16 апреля проживающая в доме Кукуева, в Спасском тупике, мещ. Сусанна Верина обнаружила, что у нее из гардероба похитители унесли плюшевую ротонду, шинель и разное платье, а также золотые вещи, всего на 430 рублей, а вчера Верина по городской почте получила письмо, в котором оказались квитанции на заложенные в городском ломбарде вещи, которые у нее были похищены.[16]
Новости
– Ой, что это с ним? – голос Светланы слегка выбивает из равновесия. Кажется, я увлёкся.
– Ничего. Спит. Притомился крепко, – Метелька чуется рядом, что успокаивает. – Не трогай. Пускай отдохнёт. Знаешь, до чего это непросто, когда целый день мешки тягать. Он ещё и болел долго.
– Да?
Так и тянет ответить в рифму, но тут же на меня падает что-то тяжёлое и пахнущее дамскими духами.
– Так теплее… – вздыхает Светлана. – А ты не устал?
– Я покрепче буду.
– Вы разные.
Поэтому мы всё ж отбросили идею записаться родичами. Потому как и вправду разные. Во-первых, чем дальше, тем более заметным становится моё с Тимофеем сходство, спрятать которое не получится при всём желании. Во-вторых, так же заметна разница между мной и Метелькой.
– Ага. А ты тоже из благородных…
– Мы не выбираем, где рождаться! – а вот теперь Светлана недовольна. – И моей вины нет…
– Так кто ж виноватит, – Метелькин голос спокоен. – Сбежала из дому?
– С чего ты взял?
– Ну, вряд ли б тебя маменька с папенькою сами отпустили бы, – резонно заметил Метелька.
– Мама умерла. Отец снова женился. Нашёл себе молоденькую… такая дура!
Кто бы сомневался.
Ладно, пока не трогают, возвращаюсь, очень надеясь, что Еремея не подстрелили, а Светлого не сожрали. Не то, чтобы он мне сильно приятен, но как показал опыт, найти революционеров не так и просто.
– …вам нужны люди, нам – возможности, – голос Еремея звучит спокойно. А вот Светлов напряжён. Не верит? Правильно. Я бы на его месте тоже не поверил. – Можем объединиться ко взаимной выгоде.
– Зачем?
– Вам? Я боец и неплохой. Могу и участвовать. Могу и учить. К вам же приходят большею частью идейные, но безрукие. Так что грамотный наставник пригодится.
– А ты грамотный?
– Рекомендации предоставить? – теперь в голосе насмешка.
– Если есть, что ж с ними в приличный дом не устроишься?
– Так… не возьмут. Во-первых, старый я уже для приличных домов. Там предпочитают помоложе, позлее, поздоровей. И чтоб рожа была приятная глазу. Во-вторых… снова же старый я с мальцами возиться и капризы хозяйские терпеть. Там не сдержусь, тут отвечу. Так надо ли оно?
– Правдоподобно.
И на артефакт пялится.
А Еремею что. Он вообще у нас человек весьма себе правдивый.
– Да и проверять станут в приличном доме… на мне ж всякое есть. Случалось в жизни попадать в ситуации. Разные.
– Покойник числится?
– Покойник… это у тебя, может, покойник. У меня уж и кладбище наберется среднее руки, – прозвучало хвастливо. Еремей ещё улыбнулся так, от души. Чтоб проняло. Светлова проняло, хотя он старательно виду не показывал.
– С тобой понятно. А хозяин твой?
– А что хозяин? Думаешь, ему жить весело? Вон, имение продать пришлось, земли тоже. Долги едва-едва прикрыл и остался с голой жопой. Дворянским чином, чай, не прокормишься. На службу? Так на службу рекомендации надобны, людишки, которые за тебя похлопочут, если в приличное-то место. И с той службы ещё поди-ка прокормись. У него ж на руках двое, почитай, немощных. Один блажной, другая – девка. Так бы, может, на военную пошёл, да где ж их оставишь? Не гляди, Светлов, что дворянского роду. Парень хороший. Крепкий. И решительности хватит…
– Ты прям сватаешь.
