С каждым годом всё большее число крестьян оставляет свои наделы, направляясь в город. Если лет двадцать тому так называемый «отхожий промысел» был явлением временным, позволявшим людям занять себя и заработать в пустые зимние месяцы, то в настоящее время он представляет собой потенциальную проблему. Жизнь в городе кажется более лёгкой, ко всему фабрики и заводы, испытывая недостаток в рабочей силе, сулят крестьянам немалые с их точки зрения деньги. И в результате с места снимаются не отдельные люди, но целые семьи. Пустеют дома и улицы, и скоро наступит то время, когда целые деревни исчезнут с лица земли. Кто тогда будет обрабатывать землю? Кто…
«Вестникъ». Открытое письмо главы дворянского собрания Кержакова В.Н. о проблемах и вызовах современности, а также крестьянском вопросе.
Филимон притащил и миску со щами, и пироги. Один тут же сгрёб, поспешно вцепившись в обгорелую корку остатками зубов. Это, значит, чтоб не отобрали. С другими, может, и не сработало бы, тут народец в целом брезгливостью не отличается, но я вот лучше поголодаю чутка, чем обслюнявленное есть.
– Савка, – Метелька ткнул меня локтем в бок, взглядом на Филимона указывая.
– Потом, – я покачал головой. Обсуждать что-либо в корчме, да рядом с Филькой, было как минимум неразумно. А потому мы просто сдвинулись к краю, освобождая место другим. И пара хмурых закопчённых мужиков плюхнулись на лавку. Один даже к нам повернулся, небось, собираясь вовсе согнать, но встретившись со мною взглядом, передумал.
Силу тут чуяли.
– Филька, ты где этих клоунов раскопал-то? – спрашиваю небрежно и пирог забираю, пока его Филимон не оприходовал.
– Кого?
– Скоморохов, – поправляюсь.
– Скажешь тоже… какие тебе скоморохи? Это люди серьёзные, из Обчества, – Филимон вытер пальцы о рубаху.
– Какого?
Вот так его обычно не заткнуть, а тут прямо каждое слово и клещами тащить приходится. И он, чуя интерес, надувается, пыжится, хотя видно, что самого распирает от желания говорить.
– Этого… как его… погодь… тут во, на, – он протянул мне мятую и изрядно уже замызганную карточку.
Надо же, какие ныне революционеры продвинутые пошли.
Хотя на карточке значилось весьма себе приличное: «Благотворительное общество помощи рабочим и крестьянам».
– Это… к нам приходили. К тятьке. Ну, на Заречную ишшо, – Филимон косился на пироги, сомневаясь, рискнуть ли и утащить ещё один, или это уж чересчур будет.
Если в первый раз по морде не схлопотал, то и не значит, что во второй так же получится.
Филимонов отец тоже на заводе трудился, правда, льнопрядильном, где платили поменьше, но и не требовали от рабочих трезвости или иных глупостей. Близ завода позволили и домишки сложить, один из которых заняло немалое семейство Сивых. На том же льнопрядильном и Филимон свою трудовую карьеру начал. А уж после и сюда перебрался.
В артель пристроился. Так оно и спокойней, и экономней. Сказывал, что одно время вовсе без жилья был, ходил каждый день, да больно долго выходило, а на конке если или трамвае, то и дорого. Вот теперь Филимон домой наведывался, как мы, по выходным.
Деньги матушке носил. И так-то в целом.
– Угощайся, – разрешил я великодушно. – И чего припёрлись?
– Ну… так-то… помощи принесли. Сахару полфунта. И два – муки. Одёжки разной.
– Ношеной, небось.
– И чего? – Филимон с разрешения пирог не торопился ухватить, но разглядывал, выбирая, который побольше. – Всё одно ладно. Мамка перешьёт. Вон, там и рубахи нижние, Зинке самое оно, и малым. А ещё ткани принесли, доброй, шинельной. Батька хотел продать.
