыми. Я был как мешок дерьма, но знал, что должен взять себя в руки, иначе мне конец.

Они всё ещё разговаривали, спорили, и я не мог понять, кто из них где-то на заднем плане. Я просто лежал, часто и прерывисто дыша, держа глаза открытыми, и кашлял кровью на пушистое одеяло.

Мой челюстной сустав скрипел сам по себе. Я пощупал языком и обнаружил, что один из боковых зубов двигается, а правая сторона лица онемела и опухла. У меня было такое чувство, будто я только что побывал на приёме у стоматолога-психопата.

Положив голову на кровать, я оказалась на одной линии с журнальным столиком. Мой затуманенный взгляд остановился на большой стеклянной пепельнице.

Я переключил внимание на Карпентера и старика. Они даже не перестали болтать, когда мимо нашей двери прошла пара человек, направляясь к концу коридора. У старика в руке был пистолет; у Карпентера оружие было в наплечной кобуре, которую я заметил, когда он упер руки в бока и натянул расстёгнутую куртку.

Они оба указывали на меня. Карпентер, казалось, объяснял, кто я такой, или, по крайней мере, что я сделал.

Теперь я также видел, чем меня ударил тот парень постарше. Судя по размеру, его руки тоже справились бы с этой задачей, но он выбрал кожаный ремень, похожий на большой дилдо, который, вероятно, был набит шариками из подшипников.

Они стояли в паре ярдов от меня, а пепельница — в ярде от меня. Оба всё ещё были больше заинтересованы своим спором, чем мной, но, без сомнения, очень скоро придут к решению, как меня убить, вероятно, медленно, если Карпентер имеет к этому какое-то отношение.

Мне нужно было действовать, но я также понимал, что сначала мне нужно несколько секунд, чтобы прийти в себя. Я всё ещё был в смятении; мне нужно было мысленно разбить свои действия на этапы, иначе я облажаюсь и погибну.

Я прищурился, глядя на тяжёлый кусок стекла на столе, который мог спасти мне жизнь, и, глубоко вздохнув, спрыгнул с кровати. Не поднимая головы, я бросился на две чёрные фигуры передо мной. Мне нужно было лишь вывести их из равновесия, чтобы получить всего несколько секунд. Вытянув руки, я врезался в два куска чёрной кожи и, не дожидаясь, пока с ними случится, повернул голову и поискал пепельницу. Сзади меня раздался хриплый вздох, когда они ударились о стену.

Всё ещё не отрывая взгляда от стеклянной фигуры на столе, я резко повернулся, а ноги начали двигаться к ней. Сзади раздались приглушённые крики. Это не имело значения, главное – пепельница. Если они успеют опомниться, или я слишком медленно среагирую, я никогда об этом не узнаю.

Ударив ладонью по столу, словно прихлопывая муху, я схватил пепельницу. Я всё ещё стоял лицом к столу, а за мной стояли двое мужчин. Повернув голову, я сосредоточил взгляд на голове старика, теперь уже без шляпы. Я развернулся и сделал три шага к нему, размахивая горстью стекла, словно ножом.

Я приблизился, не обращая внимания на Карпентера, который приближался ко мне справа.

Мне нужен был старик с пистолетом в руке.

На его лице не отразилось ни удивления, ни страха, только гнев, когда он оттолкнулся от стены и поднял оружие.

Мой взгляд был прикован к его лицу, когда я резко опустил пепельницу, коснувшись её скулы. Кожа на нём собралась складкой чуть ниже глаза, а затем лопнула. Он с криком упал, ударившись телом о мои ноги. Третья стадия была завершена.

Я скорее услышал, чем увидел, черную фигуру справа, почти надо мной.

У меня не было четвёртой стадии. Дом был открыт. Даже не потрудившись обернуться и посмотреть на Карпентера, я просто яростно набросился на него. Толстое стекло дважды ударило его по черепу, пока он падал, оба раза с такой силой, что моя рука резко остановилась при соприкосновении.

Я прыгнул ему на грудь и продолжил осыпать его градом ударов по голове. Где-то в глубине души я понимал, что сошел с ума, но мне было всё равно. Я просто вспоминал, как этот ублюдок продолжал палить в женщину в лифте, и тех ублюдков, которые разрушили жизнь Келли, облив её семью из шланга в Вашингтоне.

Трижды раздавался хруст и треск, когда его череп ломался.

Я поднял руку, готовый ударить снова, но остановился. Я сделал достаточно. Густая, почти коричневая кровь сочилась из ран на голове. Глаза у него перестали функционировать, взгляд был пустым, широко раскрытым и тусклым, зрачки полностью расширены. Кровь растеклась по ковру, который впитал её, словно промокашка.

Всё ещё сидя на нём верхом, я положила обе руки ему на грудь, не радуясь тому, что потеряла контроль. Чтобы выжить, иногда приходится сильно напрягаться, но полностью потерять контроль – это мне не нравилось.

Я обернулся, чтобы проверить старика. Ремень и пистолет лежали на полу, как и он сам, скрючившись, прижимая к лицу шляпу, словно повязку, и стонал про себя. Ноги его слабо дрыгались по ковру.

Медленно поднявшись на ноги, я отбросил оба оружия. Пистолет был похож на специальный револьвер 38-го калибра, короткоствольный, которым пользовались американские гангстеры в 30-х годах.

Стянув с него куртку с плеч и до середины рук, я перетащил его через Карпентера в ванную, оставив там его окровавленную меховую шапку. Теперь стало понятно, почему он всегда её носил: голову его покрывали лишь несколько прядей волос.

Он всё ещё стонал и, вероятно, жалел себя, но он был жив, а это означало, что он представлял угрозу. У меня болела челюсть, пока я трясся от усилий, пытаясь его тащить, но, по крайней мере, сердцебиение начало успокаиваться. Другого выхода не было, он должен был умереть. Меня это не радовало, но я не мог оставить его здесь живым, когда завтра отправлюсь в лагерь Малискии. Он мог поставить под угрозу всё, ради чего я здесь.

Я отпустил его, и он сполз на кафельный пол ванной. Я включил горячую воду, и водонагреватель заработал.

Теперь мне стало ясно, насколько серьёзна травма его лица. На щеке зияла пятисантиметровая борозда, в которую можно было просунуть пару пальцев. Под месивом разорванной плоти виднелся участок обнажённой белой скулы.

Он лёжа и стонал про себя, проверяя бумажник, и там всё было как обычно. Интерес представляли только деньги, как русские, так и эстонские; засунув их в джинсы, я вернулся в спальню.

Отступив назад от Карпентера, я поднял с пола пистолет 38-го калибра и одно из пушистых одеял.

Я отвёл курок назад, чтобы оружие было взведено. Когда я нажимал на спусковой крючок, я не хотел, чтобы курок полностью отходил назад перед тем, как выдвинуться вперёд для выстрела; он мог застрять в одеяле.

Я вернулся в ванную и, даже не глядя ему в лицо на случай, если он обратит на меня внимание, я без церемоний засунул дуло в одеяло и ему на голову, быстро обернул оружие пушистым нейлоном и выстрелил.

Раздался глухой стук, а затем треск: пуля вылетела из его головы и разбила плитку под ней. Я отпустил одеяло, закрыв ему лицо, и прислушался. Снаружи комнаты не было никакой видимой реакции на пулю; в этом месте не принято задавать лишних вопросов, даже если за соседней дверью шла групповая оргия. Единственное, что уловили мои чувства, – это шум водонагревателя и запах горелого нейлона.

Я выключил воду, и водонагреватель заглох, когда я перебрался в спальню. Я вытащил бумажник Карпентера и засунул его деньги в джинсы. Его оружие всё ещё лежало в наплечной кобуре, но едва-едва. Я понял, как мне повезло. Ещё доля секунды, и всё могло бы быть совсем иначе. Пистолет был «Махарова», русской копией «Вальтера ППК» Джеймса Бонда, и годился только для ближнего боя, как оружие личной защиты, идеальное для тех случаев, когда кто-то на тебя набросится в «комфорт бар». С дальней дистанции метнуть его было бы гораздо смертоноснее. Неудивительно, что в определённых кругах его прозвали «диско-пистолетом». Я решил оставить этот. Пистолетная рукоятка у этих русских версий была громоздкой, из-за чего было неудобно крепко держать пистолет при первом хвате с такими маленькими руками, как у меня, но он был полезнее, чем .38 Special.

Кровь Карпентера загустела на ковре, который не мог впитать вытекающую кровь. Стянув с кровати ещё одно одеяло, я накрыл им его голову, чтобы кровь не просочилась сквозь половицы. В итоге я схватил его за голову и завернул в одеяло.

Я открыл входную дверь в коридор, проверил слева и справа, а затем взглянул на исправный контрольный датчик. Почему он меня подвёл, почему он всё ещё на месте? Ответ я увидел сразу: он приклеился к дверной раме. Губчатую прокладку-защиту, должно быть, поставили вскоре после изобретения этого материала; она побурела и стала липкой от времени.

Урок усвоен. Не смешивайте сигнализаторы со старыми противосквозняками.

Снова разжег огонь, засучил рукава и принялся за работу.





38

Чтобы не обжечь руки, я снова воспользовался ручкой вантуза, вставив ее в крышку шахты и вытащив, а затем перевернув ее вверх дном, чтобы слить воду.

Так я и отнёс его в спальню, по дороге накинув на себя шляпу старика. Кровь не впиталась так сильно, как в ковёр или одеяло, вероятно, это означало, что мех был настоящим и сопротивлялся проникновению.

Положив мину на журнальный столик, я пересёк комнату, чтобы открыть окно и впустить в комнату холодный морской воздух. На другой стороне дороги разбивались волны.

Взрывчатка, которая до этого была более-менее жёсткой, теперь была достаточно мягкой, чтобы её можно было извлечь и использовать. Я начал зачерпывать, предварительно надев на каждую руку по пакету из супермаркета, чтобы предотвратить попадание нитроглицерина в кровоток через порезы на руках или непосредственное всасывание. Нитроглицерин не смертелен — в больницах для пострадавших от инфаркта используют нитроглицерин, — но он вызовет у меня жуткую головную боль.

К тому времени, как я закончил, в комнате стоял запах марципана, а передо мной на столе лежало четыре килограмма чего-то похожего на комковатый зелёный пластилин. Он немного затвердел, остыв, но я знал, что если немного повозиться с ним в руках, он снова станет довольно податливым. Оставшиеся килограмма два полиэтилена упрямо прилипли к стенкам шахты, и отодрать их было слишком сложно, поэтому я просто оставил их.

Шурша пакетами в руках, я работал, словно месил тесто, стараясь держать голову повёрнутой, чтобы пары не так быстро добирались до меня. Тем не менее, у меня кружилась голова и меня тошнило, хотя, возможно, это было связано с тем, как Карпентер и старик встретили меня у двери.

Скатав из всего этого три одинаковых шарика, я сняла резиновую часть с вантуза и раскатала их ручкой как скалкой. Запах марципана напомнил мне о детстве, когда я не посыпала сахарной пудрой, а сразу же принялась за жёлтую массу, которая была под ней.

Пока я молчала, комната рядом со спальней вот-вот превратится в любовное гнездышко. Раздался скрежет ключа, дверь открылась и закрылась, и я услышала голоса, но это были не лёгкие разговоры о сексе, а серьёзные, тяжёлые разговоры.

Я продолжал вертеться, пока проститутка исполняла свой репертуар стонов и вздохов, хотя и не хихиканье, как раньше; это звучало скорее как грандиозная опера. Звуки мужского хрюканья и ритмичных движений раздались почти сразу; бедняжка, она, наверное, даже не успела отложить свою порцию картошки фри.

Когда тесто стало толщиной примерно в четверть дюйма (около 1,5 см) и диаметром с пиццу среднего размера, я нарезала его скребком для льда на полоски шириной около пяти сантиметров, по шесть штук на каждую основу. После этого я переступила через голову, закутавшись в пропитанное кровью одеяло, пошла в ванную и выдернула пробку, чтобы наполнить ванну горячей водой.

Глаза старика были широко раскрыты в изумлении. Я, не обращая на него внимания, открыл кран и проверил воду, словно купал младенца. Жаль, что не могу остаться здесь, ведь шум водонагревателя заглушал дуэт в соседней комнате, но предстояло разобраться ещё с пятью минами. Оставив ванну открытой, я вернулся в спальню с ещё одной капающей советской военной техникой, висящей на вантузе.

В комнате стало так холодно, что у меня начал течь нос.

Тщательно вытерев его о рукав куртки, чтобы убедиться, что марципан не попал на открытые участки кожи, я снова села, взяла еще немного PEin-a-can и принялась выковыривать его содержимое.

Пластиковая взрывчатка — это не что иное, как вещество, которое при детонации практически мгновенно разлагается. До этого момента большинство видов этого соединения безвредны и водонепроницаемы. Можно даже поджечь некоторые виды полиэтилена, и он не взорвётся; он просто поможет вам очень быстро заварить чай. Однако при детонации он наносит сокрушительный удар, известный как бризантность, и именно поэтому его можно использовать для резки материалов такой прочности, как сталь.

Мне предстояло опустошить ещё четыре мины, и я уже не мог удержаться от чая, но, похоже, здесь не подают еду в номер; во всяком случае, не такую, какую я хотел. Я просто продолжал, выдавливая из ПЭ, раскатывая и нарезая полоски шириной в два дюйма, под серенады соседнего медведя, который, казалось, готовился к своему последнему хрюканью. Я надеялся, что после этого он впадёт в спячку.

Примерно через час, когда весь полиэтилен был уже разрезан на полосы, я открыл лезвие ножа Leatherman и положил его на горячую планку обогревателя. Затем я положил первый кусок пены на платформу основанием вниз.

Карпентер меня бесил, потому что мне приходилось постоянно через него переступать, поэтому я потянул его за ноги, и его голова глухо стукнулась о тонкий ковёр, выскользнув из-под одеяла. Я потащил его ближе к двери. Добравшись до места, я снова накинул ему на голову мокрое одеяло и вытер руки о его чёрный воротник.

Используя полотенце как прихватку, я снял горячий Leatherman с обогревателя и быстро срезал все мелкие неровности, бугорки и заплесневелые уголки с верхней стороны пены. У меня остался квадратный кусок размером с ярд, одна сторона которого была естественно ровной, а другая – более-менее ровно срезанной.

Затем я горячим лезвием прочертил по всему периметру канавку шириной пять сантиметров, следуя контуру квадрата и отступая примерно на семь сантиметров от края. Запах горящего пенопласта был ещё более резким, чем запах марципана.

Держа лезвие под углом, я начал резать перевёрнутую часть желоба, в результате чего получилось нечто вроде траншеи вокруг квадрата из пенопласта, на дне которой вершинами вверх лежали четыре очень длинных бруска «Тоблерона». Полоски взрывчатки укладывались вдоль стенок «Тоблерона», а когда рамочный заряд был готов, именно плоская сторона в итоге прикладывалась к цели.

Вы не можете разрушить мост, просто развешивая на нем большие динамитные шашки. Чтобы прорезать то, что вы пытаетесь разрушить, бетон, кирпич или сталь с наименьшим количеством ПЭ и максимальным эффектом, вам нужно направить бризантность, используя эффект Манро. Из-за тридцатиградусного угла, образуемого вершиной Toblerone, обращенной к цели, большая часть силы детонации устремится к основанию воображаемого шоколада и дальше. Если бы Toblerone был сделан из меди, бризантность смогла бы пробить много дюймов стали, потому что детонация расплавила бы медь и увлекла бы за собой большую часть расплавленного потока, прорезая цель. У меня не было меди, только пенополистирол, но силы одного ПЭ было достаточно, чтобы выполнить требуемую работу.

Голова от нитроглицерина раскалывалась не на шутку. Я выпил ещё четыре таблетки аспирина; осталось всего четыре.

Когда я вернулся к работе, из коридора донесся звук спора двух мужчин. Вскоре к ним присоединилась женщина, которая, казалось, пыталась их очаровать.

Дверь напротив моей открылась и закрылась, и воцарилась тишина. Я ждал, когда в комнате напротив начнутся привычные звуковые эффекты, но добился лишь новых споров: женщина уже откладывала свои две кроны. Когда я закончил вырезать фигурку «Тоблерон» по всему пенополистиролу, основание треугольника оказалось чуть больше чем в полутора дюймах от основания пенопласта. Это была «точка отрыва», которая давала эффекту Манро достаточно пространства, чтобы собрать достаточно силы, чтобы пробить кирпичную кладку цели.

Теперь мне оставалось лишь уложить взрывчатку вдоль каждой стороны шоколадки «Тоблерон» и на её горлышко, убедившись, что полоски плотно прилегают друг к другу, образуя один большой заряд. Снова защитив руки пластиковыми пакетами, я начал укладывать, прижимать и сжимать, словно формируя и соединяя тесто. Тройной спор всё ещё продолжался; меня это не волновало, приятно было видеть соседей, которые разговаривали, а не ворчали и не швыряли кровать.

После того, как «Тоблерон» был покрыт двумя слоями полиэтилена, я взял детонаторный шнур и отрезал два куска, один длиной около метра, другой — около пяти. Завязав по два узла на одном конце каждого куска, я прижал их к полиэтилену, лежащему на «Тоблероне», с двух противоположных сторон квадрата. Чтобы узлы не слетели, сверху я прижал два обрезка полиэтилена, чтобы они прочно вписались в заряд.

Причина, по которой я использовал два места для детонационного шнура, заключалась в том, что мне нужно было, чтобы детонация происходила одновременно с двух сторон, чтобы заряд был более эффективным. Для этого я плотно скрепил скотчем два разных отрезка детонационного шнура на расстоянии около шести дюймов (15 см) так, чтобы от места крепления до заряда они были одинаковой длины. От места крепления отходил излишек длиной в два фута (6 футов) от более длинного отрезка; эта часть называлась «хвостом детонационного шнура». Когда ударная волна проходила по «хвосту детонационного шнура» и достигала крепления, она также детонировала второй, более короткий отрезок детонационного шнура. Две ударные волны затем распространялись вниз к заряду с одинаковой скоростью и расстоянием, таким образом достигая конфет Toblerone с двух противоположных сторон одновременно. Эффект Манро направлял силу детонации к основанию конфеты Toblerone, накапливая энергию, проходя дюйм с небольшим через пену перед ударом о цель. Если бы все было хорошо, в стене дома-мишени осталась бы зияющая дыра размером примерно в квадратный ярд.

