– Почему ты не поехал обратно на вечер Мурада?
– Я же сказал, что мне плевать на его карьеру.
– Ясно…
Я пытаюсь сгладить острые углы и хотя бы как-нибудь отвлечь Эльмана от Юны, чтобы он не рассматривал ее так жадно, так скрупулезно – так, словно подозревал ее в чем-то своем.
Ухватившись за дверной косяк, я чувствую максимальную безысходность и беззащитность. А еще нежность и мечтания, полные надежд и чего-то еще – необъяснимого и тайного. Мечтания, полные болючей тоски. Да, точно тоски…
Мое сердце готово было разорваться – от нежности и пронизывающего страха одновременно, когда Юна подходит к отцу слишком близко и хватается за его ладонь, лялякая и пытаясь рассказать ему о чем-то, но увы – ее язык никто не понимает.
Эльман стискивает челюсти, испытывая какие-то свои, ведомые лишь ему одному чувства, но не от моего присутствия, а от того, что Юна неожиданно сжимает двумя ладошками его большой палец на руке.
– Юна… – выдыхаю.
Не выдержав, я решаю положить этому конец.
Я опускаюсь перед ней на колени и хватаю запястье Эльмана, с силой отводя его в сторону. Я нарочно отцепляю от него ладошки Юны, а в ответ ловлю полыхающий взгляд Эльмана на себе.
– Что смотришь? Не трогай ее. Не надо. Она дочь шлюхи, ты забыл?!
– Не забыл, – шелестит в ответ.
Я утыкаюсь носом в ее кудряшки, но вместо запаха дочери ощущаю запах Эльмана. На ней абсолютно везде был его запах.
Поцеловав дочь в висок, я улыбаюсь ей сквозь слезы, а она – мне. Юна любит обниматься, и сейчас тот момент, когда я не отказываю ей в этой ласке, потому что если откажу, то она снова потянется к Эльману. Она ко всем тянется, когда ей не хватает любви, и этот вечер не стал исключением. Убрав кудряшки с ее лица, целую каждую деталь – губы, маленький носик, карие глаза с длинными пушистыми ресницами…
Красивая она у нас вышла. Чудная. Хорошенькая. Смуглая маленькая полуитальянка.
Что ни говори, но помимо секса у нас с Эльманом получилась нереальная дочь. Прижав ее к себе, я на миг забываю о присутствии Эльмана в комнате и вспоминаю только тогда, когда Юна начинает снова тянуться к Эльману.
Этого я сделать ей, увы, не позволяю, и тогда Юна закатывает истерику.
– Ну чего тебе не хватает? – спрашиваю ее тихо. – Не надо, Юн. К нему нельзя.
– Ма-м-маа! – завизжала дочь.
– Нет, я сказала!
Схватив ее ладошки, я моментально отвожу их от Эльмана и слушаю новую порцию истерики, но все равно разворачиваю дочь совсем в другую сторону. Не переставая плакать, дочь отбегает от меня на несколько шагов и смотрит исподлобья.
Если я сказала, что нельзя, значит, нельзя.
Как бы ни было тяжело видеть ее слезы…
Эльман никак это не комментирует, только чувствую, как печет его взгляд и как плотно сжаты его челюсти. Он злится.
– И часто ты так с ней?
– Как?
– Оставляешь ее без присмотра?
Похолодев, я поднимаю подбородок. Только сейчас я понимаю, как неуместно я сижу на полу – возле его разведенных ног. Я бы поднялась, но тогда Юна снова подойдет к нему, а этого допустить я не могла – она с Эльманом и без того провела вместе слишком много времени.
– Она едва не опрокинула на себя отцовскую плазму. Я успел подхватить ее. Плазма весит дохуя, Ясмин.
Теперь я понимаю, почему в гостиной лежала разбитая плазма рядом с развивашкой…
Боже.
– Ты меня отчитываешь? Ты? Меня?
– Да.
– Ты нам никто, чтобы отчитывать.
Эльман стискивает челюсти, а мне вот-вот кажется, что он замахнется и ударит. За острый язык. И за то, что предала однажды. Вкус его пощечины даже спустя годы чувствовался на языке.
– Тогда следи за своей дочерью в следующий раз. И не будь с ней похуисткой, как со мной, – говорит тихо.
– Я слежу. И хорошо слежу. Я вообще не нуждаюсь в твоем порицании. Оставь их для своей жены и для своих детей, а мы с дочерью разберемся сами.