Батька у Филимона страдал стандартной рабочей болезнью – алкоголизмом.
– Но мамка не дала.
– Побил?
– Не, я ему двинул разок, – Филимон пожал плечами. – Ещё эта, которая девка, в школу зазывала. Мол, грамоте учить и всё такое.
– Так сходил бы.
– Когда? И так мало, что сдохнуть. Ещё вон и приработки поставят теперь.
– Думаешь?
– А то. Этот, новый, – Филимон наклонился. – Слыхал, как он Митрича ругал матерно, что, мол, мало работаем. Стало быть, норму подымут. А когда её делать-то? И как?
Это верно. Машины на фабрике далеко не новые. Митрич, да и Прокофьев, это понимают, а потому и не дают разгонять на полную.
– И толку-то, – Филимон-таки решился и вытянул пирог, но есть не стал, спрятал под полу. – Что мне с тое грамотности. Но малых свёл. Никитка наш тоже на фабрику просился. Я и подумывал к Митричу подойти, чтоб местечко нашёл, но теперь не пущу. Хотя вот поглядишь, малых станут зазывать.
Тоже обычная тактика[9]. Детям платят меньше, чем взрослым. А требуют почти столько же.
Выгода сплошная.
А что дети сгорают на этих фабриках втрое быстрее взрослых, так кому до этого дела.
– Пущай лучше в школу эту идёт…
– Ты потому их сюда приволок?
– Не, – Филька мотнул головой. – Спрашивали.
– Обо мне?
Вот тут я насторожился.
– Та не. Про то, чего там на фабрике деется. Кто там да как. Какие люди работают. Чего делают. Ну и так-то, обо всём. А ныне попросились поглядеть. А мне чего? Пущай глядят. За погляд, чай, денег не берут.
То есть, случайность?
Хотя… эта корчма к фабрике ближе прочих. И наши-то все, у кого в карманах не пусто, сюда заглядывают. А что, пиво, пусть и разбавляют, но ещё по-божески, и кормят сытно, без откровенной тухлятины. Опять же, хозяин крепкий, и сыновья его под стать. Если кто начинает буянить, то сами унимают, не доводя до драки. Стало быть, в корчме тихо.
Прилично даже.
Хорошее место.
– Только ты резко им однако же ж, – произнёс Филимон с укором.
– Ничего. Переживут.
В этом я не сомневался.
Из корчмы мы вышли уже ночью. Снова приморозило и под сапогами весело похрустывал грязный лёд. Воздух стал будто почище, но уходить отсюда надо, пока не подхватили какой погани.
– Сав, а Сав… – Метелька шёл, сунувши руки в карманы.
Опять рукавицы потерял?
Или забыл дома?
– Чего?
– Это ж были… ну, они, да?
– Радеющие за народное благо, – я криво усмехнулся. – Пройдёмся?
– А домой?
– Успеется.
Дома тоже не поговоришь. Старуха пусть и притворяется слепою да глухою, но видит и слышит получше многих. А уж как и куда услышанное повернёт и кому донесёт – тут и гадать не надо.
– Ну да, – Метелька подавил зевок. – Вот, блин… слушай, а чего ты с ними… ну так? Если они нам нужны и их искали, то чего теперь кобениться?
Где-то совсем рядом раздавались пьяные голоса. И мы с Метелькой свернули в переулок.
Если там, в центре, столица строилась по плану, была чиста и величава, то рабочие окраины – дело другое. Тут улицы возникали будто сами собой, с трудом пробивая себе дорогу меж домов и домишек, порой построенных из всего, что под руку попадалось. Летом их пополняли шалаши и палатки рабочих, которые полагали, что, коль тепло, то можно и на улице пожить.
Экономней.
Хаоса добавляли приземистые и широкие строения бараков. Вон там слева – суконной мануфактуры Твердятникова, про которую отзывались весьма даже неплохо, что будто бы управляющий не только общежитие давал, но и кухарок нанимал для готовки, и что кормили не совсем пустыми щами.[10]
И платили там прилично.