Я все еще приклеивал скотчем шоколадку Toblerone, чтобы она не вываливалась из пены, когда по лестнице поднялись два пьяных мужских голоса, смеющихся и прошедшего мимо моей двери в комнату с другой стороны ванной.

Мне предстояло сделать ещё один рывок, поэтому я положил нож обратно на обогреватель, пока мои новые соседи смеялись, шутили и громко включали телевизор. По крайней мере, он заглушал звуки троицы, всё ещё развлекавшейся напротив.

Вторую зарядку я выполнил за тридцать минут, под американскую комедию, конечно же, дублированную. Мне больше понравились шутки на русском.

Чтобы их было легче переносить, я сложил оба комплекта зарядов вместе так, чтобы вершины «Тоблеронов» были обращены друг к другу, а прикреплённый детонаторный шнур уложил между ними. Я обмотал один из буксировочных тросов, чтобы всё держалось, а затем просунул под него две секции поддона, взятые из-за магазинов. Я также закрепил катушку неиспользованного детонатора к рюкзаку, пропустив трос через его центр и обмотав его вокруг. Всё, что мне понадобится на цели, теперь было собрано, и всё это выглядело как плохо упакованный рюкзак бойскаута.

Оставалось сделать ещё пару небольших дел, прежде чем я смогу выбраться отсюда. Собрав оставшиеся синие нейлоновые буксировочные тросы, я связал их вместе, пока не получился один трос длиной около тридцати ярдов, добавляя дополнительные узлы так, чтобы на каждый ярд приходилось по одному. Один конец троса я привязал к тросу, обмотанному вокруг зарядов.

Затем я взял третий кусок поддона. Снова пришла очередь МИ-9: я прорезал канавку по всему краю, примерно в трёх дюймах от верха, вокруг которой закрепил свободный конец верёвки, прикреплённой к зарядам. Прижав кирпич к свободному концу поддона так, чтобы его длинная кромка была параллельна доске, я обмотал полотенце вокруг обоих концов и закрепил его несколькими ярдами изоляционной ленты. Всё оборудование было готово.

Король Лев сказал мне, что уже 3:28, теоретически ещё слишком рано уходить, но я не знал, кто ещё знал, что Карпентер и старик пришли в гости. Троица снова начала спорить, на этот раз, вероятно, из-за оплаты, пока я нес заряды, завёрнутые в одеяло, к машине.





39

Суббота. 18 декабря 1999 г. В кромешной тьме послеполуденного солнца я ехал на запад в сторону Таллина по главной улице, свернул налево на Пусси и снова направился через железнодорожные пути к цели, проезжая мимо унылых хижин, где люди отсиживались на зиму.

За двенадцать часов, прошедшие с момента отъезда из отеля, я колесил по округе, останавливаясь лишь пару раз, чтобы заправиться. Всё, что угодно, лишь бы обогреватель работал.

Уходя, я заплатил старушке еще за две ночи, так что, если повезет, ей не придется приходить и проверять комнату.

Вдоль дорог, словно миниатюрные автозаправки, были разбросаны палатки с палатками, а пар, вырывавшийся из их вентиляционных отверстий, делал их похожими на полевые кухни в лагерях беженцев. Когда я останавливался, чтобы купить кофе и пирожные, мне даже становилось легче, потому что я мог лишь бормотать и показывать пальцем.

Проблема возникла, когда я попытался поесть и попить: зуб ужасно болел, а ибупрофен в этих местах не продавали. Последние четыре таблетки аспирина закончились несколько часов назад.

Я держал оружие Карпентера при себе, а 38-калиберный пистолет лежал в бардачке. У них обоих не было запасных патронов.

Медленно скользя по однополосной дороге, я в свете фар выхватил бетонную стену цели слева. Казалось, ничего не изменилось: по-прежнему не было ни света, ни движения, а ворота были закрыты. Припарковавшись на той же подъездной дорожке, что и раньше, я заглушил двигатель и немного посидел в быстро остывающей машине, в последний раз обдумывая план. Это заняло немного времени, потому что плана-то особо и не было.

Выбравшись на холод, теперь уже в перчатках старика и окровавленной меховой шапке, я заткнул лобовое стекло со стороны водителя газетой, прежде чем достать заряды из багажника. Обмотанный вокруг них буксировочный трос послужил удобным плечевым ремнем. Наконец, я спрятал ключ под задним правым колесом. Если меня поймают малискиа, то, по крайней мере, у них не будет моих ключей, если мне удастся сбежать. Более того, я мог бы сообщить Тому, если бы связался с ним, и у него тоже был бы способ сбежать, если бы я не добрался до машины.

Я не собирался его убивать. Я был ему очень обязан после того, что он вытворил у забора дома финнов. Более того, я не хотел, чтобы его смерть была на моей совести, как и болезнь Келли. Поначалу я списывал перемену в своих чувствах на то, что заботился не столько о спасении шкуры Тома, сколько о своей. Он был бы единственным, кто мог бы подтвердить мою историю Линн, если бы всё это пошло прахом.

А почему бы и нет? Всё остальное пока что было. Но, как бы мне ни не нравилась эта идея, я должен был признаться себе, что этот пухлощёкий ублюдок мне начал нравиться. Он, может, и не тот парень, с которым я привык общаться, и мы точно не будем видеться по утрам за кофе, но он был ничего, и ему нужен был перерыв так же, как и мне. Я обдумывал эту идею с тех пор, как лежал в своём дешёвом номере отеля в Хельсинки. Поэтому я и взял с собой его паспорт, на всякий случай.

Было холодно, как никогда, но, идя по дороге, я завязал уши своей новой меховой шапки, чтобы лучше слышать. Поравнявшись с ангаром и его дымовой трубой, я всё ещё не слышал никакого шума из помещения.

Я добрался до подъездной дорожки, ведущей к большим стальным воротам, повернулся и сделал несколько шагов к ним. Затем остановился и прислушался. Теперь, когда я знал, что это именно там, я едва различал звук работающего вдали генератора. Кроме него я ничего не слышал.

Я проверил ворота, но они не были открыты. Я попробовал открыть маленькую дверцу в большой правой двери, но она снова оказалась заперта. Я не ожидал, что всё будет так просто, но я бы чувствовал себя полным идиотом, если бы стал тратить силы на перелезание через стену, когда мне нужно было всего лишь войти через парадные ворота.

Лёжа в правой колее от покрышки, оставив позади заряды, я прижался взглядом к щели внизу. Ничего по ту сторону ворот не изменилось; на первом этаже всё ещё горели два фонаря, а большое здание справа было таким же тёмным. Я не был уверен, хорошо это или плохо; не то чтобы это имело большое значение, я всё равно собирался пробраться туда, уничтожить всё и, возможно, найти Тома.

Снова встав на ноги и перекинув рюкзак бойскаута через плечо, я направился обратно к машине, но примерно в семидесяти или восьмидесяти метрах от ангара свернул с дороги в глубокий снег. Моей целью было выйти в поле, повернуть налево и подойти к ангару сзади. Следы на снегу я, конечно, не оставлял, но, по крайней мере, постарался сделать так, чтобы большая их часть не была видна с дороги.

Сверху снег был покрыт тонким слоем льда, глубина которого варьировалась от икры до бедра. Когда я надавил ногой на не очень глубокий снег, сначала я почувствовал сопротивление, а затем весь мой вес продавил его. В более глубоких сугробах я чувствовал себя ледоколом на Балтике.

Я продолжал работать, джинсы промокли, а ноги начали мерзнуть. Хорошо хоть облаков было немного, и моё ночное зрение постепенно привыкало к звёздному свету.

Передо мной возвышалась задняя часть ангара, и я забрался внутрь. Пол был бетонным, а стальная конструкция поддерживала что-то похожее на гофрированный асбест. Медленно и осторожно продвигаясь к стене комплекса, примерно через двадцать шагов я начал различать тёмные очертания дверного проёма. Достигнув края ангара, я остановился и прислушался. Ни звука, только тихое завывание ветра.

Пробираясь по восьми-девяти футам снега между двумя зданиями, я понял, что меня ждёт разочарование, как только добрался до двери. Металл был гораздо старше ворот и покрывался ржавчиной. Сама дверь была сплошной, без петель и замков по эту сторону. Я толкнул, но не почувствовал ни малейшего движения.

Повернув направо, я прошёл вдоль стены и отошёл на пятнадцать ярдов от дороги. Надеюсь, теперь я смотрел на фронтон большого здания по ту сторону бетонного моста.

Разложив заряды на снегу, я распутал верёвку, прикреплённую к доске с кирпичом на конце. Оставив всего два-три фута слабины, я начал размахивать ею, словно метателем молота, и наконец отпустил её, подняв вверх инерцию, чтобы доска отскочила от стены.

Я бы никогда не попал на Олимпиаду. Всё это рухнуло прямо передо мной. Я как раз разбирал верёвку для новой попытки, когда фары автомобилей задели стену комплекса.

Я упал на колени, готовый зарыться в снег. И тут я понял, что, стоя на коленях, я уже погребён в нём.

Свет становился ярче, исчезая на полсекунды, когда машина нырнула на дорогу, но затем осветил небо и снова погас. По мере приближения, ангар изнутри освещался, и стальные опоры отбрасывали движущиеся тени.

Тяжёлый гул большого дизеля подсказал мне, что в мою сторону едет трактор. Это меня обрадовало: если бы малискиа шли за мной, я сомневался, что они будут на «Джоне Дире».

Шум становился всё громче, а свет — ярче, пока в проёме между стеной комплекса и ангаром не показался трактор. Он выглядел как какой-то старый реликт советского колхоза: в кабине было гораздо больше силуэтов, чем предполагалось. Возможно, местные любители караоке направлялись в «Серп и молот» пропустить пару пинт водки.

Свет и шум постепенно стихли, и я приступил к делу. Мне потребовалось ещё две попытки, но в конце концов мне удалось перекинуть доску через стену, прочно закрепив конец с зарядом в руках. Верёвка дернулась, когда доска завершила свой полёт, вероятно, в конечном итоге повиснув примерно в трёх или четырёх футах над целевой стороной. Я осторожно начал тянуть её назад, ожидая небольшого сопротивления, которое подскажет мне, что точка, где верёвка была обернута вокруг доски, соединилась с дальним верхним краем стены. Принцип работы этой штуки был таким: противовес кирпича заставлял верхнюю часть доски крепиться к наклонной стене. Это одна из причин, почему в тюрьмах есть большой овал из гладкого металла поверх стен, чтобы таким штуковинам не во что было врезаться. МИ-9 снова это сделала.

Поддерживая натяжение верёвки и ожидая, что доска вот-вот рухнет мне на голову, я медленно позволил ей принять на себя весь вес моего тела. Дешёвая нейлоновая верёвка натянулась и сопротивлялась, но держалась надёжно. Упершись ногами в стену и используя выбоины в качестве опоры и узлы, завязанные вдоль верёвки, я начал подниматься.

Добраться до вершины не составило много времени, я вскарабкался наверх и отдохнул на её трёхфутовой ширине. Большое здание почти полностью закрывало вид на цель; я видел только свет из окон, падающий на снег. Генератор теперь непрерывно гудел на переднем плане.

Снег и лёд каскадом посыпались со стены, когда я повернулся на животе лицом к тому месту, откуда пришёл. Свесив ноги вниз по целевой стороне, я начал осторожно подтягивать заряды вверх по стене. Меня беспокоил не шум, а то, что я не хотел их повредить.

Наконец, забрав заряды с собой, я снова развернулся и осторожно опустил их вниз по целевой стороне. Теперь оставалось лишь переместить доску на другой край, чтобы начать подъём в обратном порядке.

Поддерживая натяжение веревки, я медленно опустился, обхватив веревку правой ногой и приблизив бедра к краю стены.

Затем я позволил веревке принять мой вес и спустился вниз так быстро, как только мог.

Я насыпал снега поверх зарядов, чтобы вес доски не потянул её вниз, унося с собой всё остальное. Важно было сохранить верёвку на месте, пока я отплывал и быстро осматривался; на данный момент это был мой единственный путь к отступлению.

Гул генератора на уровне земли был громче, более чем достаточно, чтобы заглушить хруст моих ног по девственному снегу и льду, пока я двигался к ржавой боковой двери. Я вытащил фонарик из кармана и включил его. Светило лишь крошечное пятнышко; я заклеил большую часть отражателя скотчем, оставив лишь маленькое отверстие.

Над дверью предстояло поработать. Конечно, хорошо добраться до цели, но не менее важно и сбежать. Если бы у меня не было организованного пути отступления получше, чем просто карабкаться по веревке, я бы попал в большую беду, если бы меня скомпрометировали. Работая с фонариком во рту, я увидел, что дверь заперта на большой засов, может быть, длиной в два фута, установленный посередине, покрытый ржавчиной и выглядящий так, будто его не открывали годами. Я начал работать над рычагом обеими руками, осторожно поднимая его вверх и вниз, одновременно дергая его вперед и назад, с каждым движением немного продвигаясь, пока он наконец не поддался. Потянув дверь на себя примерно на три или четыре дюйма, чтобы убедиться, что она откроется, я затем вернул ее на место. Дело сделано, я остановился и прислушался: никакого шума, кроме генератора.

Теперь, когда у меня появился альтернативный путь к отступлению, не было смысла рисковать тем, что веревку заметят, поэтому я развязал ее и отпустил.

Взвалив на себя всю ношу, я с хрустом пробирался вдоль фасада большого здания, стараясь держаться как можно ближе к нему, чтобы минимизировать следы.

Теперь я видел, что он был построен из кирпича цвета мела, который давно уже не тот. Если дом, из которого я жил, был построен из того же материала, проникнуть туда не составит труда.

Шум генератора усилился, когда я добрался до большого проёма. В том же направлении вели и следы шин. Войдя внутрь, я свернул вправо, чтобы не выделяться на фоне входа, и замер в темноте, прислушиваясь к шуму генератора слева от меня. Здесь казалось теплее, но я знал, что это не так, просто здесь было более укрыто.

Достав фонарик из кармана, я снял липкую ленту, но прикрыл линзу двумя пальцами, чтобы регулировать яркость. Быстрый взгляд, скользнувший по огромному пространству, выявил три машины: фургон «Мерседес», нос которого смотрел наружу, и два седана, хаотично припаркованных под разными углами, носами внутрь. Бетонный пол был покрыт многолетним слоем замёрзшей грязи, кусками дерева и старыми ящиками.

Фонарик был слишком слаб, чтобы освещать сам генератор, но шагов тридцать привели меня прямо к нему. Оборудование стояло на новом участке бетонного пола, примерно в полуметре от земли, чтобы оно не забивалось грязью. За ним находился топливный бак – большой, тяжёлый пластиковый цилиндр, опирающийся на шлакоблоки. Его вид навёл меня на мысль, что делать дальше.

Из передней части генератора торчал силовой кабель толщиной добрых три дюйма; он проходил через фронтонную стену, где для его размещения были выбиты три или четыре кирпича, и тянулся к нужному дому.

Я бросил свой комплект позади генератора, выключил фонарик и вернулся к большому отверстию, выйдя на территорию комплекса.

Следуя по многочисленным следам, оставленным между этим зданием и целью, находившейся примерно в пятнадцати ярдах, я направился к главному входу. Прямо перед собой я увидел треугольник тьмы, простиравшийся от подоконника первого этажа примерно на три фута в снег, где свет падал на землю.

Я проверил, что мое оружие надежно уложено в кармане куртки, чтобы в случае необходимости я мог легко откусить перчатку и выхватить его.

Прежде чем пройти через двухэтажный зазор шириной шесть футов между двумя зданиями справа, я увидел, где кабель генератора выходил из стены амбара и входил в здание объекта. Я также заметил множество следов с тропы, по которой я шёл, ответвляющихся от двух зданий к задней части объекта. Должно быть, люди постоянно входили и выходили отсюда.

Нагнувшись, я протиснулся под первым окном, как можно ближе к стене. Стекло надо мной было защищено стальными решётками.

Включённый телевизор. Голоса были английскими, и я быстро понял, что это MTV. С каждой минутой всё становилось всё страннее.

Прислонившись спиной к стене, я смотрел и слушал. Свет надо мной проникал сквозь жёлтые занавески с цветочным узором, хотя ткань была слишком плотной, чтобы что-то видеть. Я не слышал никаких разговоров, только пение Рики Мартина. Приложив ухо к стене, я снова прислушался. Мне не пришлось особо напрягаться. В припев вмешался голос с сильным восточноевропейским акцентом, пытавшийся помочь Рики.





40

Целевое здание, похоже, представляло собой бетонный каркас, заполненный кирпичной кладкой из красной глины, с отверстиями для воздуха и зубчатыми стенками. Тот, кто его строил, никогда не слышал об отвесе, а слишком много суровых зим не прошли бесследно для кирпичей; они выглядели такими же рассыпчатыми, как тот, что я привязал к доске.

Когда Рики Мартин допел свою песню, я поднялся по двум бетонным ступенькам к главному входу. Он был устроен так же, как и бар в Нарве, только наоборот: стальная решётка снаружи, а деревянная дверь была выдвинута в проём примерно на пятнадцать сантиметров дальше. Мне нужно было проверить, заперта ли она. Я не планировал это место входа, но если заряды не сработают, и дверь окажется открытой, у меня, по крайней мере, будут варианты. Более того, если я облажаюсь внутри, у меня будет дополнительный путь к отступлению.