– Скорее уж это… как там… обрисовываю точки соприкосновения и взаимного интересу! Во! – Еремей поднял палец. – Кстати, тоже дарник. Тебе ведь дарники нужны.
– Это как-то…
Нужны.
Вот только предложение больно неожиданное.
– Хорошо, – Светлов руку от револьвера чуть отодвигает. – И какая вам выгода? В революцию, как понимаю, ни ты, ни твой… хозяин, – он выделил это слово, показывая, что нисколько не верит, будто у Еремея хозяева могут быть, – не верите. Денег ради?
– Куда ж без них. Вот знающие люди бают, что намедни с купцом первой гильдии Весенниковым неприятность случилась. Вёз деньги с фабрики в банк, а нехорошие люди машину-то остановили. И деньги отняли, а самого Весенникова так побили, что целители не берутся предсказать, выживет ли.
– Полагаете, мы имеем какое-то отношение…
– А на той неделе банк ограбили, – перебил Еремей. – Главное, у всех, кто в зале был, изъяли и деньги, и драгоценности, а взамен роздали прокламации с уверениями, что всё-то изъятое пойдёт народу. Ещё можно несколько мелких налётов вспомнить. Или вот…
– Хватит. То есть вы хотите денег?
– Я – да. Точнее не просто денег, но постоянных. Так сказать, регулярного дохода, который позволит закрыть основные жизненные интересы. А вот хозяин полагает, что надобно искать не деньги, но возможности. И что в любом деле можно возвысится. Но в вашем как раз это сделать проще.
– С чего бы?
– С того, что грамотных и сильных среди вас мало. Это… как его… конкуренция невелика.
– Он самоуверен.
– Есть такое. Но скажи, что не прав?
– Надеюсь, он понимает, что обратной дороги…
– А давай ты вот встретишься и сам спросишь, чего он там понимает, а чего не понимает. Я что? Я человек простой. Чего сказали, то и делаю.
– И чего делаешь?
– За хозяйством приглядываю. За Татьяной Ивановной, чтоб никто не обидел. За Тимошкою нашим… за мальчишками вон. И за тобою буду, если финтить вздумаешь.
На револьвер Светлов посмотрел, но руки убрал под стол, а после поинтересовался:
– А что за дар у него?
– У кого?
– У твоего хозяина? Чтоб мне понимать… насколько мы можем соответствовать его чаяниям. Так сказать. Или тоже промолчишь?
– Отчего же. Тут тайны нет. Охотник он.
– Даже так? Из чьих?
– Из своих. Собственных. Чего? Бискуповский он.
– Не слыхал.
– А то ты обо всех слыхал, – фыркнул Еремей. – Это тут, в Петербурге, бояре сидят, важные да именитые. На границе ж народец попроще. И Охотников там есть.
Тонкое место.
Самое, пожалуй, шаткое в нашей такой чудесной и почти правдоподобной легенде.
– Из ляхов?
– Когда-то давно, если так-то. Уж не одну сотню лет тут живут. Имечко осталось. Родовые грамоты тоже… были.
– Были?
– Были, – подтвердил Еремей. – Сгинули. С поместьем.
– Как так?
– Обыкновенно. Охотники не только тебе нужны. И Мишкин род не сам собою измельчал.
И снова Светлов на артефакт косится, убеждаясь, что слышит он правду и только правду. А как уж эту правду истолкует, тут не наша головная боль.
– Большие бояре мелких не больно жалуют. Ныне и вовсе подминать стали. Особенно некоторые.
– Воротынцевы?
– Они… у старика руки были длинные. Всё гребли да гребли…
– Новый не лучше.
– Может, и так. Нам с того дела нет.
– Если охотник, что ж артель не собрал? Или не пошёл служить?
