Не только мне сложно рассказывать о прошлом. Николай тоже говорит будто через силу. Хоть и не прошу, он не скрывает ничего о тех жутких днях. И я, словно собственными глазами, вижу все, что происходило с Климом.
– Клима Александровича освободили утром. Даже адвокат не знал, что с него сняли обвинения. Все случилось так внезапно, что домой пришлось ехать на такси.
Наверное, глупо надеяться, что Климу намекнули на мою помощь, но все же спрашиваю:
– Ему сказали, почему отпустили?
– Тогда, в отделении, нет. Просто вернули вещи и сказали: «Свободен». Уже потом он сам выяснял, как все вышло.
– И?
Николай отрицательно качает головой:
– К тому моменту я уже не работал на Клима Александровича. Просиживал штаны дома перед телевизором. Не знаю, чем там закончилось.
– Ясно. – Я прикусываю губу, пытаясь скрыть разочарование.
– Ну а буквально через час после того, как он приехал домой, явился курьер с посылкой, – продолжает свой рассказ Николай. – Коробка примерно двадцать на двадцать. В ней были какие-то фотографии и флешка. Сестра Клима Александровича сунула нос, попыталась узнать, что на них, но босс все собрал и, не сказав никому ни слова, ушел в свой кабинет.
– Это потом у него был спарринг с дядей? – Отвожу взгляд в сторону.
В отличие от Николая я точно знаю, что было на фотографиях и флешке. Эти кадры снились мне по ночам долгие месяцы, до появления Ники.
Красивая эротика. Без пошлости и грязи, чувственно и натурально. Объятия. Поцелуи. Загорелые тела. Шелковые простыни. Даже не секс – настоящие чувства.
Тот, кто не знал, какие отношения связывают меня с мужчиной на фото, сказал бы, что это любовь. А знающие… их никогда не было. Для всех посетителей небольшого частного клуба мы с Германом всегда были любовниками. Сторонниками свободной любви, как и остальные.
Исаев мечтал отомстить. Он хотел, чтобы Климу было так же больно, как и ему. Для этого он нашел у Хаванского единственное слабое место – меня. И втоптал в грязь. Сделал это изысканно, с особым цинизмом, и преподнес так, что я возненавидела собственное тело и усохла от слез.
– Да, спарринг был сразу после возвращения из кабинета. Клим Александрович, видимо, заранее позвонил Ярославу Борисовичу.
– Вольский сегодня рассказывал мне о бое.
– Он крепкий мужик. По молодости бывало всякое. Так просто его на лопатки не уложишь, но бывший босс… – Николай трет лоб. – Он тогда и меня бы, наверное, уложил.
– Злился?
– Нет. С виду спокойный был, будто вообще ничего не произошло. А бил настолько четко и мощно, словно внутри резерв какой-то открылся. – Николай замолкает и минуту смотрит вперед. Как раз в сторону моего подъезда.
– А потом Клим собрался и уехал из Питера на два года?
Сейчас уже поздно ворошить прошлое, легче мне не станет. Но вопрос сам сорвался с губ.
– Уехал… Не туда, куда вы подумали, – хмыкает мой бывший охранник.
– То есть?..
– Правда не знаете?
– Даже не догадываюсь.
– Хм… – Николай дергает шеей и возвращается к рассказу: – Алиса все же увидела фотографии. Она такой крик подняла… Требовала, чтобы мы ваши вещи из дома выкинули. Меня обвинила, что знал, куда вы ездили, и молчал. Жарко, в общем, было.
– И Клим повез чемоданы с вещами в мою квартиру? – теперь начинаю догадываться.
– Снова мимо. Он запретил всем даже прикасаться к ним, закрыл спальню на ключ и рванул к вам домой. Один, так и не позавтракав после освобождения.
– Боже… – В салоне тепло, но я все равно обхватываю себя руками. Знобит.
– До ночи просидел у вас под дверью. Я дважды катался сюда, еду по просьбе его сестры привозил. Только он ни еду не взял, ни к двери никого не подпустил. Ждал и ждал. А вечером Алису в торговом центре с лестницы столкнули. В итоге перелом ноги и ушиб плеча. Пришлось возвращаться.
– Столкнули?.. Не упала?
От шока, кажется, волосы на голове шевелятся.
– Климу Александровичу еще за решеткой мягко намекнули, что он теперь нежеланный гость в Питере. Якобы лучше согласиться на контракт, который предложили китайцы, и уехать.
– Так падение Алисы – это… – Не договорив, закрываю рот рукой.
Я два года верила, что Клим и не пытался разобраться. Плюнул на меня и уехал. Но все оказалось куда хуже.
– Это был намек, что нужно торопиться. Ждать, когда намекнут доходчивее, Клим Александрович не мог.
Я все же солгала своей малышке, сказав, что скоро приду. Скоро не получается. После всех откровений мы с Николаем еще минут пять сидим в машине. Молча перевариваем сказанное и услышанное.
Ума не приложу, как бы я упрашивала его не говорить пока о Нике. К счастью, бывший охранник понимает все без лишних просьб.
– Долго прятать девочку не получится, – произносит он, когда я выхожу из авто. – Клим Александрович теперь в Питере. Рано или поздно все вскроется.
– У нас и так достаточно секретов. Будь моя воля, он знал бы о Нике с самого ее рождения.
– Это будет шок, – улыбается Николай.
На мгновение его суровые черты смягчаются. Исчезают морщины между бровями… те самые, которые за последние два года стали гораздо глубже. А в уголках глаз собираются целые пучки из лучиков.
Никогда не видела Николая таким довольным. Впрочем, не удивляюсь. Моя маленькая сладкая девочка умеет скручивать в ванильный рогалик даже самых черствых людей, независимо от пола.