Решётка была не заперта. Я осторожно сдвинул её на пару дюймов назад, и она не издала ни звука. Я потянул её на себя на пару дюймов, вернулся на пару дюймов и потянул ещё на два, контролируя тихий скрип, когда она постепенно открывалась. В конце концов, решётка открылась достаточно, чтобы просунуть руку и попробовать открыть дверь. Кроме гудения MTV и генератора, я осторожно опустил ручку двери и слегка толкнул её. Она была заперта.

Я стоял и прислушивался, надеясь услышать голос Тома. Что-то жарилось, и из-под двери доносился запах. Сверху донесся крик, приглушённый шумом телевизора, но это был не голос Тома.

Потом я понял, что это не крик, а пение. Мой друг, художник-импрессионист Рики Мартин, спускался вниз.

Выйдя из двери, я зубами стянул перчатку и схватил оружие. Если бы он вышел, я бы перешагнул через его труп и бросился бы на него с такой скоростью, агрессией и неожиданностью, что испугался бы даже сам себя.

Его голос становился всё громче, когда он добрался до первого этажа. Из задней части здания доносился хор других голосов, возможно, по-русски, но они явно требовали, чтобы он заткнулся.

Он уже добрался до коридора и был всего в нескольких шагах от двери, крича в ответ, как и ещё как минимум два голоса из телевизионной комнаты. Это была шутка, ничего больше.

Певица вернулась в комнату, и звук шоу MTV стал немного тише, когда дверь закрылась.

Я вернулся к входной двери и прислушался. Теперь ничего не было слышно, кроме звуков музыки. Убрав оружие на место, я медленно закрыл решётку так же, как и открыл.

Спустившись по ступенькам, я проследил по следам к дальнему концу цели, нырнув под левое окно и в его тёмный треугольник. Даже приложив ухо к мокрой, холодной стене, я не слышал ни звука изнутри. Окна запотели за стальными решётками; может быть, это была кухня?

Я добрался до угла здания и расчистил его. С этой стороны не было окон, но на снегу было множество следов, ведущих назад. Однако даже при таком освещении можно было легко разглядеть большую спутниковую антенну, слегка выступающую слева от здания и направленную вверх примерно под углом сорок пять градусов. Мне показалось, будто я вспоминаю штаб-квартиру Microsoft, и я надеялся, что АНБ не приедет, чтобы закончить историю. В то же время я был рад, что увидел её. Антенна была единственным подтверждением того, что это действительно цель.

Я считал шаги, двигаясь к нему, готовясь установить заряды. Семнадцать шагов по одному ярду привели меня к задней части здания.

Я обошёл угол, и генератор прибавил пару децибел. Сквозь шторы из обоих окон наверху лился свет, которого хватало лишь на то, чтобы тускло освещать двух друзей спутниковой антенны. Все три были примерно такого же размера, как в штаб-квартире Microsoft, но сделаны из цельного пластика, а не из сетки. Они были направлены в небо в разных направлениях.

Они не были статичными, вкопанными в землю, а стояли на подставках, с обледенелыми мешками с песком на ножках, чтобы удерживать их в нужном положении. Как и финские, они тоже были очищены от снега и льда, а вся территория вокруг них была утоптана. За ними, примерно в сорока ярдах, виднелся тёмный силуэт задней стены комплекса.

Я завернул за угол и увидел, что в тени тёмных треугольников верхних окон скрываются ещё два окна на первом этаже, тоже без света. Все четыре были зеркальным отражением окон на фасаде объекта.

Чтобы пробраться под первое окно, нужно было сделать пять шагов, итого двадцать два. Я присел у трёх толстых, заснеженных спутниковых кабелей, которые торчали из-под снега и исчезали в дыре в кирпичной кладке прямо под первым окном первого этажа. Проём вокруг кабеля был грубо залит бетоном.

Окна внизу с этой стороны тоже были зарешечены. Теперь я видел полоски света по краям рамы, под которой сидел на корточках.

Подняв глаза к подоконнику, чтобы рассмотреть его поближе, я увидел, что стекло изнутри заколочено досками.

Я услышал жужжащий звук, доносившийся с другой стороны досок, высокий и электрический, непохожий на пульсирующий дизельный звук дальше, в другом здании. Человеческих голосов не было, но я знал, что они где-то есть. Я никогда не думал, что мне захочется услышать, как Том просит чашку травяного чая: «Моё тело — храм, понимаешь, о чём я, Ник?» Но этого не произошло.

Перешагнув через тросы, мне потребовалось ещё девять медленных и осторожных шагов до следующего окна, чтобы добавить их к двадцати двум. Скоро я узнал, сколько детонационного шнура мне понадобится, чтобы снять его с катушки.

Это окно тоже было заколочено, но света всё же было немного больше. Два листа фанеры толщиной в четверть дюйма, которые должны были плотно прилегать к стеклу, не прилегали, оставляя справа зазор в полдюйма.

Демонстрируя Гудини, я повернул голову, чтобы получить хороший угол обзора, прижимая её вплотную к железным прутьям. Шляпа служила идеальным теплоизолятором. Я мельком увидел очень яркий свет, под которым я увидел ряд из пяти или шести серых пластиковых мониторов, обращённых ко мне. Их задние вентиляционные отверстия были чёрными от жжёной пыли. Судя по тому, что я видел, эта задняя половина здания представляла собой одну большую комнату.

Пока я поправлял голову в очередной попытке разглядеть что-нибудь получше, внутри потемнело. Кто-то заслонил мне обзор. Я наблюдал, как он наклонился вперёд, опираясь на руки, его голова мотала из стороны в сторону, пока он изучал разные экраны перед собой, не более чем в двух футах от меня. Ему, должно быть, было около тридцати пяти с короткими тёмно-русыми волосами на макушке очень квадратной головы, и на нём был узорчатый свитер с круглым вырезом, которым гордилась бы мать любого гика. Он начал улыбаться, затем кивнул сам себе, поворачиваясь к проёму. Теперь он был не более чем в футе от меня, когда ответил на быстрый агрессивный русский голос позади него. Он посмотрел на что-то, и что бы это ни было, он был рад этому. Может быть, Том придумал для них товар, и они получили Эшелон. Если так, то это ненадолго.

Он взял лист распечатанной бумаги и помахал им тому, кто стоял позади него, а затем скрылся из виду и вернулся в комнату.

Вероятно, это было рождественское меню обеда от Командования космических и военно-морских боевых систем в Сан-Диего. Казалось, они знали всё, что там происходило.

По крайней мере, я знал, где находится набор, который нужно уничтожить. Теперь мне оставалось только найти Тома. Я ждал дальнейшего движения ещё пятнадцать минут, не спуская глаз с проёма, но ничего не произошло. Мне стало очень холодно, пальцы ног онемели. В «Короле Льве» сказали, что сейчас всего лишь 5:49; будет ещё гораздо холоднее.

Я двинулся к следующему углу цели, к генератору. Оставалось ещё пять шагов, итого тридцать шесть. Я был рад: детонатора было хоть отбавляй.

Я повернул направо и прошёл по узкому проёму между двумя зданиями, перешагивая через кабель генератора, лежащий в снегу. Как и в случае со спутниковыми кабелями, в кирпичной кладке объекта была пробита дыра, которую засыпали пригоршнями бетона.

Я вернулся в генераторную и начал готовить комплект. Первым делом я проверил, есть ли батарейки во внутреннем кармане: в Демсах потерять контроль над устройством инициирования – тяжкий грех, как и оставить оружие дальше, чем на расстоянии вытянутой руки. Я держал их поближе к телу, чтобы они не затупились на холоде; им нужно было сработать с первого раза.

Мне не нужен был свет для разматывания детонационного шнура, потому что я знал, что делаю, но шум генератора заглушал бы любое движение человека, входящего в здание, поэтому мне приходилось не спускать глаз со входа, пока я работал. Поместив катушку между ног, я держал свободный конец в правой руке и вытянул руку, проталкивая детонационный шнур подмышку левой. Я проделал это тридцать шесть раз, плюс еще пять, чтобы покрыть то, что мне нужно было сделать на стене по эту сторону цели. Я добавил еще два на удачу, перерезав его своим почерневшим Leatherman. Затем я положил его на пол рядом с зарядами. Теперь это называлось главной линией и должно было использоваться, чтобы послать ударную волну ко всем зарядам одновременно через их детонационные хвосты.

Следующим шагом мне предстояло разобраться с маленькой идеей, которая пришла мне в голову насчёт топливного бака. Я представлял себе самый впечатляющий взрыв по эту сторону Голливуда. Когда бак взорвётся, это будет не самый впечатляющий взрыв в мире, но эффект будет феноменальным.

Я поднялся по лестнице бака с детонатором в руке, медленно разматывая его с катушки. Когда я поднял крышку бака, луч фонарика упал на поверхность блестящей жидкости, заполнявшей примерно три четверти цилиндра. Завязав конец шнура двойным узлом, я вытащил из куртки пакет с покупками с заправки. В нём лежал запасной четырёхфунтовый шарик полиэтилена, который любой уважающий себя полицейский всегда носит с собой, чтобы заткнуть любые дыры или повреждения заряда. На улице запах был не таким уж сильным, так как я оторвал примерно половину и поиграл с ней, чтобы разогреть.

Когда он стал достаточно гибким, я обмотал его вокруг двойного узла, убедившись, что он проник в щели между стяжками, и, наконец, закрепил все это клейкой лентой, чтобы закрепить полиэтилен на месте.

Я опустил шарик полиэтилена в бак, держась за детонаторный шнур, и остановил его, когда он оказался всего в пяти-шести сантиметрах от поверхности топлива. Топливо испаряется за долю секунды после взрыва, но когда оно детонирует, эффект просто вулканический. Если бы я облажался, это, безусловно, создало бы впечатление, что я выложился по полной. Как Вэл мог усомниться в моих словах, когда огненный шар, вероятно, был бы достаточно большим, чтобы он увидел его в Москве?

Я прикрепил детонаторный шнур скотчем к боку топливного бака, затем спустился по лестнице, аккуратно разматывая остаток шнура по мере продвижения к отверстию в стене. Мне хотелось отрезать достаточно длинный кусок, чтобы, разложив его, он дотянулся до нужного дома. Девять дополнительных отрезков, казалось, давали мне запас прочности. Я отрезал и начал проталкивать конец детонатора через отверстие в стене.

В этот момент из щели перед зданиями пробился свет. Над генератором ничего не было слышно. Я быстро выдернул шнур детонатора и замер. Двигались только мои глаза; они метались от отверстия ко входу, ожидая любого движения с любой стороны.

Луч света осветил пару блестящих мокрых сапог и пару обычных походных ботинок, пока он искал кабель генератора. Меня беспокоило то, что автомат АК висел у него на боку, а его большая мушка на конце ствола находилась на уровне колен.

Преодолев его, они двинулись в обратный путь и скрылись из виду.

Разговоров не было, а если и было, то я их не слышал из-за шума генератора. Я даже не слышал их шагов по снегу.

Должно быть, они что-то делали с посудой. Я ждала; ничего другого мне делать не приходилось. Я ни за что не пойду туда снова, пока не удостоверюсь, что они благополучно вернулись в дом.

Я лежал на замёрзшей грязи и ждал их возвращения, всё ещё бегая взглядом по щелям в кирпичной кладке. Холод вскоре проник сквозь одежду, отчего кожа онемела. Шесть-семь минут, которые потребовались, чтобы снова увидеть мерцающий на снегу фонарь, пролетели слишком быстро.





Вытянув шею, чтобы лучше рассмотреть, я наблюдал, как их силуэты растворяются, когда они добираются до угла здания. Я подождал ещё несколько минут, словно застыв, на случай, если они что-то забыли или поняли, что облажались, и им пришлось вернуться и всё переделать.

Пока я ждал, лампочка снова погасла. Наконец, поднявшись на ноги, я подошёл к машинам и спустил шины. Огненный шар должен был отсортировать машины и гарантировать, что их нельзя будет использовать в дальнейшем, но перестраховаться всё же не помешало.

Я глупо ухмыльнулся про себя, когда с шипением вырвался воздух, а обода шин опустились на замёрзшую грязь. Высматривая фонарик в дыре в стене, я снова стал восьмилетним, сидящим на корточках у машины отчима.

Вернувшись к комплекту, я снова продел детонаторный шнур через отверстие в стене, затем отрезал от рулона несколько полос упаковочной ленты длиной 20 см и обмотал ими предплечья. Наконец, я взвалил пачку зарядов на плечо, взял смотанную основную леску в левую руку и вышел обратно на холод.





41

Я направился к проёму между двумя зданиями. Впереди тусклый свет из дома всё ещё лился на снег.

Я пролез через щель и двинулся назад. Перешагнув через кабель генератора, я убедился, что шнур детектора всё ещё в отверстии, готовый к моему возвращению, и продолжил путь к углу. Высота антенн резко изменилась.

Мне хотелось в последний раз проверить Тома через щель в досках.

Может быть, мне повезет: все бывает в первый раз.

Наклонив голову, я заглянул внутрь, но не увидел никакого движения.

Перешагнув через кабели спутниковой антенны, я дошёл до дальнего угла, повернулся и отсчитал три шага до цели. Там я присел и разложил заряды и катушку детонационного шнура на снег. Компьютерный зал находился по другую сторону стены. Следующие двадцать минут, пока я устанавливал заряды, мне предстояло работать в перчатках.

Развязав буксировочный трос, скреплявший заряды, я приложил один из пенопластовых квадратов к кирпичам, развернув основание конфет «Тоблерон» к цели так, чтобы хвостовая часть болталась передо мной. Затем, воткнув конец одной из деревянных планок поддона в снег под углом, я использовал его, чтобы прижать пенопластовый квадрат к стене.

Проверив заряд с помощью фонарика, я обнаружил крошечный разрыв в месте развала соединения ПЭ. Это не означало, что ПЭ не сработает, поскольку зазор был меньше одной шестнадцатой дюйма, но зачем рисковать?

Разминая небольшой кусок полиэтилена в руках в перчатках, пока он не стал гибким, я отломил кусочек и заткнул щель. После последней проверки я выключил фонарик и подошел к ближайшей антенне. Я поднял один из его твердых, как лед, мешочков с песком и положил его на полпути вдоль стены, прижимая им свободный конец основной лески. Затем я начал раскладывать его на сорок три длины руки назад, к заряду. Вес мешка с песком позволил мне аккуратно натянуть шнур, чтобы убедиться, что нет никаких перегибов или скручиваний, так что ударная волна свободно дошла до концов детонаторов.

Как только я добрался до подпертого заряда, снова настало время снимать перчатки.

Отклеив одну из полосок скотча от предплечья, я начал привязывать хвостовик детонатора к основной леске, склеивая обе секции как можно плотнее. Я делал всё строго по инструкции, привязывая основную леску на расстоянии одного фута от хвостовика детонатора на случай, если часть взрывчатки упадёт с открытого конца. Длина привязки составляла четыре дюйма, чтобы обеспечить достаточный контакт между ними для передачи ударной волны от основной лески к хвостовику детонатора. Затем, конечно же, она должна была дойти до заряда.

Отклеивая очередную полоску скотча, я вдруг осознал, что, работая с чертежами, я всегда использовал футы и дюймы, а не метры и килограммы. Меня так учили, и одна из главных причин заключалась в том, что это значительно упрощало жизнь при работе с американцами, которые не очень-то жаловали метрическую систему.

Внезапно из окна второго этажа сзади донеслась громкая музыка, которая так же резко оборвалась, как и началась. Я инстинктивно пригнулся и через задние окна услышал крики разных голосов. Ещё по меньшей мере три голоса кричали в ответ и смеялись.

Это вернуло меня к реальной жизни. Сам процесс тактической установки зарядов всегда словно отрывает от реальности. Возможно, дело в том, что требуется такая концентрация, ведь второго шанса не дается.

Вот почему обычно нужно убедиться, что тот, кто отвечает за техническую часть, может просто сосредоточиться и сосредоточиться. Сегодня вечером я не мог себе позволить такую роскошь.

Я стащил ещё один мешок с песком с основания антенны и положил его поверх основного кабеля, со стороны антенны на хвостовике антенны. Мне не хотелось тянуть за него и нарушать уже установленный заряд, когда я брал второй. Я начал разматывать основной кабель по спутниковому кабелю в сторону зазора между двумя зданиями.

Кто-то халтурил с громкостью, когда песня Aerosmith «Armageddon» стала громче, а затем внезапно стихла надо мной, вызвав новые крики из компьютерного зала. Как только я дошёл до следующего угла, наверху снова раздались тяжёлые восточноевропейские голоса, и музыка загремела на полную громкость.

Я опустился на колени между двумя зданиями и установил второй заряд с другой стороны дома-мишени так, чтобы он был направлен точно к первому. Установив его и проверив, я начал прикреплять его хвостовую часть к основной линии. Музыка снова заиграла на полную мощность на две секунды, а затем стихла. Снизу снова раздались крики. Ребята в компьютерном классе начали немного пьянеть. По моим прикидкам, в здании было минимум человек пять.

Я в последний раз проверил заряд; всё выглядело хорошо. Подрывное дело может показаться тёмным искусством, но на самом деле всё, что нужно, — это понять, как работает взрывчатка, и выучить сотни правил её применения.

Сегодня я разбила многие из них, но, черт возьми, у меня не было особого выбора.

Я подошел к отверстию кабеля генератора и осторожно вытащил шнур детонатора, который шел в топливный бак, прикрепив его к основному проводу так же, как я сделал с двумя другими.

Aerosmith всё ещё изо всех сил старались раздражать компьютерный класс. Игра была хорошая, и я надеялся, что она займёт ребят ещё на пару минут. Я подумал о Томе и понадеялся, что он не стоит слишком близко к стенам.

Снова надев перчатки, я протянул основной трос на последние несколько вытянутых рук к фасаду здания. Теперь оставалось только прикрепить электродетонатор, который уже был прикреплён к кабелю взрывателя, затем размотать кабель за углом и спуститься под окно MTV, пока всё это дерьмо и всё остальное в здании не попало в вентилятор.