– К кому? К тем, кто род до краю довёл? Или к другому кому, кто тоже жилы вытянет, а потом выплюнет и забудет, как звали? Да и Охотник из него не то, чтоб сильный. Так… чует тварей. Видеть учится. На той стороне бывал пару раз, но по краюшку. А это не то, что надобно. Тем паче не та у него натура, чтоб там выжить. Он скорее делец. Или артефактор…
А вот последнее слово заставило Светлова вздрогнуть.
– Ну да об этом ты с ним потолкуй… если желание будет.
Еремей поднялся.
– Ну… спасибо за чай. Что-то засиделся я… мальчишки, если захотят, пусть остаются. Послушают. Глядишь, вправду проникнуться.
Взгляд Светлова сверлил спину.
Нехорошо.
Будто примеряясь.
И уверен, что Еремей тоже этот взгляд чуял, хотя и шёл будто бы расслабленно.
– Передай там, чтоб потом не шлялились, где попадя. И на фабрику, если что, могут не идти.
– Нет. На фабрику пусть пока ещё походят. Пару дней всего… для дела, – Светлов принял решение. – А как сделаем, так и поглядим, что дальше будет со всеми вами…
Дальше было, честно говоря, скучно.
Полутёмная комната, некогда бывшая библиотекой. От библиотеки сохранились книжные шкафы, плотни придвинутые один к другому, и запылённые книги в ближайшем. Ковёр тоже убрали, но светлое пятно паркета выдавало, что когда-то он был.
Зато появились лавки.
И стулья.
И даже кафедра, с которой гражданин Светлов ярко и эмоционально рассказывал о тяжёлой жизни рабочих. Рассказывал рабочим же, потому у некоторых нашёл живейший отклик. Пришли немногие. Несколько бледных женщин, державшихся вместе. И они-то, судя по перешёптываниям, явились не ради идей, а за вещами, которые Светлана обещала отдать после собрания. Пухлый пьяноватый мужчинка, явно не понимавший, где находится. Пара подростков нашего с Метелькой возраста. И к нашему удивлению – Анчеев. Его мы даже сперва не узнали. А он, глянув на нас с Метелькой, отвернулся и сплюнул под ноги. Сел в самом тёмном углу, себя обнявши, да и замер так.
Были ещё какие-то люди, незнакомые да и желания познакомиться не вызывающие. Кто-то тихо перешёптывался, но в целом хлебали чаёк, грызли розданные баранки и внимали лекторам. Те же, явно чуя настроение аудитории, с просвещением не затягивали, высказывались кратко и в целом по делу.
После всем предложили подписать воззвание к Думе от имени Союза Петербуржских рабочих с требованиями сократить трудовой день, отменить штрафы и запретить телесные наказания. Кто-то даже к бумаге подошёл.
Как ни странно, задерживать нас не стали, только у самого выхода поджидал Симеон.
– Как вам? – спросил он, подпрыгивая то ли от переполнявших его эмоций, то ли от холода. На ногах у Симеона были домашние тапочки, на плечах – пиджачишко, который, может, и смотрелся, но вряд ли грел. Тем паче, что ветер с реки поднялся холодный, пронизывающий. Меня и в тулупе пробирало.
– Любопытно, – ответил я. – Только смысла не понимаю.
– В чём?
– В воззваниях.
– Так… если многие люди подпишутся, то в Думе увидят, что народ требует перемен!
– А думаешь, они не в курсе? Про рабочий день, про штрафы… – я сунул руки в рукава и подавил зевок. А потом огляделся.
Так, поводок у меня, конечно, вырос, но не настолько, чтобы можно было отойти от дома. А послушать, чего говорить будут, надо бы. Пусть товарищ Светлов минутой прежде бодро вещал с трибуны о светлом будущем, которое мы всенепременно построим, совместными усилиями и трудовой крестьяно-рабочей коммуной. Но мне хотелось послушать, о чём он станет беседовать за закрытыми дверями.
А он станет.
– Слушай… а Светлана – она кто? Твоя сестра?
– По духу и партии!