– Детей у нас с Лианой нет.
– Что так? Ты ее не трахаешь?
– Следи за языком хотя бы при дочери, – сверкает глазами.
– Забудь о моей дочери. Вообще забудь. Свои появятся, тогда и будешь воспитывать…
– Не появятся. У нас не будет детей.
Вскинув подбородок, я вопросительно смотрю на Эльмана. Не будет? Как это?
– А как же наследники? Ты ведь хотел, чтобы я рожала тебе детей, когда собирался сделать меня своей любовницей.
– Ты устроила стрельбу на моей свадьбе. Мне об этом известно. А что насчет тебя? Известно ли тебе, что ты натворила?
Выдержав пытливый взгляд, я пожимаю плечами. У меня тогда были свои проблемы и своя драма, некогда мне было думать о Лиане.
– Ты выстрелила в Лиану, задев важные органы. Ее прооперировали, но шансы на беременность крайне малы.
– Сочувствую. Юна, пойдем спать, – обращаюсь к дочери.
Я поднимаюсь с колен, но в этот момент Эльман перехватывает меня за шею и силой тянет на себя. Теряя равновесие, я почти падаю на его колени, но в последний момент успеваю опереться на его грудь.
Наши губы находятся в сантиметрах друг от друга, и я чувствую, как сильно он пьян.
– Сочувствуешь? – выдыхает Эльман. – Ты умеешь, Ясмин? Сочувствовать? Ты умеешь чувствовать хоть что-нибудь, блядь? Ты же, сука, холодная как айсберг. Даже с дочерью.
Я поднимаю взгляд выше, к его глазам, и долго-долго в них смотрю.
Умею ли я?..
Умею?
Я не знаю.
Мне кажется, что ненависть в наших взглядах обоюдна, но у меня все равно больше. Потому что он прав: сочувствовать я не умею. Опустив взгляд ниже, на его губы, я слегка подаюсь вперед и оставляю влажный след в уголке его губ, затем скольжу по щеке и вдыхаю его запах.
Его губы такие же мягкие, как и были раньше, а щетина царапает и делает больно.
И запах у него такой же крышесносный – он рождает флешбэки, где было много секса и страсти. С Камалем было первое, но совсем не было второго.
– От чего тебя шатает больше, Эльман? – выдыхаю ему в полураскрытые губы. – От того, что Лиана не может родить тебе ребенка? Или от того, что ты по-прежнему хочешь и ревнуешь меня? Разберись в себе.
Уперевшись руками в твердую грудь, я резко отстраняюсь.
Взяв насупившуюся Юну на руки, я стремительно выхожу из кабинета и тут же врезаюсь в няню, которая стояла прямо возле двери.
– Что вы здесь делаете? – спрашиваю строго.
– Извините, но я услышала, как сильно плачет Юна, и…
– Это вас не касается! Что вы здесь делали? Вы подслушивали?
Сделав шаг к женщине лет пятидесяти, я заставляю ее отступить к стене.
– Что вы! Я ничего не слышала, я только подошла…
– Славно, если это так, – прищуриваюсь без тени на улыбку. – В этом доме за предательство отвечают жизнью. Вам это известно?
В проеме двери появляется Эльман и хмуро смотрит на няню.
– Господин Шах, я ничего не сделала… Я ничего не видела и не слышала, клянусь!
– Ясмин, отпусти женщину и иди наверх. Не надо пугать человека.
– Надо выполнять свои обязанности, а не шастать по дому, – бросив внимательный взгляд на няню, я устремляюсь к лестнице.
За спиной громыхает бутылка и бокал – это Эльман наливает алкоголь и пьет его рекой. Чуть позже я слышу звук, как хрусталь разбивается об стену, и почти перехожу на бег.
Мы с дочерью заняли гостевую комнату, к этому моменту отсюда убрали многочисленные коробки и поставили кроватку для Юны. Кроватка была важным для меня критерием, потому что я не хотела приучать дочь спать вместе с нами, а даже после одной такой ночи мне было бы трудно вернуть привычный распорядок дня у нас в Лондоне.
Дочь быстро засыпает, стоит только положить ее в кроватку. Я считала, что мое воспитание верное и четко следовала заведенным правилам, даже если дочь болела или капризничала, поэтому я никогда не слушала других людей и их непрошеные советы.