Меня немного беспокоило количество постороннего электричества, разлетающегося повсюду, и его возможное влияние на пусковой кабель. Как только я расплету два провода, которые должны были идти к аккумулятору, они станут потенциальными антеннами, как те самые дельсы в квартире в Нарве. В инструкциях говорилось, что я должен был быть либо в полумиле от места взрыва, либо быть очень хорошо защищённым. Я не думал, что они имели в виду прятаться за углом с несколькими глиняными кирпичами в качестве укрытия.

Основная леска остановилась примерно в шести-семи шагах от угла мишени. Отлично, по крайней мере, длины троса хватит, чтобы я мог оказаться под окном.

Пока я осторожно тянул за кнопки, удерживающие клапан молнии куртки, чтобы вытащить тросик, громкость музыки снова изменилась. Она доносилась снаружи. Затем я услышал звук открывающейся решётки и хлопающую входную дверь.

Не было времени думать, просто действуйте. Срывая с себя перчатки, я сунул руку в карман куртки за пистолетом «Махаров», большим пальцем правой руки снял предохранитель и, двигаясь к углу, глубоко дыша, двинулся к себе.

Я пока не мог их услышать, но как бы то ни было, мне нужно было дать им отпор.

Еще три шага до угла.

Впереди был фонарик. Я остановился и нажал большим пальцем на предохранитель, чтобы убедиться, что он выключен.

Ещё секунда, и появилось тело, направляющееся ко мне. Он смотрел вниз, туда, где луч его фонарика падал на снег. Свет отражался от ствола его оружия.

Я не мог дать ему времени подумать. Я прыгнул на него, обхватил левой рукой его шею и вонзил «Махаров» ему в живот, с силой вонзив его в него. Мои ноги обхватили его талию, и, когда мы упали вместе, я нажал на курок, надеясь, что наши два тела, сжимающие оружие, заглушат его выстрел. Ни за что. Работа просто вышла из-под контроля.

Вскочив на ноги, я побежал к передней части дома, сосредоточившись исключительно на следующем углу, направляясь к другому концу главной дороги, оставив кричащего русского корчиться на снегу.

Я откинул назад верхний затвор оружия, чтобы выбросить все, что там было, и вставить еще один патрон, на случай, если мы были так близко, что затвор не смог правильно откатиться назад, когда я выстрелил и не перезарядил его.

У меня в животе было то же самое чувство, что и в детстве, когда я в панике бежал. Приближаясь к главному входу, я лихорадочно шарил левой рукой в поисках троса и детонатора во внутреннем кармане.

Дверь открылась, MTV всё ещё гудел, и из неё выскочило тело, слишком маленькое для Тома. Решётка уже была открыта.

«Кровавый? Кровавый?»

Я поднял оружие и выстрелил на ходу. Я не мог промахнуться.

Раздался крик, и одна пуля с пронзительным металлическим рикошетом ударилась о решетку.

Я прошёл прямо мимо, свернул за угол и стремительно нырнул к мешку с песком, бросив оружие и отчаянно пытаясь вытащить из-под него леску. Я не поднял глаз, чтобы посмотреть, идёт ли кто за мной. У меня не было времени.

Крики раненого эхом разносились по всему комплексу. Я пытался успокоиться и замедлить свои бешеные движения. Я прикрепил детонатор к основной леске и обмотал их лентой, не так туго, как хотелось бы, но чёрт с ним.

Я вытащил батарейку и зубами раздёрнул скрученные концы троса зажигания. Затем, упав на пол, я сжал ноги, разжал челюсти и зарылся головой в снег, одновременно насаживая оба провода на клеммы.

Менее чем через один удар сердца детонатор взорвался, запустив основную линию. Ударная волна прошла по ней, встретив первый детонатор, а затем и тот, что вёл к топливному баку. Затем добрая весть дошла и до второго детонатора.

Два настенных заряда взорвались практически одновременно, и образовавшиеся ударные волны встретились в центре комнаты с общей скоростью 52 000 футов в секунду.





42

Весь мой мир содрогнулся, задрожал, затрясся. Словно я находился внутри огромного колокола, который только что оглушительно ударил.

Горячий воздух высосал воздух из моих лёгких. Вокруг комплекса снег и лёд взмывали вверх примерно на фут от земли.

В ушах звенело. Вокруг меня посыпались кирпичная пыль, снег и осколки стекла. Затем ударная волна отразилась от толстых бетонных стен периметра и вернулась, чтобы усилить удар.

Подползая к углу цели, я заворожённо наблюдал, как огромный огненный шар со свистом вырвался из входа в здание генераторной и взмыл высоко в небо. Густой чёрный дым смешивался с ярко-оранжевым пламенем, полыхавшим, словно факел на нефтяной вышке. Всё вокруг было залито светом, и я чувствовал, как жар обжигает лицо.

Куски кирпича, стекла и всякого другого хлама, подброшенного в небо, начали с грохотом падать вокруг меня. Поднявшись на колени, я закрыл голову руками. По идее, нужно смотреть вверх, чтобы подготовиться к тому, что летит на тебя, но, чёрт возьми, я просто держался у стены и рисковал. Всё равно не смогу её увидеть. Налетела песчаная буря из красной кирпичной пыли, покрывая весь комплекс; оставалось только держаться и ждать, пока прольются последние осадки. Я закашлялся, как заядлый курильщик.

Я по очереди прочистил каждую ноздрю, затем попытался выровнять давление в ушах. Резкая, жгучая боль пронзила ягодицы. Должно быть, часть ударной волны пришлась на задницу. Хорошо хоть, что удар пришелся не на лицо и не на яйца. Я проверил, нет ли крови, но пальцы остались лишь мокрыми от воды из промокших на снегу джинсов.

Пора было вставать и возвращаться за оружием, которое всё ещё валялось где-то в снегу. Я ощупывал пространство на четвереньках, задница болела, словно меня только что высекли. Я нашёл «Махаров» у мешка с песком и, проверяя патронник пальцем под тяжёлый грохот горящего топлива, поковылял к входной двери.

В здании генераторной произошел вторичный взрыв, вероятно, от топливного бака автомобиля, попавшего на пути огненного шквала. В течение следующих нескольких мгновений пламя поднималось всё выше и интенсивнее.

Парень в проломе больше не кричал, но был ещё жив, свернувшись калачиком и держась за живот. Я подошёл к нему, дрожащему в снегу. Я поднял его АК и бросил в сторону главных ворот, подальше от него. Мне самому в доме он точно не понадобится.

Когда две ударные волны от встречных взрывов встретились, они уничтожили бы всё в компьютерном зале. Сила удара пошла бы по линии наименьшего сопротивления, чтобы вырваться за пределы здания: через окна и двери. Пронесясь по коридорам, она уничтожила бы всё на своём пути. Ведущий MTV выглядел неважно. Некоторые его части висели на гриле, словно куски мяса в коптильне. Остальное было разбросано по снегу. Когда люди горят, они пахнут горелой свининой, но когда их разрывает на части вот так, это как будто ты зашёл в мясную лавку через неделю после отключения электричества.

Фонарик в коридоре был бесполезен: он лишь отражался от стены пыли, словно автомобильные фары в густом тумане. Я бродил по коридору, спотыкаясь о кирпичи и прочий мусор, пытаясь найти проход справа, ведущий в комнату с MTV.

Я нашёл дверь, вернее, место, где она была. Пробираясь сквозь неё, я натыкался ногами на обломки мебели, потом на то, что осталось от телевизора, и ещё на кучу кирпичей. Я всё ещё кашлял, и был единственным, кто делал это. Я не слышал никаких других движений, никаких звуков, свидетельствующих о бедствии.

Споткнувшись о большой сверток на полу, я включил фонарик и опустился на колени, чтобы осмотреть его. Тело лежало на боку и дымилось, отвернувшись от меня. Подкатив его к себе, я посветил фонариком в его покрытое пылью лицо. Это был не Том. Кем бы ни был этот мужчина чуть старше двадцати, он уже не был им. Кожа сползла с его головы, как с полуочищенного апельсина, а потерянная кровь смешивалась с пылью, превращаясь в мокрый красный цемент.

Я продолжал идти по комнате, отбиваясь и чувствуя себя слепым, высматривая другие тела. Их было двое, но ни один из них не был Томом. Я не собирался кричать, вдруг кто-то решит ответить чем-то другим, кроме голоса.

Я попытался попасть в комнату напротив кухни, но дверь заклинило. Оставив её наверху, я решил сначала проверить лёгкие места. Я не стал заглядывать в компьютерный зал: даже если там и были тела, их всё равно не узнать. При других обстоятельствах я бы, наверное, на мгновение-другое погордился собой; я был полным ничтожеством во многих делах, но на школьных сносах зданий я был настоящим профи.

Я поднялся по лестнице, опираясь левой рукой на стену, нащупывая каждую ступеньку на пути к вершине. Я снова прочистил ноздри, выплюнув пыль из горла, и снова продул нос, чтобы избавиться от звона в ушах.

Добравшись до верхней площадки, я услышал короткий, слабый крик; я не мог понять, откуда он доносится. Сначала я пошёл налево, так как крик был ближе.

Нащупывая дверь, я толкнул её, но она не сдвинулась больше чем на 10-12 сантиметров. Надавив ещё сильнее, я сумел обогнуть ногу и уперся в тело с другой стороны, которое не давало двери двигаться дальше. Я протиснулся и проверил. Это был просто очередной бедняга лет двадцати, которому нужна была его мать.

Я споткнулся о стул, обошел его и услышал, как кто-то ещё стонет у моих ног. Опустившись на колени, я подбежал к нему с фонариком и перевернул тело.

Это был Том, с лицом и головой, покрытыми красной кирпичной пылью, с красными соплями из носа, но живой. Я думал, это будет поводом для праздника, но теперь я в этом не был уверен. Выглядел он неважно.

Он скулил, погруженный в свой собственный мир, напоминая мне того мальчишку из Нарвы, нюхавшего клей. Я осмотрел его, чтобы убедиться, что все конечности целы. «Ты в порядке, приятель», — сказал я. «Ты в порядке. Пошли».

Он понятия не имел, что я говорю или кто это говорит, но мне стало легче.

Я смахнул дерьмо с его лица, чтобы он хотя бы смог открыть глаза, затем просунул руку ему под мышки и вытащил на лестничную площадку, дважды остановившись, чтобы высморкаться.

Всё ещё держа его за руку, я спустился по лестнице спиной вперёд. Его ноги подпрыгивали со ступеньки на ступеньку. Он был вне себя, всё ещё заперт в своём маленьком мире боли и смятения, сознавая, что его двигают, но недостаточно сознавая, чтобы помочь.

Мы выбрались из кирпичной пыли на свежий воздух. Опустив его на землю, я снова прочистил нос и набрал в лёгкие чистый воздух.

«Том. Просыпайся, приятель. Том, Том».

Я схватила пригоршню снега и потёрла ему лицо. Он начал приходить в себя, но всё ещё не мог говорить.

Пламя, вырывающееся из здания генераторной, жадно лизало дверь амбара и плясало на снегу, довольно отчетливо освещая нас.

На Томе была та же самая толстовка, что и в последний раз, когда я его видел, но на нем не было ни обуви, ни пальто.

«Подожди здесь, приятель. Не двигайся, хорошо?»

Как будто.

Я вернулся в запылённый зал MTV. Крики наверху становились всё громче. Мне хотелось уйти отсюда, пока они не разобрались сами и не приехала полиция или DTTS.

Я снова нашёл первое тело, всё ещё дымящееся. На нём не было пальто, но меня интересовала его обувь. Это были не совсем походные ботинки, скорее баскетбольные кроссовки, но сгодились.

Покопавшись и пошарив, я нашёл среди изрешечённой мебели АК и пальто.

Том лежал на спине, раскинув ноги, точно так же, как я его оставил. Я вытряхнул пыль из того, что оказалось паркой, и накинул её на него. Белые кроссовки оказались размера на два больше, но, чёрт возьми, ему нужно было дойти только до машины.

Когда я начал натягивать их ему на ноги, он наконец издал звук. Он поднял руку, чтобы вытереть дерьмо с лица, и увидел меня.

«Том, это Ник», — я покачал головой. Взрыв, должно быть, оглушил его, и я не мог сказать, восстановился ли его слух. «Это я, Ник. Вставай, Том. Нам пора идти».

«Ник? Чёрт. Какого хрена ты здесь делаешь? Что, чёрт возьми, произошло?»

Я закончила завязывать ему шнурки и шлёпнула его по ногам. «Вставай, давай же».

«Что? Что?»

Я помог ему подняться и надеть парку. Это было похоже на то, как одеть измученного ребенка. «Том».

Он по-прежнему не слышал.

"Том Том"

«А?» Он пытался просунуть руку в рукав.

«Я вернусь через минуту, хорошо?»

Я не стал дожидаться кивка. Оставив его одного, я вернулся за перчатками. Я нашёл их всего в нескольких шагах от первого человека, которого я застрелил, и который теперь был явно мёртв.

Том снова сел в снег. Я помог ему подняться, застегнул парку и помог ему медленно дойти до небольшой калитки, ведущей в заброшенный ангар.

«Нам нужно поторопиться, Том. Пошли. Машина прямо за углом».

Свернув налево на дорогу, я проверила, нет ли фар. Я ускорила шаг, крепко обнимая Тома, словно мы были парой, выбравшейся на ночь под руку.

Пытаясь удержаться на льду, подгоняя его, я оглянулся. Зарево от генераторной всё ещё было видно, но небо больше не было охвачено пламенем. В скудном рассеянном свете я разглядел лицо Тома. Он был в ужасном состоянии: его волосы торчали во все стороны, он всё ещё был покрыт пылью и кровью, и выглядел как жертва взрыва в мультфильме.

«Том?» Я посмотрел ему в глаза, ожидая знаков внимания, но ничего не увидел. «Мы идём к машине. Это недалеко. Постарайся не отставать от меня, хорошо?»

Я не был уверен в его ответе. Что-то среднее между «может быть» и «что?»

К тому времени, как мы добрались до места, где я припарковал машину, его слух немного восстановился, но он всё ещё не знал, какой сегодня день. Я рухнул на четвереньки, жадно глотая холодный воздух. Чёрт возьми, зубы болели ещё сильнее. Но больнее всего было осознание того, что машины больше нет.

У меня закружилась голова. Может, я не туда попал? Нет, там были следы шин. Там были и другие следы шин; и помимо моих следов, их было множество. Новые следы шин были очень широкими и глубокими, наверное, от трактора. Эти ублюдки, эти фанаты караоке, должно быть, увезли машину вместе с моими двумя запасными стволами.

«Чёрт, машину угнали». Я не был уверен, сообщаю ли я Тому или пытаюсь сам всё осмыслить.

Том был в замешательстве. «Ты сказал…»

«Я знаю, что сказал, но машина уехала». Я помолчал. «Не волнуйся, это не драма».

Это было.

Скорее всего, им даже не пришлось его взламывать, достаточно было просто зацепить его и протащить заблокированные колёса по льду. Мистер и миссис Факап чувствовали себя как дома с того самого момента, как я впервые вошёл в отель «Интерконтиненталь».

На секунду я пожалел, что спустил шины на всех трёх машинах в здании электростанции, но потом вспомнил, что к этому времени они все уже сгорели. В этой глуши я мог надеяться только на ещё один трактор, но если бы я поднял один, то дал бы людям понять, что мы на земле. В любом случае, времени на поиски у нас не было.

Сейчас был только один выход — идти пешком.

Я поднялся с земли. «Том, план изменился».

Ну, если бы я это вычислил, то, наверное, бы нашёл. Но сначала нам нужно было убраться подальше от этого места, и побыстрее. По крайней мере, теперь звёзды были полностью видны, и было легче видеть и быть видимым.

Медленно приходя в себя, он стоял там, скрестив руки и засунув ладони под мышки, откашливаясь от кирпичной пыли и ожидая моего решения.

"Подписывайтесь на меня."

Я начал двигаться по дороге, увеличивая расстояние до цели. Том медленно шёл позади. Мы прошли около 400 ярдов, пока я обдумывал план, затем остановился и посмотрел на Полярную звезду.

Том начал немного разгораться, от него исходило тепло. Он приблизился ко мне, пока я смотрела в небо. «Там был просто кошмар, — пробормотал он, — но я знал, что Лив заставит тебя кончить».

Я вмешалась, надеясь, что он заткнётся. «Всё верно, Том. Лив — твоя фея-крёстная».

Я не сказала ему, что она запланировала на полночь.

Капюшон у него был опущен, и я видел, как пар поднимается от его густых кирпично-красных волос, ведь он вспотел. Я натянул ему на голову капюшон, чтобы хоть немного сохранить тепло, и снова посмотрел на Полярную звезду.

«Ник, что с тобой случилось? Кошмар какой-то, что ли?»

«Что?» У меня тоже была к нему куча вопросов, но сейчас было не время и не место.

«Ну, знаешь, забор, дом. Что это вообще было?»

Сейчас это было неважно. «Том». Я продолжал смотреть в небо, хотя уже и закончил там.

"Что?"

Я окинул его взглядом, полным тысячи ярдов. «Заткнись нахуй».

"Ой."

Я получил желаемый ответ.

Я в последний раз мысленно подтвердил план, прежде чем приступить к его осуществлению.

Мы двинулись бы на север и пересекали страну, пока не достигли бы железнодорожных путей. Если бы мы повернули налево, то оказались бы лицом к западу, в сторону Таллина. Затем мы бы пошли по путям до станции и сели на поезд, возможно, первый из Нарвы. Я не был уверен, но, кажется, он отправлялся около восьми утра, так что нам нужно было быть на станции примерно через час. Только добравшись до Таллина, я начал беспокоиться о том, как нам обоим выбраться из страны.