И лавки не держали.
В общем, хорошее место. А потому желающих попасть туда имелось прилично. А вот от мыловаренного заводика Пелянского, где готовили грошовое мыло, откровенно несло химией и дерьмом. Тут даже ретирадники не ставили, а потому рабочие ходили, кто куда.
По слухам, порой доставалось и продукции. Во всяком случае, наши это мыло брать брезговали.
– Метелька, не тормози.
– Чего?
– Того. Обычно ты ж у нас по людям соображаешь.
Фыркнул. И сгорбился обиженно.
– Смотри. Вот представь, что встретил ты какого-то парня. Вроде и видишь в первый раз, а он такой прям весь тебе радый, что прям не можется. Настолько радый, что прям готов в объятьях задушить. И в друзья набивается со страшной силой. Как ты к нему?
Метелька хмыкнул, но ответил:
– Никак.
– Именно, – мы шли мимо дощатого забора. – Тем паче, что времена теперь для революционеров сложные. Полиция вон до сих пор не успокоилась. Вот они и сторожатся. Я ж им человек сторонний. И как знать, не провокатор ли, не информатор или ещё кто.
– Ну да… – правда, уверенности в словах Метельки не было.
– Как раз провокаторы с информаторами изо всех сил будут в доверие втираться. И говорить, как они сочувствуют рабочим, и жопу лезть без мыла.
– А ты, стало быть, не лезешь.
– Нет.
– Как-то это заумно…
К моей придури Метелька давно привык.
– Хотя… если так-то да… на ярмарке, небось, ежели торговец весь из себя ластится, то точно дерьма подсунет.
И чихнул.
– О, правду сказал, – Метелька вытер нос рукавом.
– А ещё этот Светлый с артефактом сидел. Проверял, буду ли врать…
– Серьёзно?
– Серьёзней некуда.
– Тогда почему прямо не спросил?
– Так… вроде ж повода нет. Спросит ещё.
– Думаешь, вернётся?
– Ещё как… вот сам посуди, какая девка сильней в душу западёт, та, которая за тобой бегает, или та, что нос воротит?
Сравнение довольно приблизительное. И в психологии я не сказать, чтоб превеликий специалист. Скорее наоборот. Там, в прошлой жизни, я больше верил своему чутью, чем научной обоснованности. Но вот…
– Если мы сами проситься станем, нас сперва будут мурыжить проверками, а потом повесят какую-нибудь ерунду, вроде раздачи листовок. И смысла особо нет, и прогореть легко. А вот если им нас обхаживать придётся, тут уж вынуждены будут завлекать не только словами. И поручать станут куда как серьёзное.
– Ну, Савка… – Метелька покачал головой. – Не знаю… глядишь, и получится.
Получится.
Это я понял, уловив эхо чужого любопытства. И любопытствующего вычислил быстро. Незнакомый парень явно рабочего происхождения держался на другой стороне улицы с видом будто бы безразличным. Руки в карманы сунул, пялится на дома.
Было бы там на что пялится.
Да и его якобы расслабленная поза выделялась среди обычной утрешней суеты. Ну не принято тут так себе прогуливаться. Люди или спят, или работают, или ещё чем полезным заняты. А этот торчит, что столб посеред поля.
Я сделал вид, что пригляда не замечаю.
Суббота.
Завтра выходной, и предвкушение его наполняло душу радостью. Не только у меня. Метелька с утра поцапался с хозяйкой, вытащив из её тайника шмат сала и слегка зачерствелые пряники, один из которых и мусолил, не способный разгрызть.
Надо бы в аптеке рыбьего жиру купить.
И капусты квашеной. Это уже не в аптеке, а в лавке.
А ещё лучше свалить отсюдова.