– Спи, все будет хорошо, – обещаю дочери. – Скоро мы вернемся в Лондон, а твой папа останется здесь, с другой…
Прикусываю себе язык и изнеможенно опускаюсь на двуспальную широкую кровать. День был долгим, и я чувствую, как усталость валит меня с ног, но лечь в кровать и уснуть было очень страшно.
Где-то на втором этаже раздаются шаги. Это Эльман, я сразу узнаю его шаги. Они стучат по паркету в такт моему сердцу – оно сначала замирает перед каждым шагом, а затем врезается в ребра с бешеной силой. Прижав одну руку к груди, в другом кулаке я сминаю простынь.
Эльман уже наговорил мне столько гадостей, что оставаться здесь не было ни малейшего желания, но в то же время я хотела, чтобы он зашел. Боялась и хотела.
Камаль был прав, когда ревновал меня к нему, и повод у него был.
Совсем рядом хлопает дверь, и я вздрагиваю. Он ушел к себе. В его спальне мы не успели как следует убраться, и возможно ему не понравится детский бардак. Еще я рылась в его вещах и порвала записку.
Вспомнив про записку, меня прошибает пот. Узел напряжения достигает своего пика, и я резко подскакиваю с места. В этот момент раздается вибрация на сотовом – это звонил Камаль.
– Камаль?
– Ясь… – в трубке раздается тяжелый выдох. Я напрягаюсь.
– Камаль, что-то случилось?
Когда он не отвечает, мои нервы не выдерживают. Я обхватываю горло холодной рукой и, не в состоянии найти себе место, начинаю ходить из угла в угол.
– Не молчи, Камаль, у меня нет никаких сил.
– Нашего дома в Бирмингеме больше нет. Его сожгли.
– Что?.. Там же мои картины, детские фотографии Юны! Там вся моя жизнь!
– Ясь, там ничего не осталось. Пожар пытались потушить. Сгорело все.
Было слышно, как тяжело Камалю.
Я опустилась на пол прямо посреди комнаты. Я не считала наш дом в Бирмингеме своим домом, но там выросла Юна, и все же он был ценен для меня.
– Для нас подготовят другой дом, который я выкупил несколько лет назад в качестве склада. Это займет время.
– Сколько?
– Задержимся в Волгограде еще ненадолго. К этому времени найдут поджигателя.
– Они знали, что дома никого нет?
– Не знаю, – процедил Камаль. – Надо переждать. Я найду квартиру в Волгограде, мы съедем завтра.
– Хорошо…
– Ясь, ты как?
– Плохо. А что с тобой?
– Все в норме, я скоро приеду к тебе.
– Это из-за оружия? Кто-то ищет оружие, которого у тебя теперь навалом?! – обвиняю Камаля во всех грехах.
– Ясь…
Бросив трубку, опускаю руки вдоль тела.
В это время на телефон приходит автоматическая рассылка – приглашение на день рождения Мурада, оно состоится на следующей неделе на яхте.
Я стираю сообщение, потому что настроения праздновать что-либо больше нет и ни на какую яхту мы не поедем тем более.
Мы уехали из дома, но вернемся в никуда, эта новость убивает.
Душ кажется мне единственным способом снять напряжение, пока дочь спит. Я раздеваюсь, включаю горячую воду и встаю под струи воды. Вода расслабляет затекшие мышцы, смывая с меня все тревоги прошедшего вечера. Горячие струи воды скользят по моему телу, и я закрываю глаза, пытаясь хотя бы на несколько минут забыть обо всем.
Об Эльмане и Юне.
О сгоревшем доме.
О невинном поцелуе, который оставила на губах Эльмана несколько минут назад. Я могла бы поцеловать его серьезно, только обручальное кольцо обжигало палец и напоминало о клятвах Камалю.
Прикоснувшись к губам, я чувствую, как они горят.
Я перестаю следить за временем, но когда я открываю глаза, то вижу вокруг себя кромешный сгусток пара и ничего больше. Похоже, что я включила слишком горячую воду, но мне было очень хорошо. Когда тело перестало быть деревянным, я смогла помыть волосы и уже собиралась выходить из душа, как неожиданно хлопнула дверь.
Камаль обещал, что скоро приедет, поэтому у меня нет ни капли сомнения – это он.
– Камаль, подай мне полотенце.
Ответа не последовало, но вместо этого я услышала медленные до боли знакомые шаги.
– Это не Камаль.