Если верить «Королю Льву», у нас была почти четырнадцать часов, за которые, по моим подсчетам, нам нужно было преодолеть около двенадцати миль, и это не было проблемой, если только мы поторопимся.

Том всё ещё смотрел на меня, пытаясь понять, почему я смотрю на небо. Я успел подойти прежде, чем он успел спросить. «Нам придётся возвращаться в Таллин на поезде».

«А где же это, приятель? Разве мы не едем в Хельсинки?»

Я посмотрел вниз, но не увидел его лица. Он передвинул проволоку, вшитую в край капюшона, так что мех закрыл лицо, и он стал похож на Лиама Галлахера после бурной вечеринки.

«Согласен», — сказал я, — «но сначала нам нужно поехать в Таллинн».

Из-за меха раздался приглушенный голос: «Почему это?»

«Это самый простой способ. Нам нужно подойти к железнодорожным путям, сесть на поезд до Таллина, а там пересесть на паром до Хельсинки».

Я даже не знала, осознаёт ли он, в какой стране находится. Я подошла совсем близко, чтобы он мог видеть мою улыбку, и постаралась, чтобы это прозвучало не так уж и важно.

Он явно думал о другом, когда из темноты раздался его голос: «Они что, все мертвы? Помнишь, вон тех?»

«Я так думаю. По крайней мере, большинство из них».

«Чёрт, ты их убил? У нас не будет проблем? Закон, знаешь ли...

."

Я не стал утруждать себя объяснениями и просто пожал плечами. «Это был единственный способ вытащить тебя из этого дерьма».

Его плечи начали подниматься, и я вдруг понял, что он смеется.

«Как ты узнал, когда нужно взорвать бомбу? Я ведь мог бы погибнуть, если бы не был наверху». Это был нервный смех.

Я поднял взгляд, снова ища Полярную звезду, чтобы он не видел моего лица. «Ты даже не представляешь, сколько я напрягся, приятель. Ладно, поговорим об этом позже. Нам нужно поторопиться».

«Как ты думаешь, насколько далеко?»

Капюшон его парки тоже смотрел в небо, но он понятия не имел, что ищет. Его охватила дрожь.

«Недалеко, Том. Всего пара часов. Если мы всё сделаем правильно, скоро сядем в тёплый поезд».

Зачем говорить ему правду сейчас? Я до сих пор не удосужился. «Тогда ты готов?»

Он откашливал остатки кирпичной пыли, словно больной туберкулезом.

«Да, Is'poseso».

Я поехал по дороге, а он последовал за мной. Всего через пару сотен ярдов мы уперлись в лесополосу, примерно в пятнадцати ярдах от дороги слева. Я направился туда, оставляя невообразимое количество следов на снегу, который доходил мне до колен, а иногда и до пояса. Меня это не беспокоило. Зачем беспокоиться о том, чего не можешь изменить?

Я ждал, пока Том меня догонит. Темп был невыразительный. Приходится двигаться со скоростью самого медленного; так и должно быть, если хочешь держаться вместе. Я подумал о том, чтобы соорудить импровизированные снегоступы, привязав к ногам ветки деревьев, но быстро отказался: на бумаге всё выглядит хорошо, но в темноте подготовка превращается в сплошную головную боль, да и время уходит впустую.

Я поднял глаза. На небе начали появляться клочковатые облака и мчаться по звёздам.

Том догнал меня, и я дал ему минутку отдохнуть, прежде чем мы двинулись дальше. Я хотел выйти в открытое поле, прежде чем ехать по пересечённой местности, следуя за Полярисом. Так мы обошли бы лагерь стороной, поскольку нам нужно было двигаться на север, обратно к нему.

В конце опушки леса видимость при свете звёзд составляла около пятидесяти-шестидесяти ярдов. Пейзаж был белым, переходящим в чёрный. На полпути, чуть левее от меня, я видел тусклое свечение целевой области.

Я снова взглянул на небо, ощутив холод в лице.

Том подполз ко мне, зарывшись коленями в снег, и стоял так близко, что его дыхание сливалось с моим, теряясь на ветру. Он снова снял капюшон, пытаясь остыть. Я надел его обратно и похлопал его по голове. «Не делай этого, ты потеряешь всё тепло, которое только что выработал».

Он снова оттянул мех вокруг лица.

Я попытался найти ориентир на земле к северу от нас, но было слишком темно. Следующим лучшим решением было выбрать звезду на горизонте ниже Полярной звезды и нацелиться на неё — это было проще, чем постоянно смотреть в небо. Одна звезда мне попалась, не такая яркая, как некоторые, но вполне приличная.

"Готовый?"

Капюшон задвигался, и ткань зашуршала, когда где-то там кивнула голова.

Мы двинулись на север. Единственным позитивным моментом, который пришёл мне в голову, было то, что эта заноза в заднице исчезла. Либо это, либо было ещё холоднее, чем я думал.





43

Земля под снегом была вспахана, поэтому мы оба постоянно скользили и падали на косых, замёрзших бороздах. Лучшим способом двигаться вперёд было держать ноги низко и пробираться сквозь снег. Я стал проводником, а Том следовал за мной; всё, что угодно, лишь бы ускориться.

Облака теперь плыли по небу чаще, по временам скрывая моего проводника на горизонте. Полярная звезда тоже то появлялась, то исчезала из-за облаков.

Том отставал примерно на десять ярдов, засунув руки в карманы и опустив голову. Оставалось только продолжать идти на север, пока облака двигались всё быстрее и становились всё гуще.

Примерно через час ветер усилился, обдувая лицо и трепля пальто. Пришло время снять пушистые ушанки. Каждый раз, когда мы теряли направление, я мог только продолжать идти по прямой, как мне казалось, но когда облако рассеивалось, обнаруживал, что мы сильно сбились с курса. Я чувствовал себя как пилот, летящий без приборов. Наш след в снегу, должно быть, представлял собой один длинный зигзаг.

Больше всего меня беспокоило, что ветер и облака принесут снег. Если бы это случилось, мы бы полностью лишились средств навигации, а без защиты успеть на поезд было бы меньшей из моих забот.

С дурным предчувствием, что вскоре мы увязнем ещё глубже, я остановился, найдя естественную впадину, и спиной прорыл бороздку в снегу, чтобы укрыться от ветра. Я процарапал в краю склона канавку, которая служила мне ориентиром на север, прежде чем Полярная звезда снова скрылась.

Том добрался до меня, когда я зарывался в воду руками в перчатках. Я ожидал, что он последует моему примеру, но, когда я повернулся, он уже мочился, пар и жидкость почти сразу же развеялись на ветру. Ему следовало любой ценой сохранить тёплые жидкости организма, но я опоздал. Я вернулся к подготовке нашего импровизированного убежища. В холодную погоду выделяются гормоны стресса, которые быстрее наполняют мочевой пузырь. Вот почему мы всегда мочимся чаще, когда холодно. Проблема в том, что тело теряет тепло, и возникает сильная жажда. Если не принимать горячие жидкости, то это замкнутый круг: обезвоживание способствует снижению внутренней температуры тела. Если внутренняя температура упадёт ниже 83,8 градусов по Фаренгейту, вы умрёте.

Том закончил, сунул руки обратно в карманы, повернулся и рухнул задом в яму.

Ветер ударил в край, словно один из богов дул в горлышко бутылки, и обрушил снег нам на спины и плечи.

Меховая оторочка Тома повернулась ко мне, когда я скользнула в ямку рядом с ним.

Я знала, о чем он собирался спросить.

«Осталось недолго, приятель», — предупредил я. «Это немного дальше, чем я думал, но мы здесь отдохнём. Как только начнёшь мерзнуть, скажи, и мы снова тронемся, хорошо?»

Капюшон шевельнулся, что я принял за кивок. Он подтянул колени к груди и опустил голову, чтобы встретить их.

Я откусил перчатки и, зажав их зубами, принялся завязывать уши под подбородком. Затем я немного расстегнул его парку, чтобы он мог проветриться, но при этом сохранить тепло. Наконец, стоя на ветру, я расстегнул штаны, заправил всё обратно и заправил низ тяжёлых мокрых джинсов в ботинки. В мокрой, липкой одежде это было холодно и неприятно, но оно того стоило.

Я бы потерял тепло, пока я это делаю, но, разбираясь со своими делами, я всегда чувствовал себя лучше.

Когда я уже собирался снова лечь в низину, я увидел, как Том засунул руку в рукав и поднёс ко рту немного снега. Я протянул руку.

«Этого нет в меню, приятель».

Я не собирался тратить силы на объяснения. Он не только расходует жизненно важное тепло тела, тая во рту, но и охлаждает организм изнутри, охлаждая жизненно важные органы. Тем не менее, вода всё равно была проблемой. Я снова надел перчатки и зачерпнул горсть снега, но передал его мне только тогда, когда скатал его в комок. «Пососи. Не ешь, ладно?»

Я посмотрел на небо. Облачность уже почти полностью затянула меня.

Том вскоре потерял интерес к ледяному шару, снова свернувшись калачиком, подтянув колени к груди, засунув руки в карманы и опустив голову. Его тело начало дрожать, и я был с ним согласен: бывали дни и получше.

Теперь, когда мы покинули опасную зону и немного отдохнули, казалось, пришло время задать ему несколько вопросов. Я надеялся, что это поможет ему отвлечься от того дерьма, в котором мы оказались. Мне тоже нужны были ответы.

«Почему ты не сказал мне, что знаешь Валентина? Я знаю, что ты пытался получить для него доступ к Эшелону в Менвит-Хилл».

Я не видел его реакции, но в капюшоне что-то шевельнулось. «Прости, приятель», — пробормотал он. «Она меня за яйца схватила. Прости, я правда этого хотел, просто ты же знаешь».

Его капюшон сполз вниз, как будто мышцы шеи потеряли контроль.

«Вы имеете в виду угрозы? Какую-то угрозу вам или вашей семье?»

Его плечи дергались вверх и вниз, пока он пытался сдержать рыдания.

«У нас с мамой и папой есть сестра с детьми, понимаешь, о чём я? Я хотела тебе сказать, Ник, честно говоря, хотела, но ты же знаешь.

Слушай, это не Валентин этим занимается, приятель. Это она, она фрилансер. Он ничего об этом не знает; она просто использует его имя, чтобы ты думал, что работаешь на него.

Ему не нужно было ничего говорить. Всё вдруг стало для меня понятнее, чем за долгое время. Вот почему она сразу согласилась на три миллиона. Вот почему она настояла на том, чтобы я ни с кем не общался, кроме неё. Это даже объясняло, почему она не хотела, чтобы у меня было оружие: она, наверное, думала, что если я узнаю, что происходит, то использую его против неё.

«Как ты вообще во все это снова вляпался?»

Я ждал, пока он попытается взять себя в руки.

«Лив. Ну, не она, во-первых, а этот парень, Игнатий, он приезжал ко мне в Лондон. За день до тебя».

Где я уже слышал это имя? Потом понял. Он был страховщиком; именно его имя было на листке бумаги в Нарве. Так что, возможно, Лив была не единственной из людей Вэла, кто решил стать фрилансером.

Теперь, когда Том начал болтать, важно было не задавать вопросов, которые могли бы внезапно заставить его осознать, что он говорит лишнее.

Я просто мягко спросил: «Что случилось потом, приятель?»

Он сказал, что у Лив есть для меня работа, и что я поеду в Финляндию. Что кто-то приедет и уговорит меня и всё такое. Я обделался, когда узнал, что это снова «Эшелон», но у меня не было выбора, приятель. Моя сестра и кто ты, Ник, ты должен мне помочь. Пожалуйста, она всех убьёт, если я не разберусь с этим дерьмом. Пожалуйста, помоги мне.

Пожалуйста."

Он плакал, уткнувшись лицом в капюшон.

"Том"

Он не обратил на меня внимания. Возможно, его рыдания были слишком громкими, чтобы он меня услышал.

«Том. Она хотела твоей смерти. Она подумает, что ты мёртв, если я ей скажу».

Он натянул капюшон. «Ты собирался меня убить? Ох, чёрт, Ник».

Не надо, пожалуйста, не надо "

«Я не собираюсь тебя убивать».

Он не слушал. «Мне так жаль, Ник. Она заставила меня задавать эти вопросы. Ну, знаешь, на вокзале. Она хотела знать, собираешься ли ты её зашивать или что. Мне пришлось это сделать. Она знает адреса всех и всё такое. Этот парень показал мне фотографии детей моей сестры. Честно, Ник, я хотел рассказать тебе, что происходит, но…» Его капюшон снова упал, когда его охватил новый спазм.

Я чувствовал себя священником в исповедальне. «Том, послушай. Правда, я не собираюсь тебя убивать. Это я тебя оттуда вытащил, помнишь?»

Из-под капюшона послышался легкий кивок.

«Я позабочусь о том, чтобы о тебе и твоей семье позаботились, Том, но сначала нам нужно вернуться в Великобританию. Тебе придётся поговорить с несколькими людьми и рассказать им всё, что происходит в Менвите и здесь, хорошо?»

Я чувствовал, что всё может сложиться как угодно, независимо от того, как всё повернётся. Я не был уверен, как именно, но должен был быть способ, чтобы Том начал новую жизнь, а я получил свои деньги. А если деньги не появятся, я, по крайней мере, смогу работать на Фирму. Я мог придумать достаточно ерунды, чтобы создать впечатление, будто я всё это время знал, что происходит, но не мог никому об этом рассказать из-за риска, что кто-то распечатает информацию, которую я им сообщил в России.

Лив не должна знать, что Том жив, и я всё равно смогу забрать свои деньги и пойти к Линн. Я понимал, что это шаткий план, но это было начало, если она меня не обманет.

Важнее было выбраться из Эстонии. После этого я сяду с Томом, выслушаю всю историю и разберусь со всем этим.

«Почему она просто не сказала мне, что ты идёшь со мной, вместо того, чтобы позволить мне уговорить тебя? Ты же и так собиралась, да?» Его прежний лепет не совсем ясно всё объяснял.

«Хрен его знает. Тебе придётся её спросить. Вот почему я обделался, когда тебя увидел. Я думал, вы все уже слышали об этом. Она странная, приятель.

Она говорила так, как будто все это исходило от Валентина?

"Конечно."

«Ну, это не так, она говорит о себе. Это всё её собственные планы, приятель, говорю тебе. Если бы Валентин знал, он бы её пополам разрубил, понимаешь?»

Ну, не совсем наполовину, но я уверен, что он заставил бы ее понаблюдать за парой извивающихся угрей, прежде чем закончить с ней.

Несмотря на все это, какая-то часть меня восхищалась тем, что она делала.

Может быть, этот человек из Санкт-Петербурга был её информатором в затее Вэл, сливал ей информацию, чтобы всё это организовать? Зачем ей это было нужно? Какова была её цель во всём этом? Может быть, Том прав, дело было во всём, о чём она говорила? Вопрос за вопросом роились в моей голове, но снежинки, падающие на лицо, напомнили мне, что есть дела поважнее.

У нас не было ни крова, ни тепла, а теперь ещё и навигации. Холод пробирал до костей, и пот на моей спине начал быстро остывать после того, как мы какое-то время простояли. Том сильно дрожал, сидя рядом со мной, свернувшись калачиком на снегу. Нам обоим достался слой снега. Нужно было двигаться, но в каком направлении? Маркер будет работать только метров сто; дальше, без Поляриса, мы потеряем ориентацию и проведём остаток ночи, блуждая кругами.

Я посмотрел на Тома и почувствовал, как его трясет почти неконтролируемыми толчками.

Его мозг, вероятно, говорил ему, что он должен начать двигаться, но тело умоляло его оставаться на месте и отдыхать.

Я приподнял манжеты нескольких слоёв одежды и бросил быстрый взгляд на «Короля Льва». Оставалось чуть меньше двенадцати часов до того, как мы должны были приземлиться вместе с поездом. Даже если бы я знал, в каком направлении двигаться, пытаться преодолеть это расстояние в таких условиях без навигационных приборов было бы безумием. Видимость ухудшилась; она составляла около четырёх метров.

При других обстоятельствах нам бы следовало заночевать и переждать бурю, но у нас не было времени. Помимо того, что мы успеем на поезд, я не знал, что предпримет Малискиа дальше, и не хотел знать. Пытаясь придумать что-то позитивное, я наконец-то откопал один вариант: по крайней мере, снег заметёт наш след.

Том пробормотал под капюшоном: «Мне очень холодно, Ник».

«Мы начнём через минуту, приятель».

Я всё ещё ломал голову над тем, как найти хоть какое-то средство навигации. Прошли годы с тех пор, как мне приходилось использовать или хотя бы вспоминать какие-либо навыки выживания.

Прокручивая в голове кучу ерунды, я изо всех сил пытался вспомнить, чему научился за эти годы. Я никогда не был любителем стократного использования шнурка; я просто продолжал заниматься этим и рыться в снежных ямах и ловить кроликов только тогда, когда это было необходимо.

Я обняла его. Он не совсем понимал, что происходит, и я почувствовала, как его тело напряглось.

«Это снег, — сказал я. — Нам нужно согреться».

Он наклонился ко мне, весь дрожа.

«Ник, мне правда очень жаль, приятель. Если бы я сказал тебе правду, мы бы не оказались в этой дерьмовой ситуации, понимаешь, о чём я?»

Я кивнул, чувствуя себя немного неловко. Он был не совсем виноват.

Я бы попытался перетащить его бабушку через этот забор, если бы это дало мне хоть малейший шанс прикарманить 1,7 миллиона.

«Я расскажу тебе лучшее средство, которое я нашел, чтобы справиться со всей этой простудой», — сказал я, стараясь говорить как можно более расслабленно.

Из-под капота раздался приглушенный вопрос: «Что это тогда?»

«Помечтай, приятель. Просто думай, что всё это скоро закончится.

Завтра в это же время ты будешь принимать горячую ванну с огромной кружкой кофе и Биг Маком с дополнительной порцией картошки фри. Завтра в это же время ты будешь смеяться над всем этим дерьмом.