– Савка! – лицо Филимона радовало взгляд свежим синим фонарём. Он щербато улыбался разбитыми губами и выглядел вполне довольным жизнью.
– Доброго утречка…
– Ага, доброго… Савка, а ты чего завтра делаешь?
– Как все. Сперва на молебен. Потом дядьку проведать.
Не то, чтобы вдохновляющее расписание, но уже одно то, что фабрики в нём нет настраивает на весёлый лад.
– А это… – Филимон оттеснил Метельку. – Тут… тебе просили передать, что, может, захочешь на встречу?
– Какую?
Филимон огляделся и, наклонившись к самому уху – в лицо дыхнуло вонью нечищенных зубов, перегара и чеснока – громко прошептал:
– Союзную. Это… союза рабочих Петербурга. Вот. Разрешенную!
Ну да. Официально профессиональные союзы были разрешены.
– Лекцию будут читать. О правах рабочих.
– Филь… ну оно мне на кой?
Потому что сколько лекций ни прочти, а прав у здешних рабочих не прибавится.
Мы прошли через проходную. И скинув тулуп, я пристроил его в самом углу. А то сверху понавалят своих, прокуренных, потом хрен избавишься от запаха.
– Так… три рубля обещали. Если придёшь.
Деловой подход.
Я призадумался.
– Сав… ну чего тебе стоит? Там недолго…
– А тебе чего обещали?
– Полтора, – Филимон не стал отнекиваться. – И Никитку к Вальцевым устроить. На автомобильный.
Это серьёзная заявка. Там, говорят, платят строго по регистру, и выходит втрое против обычного. Штрафов нет. На праздники харчи выдают, по особому уложению. Да и если встать к нормальному мастеру в помощники, то и самому в мастера выбиться реально.
Карьера.
– Сходишь, а? – Филимон аж приседает, норовя в глаза заглянуть. – Ну хочешь, я тебе и так деньги…
– Оставь себе, – от щедрого предложения я отмахиваюсь. – Схожу. Только… Филька, чего они обо мне выспрашивали?
А что выспрашивали, это точно.
И по глазам вижу – угадал.
– Потом, – говорю. – Найдёшь нас, как обед станет. Там и перекинемся словом.
– Савка, – Митрич трезв и зол. – Так, вы двое… ты туда, а ты давай на третий.
– Один не справлюсь, – я встаю, скрестивши руки на груди. – Побойся Бога, Митрич. Мешки неподъемные.
– Помощника дадим, только… – он кривится и видно, что происходящее ему самому не по нутру. – Вы двое в станках уже разбираетесь. А эти вот…
Ко мне подталкивают чумазого пацанёнка, который едва-едва до плеча достаёт. И не потому, что я так уж сильно вырос. Скорее уж мальчишка этот, как и вся местная детвора мелок с недокорму. А ещё он чумаз и костляв.
– Митрич…
– Савка, – он качает головой и даже не матерится. – Ну некого больше! Анчееву расчёт дали.
– Новый?
– Прокофьев. Пока с места не убрали. С выплатою за это… досрочное.
И сплёвывает под ноги. Понятно. Прокофьев не злой. Понимает, что осталось Анчееву недолго, и что новый управляющий не станет закрывать глаза на недоработки. А просто вышвырнет за забор и всё.
Социальные гарантии?
Пенсия по инвалидности? Не смешите.
Вот Прокофьев и воспользовался случаем, чтоб хоть какие-то деньги человеку дать. Надолго их, конечно, не хватит. Но это лучше, чем ничего.
– А с ним ещё семерых, кто тоже не тянет… – Митрич снова сплёвывает и добавляет пару слов покрепче. – А на их место велел ставить из тех, кто потолковей. Будешь теперь в подмастерьях.
Повышение.
– Денег прибавят?
Мат, которым меня обложили, вполне сошёл за ответ.
– А хозяин чего?