Кто бы мог подумать, что у такого жесткого и циничного мужчины, как Клим Хаванский, может родиться такое теплое и ласковое солнышко?
– Я бы многое отдал, чтобы увидеть реакцию бывшего босса. – Николай подмигивает мне.
– Думаю, ждать осталось недолго. – Киваю на прощание и наконец иду домой.
***
Герман встречает меня у порога. Уже без цветов и зайца, но все такой же упакованный и стильный.
– Сварить тебе кофе? – Он сам забирает мою сумочку и ставит на высокую тумбу, подальше от цепких детских ручек.
– Ты у нас сегодня и за няню, и за официанта?
Больше всего на свете хочется остаться наедине с дочкой. Встреча с Вольским и откровения с Николаем опустошили меня полностью. Слишком много неожиданного нового и болезненного старого. Извилины скрипят от напряжения. Только подозреваю, попытка вытолкать Германа за дверь закончится настоящим допросом.
– Мне несложно, ты знаешь. Капучино, эспрессо? – Он подходит к кофеварке и вынимает рожок.
От одного вида банки с кофе во рту разливается противная горечь.
– Не нужно. Лучше чай.
– Не ожидал, но если хочешь… – Герман снимает пиджак и закатывает рукава рубашки.
Обычные движения, я видела их так часто, что могу по секундам повторить каждый жест. И все равно что-то цепляет. Может, красивые мужские запястья с дорогими часами на левом. Может, короткие темные волосы – намек на страстную натуру. Может, длинные пальцы… с белесым следом от обручального кольца на безымянном.
– Клим вернулся в Питер. – В задумчивой тишине мои слова звучат как гром.
Наверное, нужно было сказать что-то перед этим, подготовить. Но след от кольца…
– Ты уверена?
Герман стоит ко мне спиной – не знаю, что отражается на его лице. Вижу лишь, как напрягаются плечи.
– Если ничего не изменится, послезавтра мы подпишем контракт с компанией Хаванского. А через неделю проведем общую презентацию проекта.
Я тянусь к стакану с водой и, не спрашивая, чей он, выпиваю все до последней капли.
– Что вы сделаете? – Герман все же поворачивается.
Кажется, мой всезнающий друг впервые чем-то удивлен.
– Два месяца назад они объявили тендер. Алексей подал документы от обеих компаний. – Вымученно улыбаюсь: – Как ты учил. Мою отсеяли сразу. То ли бумажки какой-то не хватило, то ли цены были выше… Точно не знаю, всем занимался Фролов. А сегодня исполнительный директор приезжал к нам на переговоры по «Грандсервису». Ярослав Борисович Вольский. Дядя Клима. Знал бы ты, как они похожи! – Нервно вздрагиваю.
– То есть они отсеяли… тебя? – Герман интонацией выделяет последнее слово. – Несмотря на то, что твоя компания старше, больше и известнее?
Пожимаю плечами. Все и так очевидно. Мне нечего добавить.
– Отлично! Непредвзятость во всей красе!
– Это было ожидаемо.
Я больше не думаю ни о каком кофе, но привкус горечи на губах становится лишь ярче.
– Тогда… раз вы будете сотрудничать, скоро он… может заявиться сюда, в эту квартиру, за Вероникой? – Герман будто специально не желает называть вслух имя Хаванского.
– Клим ее отец.
Смотрю на стакан. Снова хочется воды, однако встать и налить нет сил.
– А ты не думала, что если он исключил компанию, то решит исключить и тебя саму… – Герман поворачивается в сторону детской. – …из жизни дочери?
– Мы уже говорили об этом. – Закрываю глаза. – Не раз и не два.
– Все это время он был далеко, в своем чертовом Китае. А сейчас здесь! Рядом!
– И что это меняет?
– Все.
Я чувствую, как чужие руки ложатся на плечи, легонько сжимают и притягивают к твердой мужской груди. Точь-в-точь как два года назад… как десятки раз после этого.
Ирония судьбы – много лет Герман был верен своей жене. Прощал ей измены, потакал любым капризам, списывал бесконечных любовников на психическое заболевание – нимфоманию. Он был идеальным мужем. Со святящимся над головой огромным нимбом и неподъемно тяжелыми крыльями за спиной. Но после того, как Исаев заставил меня поучаствовать в той отвратительной фотосессии, в Германе словно что-то изменилось.
Всего на одну ночь мы изобразили любовников. Без настоящей близости, с целомудренными поцелуями. Фиктивно. На камеру. Однако уже через месяц он развелся с женой. Удалил из своей жизни все, что могло о ней напомнить. И пришел ко мне.
– Герман, я не выйду за тебя. – Распахиваю глаза. – Даже ради Ники.
– Я смогу вас защитить. У меня достаточно связей, чтобы противостоять даже ему. – Он вновь игнорирует имя.
– Прости… – Снимаю с себя его руки. – Я благодарна тебе за помощь. Не представляю, как бы мы с Никой справлялись без тебя. Но…
– Пожалуйста…
В глазах напротив вспыхивает такая мука, что становится больно.
– Ты уже потратил много лет на больные отношения. Со мной они будут ничуть не лучше.
– Диана, хотя бы сейчас не спеши с ответом. Не представляю, что у вас там произошло, если ты теперь избегаешь любой близости. Я ждал тебя эти два года. Подожду еще. Сколько нужно.
– Ты просто сменишь одно извращение на другое.
– Тогда считай, что я тоже извращенец. – Герман целует меня в щеку и тут же пальцами осторожно стирает поцелуй с кожи. – Извращенец, который любит тебя и готов защитить своих девочек от кого угодно. Хоть от вашего бывшего, хоть от твоих ночных кошмаров.