Он пнул пятками снег. «Если эти жалкие кроссовки останутся на мне».

«Не жалуйся, — сказал я. — Они лучше твоих тупых гребаных стриптизёрш».

Он начал смеяться, но смех перешел в кашель.

Я поднял глаза и увидел лишь белые одеяла, падающие на нас из темноты. Если бы в тот момент у меня был доступ к джинну, единственное, чего бы я пожелал, — это компас.

Господи, компас! Компас можно сделать из любого железа. Казалось бы, всё должно быть так просто, но мне, кажется, понадобилась целая вечность, чтобы догадаться: Тому в лицо попала эта штука из-под капюшона парки.

Можно ли мне этим воспользоваться? И если да, то что? Это было похоже на попытку вспомнить ингредиенты очень сложного торта, который мне показали печь двадцать лет назад.

Я изо всех сил старался визуализировать этот процесс, закрыв глаза и вспоминая все те времена, когда мне было так скучно мастерить укрытия, ловушки и силки из кусочков веревки и проволоки.

У Тома были другие планы. «Пойдем, Ник, мне холодно. Пойдем, ты же сказал...»

. Он цеплялся за меня, как обезьянка на спине у матери. Это было хорошо, мне он был нужен, чтобы согреться, так же как ему нужна была моя поддержка.

«Одну минуту, приятель. Одну минуту».

Что-то должно было быть где-то в банках памяти. Мы никогда ничего не забываем; всё можно вернуть на поверхность, нажав нужную кнопку.

Это случилось. Спусковым крючком послужило воспоминание о том, как мне в Персидском заливе подарили шёлковую карту эвакуации с воткнутой в неё иголкой.

«Том, ты все еще носишь это шелковое термобелье?»

Он покачал головой. У меня сердце сжалось.

«Нет, только верх. Жаль, что у меня нет низа, я замерзаю. Теперь мы можем идти? Ты же просил передать, Ник, и я говорю».

«Подожди минутку, приятель, у меня только что возникла отличная идея».

Я развязал руку. Пошевелившись, я вдруг вспомнил, как ужасно неудобно было ходить в мокрой одежде. Джинсы липли к ногам, а футболка была холодной и липкой.

Я снял перчатку, держа её во рту, пока вытаскивал Leatherman. Разжав плоскогубцы, я надел перчатку обратно, прежде чем кожа моей руки оставалась открытой слишком долго.

«Посмотри на меня секунду, приятель?»

Капюшон парки был поднят, и скопившийся на нем снег упал ему на плечи.

Ощупывая рукой в перчатке застывшее кольцо меха, я нащупал проволоку, зажал её в губках плоскогубцев и сжимал до тех пор, пока она не поддалась. Раздвинув материал в месте разреза, я обнажил металл, захватил один конец разреза плоскогубцами и потянул, удерживая оголённую проволоку в руке. Я сделал ещё один надрез и спрятал пятисантиметровую полоску в перчатку для сохранности.

Я думал, Тому это будет интересно, но он был полностью сосредоточен на ощущении холода и несчастья.

Наклонившись ещё немного, я заглянула в темноту за его капюшоном. «Мне нужен этот шёлк, Том».

Он пожал плечами. «Мне ведь не обязательно его снимать, правда?»

«Расстегни пальто пошире, чтобы я мог помочь. Я постараюсь быть как можно быстрее».

Он медленно вытащил руки из карманов и пошарил по молнии. В конце концов, я засунул обе перчатки в зубы, чтобы помочь ему; затем, с трудом раскрыв онемевшими пальцами лезвие «Кожеруча», я залез ему под рубашку.

Он сидел, словно манекен, пока я стягивал с него одежду. Мои руки были слишком бесчувственными, чтобы действовать осторожно, и он вздрогнул, когда мои ледяные пальцы схватили шёлк и коснулись его кожи.

У меня из носа текло, когда я схватила нижнюю рубашку и начала резать, дернув так сильно, что чуть не оторвала Тома от пола. Я хотела убедиться, что ткань порвётся, поэтому торчали торчащие нитки.

Нож дёрнулся, нанося последний надрез. Том вскрикнул, когда кончик лезвия вонзился ему в грудь. Он сидел, прикрывая рукой небольшой порез, а снег оседал на руке.

Я сказал: «Ради всего святого, Том, сохрани тепло внутри».

Он скомкал одежду, засунул руки в карманы и опустил голову. «Извините».

«Знаешь что», — я снова застегнула его, — «я собираюсь пару минут поработать над этим. Почему бы тебе не сделать несколько упражнений, чтобы согреться?»

«Я в порядке. Сколько, по-твоему, ещё поезд едет, Ник?»

Я уклонился от ответа. «Давай, подвигайся, тебе станет теплее».

Он начал двигаться, словно зарывшись под одеяло, но единственным, что его покрывало, был снег.

«Нет, Том, тебе нужно встать и пошевелиться. Пойдём, нам не так далеко идти, но мы не дойдём, если ты начнёшь болеть». Я встряхнул его. «Том, вставай».

Он неохотно поднялся на ноги, пока я счищал снег с его плеч. Его меховая опушка превратилась в белое снежное кольцо, обрамляющее лицо.

«Пойдем со мной».

Засунув руки в карманы, мы начали заниматься аэробикой, повернувшись спиной к ветру, приседая и снова вставая, расставив локти и хлопая крыльями, как обезумевшие куры.

Я пригнул голову, защищая её от ветра, и заставил его идти в ногу со мной. «Молодец, Том, а теперь продолжай, я скоро». Я снова опустился на колени и спрятался в укрытие.

Снова пришлось снять перчатки, разложив их на снегу. Я присел, чтобы защититься от снежной бури; руки так онемели, что пришлось выдергивать нити из шёлка зубами. Вырвав приличный кусочек длиной около пяти дюймов, я зажал его между губами и выудил из перчатки проволоку размером с иголку. С трудом обвязав свободный конец шёлка вокруг середины металлической пластины, мне наконец удалось завязать узел с четвёртой попытки.

Ричард Симмонс рядом со мной кряхтел и стонал, но голос у него был чуть более довольный. «Работает, Ник. Мне становится теплее, приятель!» Он лучезарно улыбнулся, высмаркиваясь.

Я бормотал что-то ободряющее сквозь стиснутые зубы, держа нить и проволоку, стряхивая снег с перчаток и быстро надевая их обратно.

Мои руки стали настолько мокрыми, что прилипли к внутренней части.

Попытавшись немного разогнать кровь, похлопав их друг о друга, я снова снял перчатки. Когда я закусил свободный конец шёлковой нити, казалось, прошла целая вечность, прежде чем я смог ухватить свисающую проволоку одной рукой, а квадратик шёлка – другой. Наконец я начал гладить проволоку по шёлку, повторяя движение снова и снова, всегда в одном и том же направлении. Примерно через двадцать движений я остановился, убедившись, что нить не перекручивается, иначе металл нарушит равновесие, когда я отпущу её.

Я выудил из кармана фонарик, включил его и сунул в рот. Всё ещё склонившись над ним, чтобы ветер не задел нитку и иголку, я отпустил его и наблюдал, как он вращается. Короткий отрезок проволоки наконец успокоился, лишь слегка покачиваясь из стороны в сторону. Я знал направление на Полярную звезду по своему снежному маркеру, который теперь быстро исчезал в метели, так что мне оставалось только определить, какой конец проволоки, намагниченный шёлком, указывает на север. Я мог отличить их по тому, как их обрезал Кожаный человек.

За спиной у меня всё ещё стояло тяжелое дыхание, пока я дрожал и размышлял, что делать дальше. Пережить эту ночь в такую погоду было кошмаром, но к утру нам непременно нужно было быть у железной дороги. Теоретически, пересечь пересеченную местность в таких условиях было огромной ошибкой, но к чёрту правила, сейчас для них слишком холодно. Мне было всё равно, оставлять ли знаки; мне нужны были дороги, чтобы преодолевать большие расстояния, и, кроме того, если Том, или я, если уж на то пошло, начнём скатываться с переохлаждением, у нас больше шансов найти какое-нибудь укрытие у дороги. Моей новой мыслью было ехать на запад, пока не доберёмся до неё, а затем свернуть направо и направиться на север, к железнодорожным путям. Одна из немногих вещей, которые я знал об этой стране, заключалась в том, что её главная автомагистраль и единственная железнодорожная ветка проходили с востока на запад между Таллином и Санкт-Петербургом. Дороги по обе стороны дороги в конце концов неизбежно должны были привести к ней, как ручьи к реке.

В такую погоду никто не увидит фонарик, поэтому я снова включил его и, опустив металлическую пластину, ещё раз проверил, работает ли он. Когда стрелка компаса начала ориентироваться, я понял, что ветер вносит свою лепту. Похоже, он дул с запада, так что, пока я держал его перед собой, я двигался в нужном направлении.

Я был готов идти, снова надев перчатки, шёлк в кармане, нить циркуля и игла были намотаны на палец. Я повернулся к Тому, который яростно приседал, дико размахивая руками.

«Ладно, приятель, мы пошли».

«Немного осталось, Ник, да?»

«Нет, недолго. Пару часов, максимум». ii Шторм перешёл в метель, создав близкую к снежной буре погоду.

Мне приходилось останавливаться примерно каждые десять шагов, снова протирая иглу шёлком, чтобы восстановить магнитный эффект, прежде чем снова получить навигационное значение. При такой видимости я никак не мог двигаться по прямой. Мы неуверенно двигались на запад, всё ещё надеясь найти дорогу.

Мы шли уже около сорока минут. Ветер всё ещё дул встречный, и от обжигающего холода у меня на глаза навернулись слёзы. Мне нечем было защитить лицо; всё, что я мог сделать, – это зарыться головой в пальто, чтобы хоть на несколько минут передохнуть. Ледяные снежинки забивались в каждую щель моей одежды.

Я всё ещё шёл впереди, прокладывая путь, затем останавливался, но больше не поворачивался, чтобы позволить Тому догнать меня. Услышав, как он приближается ко мне, я делал ещё несколько шагов. На этот раз я остановился, повернувшись спиной к ветру, и едва мог разглядеть, как он идёт ко мне сквозь бурю. Я был так озабочен тем, как правильно сориентироваться, что не заметил, насколько он замедлил шаг. Я присел на колени, чтобы защитить шёлк, и намагнитил проволоку, пока ждал.

Он наконец поравнялся со мной, когда я пытался удержать ветер, обдувающий компас, который свисал у меня изо рта. Он засунул руки в карманы, а голову опустил. Я схватил его за парку и потянул к себе, уложив так, чтобы он тоже мог укрыть компас.

Я свернул компас, но на этот раз не встал, а остался стоять на месте и дрожать вместе с Томом, мы оба согнулись в снегу. Снег, налипший на его капюшон, замерз, и моя шапка, наверное, выглядела так же, как и перед наших пальто.

«Ты в порядке, приятель?»

Это был глупый вопрос, но я не смог придумать, что еще сказать.

Он закашлялся и поёжился. «Да, но ноги у меня очень замёрзли, Ник. Я их не чувствую. С нами всё будет хорошо, правда? Ты же знаешь всё об этих делах, связанных с отдыхом на природе, правда?»

Я кивнул. «Это, конечно, хрень, Том, но копай глубже, приятель. Нас это не убьёт». Я лгал. «Помнишь, что я сказал? Мечтай, вот и всё, что тебе нужно делать. Мечтай, а завтра в это же время — остальное ты знаешь, правда?» Его ледяная шерсть шевельнулась, как я понял, в знак согласия, и я добавил: «Скоро мы выедем в дорогу, и идти станет гораздо легче».

«Будет ли у нас машина, когда мы выедем на дорогу?»

Я не ответил. Хорошая тёплая машина была бы просто райским наслаждением, но кто будет настолько безумен, чтобы оказаться здесь в такую ночь?

Я выехал в снег, и он неохотно последовал за мной. Примерно через двадцать минут мы получили результат. Я не видел асфальта, но мог различить следы от шин под свежевыпавшим снегом и то, что снег вдруг стал не таким глубоким, как везде. Дорога была однополосной, но это не имело значения. Этого могло быть достаточно, чтобы спасти наши жизни.

Я запрыгал на месте, чтобы убедиться, что всё правильно. Том долго не мог меня догнать, и когда он добежал, я заметил, что его состояние ухудшилось.

«Пора привести себя в порядок, Том. Новая фаза: просто попрыгай вверх-вниз и заставь тело двигаться». Я попытался превратить это в своего рода игру, и он без особого энтузиазма присоединился.

Ещё совсем недавно он плакал. Теперь это был сарказм.

«Долго уже осталось, я полагаю?»

«Нет, совсем недолго».

Мы начали отходить, сбиваясь в кучу на перекрёстках, чтобы не загораживать компас. Мы шли по любой дороге, ведущей на северо-восток, северо-запад или даже на запад. Всё, что угодно, лишь бы выехать в сторону Таллина и железнодорожных путей.

Примерно через три часа Том резко замедлился. Мне приходилось всё чаще останавливаться и ждать, пока он приблизится ко мне. Снежная мука и сильный холод определённо сказались на нём, и он не мог перестать дрожать.

Он умолял меня: «С меня хватит, Ник. Всё идёт кругом, приятель. Пожалуйста, остановись».

Ветер хлестал нас по лицу снегом.

«Том, мы должны продолжать. Ты же понимаешь это, да? Нам конец, если мы этого не сделаем».

Единственной его реакцией был стон. Я откинула с него капюшон, чтобы он мог меня видеть.

«Том, посмотри на меня!» — я поднял его подбородок. «Мы должны идти дальше. Ты должен помочь мне, продолжая идти, хорошо?» Я снова подвинул его подбородок, пытаясь посмотреть ему в глаза. Но было слишком темно, и каждый раз, когда ветер попадал мне в глаза, они начинали слезиться.

Было бессмысленно пытаться хоть как-то его убедить. Мы теряли время и то немногое тепло, что у нас оставалось, просто стоя на месте. Я ничем не мог ему помочь здесь и сейчас. Нам оставалось лишь добраться до железнодорожных путей и сделать последний рывок к станции. Я не был уверен, сколько миль нам ещё осталось пройти, но самое главное — добраться туда. Я бы понял, когда он наконец насытится, и тогда бы настало время остановиться и что-то предпринять.

Я схватил его за руку и потянул за собой. «Тебе придётся копать глубже, Том».

Мы двинулись дальше: я с опущенной головой, а Тому было всё равно. Это был плохой знак. Когда тело начинает погружаться в гипотермию, центральный термостат реагирует, отдавая приказ отводить тепло от конечностей к центру. В этот момент ваши руки и ноги начинают деревенеть. По мере падения внутренней температуры тело также отводит тепло от головы, кровообращение замедляется, и вы не получаете кислород и сахар, необходимые вашему мозгу. Настоящая опасность заключается в том, что вы не осознаёте, что это происходит; одно из первых действий, которые делает гипотермия, — это отнимает у вас волю к самопомощи. Вы перестаёте дрожать и беспокоиться. По сути, вы умираете, и вам всё равно. Ваш пульс станет нерегулярным, сонливость сменится полубессознательным состоянием, которое в конечном итоге перейдёт в бессознательное состояние. Ваша единственная надежда — добавить тепла из внешнего источника: огня, горячего напитка или другого тела.

Прошёл ещё час. Вскоре мне пришлось подтолкнуть Тома сзади. Он сделал несколько шагов вперёд, остановился и горько заныл. Я схватил его за руку и потащил. По крайней мере, эти дополнительные усилия немного согрели меня. Холод тоже сказывался.

Мы двинулись дальше, мучительно медленно. Когда я остановился, чтобы проверить направление, Том уже ничем не мог мне помочь; он просто стоял на месте, покачиваясь, пока я поворачивался спиной к ветру, пытаясь укрыть компас.

«Ты в порядке, приятель?» — крикнул я себе вслед. «Уже недалеко».

Ответа не было, а когда я закончил и повернулся к нему, он уже валялся в снегу. Я поднял его на ноги и потащил дальше. Сил у него почти не осталось, но нужно было продолжать. Неужели так далеко идти?

Он что-то бормотал себе под нос, пока я тащил его за собой. Внезапно он перестал сопротивляться и побежал вперёд с безумной энергией.

«Том, помедленнее».

Он так и сделал, но лишь для того, чтобы, пошатываясь, отойти на несколько метров к обочине и лечь. Я не мог бежать к нему; ноги уже не могли нести меня так быстро.

Когда я подошел к нему, то увидел, что кроссовка на его правой ноге отсутствует.

Его ноги настолько онемели, что он этого не заметил.

Чёрт, он был там всего несколько минут назад. Пока я тащил его за собой, защищая лицо от ветра, я видел только его кроссовки.

Я повернул обратно и пошел по дороге, следуя за его быстро исчезающим знаком.

Я нашёл ботинок и поплелся обратно к нему, но надеть его обратно на ногу оказалось практически невозможно: онемевшие пальцы пытались завязать шнурки, обледеневшие от льда. Я приложил мизинец к большому пальцу, изображая старый индейский жест, означающий: «Со мной всё в порядке». Если не получается, то у вас проблемы.

«Тебе нужно вставать, Том. Пойдём, тут не так уж и далеко». Он понятия не имел, что я говорю.

Я помог ему подняться и потащил его дальше. Время от времени он кричал и высвобождал очередной всплеск энергии, чёрт возьми, откуда ни возьмись.

Вскоре он замедлил шаг или упал обратно в снег от изнеможения и отчаяния. Его голос превратился в хныканье, он умолял оставить его здесь, умолял дать ему поспать. Он был в последней стадии гипотермии, и мне следовало что-то с этим сделать. Но что и где?

Я подтолкнул его. «Том, помни, приятель, МЕЧТА!» Сомневаюсь, что он понял хоть слово из того, что я сказал. Мне было его жаль, но мы не могли сейчас отдыхать. Если бы мы остановились хотя бы на несколько минут, то могли бы уже не продолжить.