– Хозяин? – Митрич вытер ладонью усы, потом за спину убрал, стараясь на руку не глядеть. – А чего хозяин? Повздыхал, покачал головой и убрался. Это прежний-то в каждую дыру лез…
Прозвучало похвалой.
Передать что ли Мишке? Или не надо? Распереживается ведь.
– Этот же другой породы. Будет деньги получать, а остальное… ладно. Бери вон. Васька толковый. И крепкий.
Ага. Кости прям видно, до чего крепко одна за другую держатся, потому что кроме них и кожи в этом пацане ничего и нету.
– И тебе кого подберу… только станок гляди, аккуратней, там кожухи прохудились, порой пар прорывает, так что заслонку на полную не открывай, пускай лучше медленней…
– Идём, – я глянул на пацана.
Вот… сдохнет он к концу первой смены.
Или я, если жалеть стану.
Дерьмо.
А ещё понимание, что та революция, которая была в прошлом моём мире, не на пустом месте случилась. Власть там, капиталы, которые этой власти хотели – это одно. А захлебывающиеся своей кровью мужики, вышвырнутые за забор подыхать где-нибудь там, или такие вот, как этот мой помощник новоявленный, – совсем другое.
Хотя и не скажу, что проникся к революционерам большой любовью.
Может, потому что знаю, что там, в будущем, их идейность обернётся не меньшею кровью?
Ладно.
Это всё потом.
Потом – в нашем закутке, откуда пацана пришлось шугануть, впрочем, он только и рад был убраться. А мы вот садимся. Метелька, чумазый и злой сильнее обычного, и Филимон, который даже не пытался стянуть сало. Но и отказываться от угощения не стал.
– Тоже одного поставили? – Метелька жевал медленно. Промокшая от пота рубашка прилипла к хребту. И на лице обозначились острые скулы.
Чтоб.
Уходить.
Пока не подхватил чахотку. Или чего похуже, потому что пылища эта вокруг, пропитанная силой другого мира, тоже ни хрена не полезная.
– Не, – Филька мотнул головой. – С Кабышем. Он здоровый. Так что… ты это, с ним пойдёшь?
– А что?
– Так-то про него не спрашивали.
– А про меня?
Интересно. И с каждым слово всё интересней.
– А про тебя прям так хорошо… вчерась, ввечеру явился, ну этот, Светлый. На самом деле его иначей кличут. Мамка сказала, ну, когда они в первый раз ещё там заглянули. Вроде как ейный старый знакомец. И сказала, чтоб не вздумал ввязываться. Вот…
– Правильно сказала.
– Я и не ввязывался. Я ж не дурак. А так носят. Так чего спрашивал?
– Ну… так-то… когда ты туточки появился. Кто тебя привёл или сам ты. Или вот с кем дружбу водишь.
Эти вопросы были вполне понятны.
– Ещё, не замечал ли я за тобой чего-нибудь такого…
– Какого?
– Не знаю. Не объяснил толком.
А вот это уже настораживает. Хотя нет, вру. Не это, а вот такой горячий интерес, прям-таки почти извращённый. Одно дело прощупать или даже наблюдателя поставить, который за мной издали приглядит. И совсем другое – денег обещать. Причём по местным меркам сумма немалая. Детям у нас пять-семь рублей в месяц платят. И то считается неплохо.
А мне вон три рубля дают, чтоб только в гости заглянул.
– Про то, ладишь ли ты с машинами. Как к тебе начальство… ну и чего у вас с хозяином тогда приключилось. И так-то… то одно, то другое. Вроде так болтает-болтает, об погоде или ещё чём, и снова про тебя раз. И этак, и так. Прям извёл весь. Но рубля дал. И не велел говорить.
– А ты сказал.
– Ты ж не выдашь?
– Не выдам. И где они там будут?
– Так это… Староконюшинская три. Скажешь там, что ты на занятия. Там у них эта… школа вечерняя. Рабочая. Во!
Школа – это хорошо.
Учиться никогда не поздно.