Ага. Значит, не родная. И вон как смутился. Стало быть, и чувства к ней отнюдь не родственные испытывает. Не те, в которых признаться прилично.
– А она где?
– Сейчас женщинам раздаст вещи, которые удалось собрать. И присоединится.
– Вы не тут живёте?
– Не совсем… во флигеле. Там, – он махнул куда-то в сторону сада, на который уже опускались сумерки. – А вы… уходите, да?
– Может, поужинаем? Нормально. А то я проголодался, пока эту нудятину слушал. Метелька, а ты?
– Не откажусь. Я тут корчму видел недалече. Сёмка, как тут, дают на вынос?
– Можно даже заказать доставку. В доме телефон имеется, – это Симеон произнёс важно, глянув на нас сверху вниз. Мол, небось нам о таком и не мыслилось.
Правда, сдулся тотчас.
– Но там недёшево, а я…
– Поиздержался?
– Вроде того.
– Угощаю, – я вытащил из кармана деньги. – Раз уж мне за сидение тут обещано было, так грех на сидение и не потратить…
Он моргнул светлыми ресничками.
– Звони, – повторил я. – В корчму свою… или иди. Только нормальной еды пусть снесут. А мы пока воздухом подышим. Сад поглядим… можно?
– Отчего ж нельзя?
Наивный какой.
Но раз можно, то воспользуемся.
И неспешно ступаем по заросшей тропе, делая вид, что интересен нам не столько дом, сколько эти вот голые палки, прихваченные свежим ледком. Он же хрустит и блестит в космах травы. А дом мрачен и тёмен. Окна забраны ставнями и сходу он кажется нежилым. Но это обманчивое впечатление и как минимум дворник должен знать, что дом – очень даже жилой.
А значит, и городовой знает.
И про дом, и про хозяйку его, которая даже мне кажется подозрительной. И про других личностей. И о чём это говорит? А о том, что у этих самых личностей крыша отменного качества, коль уж до сих пор это гнездо народных вольностей не разорили.
Вот и думай. То ли сам гражданин Светлый на полицию работает, то ли…
– Не нравятся мне они, – Метелька по-прежнему прячет руки в подмышки.
– А то мне, можно сказать, нравятся… Кстати, мы им тоже не особо симпатичны.
– Не всем.
– Ты про что?
– Про девицу эту. Она аж прям распереживалась, когда ты того… ты в следующий раз аккуратней, Сав. Эта-то дура, но мало ли, кто и чего подумает.
Его правда.
Мало ли.
Далеко нам уйти не позволяют. Из чёрноты на дорожку шагает фигура:
– Стоять! Кто такие?
Окрик резкий.
Тип высокий. И что куда важнее, с револьверами в руках. И в левой, и в правой. От так прям по-ковбойски.
– Гости, – говорю. – Заблудились малёха. Сёмка велел во флигель идти.
– А сам где?
– Так, пошёл ужин вызванивать. Посидеть думали. Покумекать… газеты почитать. Так а где флигель-то? Тут у вас темень, прям страх. У нас на фабрике и то посветлее будет.
Чистая правда, между прочим.
– Там, – револьверы опускаются. – Вон, прямо, видите?
– Не-а…
– Я вижу, Савка, ты чего? Вона, тот? – Метелька руку вытягивает и тычет. – Такой, кривой? И ещё дерево подле?
– Где?
– Да там!
– Пойдём, – тип засовывает револьверы за пояс. – Провожу, раз вы Сёмкины друзья… тоже студенты?
– Мы? – Метелька расхохотался во весь голос. – Эк придумал ты, дядька! Поглянь, ну какие из нас студенты. Скажешь тоже. Работаем мы. На фабрике. Воротынцевской. А сюда от нас позвали послухать.
– И как?
– Послухали.
– И?
– Чего? Смешно бають. А Сёмка, он ничего, весёлый. И сестрица его хороша…
– Губу-то не раскатывай, – произнёс тип, не скрывая раздражения. – Не про тебя девка…
– Я ж так, просто…
– Иди, просто он…