Примерно через пятнадцать минут мы наткнулись на железнодорожные пути, и я заметил их лишь случайно. Мы дошли до переезда, и я споткнулся об один из рельсов. Том был не единственным, кто терял тепло и скатывался в глубокую гипотермию.

Я попытался вызвать в себе хоть каплю энтузиазма, чтобы отпраздновать это событие, но не смог. Вместо этого я просто потряс его. «Мы приехали, Том. Мы приехали».

Никакой реакции. Было очевидно, что мои слова теперь всё равно мало что значат для него. Даже если бы он проявил хоть какое-то понимание, чему тут было радоваться? Мы всё ещё были в дерьме, на морозе, без крыши над головой, и я не знал, как и где мы сядем в поезд, даже если он найдётся.

Он рухнул на переход рядом со мной. Я наклонился, подхватил его под мышки и снова поднял, чуть не рухнув сам.

Он не мог контролировать свой рот и зубы и начал издавать странные фыркающие звуки.

«Нам нужно проехать еще немного», — крикнул я ему на ухо.

«Нам нужно найти станцию».

Я уже не знал, с кем я разговариваю: с ним или с собой.

Я повернул его налево, в сторону Таллина.

Мы ковыляли на запад по заснеженной гравийке у обочины. По крайней мере, деревья по обе стороны хоть как-то защищали нас от завывающего ветра. Прошло тридцать минут? Или час? с тех пор, как мы вышли на трассу. Я не знал; я давно перестал следить за часами.

Том начал сходить с ума, кричал на деревья, плакал, извинялся перед ними, но снова падал и пытался свернуться клубочком в снегу. Каждый раз мне приходилось поднимать его и толкать дальше, и с каждым разом это становилось всё сложнее.

Мы наткнулись на ряд небольших сараев, различимых лишь благодаря плоскому снегу на их скошенных крышах. Мы всё ещё не могли видеть дальше, чем на пятнадцать футов, и я заметил их только тогда, когда мы оказались прямо над ними.

Я в волнении полезла за фонариком, оставив Тома стоять на коленях и кричать на деревья, которые приближались, чтобы схватить его.

Казалось, нажатие кнопки занимало целую вечность. Скоро мои пальцы не смогли бы выполнить даже такое простое действие.

Я посветил вокруг и увидел, что сараи были сделаны из дерева и построены в виде террасы, дверь каждого выходила на пути.

Большинство из них были заперты старыми ржавыми замками, но один был открыт.

Откинув снег, я открыла его и обернулась к Тому.

Он свернулся калачиком в снегу на трассе и умолял позволить ему поспать. Если бы он это сделал, то не проснулся бы.

Когда я взял его на руки, он изо всех сил набросился на меня. Он просто впал в истерику. Бороться с ним было бессмысленно; у меня просто не осталось сил. Я позволил ему упасть на землю и, ухватившись обеими руками за капюшон, потянул его за собой, как сани, отчего он спотыкался и падал от усилий.

Я больше с ним не разговаривала, у меня не было сил.

Дверь была настолько низкой, что мне пришлось пригнуться, чтобы войти, да и крыша была ненамного выше, но как только я оказался в безопасности, мне стало теплее. Сарай был площадью около восьми квадратных футов, а пол был завален кусками дерева и кирпича, старыми инструментами и ржавой лопатой с полусломанным черенком – хламом, накопившимся за годы, проведенные на замерзшем земляном полу.

Том просто лежал там, где я его бросил. Опустив фонарик, чтобы хоть немного подсветить, я увидел, как он свернулся калачиком, руки были открыты, запястья согнуты, словно у него внезапно развился тяжёлый артрит. Его короткое, резкое дыхание смешивалось с моим и в луче фонарика напоминало пар. Осталось совсем немного, и он станет историей, если я не возьму себя в руки и не разберусь с ним.

Если бы это была охотничья хижина, а не сарай железнодорожника! В очень холодном климате принято оставлять в хижинах растопку, чтобы попавший в беду мог быстро согреться. Также принято оставлять коробок спичек с торчащими кончиками, чтобы замёрзшие, онемевшие пальцы могли их ухватить.

Я снял перчатки и начал мечтать о тёплых вагонах и горячих кружках кофе. Я подтащил кусок дерева, который, похоже, когда-то был частью обшивки. Затем я трясущимися руками повозился с Leatherman, пытаясь вытащить лезвие. Снова надев мокрые перчатки, я начал царапать край дерева. Мне хотелось добраться до сухого материала под ним.

Том наполнил комнату своими криками и воплями. Казалось, он говорил на непонятном языке.

Я крикнул так же громко: «Заткнись нахуй!», но где бы он ни был, он не мог меня услышать.

Срезав влажную часть и обнажив сухую древесину, я начал соскребать тонкую стружку с лопаты. Это была нижняя часть. Мои руки болели, когда я пытался крепко держать лопату.

Тело Тома начало дёргаться в углу хижины. Нам обоим нужно было поскорее разжечь огонь, но я не мог торопиться, иначе всё испортил бы.

Следующей задачей было нарезать растопку, немного выше снизу, чтобы можно было положить в огонь более крупные куски дерева, которые могли бы разгореться. Я собрал все найденные поленья, а также оторвал часть обшивки крыши и разорвал её на полосы. Она хорошо горела, потому что была частично покрыта смолой. Затем, из оставшихся мелких кусков дерева, я начал делать растопочные палочки, очень тонко надрезая сбоку поленья и выталкивая стружку, пока каждый кусочек не стал выглядеть так, будто оброс перьями.

Том больше не метался по полу. Бормоча что-то себе под нос, он брыкался, словно отбиваясь от воображаемого нападающего. Разговаривать с ним было бесполезно. Мне нужно было сосредоточиться на разжигании огня. Выживание, может, и не моя сильная сторона, но я знал толк в огне. Моей обязанностью было каждое утро разводить огонь в гостиной, пока отчим не вставал с постели, иначе приходилось давать пощёчины. Обычно всё равно давали пощёчины.

Подготовив около пяти зажигательных палок, я сложил их внизу, словно шесты для шатра. Затем я достал пистолет, отсоединил магазин и, потянув затвор, выбросил патрон из патронника.

Используя плоскогубцы Leatherman, я в конце концов снял головки с трех патронов и залил в них темное зерно пороха.

Руки у меня дрожали, пока я наливал, стараясь вылить порох на дерево, а не на грязь. Третий патрон я оставил наполовину заполненным.

От бешеных движений Том сбил капюшон. Осторожно положив патрон на землю, чтобы не рассыпать его содержимое, я встал и пополз к нему. Мои мышцы, отдохнув, протестовали. Холодная, мокрая одежда липла к телу при каждом движении.

Я схватил его за капюшон и попытался натянуть его обратно. Он взмахнул руками, выкрикивая что-то непонятное, его руки замахнулись и сбили мою шапку. Я рухнул на него, пытаясь удержать, пока снова натягивал ему капюшон и надевал свою ледяную шапку.

«Всё в порядке, приятель», — успокоил я его. «Осталось недолго. Не забывай мечтать».

Просто мечтай». Но я зря терял время. Ему нужно было тепло, а не ерунда.

Подползя обратно к лопате, я вытащил из перчатки компасный шелк, зажал его в зубах и отрезал немного ножницами Leatherman.

Затем, используя отвертку, я забил разрезанный шелк в полупустую гильзу в качестве набивки поверх топлива.

Я зарядил патрон в ствол, направил его в землю и выстрелил. Звук выстрела был глухим.

Том никак не отреагировал, когда я опустилась на колени, чтобы подобрать тлеющий шёлк. Как только он оказался у меня в руках, я легонько помахала им, раздувая пламя, а затем сунула его под землю. Топливо вспыхнуло, осветив всю хижину. Должно быть, я выглядела как ведьма, колдующая.

Как только подтёк разгорелся, я начал подкладывать в пламя всё больше маленьких кусочков через палочки. Жара пока не было, и он должен был разгореться только тогда, когда подтёк достаточно разогреется, чтобы поджечь палочки. Я подошел поближе и осторожно подул.

Дровяные дрова начали потрескивать и шипеть, выделяя влагу и дым. Я почувствовал запах горящей древесины. Я суетился вокруг огня, стоя на четвереньках, аккуратно подкладывая дрова для лучшего эффекта, пока хижина наполнялась дымом, и мои глаза начали слезиться.

Пламя поднялось выше и отбрасывало пляшущие тени на стены хижины. Я чувствовал жар на лице.

Мне нужно было раздобыть ещё дров, пока все мои труды не пошли насмарку. Я огляделся и собрал всё, что было под рукой. Разведя огонь, я смог выйти на улицу, на завывающий ветер, за добавкой.

Я слегка приоткрыл дверь ногой, чтобы выпустить дым. Ветер и снег немного засвистели, но это было необходимо. Я бы заткнул большую часть щели, как только смогу.

Том был гораздо тише. Я подполз к нему, кашляя дымом. Мне хотелось посмотреть, нет ли дров под ним или в углу. Там было всего несколько веток, но всё равно было удобно. Большой костёр развести не получалось, потому что хижина была слишком маленькой, да он нам и не нужен был; стены были так близко, что жар всё равно отражался бы прямо на нас.

Я проверил пламя и начал подбрасывать дрова. «Совсем недолго, приятель. Через минуту мы снимем экипировку, потому что нам очень жарко».

Следующим приоритетом для меня был горячий напиток, чтобы согреть Тома. Разложив оставшиеся дрова у огня, чтобы они просохли, я повернулся и посмотрел ему в лицо. «Том, я просто посмотрю, смогу ли я найти что-нибудь, в чём можно нагреть снег…»

Он лежал слишком неподвижно. Было что-то очень странное в том, как его ноги поджимались к груди.

"Том?"

Я подполз к нему, потянул за собой и сдернул капюшон с его лица. Освещённый пламенем, он сказал мне всё, что мне нужно было знать.

Наклонив его голову к огню, я приоткрыл ему веки. Он никак не отреагировал на свет. Оба зрачка оставались расширенными, как у дохлой рыбы. Скоро они замутнятся.

Я слышал, как пылающие языки пламени рушатся друг на друга, оставляя после себя тлеющие угли и пламя. Это было чудесное зрелище, но было уже слишком поздно.

Я пощупал пульс на сонной артерии. Ничего. Но это могло быть просто из-за онемения пальцев. Я послушал дыхание и даже послушал сердцебиение. Ничего.

Его рот всё ещё был открыт с того момента, как он сделал, или боролся, свой последний вздох. Я осторожно закрыл ему челюсть.

Пришло время подумать о себе. Сняв мокрую одежду, я отжал её одну за другой, прежде чем снова надеть.

Я сидел и продолжал подбрасывать пламя, зная, что мне ещё многое предстоит с ним сделать. Нужно попытаться реанимировать и согреть его, пока я не выбьюсь из сил настолько, что не смогу продолжать, в надежде на то, что его можно будет оживить, хотя шанс был один на миллион. Но ради чего? Я знал, что он мёртв.

Может быть, если бы мы окопались на ночь, когда погода испортилась, он был бы ещё жив. Утром мы были бы в отчаянном положении, но, возможно, он бы выжил. Может быть, если бы я не подталкивал его так сильно, чтобы он добрался сюда, или если бы понял, в каком он состоянии, и остановился раньше. Столько вопросов, а единственное, в чём я был уверен, — это то, что я его убил. Я облажался.

Я смотрел на его безвольное тело, на вновь открытый рот, на длинные мокрые волосы, прилипшие к щекам, на ледяные кристаллы на персиковой щетине, теперь тающие на лице. Я пытался вспомнить болтливого, но счастливого Тома, но знал, что этот образ останется со мной навсегда. Он сразу же возглавил список моих потных, виноватых, просыпающихся по утрам кошмаров. Когда меня направили на программу консультирования, которую Фирма время от времени устраивает для операторов, я сказал психиатрам, что у меня их нет. Конечно, я нес чушь. Может, и к лучшему, что теперь я буду частью лечения Келли. Я начал понимать, что мне это может понадобиться так же сильно, как и ей.

Подтащив его к дверному проёму, я усадил его у проёма, оставив над ним пространство около фута для выхода дыма. Я накрыл его лицо паркой.

Чувствительность к конечностям уже начала возвращаться, и я знал, что всё будет хорошо. Оставалось только найти заправку.

Я повернулась к огню и смотрела, как пар поднимается от моей сохнущей одежды. Сегодня ночью мне не уснуть. Нужно было поддерживать огонь.





45

LDNDDN. АНГЛИЯ

Среда, 5 января, 2DDD Я потягивал горячую пенку из Starbucks в дверях церкви напротив отеля Langham Hilton — единственного места, где я мог держать отель под прицелом и при этом укрыться от моросящего дождя.

Было время завтрака, и тротуары были заполнены наёмными рабами в пальто, запихивающими в свои глотки датские пирожные и кофе, и покупателями, рано выходящим на послерождественские распродажи. Судя по безумию, было ясно, что вирус Y2K всё-таки не поставил мир на колени. Это было последнее, о чём я думал, когда увидел в новом веке на борту эстонского рыболовецкого судна вместе с двадцатью шестью замёрзшими и страдающими морской болезнью нелегалами из Сомали. Ускользнув из приморской деревни под покровом темноты, мы сражались через Балтийское море, направляясь к полуострову к востоку от Хельсинки. Король Лев сказал мне, что была полночь, когда мы приближались к финскому побережью, где нас внезапно порадовал один из лучших фейерверков, которые я когда-либо видел.

Казалось, всё вокруг озарилось светом, когда города вдоль побережья праздновали новое тысячелетие. Я задавался вопросом, не приготовит ли оно мне новые начинания. Господи, как же я на это надеялся.

Прошло восемнадцать дней с тех пор, как я покинул хижину и снова отправился в метель. Том остался, накинув парку на лицо, на его теле не было никаких следов, которые могли бы помочь его опознать. Его, вероятно, не найдут до весны. Я лишь надеялся, что его достойно похоронят. Если здесь, в Лондоне, всё сложится удачно, возможно, я вернусь и сам всё улажу.

С первыми лучами солнца и без Тома я смог преодолеть расстояние в своем собственном темпе, даже в сильный снегопад, и прошло всего пару часов, прежде чем я добрался до станции примерно в пяти или шести милях от меня.

Прибыл поезд, направлявшийся на запад, в сторону Таллина, но я пропустил его без меня.

Следующий направлялся на восток, в сторону России, и я поднялся на борт. Без паспорта выбраться из Эстонии самостоятельно могло занять несколько недель, но с помощью Эйта, возможно, всё сложилось бы иначе. Именно поэтому я спрыгнул в Нарве и оказался на рыбацкой лодке с моими новыми сомалийскими друзьями. Это стоило мне всех долларов в багажнике и означало несколько неуютных дней и ночей, проведенных в квартире с минами, пока Эйт всё устраивал, но оно того стоило.

Восьмой был не слишком рад, что его машина стала историей, но всё равно, похоже, был рад помочь мне, хотя, должно быть, знал о том, что случилось с Карпентером и стариком в Воке, и сложил два плюс два. Интересно, а ему-то вообще какое дело?

Эйт больше не спрашивал меня о помощи в побеге в Англию, но, стоя на пристани в ожидании посадки на рыболовное судно, я повернулся к нему и протянул паспорт Тома. По выражению его лица и слезам на глазах можно было подумать, что я дал ему три миллиона.

Я понимал, что сильно рискую, но чувствовал себя в долгу перед ним. Оставалось лишь надеяться, что он хорошо подделал фотографию Тома, или что в тот день, когда он попытается её использовать, иммиграционная служба не будет слишком пристально проверять экраны своих компьютеров. Иначе беднягу Восьмого подхватят какие-нибудь громилы и отвезут на площадку 3х9 раньше, чем он успеет сказать: «Чудак».

Тогда я говорил себе, что паспорт – часть моего долга перед ним за помощь, как и новая машина. Но теперь, стоя в Лондоне с горячим кофе в руках и временем на раздумья, я понимал, что это скорее связано с попыткой преодолеть чувство вины за Тома. Я довёл его до предела, выведя из себя в невыносимых условиях, и я его убил. Дать Восьмому возможность новой жизни было попыткой успокоить свою совесть и исправить ситуацию: дело сделано, теперь конец.

Сначала я думала, что всё получилось и всё хорошо. Но я знала, что это не так, ни с Томом, ни с Келли. Она была почти такой же; Новый год прошёл мимо неё. Я дважды звонила в клинику за два дня после возвращения. Оба раза я солгала, сказав, что нахожусь за границей, но скоро вернусь. Я отчаянно хотела её увидеть, но пока не могла с этим смириться. Я знала, что не смогу посмотреть ей в глаза. Хьюз взяла трубку во второй раз и сказала, что её планы на сеансы терапии Келли, включающие меня, придётся отложить до моего возвращения. Я всё ещё чувствовала себя сбитой с толку.

Я знала, что это необходимо, и хотела это сделать, но, что ещё больше усугубляло путаницу, мне позвонил Линн. Он хотел встретиться со мной сегодня днём. Похоже, с нашей последней встречи его намерения изменились. Он сказал, что у него есть для меня работа на месяц. Мне так и хотелось сказать ему, куда он может засунуть свои 290 фунтов в день, потому что если с Лив всё пройдёт хорошо этим утром, мне больше никогда не придётся зависеть от Фирмы. Но не было никаких гарантий, что она появится, и хотя месячная зарплата была небольшой, по крайней мере, я буду работать, а не думать.

Обмен должен был быть простым. Я открыл счёт в банке Люксембурга по телефону сразу по возвращении в Великобританию. Сообщение, которое я оставил Лив в хельсинкском отделении банка, заключалось в том, что ей потребуется перевести деньги электронным способом, используя ссылку Fed Telegraph, что гарантировало бы перевод в течение нескольких часов. Когда мы встретимся в отеле через несколько минут, она позвонит в свой банк и передаст инструкции по переводу, которые я ей передам, а затем мы оба просто будем сидеть и ждать, пока всё не осуществится. Я буду звонить в Люксембург каждый час, сообщая свой пароль и получая уведомление о зачислении денег. Я заранее установил срок окончания приёма – 16:00. Если она не появится к этому времени, я должен был предположить, что она не появится никогда. Тогда нужно будет решить, как связаться с Вэл и объяснить, чем занимается маленькая дочь мистера и миссис Лив.

На прощание, когда я был уверен, что деньги дошли, я подумывал признаться, что спас Тому жизнь и что он рассказал мне всю историю, просто чтобы дать ей понять, что она меня не перехитрила. В конце концов, я не собирался больше иметь ничего общего с ROC. Мне нужны были только деньги, а потом они могли бы продолжать взрывать здания и вырывать людям кишки, мне было всё равно. Однако в глубине души я понимал, что, рассказав ей, я ничего не добьюсь, кроме как вляпаюсь в дерьмо. Она не смогла бы добиться всего этого, не повредив несколько тел, а я не хотел быть следующим в списке.

За двадцать минут до назначенного времени к главному входу отеля подъехало такси.

Пока я смотрел, Синдбад шагнул вперёд и открыл дверцу такси, и я увидел затылок Лив, когда она вышла и села в машину. Такси разделяло нас, но я видел, что сегодня она решила надеть джинсы и длинное кожаное пальто, подняв воротник от холода.

Я отпустил её и стал наблюдать, не появится ли какая-нибудь слежка или подъедет ли ещё одна машина. Ничего не произошло. Я ждал, ликуя.

Она была здесь. Она бы не приехала в Лондон только для того, чтобы объявить мне, что она меня обманывает.

Три миллиона были так близки, что я почти чувствовал их запах. Я заслужил эти деньги. Нет, после всей жизни, проведенной за разгребанием дерьма за гроши, я их заслужил. Я изо всех сил старался сдержать волнение, стоя в дверях, но теперь решил, что не помешает насладиться моментом. Я ещё раз продумал свой план действий. Как только перевод будет подтверждён, и мы с Лив попрощаемся, я позвоню в клинику и скажу, что новое лечение Келли может начаться немедленно. Меня всё ещё немного беспокоило, но нужно было просто продолжать. Кто знает, может, я даже сам справлюсь.

Хьюз сказал, что невозможно предсказать, сколько продлится терапия, поэтому я подумал, что, возможно, было бы неплохо купить небольшую квартиру неподалёку и потом её продать. Кроме того, я мог бы нанять несколько строителей для своего дома в Норфолке и привести его в порядок к тому времени, когда Келли будет готова вернуться домой.

Осталось меньше десяти минут. Ей ещё предстояло выгрузить DLB из-под телефона, где лежала ключ-карта от забронированного мной номера. Я также оставил ей указание повесить табличку «Не беспокоить» на дверную ручку, когда она войдёт. Я ждал и наблюдал. Ничего не было видно, кроме женщины, обрызганной проезжающим автобусом.

Я почти чувствовал три миллиона между пальцами, пока мысленно их пересчитывал. На долю секунды я подумал о том, чтобы отдать долю Тома на какую-нибудь благотворительность. На долю секунды.

Потому что потом я снова увидел Келли, сидящую, как застывшая статуя, в клинике и уставившуюся в пространство. Чёрт возьми, ей нужна была вся благотворительность, которую она могла получить.

Оставалось всего две минуты, и я, обогнув поток машин, подошёл к отелю. Синдбада рядом не было, чтобы помочь мне, когда я протиснулся сквозь вращающиеся двери в тёплый вестибюль. Мраморная стойка регистрации кишела бизнесменами и туристами. Я обошёл их, прошёл мимо бара Chukka и стойки регистрации, а затем спустился по лестнице.

Я поднялся на третий этаж, расстегнул кожаную куртку и проверил, где находится USP, заправленный по центру джинсов. Вчера вечером я специально вернулся в Норфолк, чтобы забрать оружие, и обнаружил, что мне приходится отмывать большую часть воды, хлынувшей через дыру в крыше. Впрочем, скоро этот бесполезный брезент заменит прочный валлийский шифер.

У двери комнаты 3161 остановился и прислушался. Ничего.

Я вставил свою карточку-ключ в замок и открыл дверь.

Она стояла в дальнем конце гостиной, спиной ко мне, и смотрела в окна, выходящие на главный вход. Дверь за мной тихонько щёлкнула.

"Привет, Лив, очень приятно"

Я попытался расстегнуть пальто, чтобы снять его, но знал, что это бесполезно. Человек в пальто, вылезший из-за шкафа с телевизором и мини-баром, уже направил на меня пистолет. Другой человек, выскочивший из ванной слева от меня, находился не дальше, чем в четырёх футах от меня, его оружие было направлено мне в голову.

Я отпустила кожу и опустила руки по бокам, вместо того чтобы поднять их. Ещё оставался шанс вытащить оружие.

Лив повернулась ко мне, но это была не она.

Она говорила с мягким акцентом, который я не смог распознать. «Выйдите вперёд и поднимите руки вверх, пожалуйста».

Я сделал, как мне сказали. Туалетный работник подошёл ко мне сзади и начал гладить меня по спине и ногам. Бесполезно было пытаться их обмануть. Когда он забрал моё уникальное торговое предложение, я уже не мог утверждать, что просто выполняю заказ в номер.

Она промолчала, когда меня сзади подтолкнули к дивану. Чиновник остался на месте, справа от меня. Другой находился где-то позади меня.

Женщина протиснулась мимо и направилась к двери в коридор. Её светлые волосы были крашены; я разглядел её каштановые брови.

Когда она открыла дверь, я увидел снаружи ещё одного мужчину в пальто. Она вышла, а он вошёл. Он был там, чтобы заблокировать выход, если что-то пойдёт не так во время лифта. Ему не составило бы труда меня остановить.

Он более или менее соответствовал размерам двери.

Я сидел и ждал, не произнося ни слова. Но чего? Я вспомнил лицо Сергея в машине, когда он рассказывал мне о мести викинга. Сердце заколотилось.

Где, чёрт возьми, Лив? Её тоже подняли? Эти ребята что, малискиа? Три квадратные головы не говорили и не двигались. Меня охватил страх. Они что, из АНБ? Неужели я действительно вляпался в дерьмо Большого Мальчика?

Пульс в моей шее взлетел на воздух, и, уже не в первый раз за эту работу, я чувствовал, как он пульсирует у моего воротника. Человеческая дверь, которая всё ещё стояла рядом с настоящей, должно быть, заметила это и узнала это чувство, потому что многозначительно улыбнулась мне. Я изо всех сил старался ответить ей тем же. К чёрту их. Я не собирался показывать им, как сильно я паникую.

Прошли долгие минуты, показавшиеся вечностью, и тут раздался стук.

Человек-дверь посмотрел в глазок, тут же потянулся к ручке, затем почтительно отступил в сторону.

«Привет, Ник», — сказал Вэл, входя. С ним был связной Лив на вокзале. Оба были в тёмно-серых костюмах. «Могу ли я представить Игнатия?»

Игнатий улыбнулся и слегка кивнул мне. «Привет, Ник. Мне так и не удалось встретиться с тобой лично на вокзале, но, зная о тебе так много, я чувствую, что мы старые друзья».

Я кивнул в ответ, не желая пока говорить ни слова, потому что мой разум был слишком занят попытками понять, что, чёрт возьми, происходит. Я был напуган, растерян и начинал понимать, что у меня серьёзные проблемы. Лучше всего было заткнуться и притвориться дураком. Это было бы несложно.

Вэл сел на диван напротив, а Игнатий остался стоять и пристроился сзади. Чеченец смотрел мне в глаза чуть дольше, чем мне хотелось, а затем положил большой белый конверт на журнальный столик между нами. «Это, — указал он, — для тебя».

Я потянулась к нему, еще больше смутившись, и откинула клапан.

Он устроился на диване, поправил брюки и скрестил ноги. Внутри лежала стопка документов на кириллице. Я долго смотрел на них, не понимая, что это, чёрт возьми, такое.

«Это документы на два многоквартирных дома в Санкт-Петербурге», — сказал он.

«Их общая стоимость превышает три миллиона фунтов стерлингов. Я подумал, что вы предпочтёте растущий в цене актив наличным деньгам».

Мой мысленный калькулятор работал сверхурочно. У меня был кредит в клинике на несколько недель, но вскоре счета снова начнут расти. Три недели моего отсутствия уже обошлись мне в 12 000 фунтов, и вскоре мои деньги будут исчерпаны. Месяц работы в «Фирме» с зарплатой 290 фунтов в день принесет мне ровно 8700 фунтов. Можно было попытать счастья.

«Я бы предпочёл наличные. Такова была договорённость».

Он медленно покачал головой, словно собирался сказать ребёнку, что поездка в Диснейленд отменилась. «Но, Ник, никакой договоренности не было. Лив обманывала нас обоих, угождая собственной жадности». Его глаза внезапно похолодели на двадцать градусов, одним взглядом демонстрируя, почему он был самым опасным человеком в своей сфере. «К счастью, некоторые не настолько нелояльны». Он махнул рукой за спину.

Игнатий выглядел самодовольным.

Я смотрел на них, как будто не имел понятия, что он имеет в виду.

«Это довольно сложно, Ник, и тебе совершенно не нужно знать подробности. Достаточно сказать, что она не только предала оказанное мне доверие, но и на долгое время сделала для меня практически невозможным доступ к словарям «Эшелона». Ты жив только потому, что думал, что действуешь по моим указаниям».

Улыбка вернулась. «Приезжай, поработай на меня в России, и ты сможешь воспользоваться своим новым портфелем недвижимости. Арендная плата в той части города очень высокая. Это прекрасная возможность для тебя, Ник. Возможно, у нас даже появится время встретиться, чтобы я мог объяснить всю эту печальную историю».

Я покачал головой. «У меня есть вещи, которые держат меня здесь». Я помедлил. «Мне бы и правда не помешали деньги».

Он указал на конверт, который я все еще держал в руке, как будто я даже не произнес ни слова.

«Там есть контактная информация о человеке в Соединенном Королевстве, с которым вы можете связаться, если захотите приехать в Россию».

Он встал, и все последовали его примеру.

Мне пришлось спросить: «Откуда вы знаете, что я здесь?»

Вэл остановился как раз в тот момент, когда человеческая дверь собиралась открыть настоящую. «Лив, конечно, мне рассказала. Она всё мне рассказала». Он помолчал. «До Игнатия…» Он пожал плечами. Улыбка не исчезла с его лица. Он ждал моей реакции.

Я притворился, что не прав, и выглядел еще более сбитым с толку, но мысленным взором я видел, как ее живот был распорот, а вокруг нее извивались угри.

«Вас это шокирует?»

Я покачал головой.

«Я так не думал. Видишь ли, я не могу позволить себе проявлять такое равнодушие к близким мне людям. Я должен проявить силу. Ты мог бы помочь мне в этом, когда приедешь в Россию, Ник. Подумай об этом, ладно?»

Я кивнула, просто желая, чтобы он ушел.

«Она упомянула ваши извинения за смерть моих племянников».

Я кивнул. «Да, извини».

«Не переживай. Я никогда не питал особой симпатии к семье сестры. Надеюсь, мы скоро увидимся в Санкт-Петербурге, Ник».

Когда он повернулся, чтобы уйти, я спросил: «Могу ли я спросить еще кое-что?»

Он остановился.

«Тело, мой друг. Оно всё ещё в Эстонии и...»

«Конечно, конечно. Мы не варвары», — Вэл махнул рукой на конверт. «Контактное лицо. Передай ему данные».

Следующие пятнадцать минут я пролежал на кровати, изо всех сил стараясь не думать о том, как долго Лив умирала. Это, конечно, немного охладило мой энтузиазм по поводу рынка недвижимости Санкт-Петербурга.

Мне нужны были деньги, но сейчас я ни в чем не был уверен, кроме того, что встреча с Линн — не лучший момент, чтобы бросить Фирму.

Я дал Вэлу и его ребятам ещё пять, прежде чем спуститься вниз и выйти из отеля. Затем я зашёл в одну из телефонных будок под лесами и, сняв трубку, скормил ей пригоршню монет.

«Здравствуйте, East Anglian Properties. Чем я могу вам помочь?»

«Джеймс Мэйн?»

"Говорящий."

«Ник Стоун слушает. План немного изменился, Джеймс. Я хочу, чтобы ты продал дом как можно скорее и за любую сумму, которую сможешь получить».

«Но все предложения до сих пор были значительно ниже вашей покупной цены.

Было бы гораздо лучше, если бы вы закончили крышу и внутреннюю отделку, а потом весной выставили дом на продажу. Это было бы...

«Сейчас же, Джеймс».

«Но я проезжал мимо этого места всего пару дней назад, и там всё ещё накрыт брезент. Серьёзно, никто не предложит ничего подобного...»

"Джеймс?"

"Да?"

«Что именно ты, черт возьми, не понимаешь?»

Для второго звонка мне пришлось опустить всего двадцать пенсов. Звонок был на лондонский номер.

«Боюсь, я всё ещё за границей», — сказал я, когда меня наконец соединили с Хьюзом. «Похоже, мне придётся остаться здесь ещё на месяц».

Какое влияние это окажет на Келли?»

«Ну, хуже ей не станет, скажем так. Она останется практически такой же, как сейчас, пока вы не начнёте с ней сеансы».

Именно такая, какая она есть.

Я закрыл глаза и изо всех сил старался представить, как она смотрит на меня и улыбается, но единственный образ, который возник у меня в голове, был ее образ на том самом стуле, ее голова странно наклонена, и она сидит так неподвижно, как будто она перестала дышать или замерзла насмерть в невидимой метели.

Мне нужно было убить несколько часов до встречи с Линн, поэтому я в итоге прошёл всю дорогу до Воксхолл-Кросс. Пока я шёл, я думал о двух других телефонных звонках, которые мне, возможно, придётся сделать совсем скоро. Один был её бабушке и дедушке, чтобы сообщить, что им, возможно, придётся продать и свой дом, хотя там больше шансов попасть под удар молнии. Они кивнули и согласились, что Челси — лучшее место для Келли, но, держу пари, они внезапно обнаружат, насколько хороша государственная больница, когда я скажу им, что им придётся взять часть расходов на себя.

Другой – другу, который помог мне стать фрилансером против Вэла. Я бы спросил его, есть ли у него ещё работа, и на этот раз где-нибудь в тёплых краях, например, на Багамах.

Тот же азиат проводил меня в кабинет Линн. Ничего не изменилось, кроме того, что Линн была в другой рубашке и на этот раз не писала. Я стояла перед его столом. Кофе снова не предложили, и я знала, что меня ждёт очередная короткая встреча.

«Это мои последние недели на посту, и, честно говоря, ты был последним человеком, которого я хотел видеть». Он сидел и смотрел на меня с выражением, которое говорило, что я на сто процентов виноват в его раннем уходе на пенсию. Мне было жаль грибы.

Я знала, что нужно просто держать рот закрытым и слушать.

«Лунный лабиринт», — сказал он. «Ты что-нибудь о нём знаешь?»

«Нет». Я снова почувствовал острую боль в груди. Он знал, что я делал. Знал и позволил мне увязнуть в дерьме. Мне пришлось подыграть. «Ну, не совсем. Только то, что я читал в газетах пару недель назад».

«Сейчас всё изменится. Ваша задача — помогать сотруднику АНБ и его команде в Великобритании. Они пробудут здесь около месяца, пытаясь остановить это проклятое проникновение ROC в Менвит».

Я кивнула, словно предполагая, что это будет скучная работа в качестве эскорта-гида, как обычно и бывает. Но у меня всё ещё было ощущение, что он играет со мной в игры. «Почему я, мистер Линн? Вы же говорили перед Рождеством, что...»

«Считается, что расходы на ваше обучение и гонорар используются неэффективно. А теперь уходите».

Я не знал, как он это сделал, но дверь за моей спиной открыл азиат, как раз по команде. «Пожалуйста, сэр, следуйте за мной».

Я так и сделал, и мы поднялись на два пролёта на лифте в зону брифинга, где оказались в скудно обставленном, пустом офисе. Окон там не было, и я слышал только шум принудительной вентиляции.

«Если вы подождете здесь, сэр, офицер скоро к вам подойдет».

Дверь за мной закрылась. Я сидела, прислонившись к столу, и нервничала. Меня подставили.

Когда дверь снова открылась, я встал и повернулся к вошедшему. Боль в груди вернулась с новой силой. Я облажался по-крупному.

«Ник Стоун, верно?»

Оса улыбалась мне, протягивая руку. Лицо у него было такое, будто я на него набросился с ножом для теста. Ярко-красные, покрытые коркой шрамы на лице были скреплены чёрными швами, как и участки кожи на голове, где волосы были сбриты перед обработкой ран. Руки тоже были в ужасном состоянии, но всё заживало хорошо.

«Времени мало, Ник. Мне и команде понадобится большая помощь». Он увидел, как я разглядываю его шрамы, и улыбка исчезла с его лица.

«Эй, я знаю. Нехорошо. Если я когда-нибудь найду этого ублюдка, который это сделал, я сниму кольцо с большой банки крутого зелья...»





Спасибо, что скачали книгу в бесплатную электронную библиотеку .

Оставить отзыв о книге

Все книги автора





FB2 document info


Document ID: a3bceec8-fc90-4fc9-bc8f-dd400fad0d11

Document version: 1

Document creation date: 24.7.2025

Created using: calibre 8.6.0, FictionBook Editor Release 2.6.7 software





Document authors :


Энди Макнаб





About


This file was generated by Lord KiRon's FB2EPUB converter version 1.1.7.0.

(This book might contain copyrighted material, author of the converter bears no responsibility for it's usage)

Этот файл создан при помощи конвертера FB2EPUB версии 1.1.7.0 написанного Lord KiRon.

(Эта книга может содержать материал который защищен авторским правом, автор конвертера не несет ответственности за его использование)





